«Роза» Исфахана

Михель Гавен

«РОЗА» ИСФАХАНА

— Ханум, там под руинами кто-то стонет, — сержант корпуса стражей исламской революции подбежал к Джин, утираясь рукавом и размазывая по лбу черную гарь.

— На восьмой день после землетрясения?! — удивленно распахнула глаза Джин и повернулась к капитану Лахути: — Если кто-то действительно уцелел, тогда это просто чудо, слава Аллаху. Надо срочно проверить.

— Сержант, возьмите людей и проверьте, — распорядился капитан. — И пошевеливайтесь.

— Слушаюсь, господин. — Сержант козырнул и побежал к своей группе.

В сопровождении солдат несколько спасателей направились к руинам дома. Потом один из них спустился в лаз. Несколько минут он отсутствовал, и все напряженно ждали его возвращения. Наконец спасатель, высунувшись из лаза по пояс, что-то быстро сказал сержанту, и тот снова подбежал к Джин и Лахути.

— Там женщина, — сообщил он. — Находится на глубине более трех метров. Одна её нога придавлена ниже колена плитой…

— Это плохо, — нахмурилась и помрачнела Джин. — Очень плохо. Синдром сдавливания. Трогать женщину сейчас нельзя.

— Нельзя?! — озадаченно повернулся к ней Лахути.

— Нельзя, — подтвердила она. — Если рука или нога человека придавлены тяжестью, некроз развивается очень быстро, и ткани отмирают. Остановить этот процесс можно только в течение двух первых часов, да и то лишь при условии восстановления кровообращения, а в нашем случае прошло уже восемь суток. Нога женщины давно уже разлагается, превращаясь в мертвую часть живого тела. — Джин прикусила губу.

— Но мы же не можем оставить её умирать под руинами?! — воскликнул Лахути.

— Не можем. Надо что-то придумать, — Джин сосредоточенно потерла пальцами лоб. — Если женщину извлечь из-под плиты с разлагающейся ногой, кровь под давлением сердца попадет в мертвые ткани и тут же разнесет яд по всему организму. Наступит мгновенный токсический шок, у женщины сразу откажут почки, и она умрет.

— Ампутация? — догадался Лахути.

— Но для этого женщину надо поднять на поверхность, — возразил доктор Нассири. — Ампутировать конечность на весу невозможно! Замкнутый круг какой-то получается… — он растерянно посмотрел на Джин.

Не ответив, та повернулась к сержанту:

— Сколько вам потребуется времени, чтобы разгрести завал?

— Не меньше суток, ханум, — ответил тот. — Женщина зажата между двумя массивными плитами…

— Другими словами, «бутерброд». — Плотно сжав губы и уставившись в землю, Джин с минуту помолчала. Потом резко вскинула голову и объявила: — Будем делать ампутацию на месте! Иного выхода я не вижу.

— Ампутация под землей?! — Нассири, смуглолицый седовласый перс, от неожиданности и недоумения даже вздернул очки на лоб. — Но как вы себе это представляете, коллега? Там, внизу, просто невозможно будет воспользоваться ампутационными ножом и пилой!..

— Вы правы, коллега, — перевела на него взгляд Джин. — Поэтому прибегнем к нецивилизованному методу: заменим их обычной рабочей ножовкой. — Доктор Нассири чуть не уронил очки на землю. — Да, да, — подтвердила она, — вы не ослышались, коллега. Заражения мы можем не бояться, ибо его там уже и так предостаточно. Но пока человек жив, мы обязаны бороться за него всеми возможными способами.

— Я понимаю, — произнес Нассири растерянно, — но кто же будет… пилить?

— Я, — спокойно ответила Джин и по тому, как Нассири снова водрузил очки на нос и облегченно вздохнул, догадалась, что её ответ вполне его устроил. Повернулась к сестре: — Марьям, приготовьте два шприц-тюбика с обезболивающим и пару жгутов. А вы, — кивнула стоявшему за спиной сержанта спасателю, — объясните мне, как быстрее добраться до жертвы…

— Вы уверены, что справитесь, Аматула? — с сомнением осведомился у нее Лахути.

Джин поняла, что он имеет в виду. В Иране, теократическом исламском государстве с его немыслимыми нормами одежды для женщин, ползать по расселинам в длинной, чуть не до пят, тунике и с замотанной платком головой, было действительно крайне затруднительно. В отличие, например, от тех же Ирака и Сомали, где она, действуя от лица американской армии, могла себе позволить для подобных мероприятий более удобную полевую форму. Здесь же, к сожалению, исключений не делалось ни для кого. В том числе и для представителей европейских и американских организаций, а она работала тут под прикрытием исламской легенды. Так что приходилось подчиняться правилам Ирана и соответствовать им.

— Уверена. — Джин бросила быстрый взгляд на Лахути и повернулась к сестре: — Марьям, у вас всё готово?

— Да, госпожа, — протянула ей та шприцы и жгуты.

— Ведите, — сказала Джин спасателю и решительно направилась к руинам дома.

Нассири и Лахути последовали за ними. Возле лаза солдаты вручили Джин каску, и она надела её прямо на хиджаб. Потом приказала спасателям:

— Приготовьте ножовку! — Увидев их удивленные лица, терпеливо пояснила: — Да, да, ту самую, которой пилите арматуру. Принесите также канистру со спиртом и чистую простыню. Проводите меня, — кивнула спутнику, — покажите нужный проход.

Щель оказалась довольно узкой. Пока Джин спускалась внутрь, спасатель двигался следом, держа пакет со шприцами и жгуты. Достигнув дна, Джин прижала тунику и приняла максимально удобное горизонтальное положение: далее предстояло ползти на боку, опираясь о землю только одной рукой. Свободную руку протянула к спасателю:

— Давайте. — Взяв пакет, распорядилась: — Далеко не уходите, я скоро вернусь. Сейчас просто сделаю нужные уколы, а потом будем ждать, когда лекарство подействует.

Джин начала осторожно продвигаться внутрь. Каменная пыль набивалась в глаза и рот. Рвотно-сладкий запах разлагающегося тела почувствовала сразу. Этот запах был знаком Джин давно, просто впервые в жизни она столкнулась с ситуацией, когда им был пропитан целый горный поселок. Здесь, в разрушенном землетрясением селении к северо-востоку от Исфахана, живых практически не осталось. Тех, кто уцелел, сразу же вывезли, поэтому теперь среди руин покоились лишь трупы — их не успевали вывозить и хоронить. Кроме трупов в поселке оставались только врачи и солдаты.

Через несколько минут Джин приблизилась к зажатой плитами женщине, прикоснулась к её изуродованной ноге. Женщина чуть слышно простонала. «Значит, чувствительность не утрачена», — отметила мысленно Джин. Говорить здесь было опасно — пыль могла набиться в бронхи, поэтому она прикрыла рот краем хиджаба и тихо произнесла на фарси:

— Не волнуйтесь, мы вас отсюда вытащим. Уже скоро.

Женщина сдавленно всхлипнула, и Джин поняла, что её слова вселили в сердце несчастной надежду. Ради этого стоило рискнуть и провести операцию под землей.

Джин ввела лекарство и туго перевязала ногу женщины жгутами. «Вот теперь изъясняюсь еще и на фарси, — подумала, отползая. — Спасибо тете Джилл. Наверное, нет на свете такого языка, который тетя Джилл не смогла бы выучить за короткий срок сама и не обучить ему других. Бабушка была права, когда говорила, что у нее лингвистический талант…»

Стоило Джин показаться над расселиной, как спасатели подхватили её под руки и ловко вытянули наверх.

— Через три, — Джин посмотрела на часы, — максимум через пять минут пойду обратно. Ножовка готова?

— Так точно, госпожа, — доложил сержант. — И спирт, — он показал на канистру, — тоже.

— Облейте ножовку спиртом, заверните её в простыню и принесите мне, — распорядилась Джин. Перевела взгляд на Лахути: — Когда я закончу, вы должны быть готовы немедленно вытащить женщину из-под завалов: счет пойдет на минуты. — Повернулась к Нассири: — Подгоните санитарную машину как можно ближе.

— Конечно, конечно, — услужливо закивал тот, — не извольте волноваться, госпожа. Хотя, признаться, ничего подобного я прежде никогда не видел и…

— Мы должны рассчитывать только на успех, — отрезала Джин, перебив собеседника. — И даже в мыслях не допускать обратного. Кровопотеря, разумеется, будет большой, но тут уж, как говорится, придется положиться на волю Всевышнего. Хотя и надежда на Аллаха не даст нам права расхолаживаться, сомневаться и опускать руки.

— Согласен с вами, госпожа, — почтительно склонил голову Нассири. — Буду дежурить у машины лично. Я верю, что Аллах не оставит несчастную. — Он молитвенно сложил руки на груди.

— Мне только что сообщили имя пострадавшей, её зовут Симин Туркини, — сказал Лахути. — Другие члены семьи — отец, мать, муж и трое детей — погибли, их тела обнаружили и извлекли еще вчера. В живых остался только годовалый малыш, причем, как ни странно, практически невредимый, — слабо улыбнулся он. — А вот теперь оказалось, что и мать еще жива…

— Тем более нам нужно за нее бороться, — резюмировала Джин. — Горечь от потери ноги и известия о гибели родных с лихвой компенсируется встречей с ребенком. — Она снова посмотрела на часы. — Всё, время вышло. Пора. — Взяла из рук сержанта ножовку, повернулась к сестре: — Марьям, подайте мне еще фонарь, а также ампутационный нож из моих инструментов. Думаю, я смогу сделать им проколы нужных тканей даже под землей.

— Вот, госпожа, возьмите, — Марьям извлекла из футляра и вручила ей требуемый инструмент.

— Мы будем молиться за вас и эту несчастную, — напутствовал её Нассири.

— Аматула, будьте осторожны, — Лахути на мгновение придержал Джин за руку.

Их глаза встретились, Джин опустила голову. Потом в сопровождении спасателей снова направилась к расселине. Ей помогли спуститься. Аккуратно держа сверток с инструментами перед собой, чтобы простыня не размоталась и на них не попала грязь, Джин стала вновь пробираться к женщине. Теперь она знала её имя.

— Симин, вы слышите меня? — окликнула Джин раненую, оказавшись на месте. Ответа не последовало. Протянув руку, она прижала палец к вене под коленом здоровой ноги женщины: кровь слабо, но все-таки пульсировала. Значит, жива. И значит, слышит её. — Симин, Аллах велик и всемогущ, — мягко проговорила Джин, — он не оставит вас. Сейчас вам будет больно, но вы должны потерпеть. Ради вашего младшего ребенка, которому вы нужны и который ждет вас. — Здоровая нога женщины в её руке слабо дернулась. — Вот и хорошо. Тогда начинаю бороться за вашу жизнь…

Вставив фонарь в трещину между плитами, Джин достала ампутационный нож и, примерившись, одним круговым движением вспорола кожу, клетчатку, мышцы — как гильотиной отсекла. На камни закапала бурая кровь. Понимая, что нельзя терять ни секунды, Джин схватилась за ножовку и, напрягшись, так же — одним сильным нажимом — перепилила кость. Слава богу, помог опыт: начинающий хирург вряд ли смог бы провести подобную операцию практически на весу.

Женщина несколько раз тихо охнула, но и только. Отерев пот со лба, Джин отбросила ножовку и замотала обрубок ноги простыней. Она знала, что по мере ослабления действия анестезирующих лекарств боль начнет обостряться, поэтому действовала споро, но без суеты. Кровотечение меж тем усилилось, и, значит, пострадавшую требовалось как можно скорее доставить к машине «скорой помощи», чтобы ввести ей там кровезаменитель и поставить капельницу. Решив не тратить время на вызов спасателей, Джин обхватила Симин за плечи и осторожно потянула её на себя. Та опять еле слышно охнула. Откашливая набившуюся в рот пыль, Джин поползла по проходу назад, волоча за собой Симин, легкую как пушинка. Добравшись до лаза, подала сигнал спасателям, и те привычно сноровисто подняли на поверхность сначала её, а потом и пострадавшую.

— О, Аллах всемогущий! — всплеснул руками, взглянув на извлеченную из-под завалов женщину, больше походившую на серую иссохшую мумию, доктор Нассири.

— Марьям! Срочно определите группу крови, — начала отдавать приказы Джин, отряхивая пыль с рук, — приготовьте донорский материал и физраствор — у раненой сильнейшее обезвоживание. Доктор Нассири, купируйте артерии, чтобы остановить кровотечение. Но сначала отнесите её в машину. Скорее!

— Слушаюсь, госпожа.

Вокруг Симин засуетились медики. К Джин подошел капитан Лахути.

— У нее есть шансы? — кивнул он на пострадавшую.

— Всё зависит от наших дальнейших действий, — ответила Джин, поправляя платок. — Постараемся спасти. А поскольку помощь здесь требуется только ей да тому старику-сторожу, которого обнаружили в руинах школы, сосредоточимся на них двоих. Сейчас двинемся в ближайшую больницу. Что с давлением, Марьям? — повернулась она к сестре. — Пульс прослеживается?

— Очень слабый, госпожа, — отчиталась сестра. — Потеря крови — около трехсот миллилитров. Давление неуклонно снижается.

— Катетер установили?

— Да, госпожа.

— Донорский материал готов?

— Да, госпожа.

— Тогда немедленно приступаем к трансфузии.

— Хорошо, госпожа.

— Как только погрузят, сразу отъезжаем, — приказала Джин водителю, подойдя к машине вместе со спасателями, принесшими на носилках пострадавшую. — Доктор Нассири, вы с нами или остаетесь? — обернулась она к семенившему следом коллеге.

— Останусь, госпожа. Вдруг еще кого-нибудь обнаружат? Тогда понадобится моя помощь…

— А вы? — взглянула Джин на Лахути.

— Тоже останусь, — ответил он, глядя ей в лицо. — Здесь еще непочатый край работы. — И добавил вполголоса: — Но я знаю, где тебя найти.

— Да, я буду в ближайшей отсюда больнице, — так же тихо произнесла Джин. — И, пожалуйста, постарайся отыскать ребенка Симин и привезти его с собой. Уверена, что он сыграет решающую роль, когда она придет в себя.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — пообещал капитан.

Машина тронулась. Пострадавшей ввели нужные лекарства. Кровообращение стало восстанавливаться, давление поднялось, и иссушенное, измученное лицо женщины заметно разгладилось.

— Вы думаете, она выкарабкается? — чуть слышно спросила Марьям.

— Спустя некоторое время придется делать повторную ампутацию, — ответила Джин, обрабатывая обрывки нерва новокаином, — это неизбежно. Сейчас мы всего лишь устранили возможность токсического шока, а некроз тканей, к сожалению, продолжается. Впрочем, в стационарных условиях резать будет намного легче, и, надеюсь, мы обойдемся только одной, последней операцией… — Машину качнуло. — Пожалуйста, ведите осторожнее, — попросила Джин водителя. — Я понимаю, что это очень сложно, но вы всё же постарайтесь…

* * *

Смеркалось. Вдоль дороги горели чахлые костры, вокруг которых черными тенями маячили люди. Машина то и дело ныряла в удушливый чад всё еще полыхавших пожарищ. Руины домов тлели изнутри, затягивая окрестности удушливым едким дымом. С неба валил тяжелый сырой снег. Улица, по которой ехали, представляла собой колею, извивающуюся меж огромных холмов. Всего восемь дней назад эти «холмы» были зданиями. От удара стихии они сложились как карточные домики: видимо, построены были из рук вон негодно. На противоположной стороне, перед горами, возвышалась старая крепость, возведенная здесь давным-давно русскими. В крепости — единственном месте в округе — горел электрический свет.

— Я ведь родом именно отсюда, — неожиданно разоткровенничался водитель. — Правда, давно перебрался в Исфахан: больно было смотреть на здешнюю жизнь. А брат двоюродный тут остался. Слава Аллаху, выжил. И жена его с детишками тоже. Они как раз неподалеку от этой крепости жили. Вот сразу к ней и побежали, с первыми же подземными толчками. Потому и спаслись. Что и говорить, раньше строили на совесть… Ох, шайтаны! — щелкнул он вдруг языком, и машина резко остановилась.

— Что случилось, Бабак? — Джин посмотрела в окно, но из-за дыма ничего не увидела.

— Да мертвецов впереди везут. А дорогу развезло, вот они и застряли…

— Но мы очень торопимся!

— А что тут сделаешь? В объезд не проехать. Так что придется идти, помогать толкать. Иначе до утра здесь простоим… — С последними словами водитель выскочил из машины и побежал к застрявшему грузовику.

— Марьям, проследите за капельницей, — попросила Джин медсестру и тоже вышла наружу.

Дорога шла по краю холма, и раскинувшийся внизу разрушенный город сверху выглядел чудовищно. Снег окутывал его словно саваном, но быстро таял, превращаясь в грязь и растекаясь по улицам. Было слышно, как рычит техника и стучат кирки с ломами: это спасатели продолжали разбирать завалы. Всюду, насколько хватало глаз, лежали завернутые в саваны мертвые тела, похожие на спеленатые египетские мумии. Маленькие, детские «мумии» выглядели заботливо укутанными куколками. А среди больших, взрослых, много было и совершенно бесформенных, мало напоминающих человеческие тела… Трупы-мумии лежали и по одиночке, и штабелями. Всюду. И сквозь чад пожарищ, солярный выхлоп работающей техники и дождевую сырость явственнее всего проступал отвратительный запах разложения. Запах смерти…

Грузовик в очередной раз утробно взрычал и, сопровождаемый натужным кряхтеньем нескольких толкавших его сзади мужчин и фонтаном грязных брызг, сдвинулся наконец с места.

— Всё, поехали! — подбежал к Джин водитель «скорой», с ног до головы заляпанный глиной. — Слава Аллаху, тронулись…

Она вернулась в машину, осведомилась:

— Как наша пострадавшая, Марьям?

— Давление нормализуется, пульс выровнялся, — ответила сестра. — Температура немного спала. Лекарства действуют эффективно.

— Это обнадеживает. — Джин присела рядом с Симин, взяла её тонкую, как ниточка, руку, положила себе на колени. Машину сильно качнуло, потом второй раз, третий… — Что теперь? — спросила она у водителя. — Ямы? Колдобины?..

— Нет, ханум, — обернулся на мгновение тот, и Джин заметила, что лицо его побледнело. — Кажется, снова трясет. Как бы нам…

— Успокойся, Бабак. Утром геодезисты предупредили, что остаточные толчки будут проявляться еще несколько дней. Просто надо поскорее выбраться отсюда.

— Я бы рад, — вздохнул водитель, — но кругом такая грязища, что не разгонишься…

Ехали действительно медленно, к тому же в полной темноте. Обгоняли разве что бредущих вдоль дороги с нехитрым скарбом жителей окрестных селений, от стихии не пострадавших, но из-за опасения, что их постигнет участь соседей, все-таки покинувших насиженные места.

* * *

В городской больнице, до которой добрались лишь часа через полтора, трупы — еще неопознанные и потому не подготовленные к погребению — лежали прямо во дворе. Их раскладывали здесь специально: в надежде, что кто-нибудь из местных жителей опознает в раздавленных, размозженных, разорванных мертвых телах своих родственников. Зрелище было жутким, и даже успевшая ко многому привыкнуть Джин отвернулась, а Марьям и вовсе, вскрикнув и закрыв лицо руками, оступилась. Джин поддержала её, не позволив упасть.

— Успокойся, Марьям, успокойся, — обняла она девушку. — Ничего не поделаешь, такая уж у нас работа…

Двое мужчин и женщина, с ног до головы закутанная в черное, выносили со двора кого-то из близких. Мужчины то и дело вскидывали головы к небу, слали проклятия шайтанам и демонам, взывали к Аллаху, а женщина просто тихо плакала, закрыв лицо покрывалом. Рядом с больницей стояла видавшая виды легковушка. Мужчины открыли багажник и засунули в него труп. Багажник не закрылся, но никого это, похоже, не взволновало. И Джин в очередной раз поразилась несоответствию между только что громогласно и демонстративно выказываемым горем и чудовищной небрежностью, с которой труп был заброшен в багажник машины. Эту черту — расхождение эмоций с действиями — она подметила здесь, на Востоке, давно. И постепенно пришла к выводу, что хотя в древности Ближний Восток и послужил колыбелью для нескольких высокоразвитых цивилизаций, однако со временем ислам подмял под себя культуру этих народов и поспособствовал тем самым их деградации. Потому-то свойственные обычно лишь малоразвитым племенам обряды стенаний над мертвыми, завершающиеся танцами с барабанами, получили своеобразное воплощение и здесь.

Мужчины меж тем уселись в машину, один из них включил стартер, и легковушка затарахтела как трактор. Видимо, у нее был неисправен глушитель. Женщина, придерживая длинные одежды, не без труда пробралась на заднее сидение. Ей никто не помог — местному этикету подобные тонкости были неведомы. О мертвеце и вовсе, похоже, забыли: так и повезли в открытом багажнике. Джин проводила машину взглядом: синюшные ноги с засохшими следами крови свисали до самой земли, и их подбрасывало на каждой колдобине…

— Как можно верить в милосердие небес, когда столько горя вокруг? — всхлипнула Марьям.

Джин отчего-то вспомнила иракскую девушку Михраб, свою помощницу в городской больнице Эль-Кута. Правда, Михраб принадлежала к интеллигентной арабской семье, и это отражалось не только в её манерах, но и на лице: тонкие черты, мягкий голос, большие светлые глаза. Марьям же была дочерью бедного неграмотного крестьянина, подавшегося в город на заработки. Мать её ослепла после несчастного случая и с тех пор не выходила из дома. Чтобы содержать семью, отец выбивался из сил, и Марьям с сестрой вынуждены были прервать учебу — тоже пошли работать. Марьям устроилась мыть больничные лестницы в Исфахане, где Джин её и заметила. Через социальную службу она добилась, чтобы улыбчивую, сообразительную и толковую девушку отправили на курсы медсестер, а когда та закончила обучение, определила её к себе в помощницы. Джин почему-то чувствовала ответственность за судьбу этой молоденькой смешливой персиянки и испытывала необъяснимое желание расширить её сдавленный исламом мир, сделать его богаче и ярче. Как в случае с той же Михраб из Ирака…

Ныне зеленоглазая медсестра Михраб, уроженка Эль-Кута, вот уже три года как живет в Чикаго. Поступила в университет, попутно работает в клинике Линкольна. Джин нисколько не сомневалась, что под присмотром главного хирурга госпиталя Ким Лэрри способная иракская девушка быстро освоит профессию и достигнет успеха. Её брат Салит, с детства души не чаявший в машинах, оказался неплохим механиком и ныне тоже работает в Чикаго, в частной автомастерской. Оба теперь живут свободно в свободной стране, и никто не мешает им восхвалять за это Аллаха.

Джин очень хотелось, чтобы когда-нибудь и Марьям, и другие женщины Ирана тоже узнали, что за пределами круга, очерченного суровыми муллами, существует другая жизнь. Конечно, по сравнению с Афганистаном 2002 года, когда войска коалиции во главе с США изгнали с его территории сторонников движения «Талибан», или по сравнению с соседним Ираком, всё еще раздираемым противоречиями, Иран казался сейчас Джин почти что оазисом спокойствия, благополучия, цивилизации и даже просвещения.

А вот в Афганистане от той жизни, которая текла там при короле Захир-шахе и позднее, даже при революционных деятелях вроде Наджибуллы, не осталось и следа. Эта страна с поразительной скоростью откатилась обратно в Средневековье. Угнетенные, забитые, пожизненно «замурованные» в паранджи женщины. Запрет на книги и какое бы то ни было учение, кроме религиозного. Школа — только для мальчиков. Единственный учитель в ней — мулла. Он преподает Коран, а в перерывах — это просто невероятно! — обучает подопечных установке растяжек и стрельбе из «калашникова».

Когда американские войска входили в афганские деревни, Джин и её подруга Мэгги принимали в передвижном госпитале всех местных жителей, обращавшихся к ним со своими недугами. И обе они были тогда страшно поражены: эти люди не знали даже элементарных правил гигиены! Поэтому часто умирали от совсем простых болезней: несварения желудка, хронического недоедания или истощения, от диареи, вызванной употреблением зараженной червями воды, от самой обычной простуды… О более серьезных случаях и говорить не приходится: если, не дай бог, руку или ногу оторвало миной, каковых в Афганистане было разбросано на каждом шагу, и не успел обратиться за помощью в миссию Красного Креста — всё, смерть. Попросту истечешь кровью, и никто не поможет. Все будут только причитать и молиться.

Здесь же, в Иране, дела обстояли не в пример лучше. Не зря ведь иранские муллы первыми осудили «Талибан», дальновидно распознав в нем угрозу своему господству. Поэтому ныне здесь были хорошо развиты здравоохранение и социальная помощь, никто не препятствовал деятельности Красного Креста, женщинам дозволялось учиться, участвовать в общественной жизни страны, обходиться вместо паранджи хиджабом и даже заниматься спортом, пусть и отдельно от мужчин. Неграмотных в Иране практически не встречалось.

Но чем больше Джин наблюдала иранскую жизнь, чем больше о ней читала и анализировала обстоятельства прихода к власти Хомейни и деятельность его последователей, тем больше приходила к выводу, что корень зла, явившегося человечеству 11 сентября 2001 года в виде протараненных пилотами-смертниками башен Всемирного торгового центра, лежит все-таки не в Афганистане. Его надо искать именно здесь, в Иране, в исламской революции и идеях Хомейни. Это он и его последователи породили исламский терроризм, взявший за точку отсчета отнюдь не нападение на башни-небоскребы, а захват сотрудников американского посольства в Тегеране в 1978 году.

Личность Хомейни, именуемого в Иране «двенадцатым имамом» и «долгожданным мессией для шиитов», сродни личности Ленина. А действия, совершенные им в Иране, можно смело приравнять к революции 1917 года в России. Именно отсюда, из Ирана потянулись незримые ниточки к «Аль-Каиде» и «Талибану», как бы иранские муллы ни пытались теперь — ради собственной безопасности — откреститься от них. Именно Хомейни внушил единоверцам, что Коран может и должен быть кровавым. Да и сам никогда не стеснялся отправлять на смерть тысячи не согласных с ним и подвергать их репрессиям сродни сталинским, желая окончательно расчистить поле для своих идей…

В Иране Джин жила при миссии Красного Креста, охраняемой двумя кордонами стражей исламской революции под командованием капитана Лахути. Здесь, вдали от посторонних глаз, можно было не носить хиджаб и вести привычный образ жизни. В миссии имелись свободный, неконтролируемый Интернет, мобильная связь, скайп и прочие радости христианской цивилизации. Такие как туалетная бумага, например, — тоже радость, оказывается. Оставаясь одна, Джин любила размышлять о добре и зле. К этому её с детства приучила бабушка. Она же привила любовь к книгам и людям, достойным подражания. Таким как леди Клементина Черчилль, например…

В ходе своих размышлений Джин пришла к выводу, что когда после длившейся много десятилетий борьбы с красной коммунистической чумой христианская цивилизация стала наконец побеждать, когда СССР вместе со своими вождями одряхлел и начал, издыхая, разлагаться, именно тогда, точно метастаза от смердящей раковой опухоли, и появилось движение, возглавляемое Хомейни. И сам он остался в душе деспотом и тираном, только предстал народу уже не в комиссарской кожанке, а в религиозных одеждах. Подхватив падающую из рук коммунистического монстра булаву и прикрываясь уже не марксизмом, а Аллахом, Хомейни воздвиг новую крепость. Тоже, как и большевики, на человеческих костях. Порой Джин казалось странным, что большевистская «метастаза» проросла и укрепилась именно здесь, в Иране — в стране, подарившей миру древнейшую зараострийскую культуру и выдающихся художников и поэтов. Но факты — упрямая вещь. Революция Хомейни — свершившийся исторический факт, а коренная радикализация ислама — её непосредственное и закономерное продолжение…

* * *

— Заносить, госпожа?

Водитель «скорой» и сторож больницы осторожно вытащили из машины носилки с пострадавшей.

— Да, — кивнула Джин, — несите на второй этаж. Идем, Марьям.

Больница тоже была частично разрушена. Сохранилось только левое крыло, в которое в авральном режиме и провели автономное электричество, завезли воду, перенесли все необходимые медикаменты.

— Осторожнее, лестница шаткая, — предупредила добровольных носильщиков Джин, поднимаясь следом.

Сквозь пустые глазницы окон виднелось кладбище, начинавшееся прямо от ограды больницы и тянувшееся к горам. На кладбище повсеместно горели факелы — похороны шли непрерывной чередой. Слышалось монотонное пение муллы, читавшего суры, доносились сдавленные рыдания родственников. Спеленутые мертвецы лежали у кромки рва, который продолжал удлиняться в каменистом грунте видавшим виды экскаватором. От ковша то и дело отлетали зубья, и их тут же, на кладбище, приваривали снова. Тело женщины, прикрытое поверх савана еще и покрывалом, чтобы мужчины не могли смотреть на нее и после смерти, собирались уже опустить в ров, когда зубья отлетели в очередной раз. Тело вернули обратно — вновь подложили к длинной очереди мертвецов. Опустили на землю небрежно, забыв, что голова должна быть повернута в сторону Кеблы. Прервав чтение талкина — свидетельства о вере мусульманина, признанного облегчить ему встречу с ангелами Мункаром и Накиром, — мулла указал на ошибку, и женщину поспешно развернули. Мулла снова затянул заунывное пение…

— О, Аллах, где мой платок? Где мой платок?! — запричитала вдруг слабым голосом Симин.

— Госпожа, она пришла в себя! — Марьям склонилась над пострадавшей.

— Это хорошо, — кивнула Джин, входя в палату.

— Где мой платок? — повторила женщина, повернув к ней серое, испещренное ссадинами лицо с запавшими блеклыми глазами.

— Вы в больнице, Симин, здесь платок необязателен, — мягко сказала Джин.

— Нет, дайте мне платок, я не могу без платка… — Женщина попробовала опереться на руку и привстать, но сил не было, и рука повисла безвольной плетью. Джин подняла её и осторожно положила на постель. — Непокрытая голова — большой грех, — продолжала настаивать на своей просьбе Симин. — Меня люди засмеют…

— Но здесь только мы, врачи.

— Всё равно… Дайте платок…

— Хорошо. Марьям, — повернулась Джин к сестре, — накрой ей голову чистой простыней. Но так, чтобы я смогла осмотреть все повреждения на лице и шее.

— Слушаюсь, госпожа. — Марьям проворно выполнила её указания.

— Теперь вы довольны, Симин? — Джин хотела отойти, чтобы надеть хирургические перчатки, но тонкие пальцы женщины скользнули по её запястью, как бы удерживая. Джин остановилась.

— Это вы… были там? — чуть слышно спросила Симин. — Со мной…

— Под завалами? — догадалась Джин. — Да, я.

— Вы сказали…

— Что ваш ребенок жив? — снова закончила за нее фразу Джин. — Я сказала правду, Симин. — Она присела на край кровати, взяла руку женщины в свою. — Один из ваших детей выжил, самый младший. Его скоро привезут сюда.

— Хафиз? — серые губы женщины задрожали, в глазах блеснули слезы. — Уцелел только Хафиз?.. — Она затаила дыхание в ожидании ответа.

— К сожалению, да. Только он, — горько вздохнула Джин. Но тут же взяла себя в руки и улыбнулась: — И вы. Разве этого недостаточно, чтобы продолжать жить и радоваться жизни? Другие семьи погибли полностью…

Женщина чуть заметно кивнула, закрыла глаза, прошептала:

— Храни вас Аллах. — По щекам её покатились слезы. — Перед тем как всё случилось, я посадила Хафиза в кроватку, а сама отошла за едой на кухню, хотела его покормить. Неожиданно пол под ногами зашатался, стены начали рушиться прямо на глазах… Что-то тяжелое ударило меня по голове, и больше я ничего не помню. А ведь я еще за три дня до этого говорила мужу, что надо уходить, предупреждала, что вода в колодце убывает, а камни во дворе стали горячими… А он отмахивался, говорил, что старые приметы — давно изжившие себя предрассудки… Сам-то ведь он у меня с образованием был, в Тегеране учился… Вот я и не посмела перечить. А в тот день, еще утром, вода в колодце совсем пересохла. А когда я пришла на реку белье полоскать, от воды аж пар валил — кипяток кипятком. Я сразу домой побежала, хотела мужу об этом рассказать, но тут Хафиз заплакал, проголодался. Вот я и кинулась первым делом на кухню…

— Спасатели его так и нашли: сидел в кроватке, а каменная плита над ним как бы «домиком» сложилась, — улыбнулась Джин. — В руках — игрушка, на теле — ни единой царапины. Только вот словно оцепенел от страха. Когда людей увидел — заплакал. Нужно будет обязательно показать мальчика доктору. Чтобы пережитый страх не отразился впоследствии на его здоровье…

— Как же я теперь буду его растить? Одна и без… — Симин сморщилась, с трудом сдерживая слезы, и снова попробовала приподняться на локте.

— Нет, нет, голубушка, лежите, вам еще рано вставать, — Джин твердо вернула её на место.

— Я знаю, что вы мне отняли ногу, — всхлипнув, продолжила женщина. — Вот и думаю теперь: смогу ли вырастить сына? У меня образование — всего четыре класса. В свое время ушла из школы, потому что надо было присматривать за младшими братьями и сестрами, мать одна не справлялась. А с одной ногой я не только никакую работу не найду, но и по дому вряд ли управлюсь. Да и дома-то теперь у нас с сыном нет. Ничего нет. Где мы будем жить? Как?.. О, горе мне, горе! — слезы снова полились из её глаз ручьем.

— Не расстраивайтесь, Симин, всё образуется, — Джин ласково коснулась руки безутешной женщины. — Мы сделаем вам удобный протез, так что ходить вы сможете. Сначала будет трудно, потом привыкнете. Социальная служба возьмет вас под опеку: обеспечит жильем и пособием. Главное, не отчаивайтесь. Радуйтесь, что выжили. И не одна, а с сыном. Кстати, на время вашего лечения я могу определить Хафиза в лагерь Красного Креста. Поверьте, Симин, вас не бросят в беде. Аллах милостив.

— Слава Аллаху, — женщина благодарно пожала Джин руку.

— А чтобы поскорее выздороветь, начнем лечиться прямо сейчас, — улыбнулась ей в ответ Джин и, поднявшись, направилась к стойке с медикаментами. — Первым делом обследуем культю, чтобы найти нежизнеспособные мышцы и иссечь их. Марьям, подготовь анестезию.

Стеклянные предметы на стойке зазвенели, несколько зажимов упало с подставки на пол.

— Опять качает, — застыла с зажатым в руке шприц-тюбиком Марьям.

— Аллах всемогущий! — женщина в ужасе подскочила на кровати, явно вознамерившись встать.

Джин бросилась к ней.

— Лягте, Симин! — приказала невозмутимо. — Марьям, вводи лекарство. Ничего страшного не происходит. Всего лишь остаточные толчки землетрясения, о которых нас заведомо предупредили.

— Но, госпожа, — дрожащим голосом произнесла медсестра, — может, нам все-таки уехать отсюда в более безопасное место?

— Непременно уедем. Но лишь после того как окажем помощь всем пострадавшим, — твердо ответила Джин. — Спасатели продолжают разбирать завалы и, значит, могут найти живых людей в любую минуту. Доктор Нассири знает, что мы здесь, и будет отправлять их именно сюда. К тому же Симин нуждается в срочном, не терпящем отлагательств лечении. Так что успокойся, Марьям, и сделай ей укол. А потом переложи всё со стойки на пол, чтобы ничего больше не падало и не билось.

— Хорошо, госпожа, — покорно кивнула девушка и направилась к пострадавшей.

— Госпожа, — в палату заглянул водитель Бабак, протянул Джин мобильный телефон, — вас. Доктор Нассири.

Джин взяла трубку.

— Слушаю вас, доктор.

— Как вы добрались, Аматула? — донесся голос доктора сквозь треск помех; связь здесь была никудышной.

— Нормально, доктор, — коротко ответила Джин. — Мы в порядке.

— К вам едет капитан Лахути! — прокричал в трубку Нассири. — Везет малыша Хафиза и еще одного пострадавшего.

— Тоже нашли под завалами?

— Нет, под руинами пока только мертвецов находим, упокой Аллах их души… — Треск на мгновение стих, и Джин услышала тяжелый вздох Нассири. — Но рана у пострадавшего серьезная, госпожа, — продолжил тот через секунду уже деловито. — Перелом шейного отдела позвоночника. К счастью, без парализации.

— Он из спасателей?

— Нет, пилот транспортного самолета, разбившегося вчера вечером на подлете к нам. Взлетали, с его слов, из впадины, минус один метр, при сильной облачности. Первый пилот неверно рассчитал траекторию, и самолет воткнулся в склон горы. Из всего экипажа уцелел только наш раненый. В момент удара он находился в отсеке, забитом палатками и одеялами, вот они-то и спасли ему жизнь. Взрывом его вышвырнуло вместе с этими одеялами на склон. Повезло парню. Видно, при рождении был поцелован Аллахом. Первую помощь я ему оказал: ввел обезболивающее, сделал воротник из ваты и надежно зафиксировал его бинтами. А дальше уж вы сами, Аматула… Я попросил Шахриара ехать очень аккуратно, чтобы у парня, не приведи Аллах, не повредился спинной мозг. Думаю, справится.

— Хорошо, доктор, я всё поняла. Жду их.

— Что-что? Не слышу!..

Треск усилился.

— Я всё сделаю, не волнуйтесь! — прокричала Джин. — До связи! — Вернув трубку Бабаку, подошла к кровати Симин, сообщила с улыбкой: — Хафиза уже везут сюда, скоро вы встретитесь.

* * *

— Ты, наверное, устала, — капитан Лахути опустил в стоявшую перед Джин колбу сорванную по дороге дикую красную розу. — Тебе надо поспать.

— Да, устала, — согласно кивнула она. С минуту полюбовалась цветком. — Спасибо. Все-таки Иран — удивительная страна: розы в здешних горах цветут даже под снегом. Во Франции, где я жила раньше, с наступлением зимы их можно было увидеть только в оранжереях. Или на юге, где снега почти не бывает. А в своем родном Эль-Куте я вообще не видела роз. Там ведь одни пустыни кругом, поэтому самый драгоценный подарок для девушки — тамариск. Да-а, в плане красивых цветов Аллах оказался к Ирану намного щедрее, чем к Ираку…

— Как эта женщина, Симин? Выживет? — присел Лахути на подоконник.

— Думаю, да, — ответила Джин, вернувшись к изучению рентгеновских снимков позвоночника доставленного в больницу пилота. — Токсического шока и большой кровопотери мы успешно избежали, так что организм Симин постепенно восстанавливается и уже сам начинает работать на выздоровление. Конечно, без повторной операции не обойтись, но теперь, когда рядом с ней Хафиз, у Симин появилось желание жить, и, я уверена, она перенесет операцию нормально. А потом непременно пойдет на поправку. Что ж, — она отложила последний снимок, — вот и еще одно из чудес Аллаха: парню даже операция не потребуется. Очень легко отделался: никаких признаков сдавливания костными структурами спинного мозга или нервных корешков я у него не наблюдаю. Значит, удастся ограничиться консервативным лечением — корсетом. Дело, конечно, долгое, растянется недель на двенадцать, а то и четырнадцать, но это, я полагаю, для него не смертельно, — Джин повернулась к лежавшему на койке у стены пилоту и повысила голос: — Завтра отправим вас в Исфахан, в центральную городскую больницу. Там вы быстро подниметесь на ноги.

— Я уверен, что это моя мать вымолила мне жизнь у Аллаха, — отозвался летчик, молодой человек лет двадцати пяти с пышной черной шевелюрой и широкими густыми бровями. — Она постоянно молилась за меня…

— Мы сообщим ей адрес больницы, и она обязательно навестит вас, — пообещала Джин. Повернулась к сестре: — Марьям, обезболивающее ему — каждые четыре часа. И — полный покой! Любое резкое движение может привести к расщеплению деформированной части позвоночника на осколки, которые, в свою очередь, могут задеть спинной мозг.

— Поняла, госпожа. Всё исполню.

— Пациент, вы слышали мои слова? — строго посмотрела на летчика Джин.

— Да, ханум.

— Слушайтесь сестру беспрекословно.

— Хорошо, ханум.

Джин направилась к двери, капитан пошел за ней.

— Я привез тебе поесть, — сказал он, когда они вышли из палаты. — Бараньи отбивные с сардинами и жареные помидоры. Всё в упаковке, еще теплое. И апельсиновый щербет на сладкое.

— Спасибо, я и впрямь страшно проголодалась, — призналась Джин, улыбнувшись. — Но у меня на очереди еще старик с ушибом головного мозга. Рентгеноскопия показала, правда, что кровотечения в полость черепа нет, однако хочу проверить его еще и на томографе. Гематома у старика довольно обширная, давит на сосуды, и это меня беспокоит. Если срочно не сделать дренаж, может развиться мозговая ишемия…

— Но поесть ведь тоже надо, — мягко перебил её Лахути, удерживая за руку. — К тому же это не займет много времени.

— Ладно, уговорил.

* * *

Свет луны неровным белым прямоугольником скользил по грязному каменному полу просторного помещения, служившего еще недавно палатой. Излучавшая дневной свет блеклая лампа освещала только малую часть комнаты. Высвободив свою руку из руки Шахриара, Джин подошла к одному из трех больших окон с выбитыми стеклами. Черный мрак уже плотно окутал склоны, и белесым лунным светом освещались только их голые скорбные верхушки. Слышался протяжно тоскливый вой шакалов. С гор в окно дул сырой промозглый ветер, принося с собой сладковатый запах тления.

— Вообще-то трупный запах не очень способствует аппетиту, — негромко произнесла Джин, — но сейчас он почему-то не имеет для меня никакого значения.

— Ты не ответила мне, — Лахути подошел, встал за её спиной. — Я говорю правду: моя жена согласна, чтобы я взял временную жену. А ты вдова, сама говорила. И я хочу быть с тобой. И хочу действовать по закону. Чтобы всё было, как положено: регистрация у муллы, выкуп…

— А в качестве выкупа — десять диких газелей, как водится? — слабо улыбнулась она. — И кому ты их, интересно, отправишь? Моей семье в Ирак? Не думаю, что им там сейчас найдут применение.

Разогретая докрасна спираль радиатора мерцала красными огоньками, чуть заметно подрагивая. Лахути положил руку на плечо Джин. Она вздрогнула.

— Здесь никого нет, — он сдернул платок с её головы. Деревянная спица, удерживавшая длинную косу, выскочила, и волосы рассыпались по плечам. — Никого, кроме мертвых за окном, — наклонился, поцеловал Джин в шею. — Но они вряд ли нас осудят. Им уже не до нас… — Джин вытянула из волос вторую заколку. Строгими правилами шариата женщинам запрещались прически в виде конских хвостов, потому она вынуждена была отказаться от привычки связывать волосы узлом на затылке, как это делали её мать и бабушка. — Раз ты вдова, — продолжил Лахути через мгновение, — то выкуп положен тебе самой, а не твоей семье. А может, ты сомневаешься во мне? — он развернул её лицом к себе. — Я заплачу, сколько скажешь. Офицеры революционной стражи не страдают безденежьем.

— Думаю, за меня вообще платить не надо, — пожала плечами Джин. — Я ведь хоть и родилась в исламской стране, но долго жила во Франции. И приняла христианство, поскольку мой муж был христианином. — Вздохнула. — Он умер от лимфомы, и я не смогла его спасти, как ни старалась. Эта зараза съедала весь кислород у него внутри, и все последние дни он задыхался, ему не хватало воздуха. Лекарства не помогали, небольшое облегчение приносила лишь кислородная маска. Смотреть на его мучения было невыносимо… — Помолчала, опустив голову. — Насколько мне известно, брак в Иране возможен только между представителями одной религии, а я теперь иноверка. Во всяком случае формально. Поскольку и сама не знаю, кто я. И Аллах, и Христос для меня теперь равны.

— Ты не совсем права, я всё узнал. На временный брак подобные ограничения не распространяются. Его можно заключить хоть на сто лет. Но даже и постоянный, если я сумею добиться развода, не препятствует совместной жизни христианки и мусульманина. Только заключить его надо, например, в Ираке. Он всё равно будет считаться здесь действительным. Так что это не должно тебя смущать. Моя жена прекрасно понимает, что наши былые чувства друг к другу давно угасли, переросли в общий долг по воспитанию детей. Поэтому не претендует ни на что, кроме материального обеспечения, а у меня с ним проблем нет. Когда мы с тобой станем жить вместе на законных основаниях, жена не будет возражать. Даже полиции нравов не к чему будет придраться. Ислам вообще, как ты знаешь, не враждебен христианству, христианские общины охраняются у нас законом.

— Я должна подумать, — отвернулась Джин к окну.

— О чем? — снова развернул её к себе Лахути. — Ты не любишь меня? Поверь, я всё обдумал, это единственная возможность соединить наши судьбы. Если я преступлю закон, то навлеку беду на всю свою семью. И не смогу жить с тобой свободно. Так, как хочу. Но и без тебя я уже не могу…

— Простите меня, госпожа, — в комнату заглянула Марьям, и Джин резко накинула платок на голову, — но я уже поставила старику вентрикулярный катетер. Нужно приступать к дренированию.

— Хорошо, сейчас приду, — кивнула Джин. — Внутричерепное давление измерила?

— Да, госпожа. Оно постоянно растет.

— Возвращайся к больному и приготовь тромболитический раствор для инфузии. Нам надо избежать нежелательных осложнений.

— Слушаюсь, госпожа.

Как только дверь за сестрой закрылась, Джин сдернула платок, быстро заплела волосы в косу и скрепила их на затылке заколками. Бросила взгляд на Лахути.

— Договорим позже. Извини. Обещаю сообщить о своем решении в самое ближайшее время.

— Хорошо. Я буду ждать, — он отступил на шаг.

Снова накрыв голову платком, Джин быстро направилась к двери. Она чувствовала, что Лахути смотрит ей вслед, но оборачиваться не стала. Не хотела, чтобы он прочел в её глазах чувства, переполнявшие сейчас сердце.

* * *

Экран компьютера мигнул, послышалось характерное короткое пощелкивание, и через секунду на экране высветилась информация о доставленном сообщении. Джин навела курсор на значок почты, нажала клавишу мыши, и сообщение открылось, показав улыбающиеся мордашки двух стоявших у кромки футбольного поля арабских подростков. Это были сыновья иракца Ахмета Байяна. Он служил офицером полиции в Эль-Куте, и по легенде Джин являлась его дальней родственницей.

Перевод Джин на работу в Иран произошел спонтанно и неожиданно. Впрочем, Дэвид Уитенборн, её куратор в разведывательном управлении, сказал тогда: «Такие удачные неожиданности случаются в нашем деле нечасто». Внедрение агента на территорию Ирана, где США не имели своих дипломатических миссий и где отсутствовали другие ассоциированные структуры, обычно помогавшие в подобной деятельности, было делом непростым. Тем более под бдительным оком так называемого «Министерства информации», под безобидным на первый взгляд названием которого скрывалась мощная иранская разведывательная служба, пришедшая после революции на смену шахской разведке САВАК. Её организовал один из бывших высших офицеров САВАКа, генерал Хосейн Фардуст, смещенный позже со своего поста по подозрению в связях с КГБ. Однако, опираясь на старые кадры и связи, Фардуст успел создать структуру для нового руководства Ирана, и та очень скоро приобрела могучие рычаги воздействия на многие процессы, происходившие как на Ближнем Востоке, так и в других частях света. В частности, оказывала влияние на арабо-израильский и боснийский конфликты, фактически руководила исламским движением в Алжире, расширила присутствие иранцев в Ливане и Пакистане, закрепилась в Германии, Таджикистане, Армении и странах Латинской Америки. Кроме того, установила контроль не только над международными исламистскими организациями, но и над многими леворадикальными группировками типа НФОП («Народный фронт освобождения Палестины») и греческой группы «17 ноября».

Несмотря на то что сам генерал Фардуст был арестован и заключен в тюрьму, его преемники успешно продолжали начатое им дело. Ныне «Министерство информации» возглавлял уже четвертый руководитель — Али Юнеси 1955 года рождения, уроженец небольшого городка из западно-иранской провинции Хамадан. В 1980 году Юнеси окончил Технологический колледж в Куме, потом изучал юриспруденцию в Исламской семинарии Кума и Университете юридических наук Тегерана. В те же годы он стал активным участником исламского антимонархического подполья, за что несколько раз задерживался САВАКом и в итоге был вынужден бежать в Ливан. Во второй половине 70-х Юнеси прошел военную подготовку в тренировочных лагерях организации «Амаль» и нескольких палестинских группировок. Вернувшись в Иран, участвовал в революции и занимал различные должности в судебной системе и силовых структурах. В 1997 году получил профессорскую степень по специализации «Национальная безопасность». До назначения на пост главного разведчика Ирана занимал должность заместителя главнокомандующего ВС в Управлении военной разведки и возглавлял Юридическую организацию ВС ИРИ. Юнеси был хитрым, грамотным и серьезным противником. Щупальца возглавляемого им «спрута» охватывали около сорока стран мира. Его организация насчитывала порядка тридцати тысяч агентов, он был тесно связан с сирийскими спецслужбами, наладил связи с курдскими повстанцами. Несмотря на присутствие в Ираке американцев, агенты «Министерства информации» активно действовали и там: поддерживали террористическое движение в южных и северных провинциях и неустанно готовили базу для оказания сопротивления на случай, если вдруг прозападный Ирак вознамерится проводить антииранскую политику.

Всеми этими сведениями с Джин поделился майор Уитенборн. Предупредил также, что внутри Ирана «Министерство информации» обладает практически неограниченной властью. Например, им установлена тотальная слежка за всеми иностранцами и вступающими с ними даже в малейший контакт иранцами. Под тщательный контроль поставлены все средства связи и информации, включая Интернет и мобильную связь: каждое сообщение подвергается строгой цензуре. В случае выявления неблагонадежных лиц «Министерство информации» приговаривает их к казни через повешение, часто даже не утруждая себя судом и следствием. Особенно тщательно охраняется любая информация, так или иначе связанная с ядерной программой Ирана. Но именно эта программа и интересовала Джин в первую очередь. Ради нее она сюда и приехала.

* * *

Встав из-за стола, Джин подошла к окну. Горный прохладный ветерок, легкое трепыхание белых шелковых занавесок. Джинсы, футболка, волосы, привычно скрученные узлом на затылке. Почти монашеское мусульманское одеяние брошено на спинку кресла. На территории миссии Красного Креста, окруженной двойной цепью стражей исламской революции, женщинам дозволялось носить привычную одежду и вести привычный образ жизни. Темные длиннополые исламские наряды были для сорокоградусной жары, когда даже ночью столбик термометра не опускался ниже тридцати градусов, не слишком подходящими.

Ограждавший миссию высокий забор делал её похожей на еврейское гетто времен Второй мировой войны. На висевшем на въезде плакате по-английски и по-французски (на официальных языках Красного Креста) были перечислены правила поведения женщины в исламской стране. В том числе касающиеся одежды. Например, около имевшегося на территории миссии бассейна иностранкам разрешалось загорать в купальниках европейского образца, а мусульманкам — только в буркини: разработанном модельером Ахедой Занетти специальном костюме для плавания, более напоминающем костюм лыжника. Разумеется, вид полуобнаженных женщин в шезлонгах не оставлял гордых стражей исламской революции равнодушными, и они по очереди вели за ними наблюдение через дырки в заборе.

Сейчас, с наступлением холодов, кресла у бассейна пустовали, а вода, подернутая рябью от ветра, потемнела — бассейн давно не чистили. Впрочем, времени для отдыха у сотрудников Красного Креста теперь практически и не было: землетрясения разной магнитуды следовали во многих областях Ирана одно за другим, требуя постоянного их присутствия в местах разрушений.

Именно землетрясение, нанесшее огромный ущерб и повлекшее за собой массовую гибель населения, заставило Иран, всегда с недоверием относившийся к международным гуманитарным организациям, обратиться за помощью к Красному Кресту. И руководство разведки США сразу ухватилось за возможность внедрения в группу, направляющуюся в район Исфахана, своего человека. Сделать это оказалось очень непросто, ибо иранцы, прекрасно осведомленные о способностях западных спецслужб, сами отбирали каждого члена делегации, проверяя его личность по собственным базам. Не смогли ничем помочь ни мать Джин, доктор медицины, профессор Сорбонны и Чикагского университета Наталья Роджерс-Голицын, являвшаяся одним из членов директората Красного Креста, ни даже сам президент Международного комитета швейцарец Якоб Келленбергер. Открыто нажать на иранцев не позволял статус, а добровольно те ни на какие уступки не шли.

Казалось, долгожданная удача вот-вот ускользнет из рук, но Уитенборн продолжал предпринимать отчаянные попытки удержать её. И в конце концов через французские спецслужбы ему удалось уговорить одну из отобранных иранцами сотрудниц: за день до вылета в Исфахан француженка Аманда Марси, опытный хирург, «сломала ногу», и ей потребовалась срочная замена. Тут-то руководство Красного Креста и предложило кандидатуру Джин. Под чужим именем, конечно. Предложило от лица Франции как опытного специалиста и представило дочерью иракского эмигранта, противника Хусейна, что, несомненно, должно было импонировать иранскому руководству.

Времени на тщательную проверку «новенькой» у иранцев не оставалось (на это и рассчитывал Уитенборн), так что женщина-хирург, наполовину француженка, наполовину арабка, имеющая опыт военной медицины в Ираке и к тому же владеющая фарси, их вполне устроила. Так Джин — под именем Аматулы Байян, сотрудницы миссии Красного Креста — оказалась в Исфахане. Хотя на самом деле её цель состояла не только в оказании помощи пострадавшим от землетрясения иранцам.

* * *

— Иранцы учли неудачный опыт Саддама по созданию ядерного оружия, — напутствовал Джин куратор Дэвид Уитенборн. — Я имею в виду тот случай, когда израильская авиация одним ударом с воздуха накрыла весь объект и поставила тем самым на программе Саддама крест. Поэтому иранцы рассредоточили свои объекты по всей стране и тщательно их замаскировали. Однако у нас есть сведения, что один из таких объектов действует в районе Исфахана. Предположительно этот завод носит кодовое название «Роза» и встроен глубоко в гору вот здесь, — Дэвид ткнул карандашом в точку на карте. — Завод предназначен для установки почти трех тысяч центрифуг и обогащения урана до пяти процентов. А вот что там еще производится, нам только предстоит выяснить. До сих пор, по нашим данным, иранцы имели в своем распоряжении центрифуги IR-1. Но сейчас, возможно, у них уже появились опытные образцы более производительных центрифуг IR-2 разных модификаций и IR-4, на которых они смогут обогащать уран до 20 %. А это уже близко к военным параметрам.

— Но что, если мы ошибаемся, и программа Ирана действительно мирная и направлена всего лишь на получение энергии? — позволила себе усомниться Джин. — Ведь МАГАТЭ в своих отчетах пишет именно так.

— МАГАТЭ — весьма специфическая организация, — поморщился Дэвид. — Так сказать, себе на уме. — Чуть отвернувшись и закурив, продолжил: — Наблюдениями МАГАТЭ можно пользоваться, но безоговорочно верить им нельзя. Поскольку главная цель этой организации не сокращение использования ядерной энергетики, а, напротив, её распространение. Это их кормушка, иначе они будут никому не нужны. Потому и ведут двойную игру. Ты врач, Джин, и многого в этой области не знаешь, так что поверь мне на слово: мирной атомной энергетики не существует по определению. Она развивается исключительно как военная, а «мирный атом» — это всего лишь красивый оборот речи. Сама посуди: атомная энергия обходится очень недешево, а современной науке давно известны способы получения более дешевых видов энергии. Тогда зачем, спрашивается, тратить деньги на атомную? Правильно: только ради серьезных и агрессивных целей. Так что я абсолютно уверен: цель иранцев — именно атомная бомба. И не исключаю, кстати, что она у них уже есть. Им просто осталось решить вопрос с носителями, ведь само по себе ядерное устройство мало значимо. Исходя из этого, полагаю, что главная задача Ирана сейчас — получить носители и достаточное количество материала. Не так давно мы посылали в этот район, — Дэвид указал на карте ту же точку, — беспилотный модуль, но иранцы обнаружили его и не подпустили. И хотя сбить наш беспилотник им так и не удалось, вернулся он пустой. А поскольку человек — самое совершенное творение природы, он способен сделать то, что не под силу никакой технике. Именно поэтому, Джин, — Уитенборн внимательно посмотрел Джин в глаза, — мы теперь надеемся только на тебя. Все Соединенные Штаты надеются. Говорю это без всякого пафоса и преувеличения. Можно сказать, от лица всех, кто не хочет, чтобы в руках исламских фанатиков оказалось страшное оружие, аналогичное тому, которое некогда превратило в пыль Хиросиму и Нагасаки. И если бы, Джин, — он взял её за руку, — у нас имелась другая возможность, я сам, равно как и любой из наших сотрудников, отправился бы в Иран вместо тебя, не раздумывая. Но шанс выпал именно тебе. И мы не имеем права упустить его.

— Не упустим, сэр, обещаю. Даже если для этого мне придется погибнуть, — Джин гордо вскинула голову. — Я ведь прекрасно понимаю, что в случае моего разоблачения никто меня оттуда вытащить не сможет.

— Помни об этом и будь осторожна, — заключил Дэвид.

* * *

Пунцовое солнце тонуло в окутавшем горные зубцы тумане, клонясь к закату. Его оранжевые лучи золотили голубоватый купол расположенной в самом центре города мечети шейха Лотфоллы, названной в честь знаменитого шиитского богослова, жившего в Ливане. Поблескивали они и на минаретах Шахской мечети, выстроенной по приказанию великого правителя Аббаса I. Именно он и объявил когда-то Исфахан своей столицей. После революции мечеть переименовали в мечеть имама Хомейни. Равно как и главную площадь Исфахана, некогда именовавшуюся Шахской. Однако это не убавило очарования городу, который на Востоке чаще называли не «городом», а «половиной мира». Сегодня был понедельник, поэтому главная площадь выглядела пустынно. Зато по пятницам к мечетям стекались жители не только всего Исфахана, но и окрестных селений. Правда, «пятничная молитва» больше напоминала общенациональную политинформацию, ибо об Аллахе в ней говорилось реже, чем о политике.

Джин закрыла окно, к вечеру холод усилился, и, неслышно ступая босыми ногами по вышитому шелковому нитями ковру, вернулась к рабочему столу. Персидские ковры ручной работы (их здесь называли «исфаханами»), с характерными для местных традиций большими медальонами в центре, со светлым, тщательно вышитым растительным узором полем и темными бордюрами, были подарены миссии Красного Креста представителями здешней администрации. Ковры эти — из чистой шерсти на основе хлопка, невероятно ясных и тонких голубых и розовых оттенков на уникальном фоне цвета слоновой кости — можно было без преувеличения назвать произведениями искусства. Стелить их на пол или вешать на стены казалось кощунством. Но на Востоке не принято было не пользоваться подарком — хозяин мог обидеться. Ведь если не положишь на видное место — значит, не понравился. А желания обижать иранцев, и без того пострадавших от стихии, никто не испытывал.

Поскольку вопрос с отправкой Джин в Иран решался стремительно и времени на подготовку монолитной, устойчивой легенды катастрофически не хватало, руководство решило воспользоваться тем же прикрытием, что и в Ираке, слегка его доработав. Но в Ираке Джин было проще. Там ей не приходилось постоянно торчать в городской больнице Эль-Кута. Там за её спиной стояла мощная военная группировка США, в любой момент готовая прийти на помощь. Там ей ассистировали Ахмет Байян со всем своим семейством, Михраб, доктор Фарад и другие местные сторонники прозападной администрации. Иран же — совсем другое дело. Здесь антизападные настроения пронизывали общество сверху донизу, и религиозные деятели прочно держали в идеологических тисках всё население от мала до велика. Проще говоря, в Ираке Джин чувствовала себя в безопасности и жила относительно свободно, а здесь, в Иране, из-за слежки «Министерства информации» персонально за каждым иностранцем даже вздохнуть лишний раз опасалась. Ведь если бы, в случае малейшего подозрения, местные агенты взялись за проверку её наспех слепленной легенды, та треснула бы как скорлупа молочного ореха.

А прицепиться им было к чему. Женщина-мусульманка, пусть даже наполовину француженка и много лет проведшая в Европе, но до сих пор, в её-то далеко уже не юном возрасте, не имевшая ни мужа, ни детей, — явление для Востока крайне странное и потому само по себе подозрительное. Чтобы ликвидировать сей досадный пробел, Дэвид придумал для Джин мужа-француза, умершего от рака крови вскоре после свадьбы. Брак с ним объяснял и принятие ею христианского вероисповедания, чему, по счастью, ислам не препятствовал. А иранские муллы, дабы продемонстрировать миру свою толерантность, даже оберегали христиан от нападок представителей других религиозных конфессий. К тому же Коран не запрещал обратного возвращения в веру, так что при необходимости Джин могла этой возможностью воспользоваться. Определенные преимущества предоставлял ей и статус вдовы. Ибо вдовы, пусть даже бездетные, пользовались в Иране правами и почтением большими, нежели незамужние женщины. Отсутствие у женщины мужа здесь считалось едва ли не позором.

Арабское происхождение объясняло не совсем свободное владение Джин фарси — сойти за персиянку она бы точно не смогла. Учить язык Джин начала только за год до отбытия в Иран — по совету Дэвида и с помощью неутомимой тети Джилл, служившей в молодости у бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга. Бабушка Маренн считала, что тетя Джилл никогда, сколько её ни учи, не сумеет приготовить пудинг, но зато с легкостью и в короткий срок освоит любой язык. Таким уж лингвистическим талантом та обладала. Теперь «иракская» легенда позволяла Джин время от времени сбиваться на арабский, которым она овладела в совершенстве, не вызывая при этом никаких подозрений. А всего, что касалось непосредственно врачебной деятельности, Джин не боялась: тут её профессионализм был безупречен.

Самым сложным и уязвимым аспектом для работы в Иране долго оставалась связь. Два пояса стражей вокруг миссии Красного Креста не столько охраняли саму миссию, сколько следили за каждым шагом проживавших на её территории иностранцев. Без сопровождения капитана Лахути Джин не могла и носа высунуть за пределы миссии. Она знала, что капитан окончил курс национальной безопасности и является офицером контрразведки, поэтому, несмотря на все его лирические излияния, резонно считала «воздыхателя» одним из своих главных противников.

Корпус стражей исламской революции подчинялся не министру обороны и даже не президенту Ахмадинежаду, а исключительно рахбару — верховному идеологическому вождю, сотрудничавшему с «Министерством информации». Последнее, в свою очередь, тоже было подотчетно только верховному мулле Али Хосейни Хаменеи — активному участнику революции и ближайшему соратнику почившего имама, занявшему этот пост после смерти Хомейни. Сам корпус представлял собой закрытую военную организацию типа гиммлеровских СС, противостоял армии как бы для уравновешивания её влияния в стране и служил главной опорой режима. В состав корпуса, как когда-то и в СС, входили сухопутные войска, эскадрильи ВВС и боевые единицы военно-морского флота. То есть при необходимости он фактически мог заменить собой армию. В корпусе исправно функционировали также службы внешней разведки КСИР и иностранных операций. Тесно взаимодействуя с «Министерством информации», эти комитеты занимали прочные позиции в Ливане и Судане, обладали разветвленной агентурно-диверсионной сетью в странах Персидского залива, в Палестине, Германии, Франции, Канаде, Бразилии, Парагвае, Пакистане и на Филиппинах. Бдительность в таких условиях нельзя было терять ни на секунду, поэтому даже подаренные ковры пришлось проверить на наличие вшитых в них подслушивающих устройств или других приспособлений для слежки.

Для осуществления связи при столь плотном контроле со стороны противника можно было рассчитывать разве что на какое-нибудь чудо техники. И такое «чудо» придумали для Дэвида израильские специалисты-компьютерщики из МОССАДа. Глава израильской разведки генерал Амос Ядлин, понимая, что «горячая война» с Ираном в современных условиях вряд ли возможна, сделал ставку на «кибер-войну», провозгласив её одним из столпов новой военной стратегии Израиля. Активизировав работу всех отвечающих за информационную войну структур, он создал особое подразделение с кодовым названием «Отдел-8200» — сверхсекретную структуру, занимающуюся перехватом телефонных разговоров и радиоэлектронной разведкой. Имена сотрудников отдела, компьютерных гениев, не фигурировали ни в одном штатном расписании, равно как и сам отдел не упоминался ни в одном официальном документе.

Именно этим сверхсекретным сотрудникам Ядлин и поручил, по просьбе ЦРУ, разработку системы связи, способной обмануть ушлых компьютерных цензоров из иранского «Министерства информации». Гении «Отдела-8200» не подвели: спустя несколько дней предложили совершенно анонимный, не затратный и даже элегантный в исполнении вариант связи. Базировался он опять-таки на неувядающем опыте нацистской Германии, вернее, службы внешней разведки, возглавляемой тогда Вальтером Шелленбергом.

Виртуозный метод, который сам директор ФБР Гувер называл «немецким шедевром», заключался в том, что в годы Второй мировой войны немецкие агенты использовали для передачи информации самые обычные открытки и письма, вставляя в них микроточки. Микроточка представляла собой крошечную фотографию размером с обычную точку, которая вклеивалась на место знаков препинания. Внешне послания не вызывали никакого подозрения и могли содержать до двадцати таких точек. А каждая из них, в свою очередь, могла вмещать в себя не только тексты, но и чертежи. Чтобы вычислить каналы утечки информации и расшифровать в итоге столь изощренный метод конспирации немецких агентов, американцам в свое время пришлось изрядно попотеть.

В новой же, израильской версии контейнером, содержащим, наподобие вируса, секретную информацию, выступали безобидные электронные письма и фотографии, которые Джин получала якобы от «родственников» из Ирака. И теперь она могла, не покидая миссии Красного Креста, не только читать сообщения от Дэвида, но и отвечать ему. А переписку с жалобами жены Ахмета на свекровь, рассказами самого Ахмета о планах перестройки дома и описанием бессчетных болезней тетушки Фариды можно было вести бесконечно. Ибо у любого читающего её цензора быстро притупится внимание, и он не заметит внедренный в послание и сложнейшим образом замаскированный в нем файл. Извлечь же и раскрыть этот файл можно было только с помощью кодовых слов и паролей, но Джин хранила их в памяти. И теперь компьютер служил единственной ниточкой, связывавшей её с прежней жизнью, единственным каналом для получения совета и поддержки, единственным способом дать знать родным, что она жива и здорова.

Для кодирования информации использовались пробелы и другие свободные места в текстах, в связи с чем файлы намеренно делались многокомпонентными. Каждый компонент имел узкую доступную стартовую часть, а секретная часть, намного большего размера, наполнялась никому не заметной информацией. При этом на общий вид картинки объем файла совершенно не влиял. Если для передачи информации использовались фотографии, то в них основная ставка делалась на младшие цифровые разряды, и определить визуально, что данная фотография содержит секретный рисунок или текст, тоже было невозможно. Фотографии уже сами по себе имеют большой объем, поэтому при изобретении данной системы связи израильские специалисты исходили как раз из всем известной истины, что лучше всего иголку прятать в большом стоге сена. Для пущей надежности информация была раздроблена и файлы намеренно перепутаны. Так что если даже допустить гипотетически, что какому-то выдающемуся иранскому умнику удастся вычислить вложения и извлечь их, он увидит только очаровательные цветочки и сердечки, вылетающие из разных частей письма либо фотографии.

Подобное оформление красноречиво намекало на то, что полицейского Ахмета и его дальнюю родственницу Аматулу, прожившую в его доме несколько лет, связывают романтические чувства. И хитрые приспособления, которые Ахмету наладил один из сослуживцев, обслуживающих компьютеры в их общем офисе, чтобы тот мог скрыть электронно-почтовый роман от жены и других родственников, — всего лишь наивные уловки влюбленных. Для большей убедительности Ахмет даже делал иногда приписки между строк, вспоминая о прежних радостях общения и набирая фразы белым шрифтом на белом поле. То есть пользовался самым примитивным способом компьютерной конспирации, который мог освоить и ребенок. Так что, найди вдруг иранский умник-цензор в тексте розочки и сердечки при чтении душевно-эротических излияний Ахмета, его мысли заработали бы именно в таком направлении.

Сам Ахмет ничего, разумеется, не писал: он лишь набирал тот текст, который ему приносили, или вставлял его в уже готовый файл. И, конечно же, даже не подозревал о своей влюбленности в родственницу, поскольку ни одного собственного признания и в глаза не видел. В отличие от Джин и цензора-эксперта из «Министерства информации».

Джин отвечала Ахмету в том же духе и тоже пользуясь тайной белой строкой, но более сдержанно, как и подобало мусульманской женщине. Однако Ахмет не прочитал и ни одного её ответа, поскольку производить какие-либо манипуляции с полученными файлами ему категорически возбранялось. К тому же доставленную на его компьютер информацию люди Уитенборна сразу же забирали на дешифровку.

Чтобы розочки и сердечки открылись и сложились в определенный текст, нужно было воспользоваться определенным шифром. Тем самым, который Джин держала в уме. Полученный текст проходил двойную дешифровку с помощью кодов, известных только ей, майору Уитенборну и отвечавшему за технический аспект связи секретному специалисту из МОССАДа. Расшифрованная информация хранилась на мониторе считанные секунды, и считать её иранскими сканерами было за столь короткий срок попросту невозможно. А потом она бесследно исчезала.

Для особых случаев обмена информацией был предусмотрен еще один канал связи, выполненный по технологии передачи через побочные излучения последовательного порта с подключенным кабелем устройства в качестве антенны. Этот канал был довольно сложным в управлении, зато совершенно неподконтрольным иранским цензорам. Хотя переданную по нему информацию можно было принять с помощью самого примитивного приемника, в том числе на мобильном телефоне. Но данный канал считался резервным, и пользоваться им вменялось лишь в случае близкой, ощутимой слежки.

* * *

Надев тонкие эластичные перчатки, Джин нажала на клавиатуре несколько клавиш в определенной последовательности, и из фотографии с улыбающимися мальчиками-футболистами выскочили мелкие розовые и красные розочки с сердечками, которые, попорхав по монитору, стали складываться в одно большое, пронзенное стрелой сердце. Использование перчаток было одним из обязательных требований в работе с шифровками: если вдруг, в случае обыска, компьютер заберут, иранцам будет труднее узнать, какие клавиши нажимались чаще всего. Попутно перед Джин стояла задача как можно чаще нажимать на клавиши, не используемые при секретных манипуляциях, поэтому на них она завела коды, касающиеся её основной, медицинской работы.

Еще несколько секретных комбинаций с клавишами, и вот сердце вновь рассыпалось на сердечки и розочки, а те, в свою очередь, сложились в безобидный текст довольно корявого четверостишия, якобы сочиненного Ахметом для своей возлюбленной. Из них-то, после очередной серии комбинации, и появился наконец текст основного послания.

«Великий Герцог Черному Орлу…»

Решив не изменять привычке и любимому фильму Копполы — «талисману удачи», как они шутили, — оставили позывные, с которыми работали в Ираке.

«По данным воздушной разведки, в квадрате 35 к юго-востоку от города установлены зенитные батареи. Они тщательно замаскированы, так что обнаружить их удалось не сразу. Это свидетельствует о наличии в данном месте важного стратегического объекта национального значения, связанного, вероятно, с ядерной программой. Установка батарей свидетельствует о скором введении объекта в действие. Возможно, этот объект как раз и является новым заводом с условным названием „Роза“. Согласно последним агентурным данным, помимо оборудования для обогащения урана в комплексе функционирует секретная линия по производству деталей центрифуг, до сих пор скрываемая от экспертов. Черному Орлу приказывается уточнить координаты завода и спектр проводимых там работ, а также подготовить условия для проведения кибератаки, аналогичной проведенной ранее, для выведения центрифуг из строя. Необходимо также уточнить, не является ли объект „Роза“ одним из фигурантов проекта по созданию мощностей, направленных на производство топливных сборок реакторов. Последнее вполне возможно, так как, согласно полученным с израильских спутников снимкам, предполагаемый объект занимает весьма обширную площадь. Все родственники здоровы. Джек принят на подготовительное отделение Вест-Пойнта».

Повисев несколько секунд, текст растворился, и вот уже на Джин с экрана монитора снова смотрели улыбающиеся мордашки сыновей Ахмета. «Джек принят на подготовительное отделение Вест-Пойнта», — повторила она мысленно, закрыв глаза. Оказавшись во враждебной чужой стране одна, Джин могла позволить себе воскресить лица родных и любимых людей лишь в памяти. И то ненадолго, иначе ностальгия могла подействовать как яд и подорвать её эмоциональное состояние. А для поддержания легенды и выполнения задания в условиях постоянной слежки стабильность нервной системы была необходима ей как воздух. Ведь даже непонятная тайная грусть могла показаться врагам подозрительной.

Тем не менее короткая весточка от Дэвида придала Джин сил. В прошлый раз он сообщил, что Майк вернулся из Ирака и проходит подготовку на базе Форт-Беннинга для получения звания подполковника. «Майк просил передать, что будет ждать тебя, сколько придется», — написал тогда Дэвид, и она, прочитав эти несколько слов, чуть не расплакалась. Джин боялась даже думать, что в её отсутствие Майк увлечется другой женщиной. А ведь он молод, и соблазнов в его окружении предостаточно. Случись подобное, потеря Майка стала бы, пожалуй, самой главной её жертвой Соединенным Штатам. Если, конечно, не считать жизни, с которой здесь, в Иране, можно расстаться еще быстрее.

Майк не хотел, чтобы она летела в Иран. Да и кто бы, интересно, захотел подобного риска для близкого человека? Но другого выхода всё равно не было, и Майк смирился с решением ЦРУ. В последний вечер перед её отлетом он надел ей на безымянный палец левой руки кольцо, но уже спустя несколько часов, отправляясь в аэропорт с началом рассвета и не став будить Майка, она сняла его. Оставила дома.

Конечно же, Майк волновался за нее. Как и мама, Наталья Роджерс-Голицын, член исполнительного комитета Международного Красного Креста, собственной рукой вписавшая свою единственную дочь, пусть даже и под чужой фамилией, в список отправляющихся в Иран специалистов. Но ни мама, ни отец, полный генерал в отставке Том Роджерс, герой Вьетнама, не выказывали своих переживаний явно. Оба прекрасно понимали, какая опасность грозит их дочери в далекой враждебной стране, но когда она разговаривала с ними по телефону перед отлетом, ни словом не обмолвились о своих истинных чувствах.

А еще там, на родине, остался Джек Тоберман, её воспитанник и верный юный друг. Он пережил смерть отца, погибшего 11 сентября 2001 года в разрушенной пилотами-террористами Южной башне ВТЦ, мужественно держался во время тяжелой болезни матери, стойко перенес её уход. Кэрол Тоберман умерла от лейкемии год назад. Болезнь могла бы унести её еще раньше, в 2004 году, но ремиссия, которой врачам удалось добиться невероятными усилиями, продлилась пять лет, и Кэрол смогла даже не только ходить, но и дождаться, когда сын окончит школу и станет почти взрослым. Ухудшение наступило внезапно. Новая атака заболевания оказалась настолько стремительной и беспощадной, что повторить чудо исцеления врачи уже не смогли: Кэрол ушла, даже не придя в сознание. Но от своей матери Джин знала, что на изможденном лице покойной запечатлелось удивительное спокойствие, которое словно бы знаменовало долгожданное избавление от ужасных физических страданий. Впрочем, так оно, наверное, и было. Ведь единственное, ради чего Кэрол боролась за жизнь последние годы, — это достижение Джеком совершеннолетия. Она не хотела, чтобы сын остался сиротой слишком рано. И это ей удалось. Она даже разрешила ему стать военным.

Когда-то Пэтти, жена Джека Тобермана-старшего, напуганная гибелью мужа во Вьетнаме, категорически запретила сыну Крису идти по стопам отца, и он стал финансистом. Но в черный день 11 сентября смерть настигла его на рабочем месте — в одном из офисов горящей Южной башни. И тогда Кэрол разрешила Джеку исполнить отцовскую мечту — продолжить династию Тоберманов в Вест-Пойнте. Потому, возможно, и ушла из жизни спокойно: знала, что в армии сын не будет чувствовать себя одиноко, что помимо куска хлеба и крыши над головой всегда будет иметь еще и уважение окружающих. И оказалась права: благодаря армии Джек действительно нашел свое место в жизни. Теперь он — уже кадет Вест-Пойнта. Конечно, Дэвид не мог прислать Джин фотографию Джека в кадетской форме — это было слишком рискованно, но она и так могла себе его в ней представить. Безусловно, Джек был красив. И очень похож на своего деда — неутомимого и веселого лейтенанта Джека Тобермана, друга и сослуживца её отца. Джин с детства знала его по фотографиям.

Однако воспоминания все-таки расслабляют: Джин почувствовала, как к глазам подступили слезы, а в горле застрял комок. Невыносимо захотелось во Флориду, к отцу и матери. Хотя бы на минуточку, хотя бы на миг. Потом — к Майку в Форт-Беннинг. Только коснуться губами его губ, только почувствовать рядом его дыхание и — назад. Но, увы, это невозможно. А значит, нужно взять себя в руки и задуматься над выполнением нового задания Дэвида.

* * *

Джин встала, снова подошла к окну. Яркая голубая подсветка озаряла устремленные ввысь колонны дворца Али Капу на площади Имама, черные воды реки мерцали под ясным, усеянным крупными звездами небом. «Я хочу, чтобы вокруг не было никаких стен, только вода и звездное небо над нами! Только небо, вода и мы», — так говорил своей возлюбленной больной лейкемией юноша в одном иранском кинофильме, снятом еще при шахе. Джин тоже захотелось оказаться сейчас с Майком посреди этой природной красоты, обрамляющей творения рук человеческих. И чтобы никого больше рядом не было. Особенно иранских революционеров с их навязчивой идеей создания атомной бомбы.

Впрочем, в последнее время политический климат в Иране начал, кажется, меняться. Во всяком случае источники из высших эшелонов власти сообщали об обострении противоречий между президентом Ахмадинежадом, поддерживающим новое поколение молодых технократов, и верховным лидером аятоллой Хаменеи, отстаивающим позиции «старых революционеров в чалмах». Так, в недавнем выступлении по телевидению последний отчетливо дал понять, что готов вмешаться в политические дела страны, если интересам нации будет угрожать опасность, хотя раньше предпочитал держаться в стороне от текущей политики, позиционируя себя беспристрастным арбитром. Другими словами, этим выступлением аятолла напомнил всем, что на самом деле во главе государства стоит не светский, а духовный лидер, то есть именно он. По сведениям, которыми располагала Джин и которые она немедленно донесла до своих начальников в Лэнгли, конфликт между аятоллой и президентом начался из-за попытки Ахмадинежада взять под контроль «Министерство информации»: видимо, ему надоела непрерывная слежка как за членами правительства, так и за ним самим.

В Штатах на сообщение Джин отреагировали спокойно. А Дэвид в одном из ответных посланий написал: «Еще неизвестно, кто для нас в Иране лучше: обладающие большим политическим опытом консервативные муллы, которых мы изучили вдоль и поперек, или потихоньку сворачивающие с пути „хомейнизма“ на дорожку персидского радикального национализма инженеры-суперреволюционеры, поддерживаемые Ахмадинежадом. Действия последнего непредсказуемы для нас так же, как для стран, соседствующих с Ираном. В том числе для Ирака».

Однако внутренняя ситуация в Иране требовала коренных перемен уже сама по себе. Экономика «трубы» прочно вошла в стагнацию, безработица, особенно среди молодежи, зашкаливала. Едва ли не единственным проектом, пользующимся всеобщей поддержкой и, по сути, цементирующим нацию, оставалась ядерная программа, предмет гордости иранцев.

Пестрая стайка голубей уселась на освещенный поребрик бассейна: решила, видимо, передохнуть по пути домой на ночевку. Джин несколько мгновений смотрела, как птицы перескакивают с одного места на другое, постукивая друг друга клювами. Разведение голубей в Иране — часть городской культуры, голубятни имеются почти у каждого. Согласно местному поверью, голуби приносят удачу и благословение заботящимся о них людям. К тому же голубиный помет довольно долго был единственным удобрением в сельском хозяйстве Ирана, им дорожили. А подобных голубиных расцветок — голубых, красных, зольно-серых и мраморно-белых — не встретишь больше нигде в мире. Голубей здесь даже тренируют, обучая выполнению разных кувырков, и они потом соревнуются в продолжительности, высоте и красоте полета. Поглазеть на такие соревнования собираются обычно жители почти всего города.

Местные голуби были преданы своим хозяевам не меньше собак и легко находили дорогу домой. Вот и эта стайка птиц — коричнево-серых, среднего размера, с удлиненным оперением и характерными пышными хохолками на красивых круглых головках, — вспорхнула спустя несколько минут с бортика бассейна и улетела восвояси. Черная гладь воды чуть всколыхнулась, отразив на миг их вытянутые ребристые силуэты, и снова застыла неподвижно.

Вздохнув, Джин вернулась к столу, села в кресло перед компьютером, безучастно взглянула на улыбающихся ей с монитора сынишек Ахмета. Теперь это была только фотография. Контейнер опустел, переместив всю секретную информацию в её голову. Задание было получено, и для его выполнения требовалось собрать немалое количество сведений. Времени требовалось еще больше, а продолжительность деятельности Джин на территории Ирана зависела, как бы это ни парадоксально звучало, от продолжения здесь цепи разрушительных землетрясений. Но тут уж оставалось полагаться только на волю Всевышнего.

Итак, для осуществления кибератаки сначала нужно раздобыть где-то коды защитных систем, чтобы потом сканировать и подавить их, а Джин пока даже не знала, где конкретно находится объект «Роза». Горная местность на территории 35-го квадрата ей была известна (карту Ирана с соответствующим разделением на квадраты Джин выучила наизусть еще в Америке), но ничего даже отдаленно похожего на военный и тем более на ядерный объект там не наблюдалось. Значит, данные американской разведки верны: опасаясь неожиданного воздушного удара со стороны Израиля, иранцы укрыли свои центрифуги в подземных бункерах глубоко в горах. Ведь любому специалисту было известно, что Израиль не располагает пока бомбардировщиками дальнего радиуса действия, оснащенными точными бомбами типа нейронных В61-11, которые способны «вскрывать» многометровые бетонные покрытия хорошо укрепленных подземных бункеров.

Чтобы Штаты предоставили Израилю такое оружие, нужно было найти повод. Задача Джин в том и состояла: обнаружив объект «Роза», предоставить информационный повод для его бомбардировки. Вернее, для поставки вооружения, необходимого для проведения такой бомбардировки, на Ближний Восток. Тогда спесивые иранские муллы сразу стали бы сговорчивее.

Однако нельзя было сбрасывать со счетов сотрудничество Ирана с Россией. И не только в их совместном строительстве атомной станции в Бушере, служившей, по сути, прикрытием для иранской ядерной программы, но и в области закупки вооружений. Американская разведка располагала данными, что Россия намеревается поставить в Иран зенитные комплексы ТОР-1М и С-300, а это крайне затруднило бы проведение любой силовой акции.

Убедить Россию расторгнуть контракты с Ираном можно было и дипломатическим путем, но лишь пойдя на серьезные уступки и очень выгодные для нее предложения. Американцы над этим вопросом сейчас как раз работали, и мать Джин, бывшая русская княгиня, эмигрировавшая из СССР во Францию, даже шутила: «Хорошо, что Россию можно теперь хоть в чем-то убедить. С Советским Союзом подобный номер ни за что не прошел бы». Но поскольку позиция России продолжала оставаться для Джин не совсем понятной, она еще до отъезда в Иран как-то спросила у матери:

— Мама, ты ведь родилась в этой стране и всё о ней знаешь. Объясни, почему русские помогают Ахмадинежаду в изготовлении ядерной бомбы? Разве они не понимают, что иметь ядерный Иран под боком — проблема и для них тоже? К тому же производство ядерной бомбы влечет за собой большие расходы, так не лучше ли наращивать собственный потенциал? Или русским больше не на что потратить деньги?

Оторвавшись от созерцания с балкона океанских волн, с пенистыми брызгами разбивающихся о берег, мать вздохнула и после недолгой паузы ответила:

— Да, я родилась в России. И до сих пор считаю её своей единственной и настоящей Родиной. И ни одна другая страна, как бы хорошо мне ни жилось в ней, так и не стала мне роднее России. Моя родина по-прежнему там, где мелкий дождь днями напролет поливает каменных коней на Аничковом мосту. И где троллейбусы, сворачивая на Невском к Исаакию, поднимают фонтаны грязи… Но почему русские помогают Ахмадинежаду, я не знаю. Хотя подозреваю, что они не столько помогают иранцам, сколько ставят палки в колеса американцам. Таковы уж издержки советской политики и советского менталитета. В сознание русских плотно внедрена мысль, что всё, что хорошо для Запада, плохо для них. Хотя русский царь Петр Первый давно и благополучно доказал обратное. Ты врач, Джин, — она повернулась лицом к дочери, и ветер шевельнул её скрученные на затылке каштановые волосы, подернутые на висках сединой, — и знаешь сама, что после удаления раковой опухоли в организме человека часто остаются метастазы. И если их не подавить в зародыше, позднее они породят еще с десяток смертельных опухолей. Так вот коммунизм можно сравнить со страшной злокачественной опухолью, метастазы которой всё еще гниют в теле России. Русские хотят чувствовать себя пупом земли. Пусть без порток, как они сами говорят, зато вооруженными до зубов. Хотят, чтоб их все боялись. Они пекутся о власти военной, напрочь забыв об аспекте моральном. Равно как и о том авторитете, который был у России при царях. Помнишь, мы читали с тобой Пушкина, когда ты была маленькая? «Иль русского царя уже бессильно слово?» — писал он. — Грустная улыбка обозначила в уголках губ матери тонкие морщинки. — А иранцы… Иранцы всего лишь повторяют политику СССР, ведь многие из них при ней и на ней выросли. Их правительство тоже эксплуатирует образ врага, совершенно не заботясь при этом о собственном народе. Потому что, как и российское, жить с этим народом до конца своих дней не собирается. И я, кстати, не исключаю, что Иран обманывает русских так же, как и нас, ловко используя их наработки. Плести интриги на Востоке умеют не хуже большевиков, это я точно знаю.

— Но ведь те русские и украинцы, с которыми мы работали в Ираке, оказались очень даже неплохими ребятами, — напомнила Джин. — Я, если честно, так и не заметила между ними большой разницы. Разве что в языке немного…

— Между теми, кто родился и вырос в Советском Союзе, разницы вообще практически не существует. — Покинув балкон, мать вошла в комнату, включила кофеварку. — И я не говорила, что они все поголовно плохие. А уж русский народ я и вовсе считаю самым лучшим на свете, поскольку он мне родной. Даже живя на другом конце земли, я никогда не забывала об этом. И порой невыносимо страдала от невозможности вернуться на родину. А дурные люди всегда были, есть и будут везде. Просто здесь, на Западе, все давно научились сохранять внешний лоск и прикрывать свои пороки лицемерием, а русские более открыты, и многих эта их открытость пугает.

— Мама, а сейчас ты уехала бы из России?

— Зачем? — Мать неопределенно пожала плечами и снова удалилась на балкон. — Не вижу резона. — Помолчала. — Мой отец так вот и не решился уехать из страны, где родился и которой служили его предки. Потому что и помыслить не мог, что в ней, православной и благословленной Господом, станут убивать людей без суда и следствия. Что усилиями большевиков матушка-Россия превратится из обители Богородицы в пристанище дьявола. Многие до сих пор считают, что в России всё произошло по Достоевскому, по его роману «Бесы». Но даже Достоевский, я думаю, не мог в конце девятнадцатого века предугадать весь масштаб грядущего бедствия. А ведь он, в отличие от моего отца, был гениальным провидцем. Но отец остался в России и… погиб. А мы с Лизой, моей сестрой и твоей тетей, сбежали. И не потому, что искали лучшей жизни, богатства и обеспеченности, нет. Мы бежали лишь для того, чтобы выжить. А в России нас ждали либо лагерь, либо расстрел. Теперь же там можно и жить, и заниматься любимым делом, хотя симптомы коммунистической паранойи будут проявляться, я думаю, еще долго. Тем не менее сейчас я бы оттуда не сбежала. И Лиза, я уверена, тоже. Впрочем, она давно уже вернулась на родину, а я… Я добиваюсь разрешения открыть в родном Петербурге филиал нашей благотворительной клиники. Хочу, чтобы он функционировал на тех же основаниях, что и в Европе с Америкой.

— А Саня Михальчук по-прежнему говорит, что они не позволят, пока ты им откат не отпилишь? — рассмеялась Джин. — Я правильно его выраженьице запомнила?

— Обойдутся, — решительно хлопнула мать ладонью по перилам. — Иначе если в Кракове и Киеве такие филиалы откроют, а в России нет, мировая общественность быстро поймет, что никакой она не гуманитарный центр мира, а обычная коррупционная дыра. Так что я не отступлюсь и рано или поздно всё равно добьюсь своего.

— Бабушка не зря говорила, что только на тебя может оставить свое дело. — Джин подошла к матери, обняла её. — Тебя не сломать ни органам НКВД, ни диктатуре КГБ, ни нынешней «Единой России».

— Ох, не напоминай мне, пожалуйста, об этих доморощенных депутатах, — брезгливо передернула мать плечами. — Мне хватило встреч с ними в Страсбурге и Женеве. Только и зыркали по сторонам, что бы еще прибрать в карман. Слава богу, в России я имею дело с МИДом, а там еще остались порядочные люди. Но кто бы мог подумать, что с открытием клиники в моем родном Петербурге у меня возникнут такие трудности?! Каким-то безголосым певичкам отдают на откуп целые театры, а для благотворительной клиники у них, видите ли, свободных зданий нет! Ведь поначалу мою просьбу даже рассматривать не хотели… Ой, Джин, подожди, кажется, кофе готов! — Она упорхнула в комнату и уже оттуда, разливая кофе по чашкам, продолжила: — Даже такие выдающиеся личности как Черчилль, де Голль и Эйзенхауэр всегда отвечали на адресованные им письма… Рейхсфюрер Гиммлер, и тот отвечал! Потому что оставить чье-то письмо без ответа испокон веков считалось неприличным. А губернаторша Санкт-Петербурга — молчит. Я ей одно письмо, второе, третье, а в ответ — ни полслова. Она, видите ли, не считает это важным! Ну конечно, откуда ж ей, уроженке заштатного украинского городка, знать, что на письмо от организации, трижды удостоенной Нобелевской премии мира за оказание помощи людям, пострадавшим от стихийных бедствий и экологических катастроф, организации, удостоенной всех самых престижных гуманитарных наград, отвечать надо немедленно?! Да и для чего вообще она занимает столь высокий пост, как не для того, чтобы отвечать на письма граждан и исполнять их волю? Ан нет. Кто для нее русская княгиня Наталья Роджерс-Голицына? Да никто! Пустой звук. — Мать вынесла кофе на балкон, поставила поднос на столик. — Пришлось просить доброго товарища и соратника Петра Петровича Шереметева, чтобы отнес нашу бумагу прямо в Кремль и вручил кому надо. А заодно чтоб и на нерадивую питерскую губернаторшу пожаловался. Сработало вроде. Правда, там мне сразу предложили в Москве клинику открыть, но я отказалась. Раз уж, говорю, родилась в Петербурге, значит, только в Петербурге жить и работать буду. В общем, наобещали опять с три короба, а воз и ныне там. В Киеве открыли быстрее. Ну да ничего, я терпеливая…

* * *

«Интересно, удалось ли маме победить российскую бюрократию?» Увы, мама сейчас далеко — не спросишь. А Дэвид сообщать об этом в засекреченных сообщениях не станет: не первой важности информация. Здоровье и жизнь близких и любимых людей куда важнее. И это правильно. В Америке приоритет всегда отдастся тем, кто дорог. Не бюрократам же…

В дверь постучали, и Джин закрыла электронное письмо.

— Войдите.

— Ханум, — на пороге появилась сияющая Марьям, — я принесла кофе. А мой двоюродный брат прислал нам разные лакомства.

«Нет, не зря все-таки говорят, что мысль материальна и подобное притягивает подобное, — подумала Джин. — Стоило мне вспомнить, как мы с мамой пили кофе, и вот вам, пожалуйста, угощение».

Даже на территории миссии Красного Креста Марьям, как истая мусульманка, не снимала ни платка, ни длинных одеяний. Она осторожно вошла в комнату и поставила перед Джин поднос с кофейником, чашкой и широкой стеклянной тарелкой, доверху наполненной восточными сладостями.

— Брат сказал, что все очень свежее. Вам должно понравиться, ханум.

— Спасибо, Марьям. И передай мою благодарность брату, — улыбнулась Джин.

Двоюродный брат Марьям содержал кофейню в Исфахане, недалеко от площади Имама. По профессии он был кондитером, что считалось на Востоке очень почетным, ведь персидские сладости испокон века чрезвычайно ценились во всем мире и слыли одними из самых изысканных. Каждый повар-кондитер имел свои секреты, которые тщательно охранялись и передавались исключительно по наследству.

— Выбирайте, ханум. Здесь и халва с фисташками и миндалем, и конфеты сухан с орехами, и нуга очень вкусная…

— Сама-то хоть попробовала?

— Ой, я уже много всего съела, даже стыдно, — девушка приложила палец к губам, как бы запрещая себе прикасаться к лакомствам. — Брат ведь целую коробку всяких вкусностей прислал…

— Можешь взять еще, — придвинула к ней тарелку Джин.

— Ну, если только две конфетки, — робко протянула руку Марьям.

— Бери сколько хочешь, не стесняйся, — поощрила Джин.

— Спасибо, ханум.

Вытянув из тарелки две конфеты, а потом еще две, Марьям смутилась и убежала.

Как только дверь за ней закрылась, Джин вернулась к размышлениям о кибератаке. Похоже, единственным доступным средством воздействия на иранскую ядерную программу в нынешней ситуации и впрямь оставался лишь компьютерный вирус.

Джин знала, что ЦРУ давно рассматривало вопрос об уничтожении иранских ядерных объектов и даже готовило для заброски в Иран террористов (своеобразный клон Аль-Каиды). Впоследствии несколько подготовленных групп действительно пересекли границу со стороны Ирака и оказались на территории Ирана, где должны были опереться на содействие подпольной оппозиционной группировки ОМИН и боевиков курдской организации, противостоящих режиму в Тегеране. ОМИН (Организация Моджахедов Иранского Народа) была создана в 1965 году иранскими студентами, поставившими перед собой цель свергнуть режим шаха. Члены ОМИН поддержали Хомейни, но после победы революции лидеры этой группировки кардинально разошлись во взглядах с клерикалами и вынужденно перешли на нелегальное положение. Основную часть «моджахедов» вытеснили в Ирак, откуда те и вели террористическую войну против тегеранских правителей. После свержения Саддама и оккупации Ирака ОМИН была разоружена американцами и, передав все свои связи в Иране, фактически взята под контроль ЦРУ. Заброска американских агентов в Иран прошла безупречно, однако «Министерство информации» тоже не дремало, и в итоге из нескольких групп сохранилась только одна. Но поскольку она не имела пока доступа к нужным объектам и, следовательно, не могла приступить к активным действиям, её решили временно законсервировать.

Сказать по чести, компьютерные атаки, на которые сделал ставку генерал Ядлин, тоже пока не всегда удавались. Во всяком случае первая акция по выводу из строя программного обеспечения Бушерской АЭС, осуществленная совместными усилиями спецслужб США и Израиля, нужных результатов не принесла. Первый промышленный вирус Stuxnet был запущен из лабораторий Тель-Авива и Техаса, разрушил коды защитной системы SCADA, но был обезврежен иранскими программистами. Из строя удалось вывести только несколько персональных компьютеров сотрудников АЭС, а основная система осталась неповрежденной.

Иран немедленно обвинил германский концерн Siemens, который разработал оборудование и программное обеспечение для иранской АЭС, в разглашении коммерческой тайны, чем якобы сделал кибератаку врага возможной. Однако на самом деле, Джин знала это точно, репутация Siemens пострадала напрасно. На самом деле коды системы SCADA были считаны с помощью новейшей программы сканирования излучений, пересланной ей из Израиля в одном из информационных контейнеров. Именно благодаря этой программе Джин и её помощникам удалось не только считать коды защитной системы SCADA, но и благополучно переправить их в Израиль, а там уж за их обработку взялись лучшие компьютерные программисты.

Джин повернулась, чтобы налить себе кофе, край рукава случайно задел мышь, и на мониторе высветилась репродукция картины Рафаэля Санти «Снятие с Креста». Мысли тотчас перенеслись в Париж…

* * *

…Характерным жестом отбросив волосы назад, Наталья Голицын несколько мгновений молча смотрела на светившуюся на экране её компьютера в кабинете парижской клиники точно такую же репродукцию, потом сказала:

— Я часто смотрю на это творение Рафаэля, считаю его чем-то вроде талисмана. И еще оно служит мне постоянным напоминанием…

— Напоминанием о чем, мама? — Джин присела рядом, тоже перевела взгляд на экран компьютера.

— О том, что роль человека в этом мире не так уж мала, как порой кажется, — ответила мать. Помолчав, пустилась в воспоминания. — Я была с мадам Маренн, твоей бабушкой, в Италии, когда узнала, что моя сестра Лиза решила вернуться в Россию. Руди Крестен, бывший офицер дивизии «Дас Рейх» и близкий друг Лизы, сообщил мне, что она уже оформила все документы и скоро уедет. Меня охватило отчаяние: я была уверена, что сразу по возвращении на родину Лизу ждет верный арест. Поделилась своими опасениями с мадам Маренн. Выслушав меня, она неожиданно спросила: «Натали, ты помнишь картину Рафаэля Санти, которой мы с тобой долго любовались в Ватикане?». Я удивилась: при чем здесь картина? Пожав плечами, ответила вопросом на вопрос: «Ты имеешь в виду изображенную на картине „Снятие с Креста“ библейскую сцену?». Помню, Маренн тогда чуть заметно улыбнулась; ты знаешь, как она умела это делать, практически одними глазами. А потом сказала: «Это очень важная сцена, Натали. Задумайся, вспомни. Христос умер. Его больше нет. Бездыханное тело Сына Божьего держат на руках ученики. Рядом, почти лишившись чувств, стоит Богоматерь. Её поддерживает Мария Магдалина. Фактически Богоматерь в этот момент тоже отсутствует. Человеческий мир остался без Бога, один на один со Злом. О грядущем Воскресении Христа никому еще неизвестно. А ведь собравшиеся у Его тела ученики — всего лишь люди. Такие, как мы с тобой, Натали. Они еще не святые, их изображениям еще не посвящают канонические иконы и храмовые фрески. Они пока просто обычные живые люди, недавние грешники: Матфей, бывший сборщик податей, в прошлом падшая женщина Мария Магдалина… Но все они поверили в Христову проповедь о Добре и Прощении и избрали смыслом своей жизни служение Ему. И именно на них, обычных людей, Христос, уйдя из земной жизни, оставил мир. Ты помнишь, Натали, в каких красках Рафаэль изобразил эту сцену? Казалось бы, произошло мрачное событие, возможно, самое страшное из тех, какие только могут произойти. Бог оставил мир на растерзание Злу, и, возможно, вот-вот наступит эра торжества дьявола. Однако вместо подобающих сцене трагических темных тонов Рафаэль неожиданно использует излучающие свет нежно-голубые, зеленые и золотые краски, сопровождая их свойственной его кисти плавностью линий. И благодаря избранному художником приему в картине торжествуют гармония, душевная ясность и… надежда на человека. Вместе с Господом Рафаэль надеется на самых обычных людей вроде сборщика податей и падшей женщины. Они верят в то, что те выстоят. Что удержат, подобно древнегреческим атлантам, мир на своих плечах на протяжении всего страшного и мучительного периода от Страстной пятницы до Воскресения Христова. И эта традиция, Натали, сохранилась до сих пор: когда Бог по каким-то причинам замолкает, Злу противостоят люди. И, поверь, неплохо справляются с этим, ведь иначе Господь никогда не позволил бы Своему Сыну родиться от земной женщины. Бог всесилен, но и от человека подчас зависит очень многое. К чему я веду? Да к тому, что в России, руководимой большевиками, Бог на время умер. Его там и по сей день нет. Но это не значит, что среди русских не осталось людей, способных бороться за Добро. Да, да, Натали, в отсутствие Бога этим занимаются люди с божьей искрой, которую мы называем душой. И твоя сестра поступает правильно. И цель её благородна, ведь она возвращается в Россию, чтобы вернуть доброе имя своим друзьям — отдавшим за Родину жизни, но впоследствии опороченным клеветой». И тогда я впервые задумалась, — призналась мать, — что, наверное, зря уехала из России. Что надо было побороть трусость и остаться.

— Ты поделилась своими сомнениями с бабушкой? — спросила Джин.

— Конечно. Я никогда от нее ничего не скрывала.

— И что она сказала?

— Сказала, что Бог всегда предоставляет человеку свободу выбора, и тот сам решает, какой дорогой ему идти. И что для борьбы со злом нужны не только физическая сила и душевная отвага, но и знания. «Ты уехала на Запад, чтобы приобрести знания, в получении которых тебе было отказано на родине, — сказала она. — Ведь знания, помноженные на твои природные отвагу и ум, представляли бы для большевиков серьезную опасность. Им удобнее управлять людьми, мыслящими фрагментарно и узко, сугубо в какой-то одной конкретной области. Впрочем, этим грешит не только советская, но и любая другая тоталитарная власть. И даже официальная церковь, к слову. Приобретение знаний позволяется лишь очень узкому кругу людей, связанных с власть предержащими идеологически и порабощенных духовно. А инакомыслящие просто уничтожаются. Тебе же, Натали, повезло и вырваться, и приобрести знания. И означает это только одно: что у тебя своя дорога в жизни. Отличная пока от дороги сестры, но, я думаю, когда-нибудь тебе тоже выпадет шанс послужить своей стране. Только теперь ты сможешь принести ей гораздо больше пользы, чем могла бы принести сталинской России». И вот теперь я вижу, что мадам Маренн, как всегда, оказалась права, — улыбнулась мать. — Сейчас я действительно могу сделать для своей страны намного больше, чем раньше. А если бы осталась, не сбежала бы вовремя, давно бы уже скорее всего умерла в лагере, не выдержав издевательств энкавэдэшников. Конечно, Зло в России по-прежнему обитает, оно живучее, но его власть значительно уменьшилась. И в основном благодаря людям, державшим мир на своих плечах в отсутствие Бога. Благодаря священникам, ученым, интеллигентам. Благодаря как знаменитым личностям вроде Флоренского, Цветаевой, Ахматовой, Пастернака, так и благодаря простым, никому не известным людям, замученным в ГУЛАГе и других лагерях. В том числе благодаря таким как моя сестра, не побоявшаяся вернуться, чтобы бросить Злу вызов. Теперь настала моя очередь. Вернее, наша, Джин. Твоя и моя. Как думаешь, сможем мы удержать мир на своих плечах? — она снова улыбнулась.

— Не думала, что бабушка так хорошо разбиралась в христианстве, — невпопад ответила Джин, всё еще находясь под впечатлением рассказа матери. — Всегда считала её атеисткой.

— Ну что ты, она никогда не была атеисткой, — покачала головой мать. — Просто не любила официальную церковь и священников. Как, впрочем, и любую власть, и любых чиновников, будь они светскими или религиозными. Маренн ведь родилась в строгой католической семье и поэтому очень хорошо понимала связь человека с Богом. И если подумать, то, наверное, неспроста именно её Господь наградил талантом возвращать людям жизнь. Подобные таланты, я уверена, даруются только избранным. Правда, поцеловав Маренн в макушку при рождении, Господь уготовил на её долю и немало испытаний, но, думаю, лишь для того, чтобы проверить, достойна ли она своей избранности, выдержит ли? И Маренн выдержала, прошла весь свой земной путь достойно… Никто из нас не может пока сравниться с ней. Она ведь обладала способностью не только лечить человека, но и возвращать ему жизнь, практически вытаскивая с того света. Даже самые выдающиеся медицинские светила не понимали, как ей это удастся. Так что, полагаю, нет ничего страшного в том, что Маренн ушла без покаяния. Мне даже думается, что на земле и не сыскать такого священника, который бы достоин был права благословить её в последний путь. Уверена, это сделал сам Христос: встретив Маренн на небесах, отпустил ей все грехи и принял в Свое Царствие Господне. Ведь если тело мадам Маренн было так же слабо, как у любого другого человека, то дух ей был дарован великий. Смерть уступает только величию и святости — теперь, отлечив людей уже с полвека, я знаю это точно…

— Я помню, бабушке писал даже сам римский папа…

— Да, она состояла в переписке и с Павлом VI, — кивнула мать. — Это он удостоил её награды за заслуги перед страждущим человечеством. Однажды Маренн прочитала мне отрывок из его письма, и он мне почему-то запомнился. «Вы отдаете приоритет человеку даже перед Богом, — писал ей апостолик. — Задумываясь над Вашими словами, я убеждаюсь, что в них сокрыта неопровержимая правота. Христос имел в виду то же самое. Позднейшие толкования просто исказили его». — Снова взглянув на монитор, она добавила: — Кстати, копия этой картины Рафаэля висела в кабинете мадам Маренн в Версале, поэтому я тоже сделала её для себя настольной. И теперь всякий раз, когда мне приходится сталкиваться с непосильными на первый взгляд трудностями или чьей-то несправедливостью, когда начинает казаться, что Бог снова забыл о людях, я смотрю на эту картину и сразу понимаю, что если даже Бог забыл о нас, то виноваты в этом мы сами. И что надо бороться и идти вперед, и тогда свет спасения обязательно прольется. Конечно же, человек смертен. Но час его ухода из жизни определен свыше, и наш долг, долг врачей, — не позволить смерти вырвать его из жизни раньше, чем этот час настанет. Для того мы и несем свою вахту на земле. Самые обычные люди, которым приходится порой заменять собой Бога.

— Я тоже обязательно сделаю эту картину настольной, — пообещала Джин. — Буду смотреть на нее всегда, когда мне будет трудно, и вспоминать ваши с бабушкой слова. Вспоминать вас обеих…

* * *

Дверь открылась, щелкнув, но Джин даже не обернулась: не могла оторвать взгляд от монитора. Через мгновение на стол перед ней легла красная роза с длинным темно-зеленым стеблем, и отблески ренессансных красок Рафаэля, излучаемых экраном лэптопа двадцать первого века, отразились на её нежных лепестках. По сильным смуглым пальцам с темными ногтями и запаху лосьона, в котором аромат толченых лепестков кофе был смешан с ароматом любимых персами яблок, Джин узнала Шахриара.

— Спасибо. — Его пальцы продолжали сжимать розу, и она накрыла их ладонью. — Я не слышала, как ты вошел.

— Это Христос? — спросил он, не высвобождая руки.

— Да, картина Рафаэля Санти. Мне она очень нравится.

— Я видел репродукции его картин. Как и второго, которого ты тоже любишь, — Боттичелли.

— Эта картина из собрания Ватикана.

— Я знаю, они оба итальянцы. Жаль, что ислам не поощряет живопись и нам неведом лик Пророка. Мы можем только представлять себе, как выглядел Магомет и его сподвижники. — Лахути убрал наконец руку с розы, с нежностью коснулся волос Джин, накрутил один локон на палец. — Я отвык от женщин с распущенными волосами и в европейской одежде. Тебе всё это очень идет.

— Отвык? — удивленно повернулась она к нему.

— Мне сорок семь лет, не забывай. Я родился и вырос еще при шахе, совсем в другом, почти европейском обществе. Учился в университете на архитектора, хотел строить красивые современные дома из стекла и бетона. Как в Америке. И моя первая девушка была похожа на тебя, — он притянул Джин к себе. — Она никогда не носила ни хиджаб, ни чадру — только джинсы и джемпер. А в баре, где работала танцовщицей, выступала в очень коротком платье, чтобы все могли видеть её красивые ноги. Мы слушали «Битлз» и другую западную музыку и даже подумать не могли, что однажды всё это уйдет в прошлое.

— А где теперь та девушка?

— Ей пришлось бежать из страны. После революции танцовщиц приравняли к проституткам и стали отлавливать на улицах как бродячих собак, забивая, по исламской традиции, камнями. Мы с друзьями прятали Эке почти месяц, а потом помогли бежать через Ирак в Египет. Больше мы с ней не виделись. Я даже не получил от нее ни одного письма. Да это и неудивительно… — Шахриар опустил голову. — По правде говоря, я ведь и мусульманином-то тогда не был — продолжил, помолчав. — Скорее агностиком или даже атеистом, как большинство тогдашней молодежи. Но чтобы выжить в новых условиях, пришлось принять ислам, пойти на службу и даже взять второе имя — Мухаммед. Хотя никто меня так не называет, ни на службе, ни дома. Мой брат погиб в первые же недели ирано-иракской войны. Родители не хотели, чтобы я стал военным, но лучшего варианта для карьеры я не видел. Не в муллы же идти. А поскольку неженатый офицер стражей считался неблагонадежным, я женился. Моя нынешняя жена была тогда совсем девочкой, чуть ли не вдвое моложе меня. Читать и писать выучилась только после рождения второго ребенка, но для режима Хомейни это было нормальным явлением. При нем девочек выдавали замуж и в десять лет. Только после его смерти женщины получили право на образование и стали выходить замуж более взрослыми. Конечно, к жене я никогда не испытывал тех чувств, что испытывал до революции к Эке. До встречи с тобой я, признаться, и не надеялся, что когда-нибудь испытаю что-то подобное снова. Хоть ты и мусульманка, но совсем другая. Не такая, как те, которых я знаю. Наверное, это оттого, что ты родилась во Франции… Так что ты решила насчет нашего брака? — Коричневые с золотым отливом глаза впились в зрачки Джин.

— Пока ничего, — отвела она взгляд. — У меня еще не было времени подумать об этом.

— Ты уже второй раз уходишь от ответа. Скажи честно: ты связана какими-то обязательствами в Эль-Куте? В Женеве?

— Ничем и ни с кем я не связана, — мягко отстранилась от него Джин. — И никого кроме двоюродного брата Ахмета и его семьи в Эль-Куте у меня нет.

— Что же тебя останавливает?! — Шахриар снова привлек её к себе. — Я договорился с муллой, он заключит союз между нами, как только мы к нему придем. На месяц, на год — как ты пожелаешь. Хотя самому мне хочется, чтобы до конца жизни. Моей или твоей.

— Я же говорила тебе, Шахриар, — ласково провела она кончиками пальцев по его смуглой щеке, — что не смогу остаться здесь. Мне не разрешат. Я должна буду покинуть Иран вместе с миссией.

— Поэтому я и предлагаю тебе временный брак, — произнес Лахути с обидой в голосе. — А если бы имел хоть малейшую надежду, что ты останешься навсегда, давно бы и не задумываясь подал на развод. Несмотря даже на весьма значительную сумму, которую мне пришлось бы выплатить в этом случае жене. Но меня бы ничто не остановило. Ты мне веришь?

— Верю, Шахриар, — прижалась она головой к его плечу.

— Значит, не любишь.

Он отошел к окну, скрестил руки на груди, устремил взор вдаль.

Джин вернулась за стол к компьютеру, помолчала. Решив наконец прервать затянувшуюся паузу, негромко спросила:

— Как там наша подопечная Симин? Что говорит доктор Нассири?

— Ей намного лучше, — ответил Шахриар, не оборачиваясь. — Присутствие ребенка удвоило её силы, и теперь она с вдохновением борется за жизнь, ежеминутно благодаря Аллаха за чудесное спасение их с сыном жизней. Доктор Нассири считает, что повторную операцию можно будет провести на следующей неделе.

— Наверное, он прав. Я посмотрю её завтра утром.

— Доктор просит тебя посмотреть также одного его друга. Тот работает на секретном объекте, и у него неожиданно начала развиваться очень странная болезнь. Нассири хочет знать твое мнение. Ты знаешь, что иностранным врачам строжайше запрещено обследовать наших сотрудников, да еще и секретных, но доктор попросил меня добиться разрешения. Я пообещал.

— Спасибо. Если получишь разрешение, я сделаю всё, что в моих силах.

Лахути отвернулся от окна, подошел к Джин, развернул к себе.

— Пойдем к мулле, — попросил умоляюще. — Прямо сейчас! Я не хочу уходить от тебя.

— Я тоже не хочу, чтобы ты уходил, — прислонилась она лбом к его плечу. — Но для этого совсем не нужно идти к мулле. Легче сразу пойти в мою спальню. Это гораздо ближе.

— Но… — он явно растерялся, — я не хотел оскорбить тебя. К тому же…

— Я знаю, что внебрачные связи караются законом, — перебила его Джин. — Но только в случае, если о них кто-то узнает или если одна из сторон захочет наказать другую. Ни мне, ни тебе, как я понимаю, этого не нужно. Мы просто любим друг друга, и всё. И здесь, в миссии Красного Креста, мы свободны так же, как были бы свободны в Женеве. На территории миссии законы шариата не действуют, здесь все подчиняется швейцарским законам. А согласно им любовь, при взаимности чувств и обоюдном желании, не возбраняется. Так зачем нам тратить время на муллу? Ночь коротка. К тому же меня в любой момент могут вызвать к больному, а тебя — на службу. Да и мулла пусть выспится, ему ведь начинать читать молитвы с восходом солнца…

* * *

Белая голубка опустилась на подоконник и принялась расхаживать взад-вперед на фоне розовеющих в рассветной дымке холмов. Джин отбросила волосы с лица — голубка стукнула клювом о стекло, точно подзывая её. Осторожно выпростав руку из-под головы спящего Шахриара, Джин встала, пригладила темные, подернутые на висках сединой волосы. Накинула на обнаженное тело вышитое медальонами атласное покрывало, подошла к окну. Голубка, нахохлившись и слегка приоткрыв клюв, смотрела на нее неподвижными поблескивающими глазками, похожими на драгоценные бусинки.

— Привет. — Джин приложила руку к стеклу, голубка не шевельнулась. — Ты хочешь сказать, что пора встречать новый день? — Приоткрыла окно. На минарете мечети уже голосил муэдзин, призывающий мусульман к молитве. — Подожди, сейчас принесу тебе хлеба. Или что-нибудь повкуснее…

Джин вернулась к постели. Шахриар спал, вольно раскинувшись, его смуглое лицо, обрамленное черной, аккуратно остриженной бородой, выражало умиротворение, на губах застыла улыбка. Сдернув с себя покрывало, Джин накрыла им Шахриара, надела халат и направилась в соседнюю комнату. Отломив кусочек пирожного от так и не тронутого угощения Марьям, задержалась у картины Рафаэля, провисевшей всю ночь на экране невыключенного компьютера. Задумалась: найдет ли она когда-нибудь оправдание своему добровольному решению изменить Майку, даже если никогда не придется объяснять ему этот поступок? А себе самой она сможет его объяснить? Неужели только тем, что, изображая здесь, в Иране, молодую вдову из Эль-Кута, ей нельзя вести себя как настоящей Джин Роджерс-Фостер, влюбленной в своего американского мужа и в действительности не желающей никого кроме него? Да, она должна забыть о себе как об американке и доиграть роль до конца, чтобы выполнить задание Дэвида. Ведь иракская вдова, отвергающая ухаживания капитала иранской стражи и его предложение сочетаться браком по всем правилам шариата, выглядела бы странно, а значит, и подозрительно. Её необоснованный отказ мог вызвать у капитана Лахути закономерное раздражение, которое, в свою очередь, было чревато для Джин нежелательными последствиями. А что касается собственных терзаний и угрызений совести, то это всего лишь досадные издержки большой и серьезной игры, в которой всё по-взрослому. Порой даже слишком по-взрослому…

Плотнее запахнув халат, Джин вернулась к голубке и покрошила пирожное на подоконник. Птица бодро принялась клевать щедрое угощение. За спиной чуть слышно скрипнула пружина. Джин оглянулась: Шахриар сидел на кровати, откровенно любуясь ею.

— Тебе не надо торопиться на молитву? — спросила она, добавив голубке крошек.

— Надо, — кивнул он. — Но я не пойду.

— Решил пропустить?

— Да. В душе ведь я всё равно остался зороастрийцем и персом, арабом так и не стал. И родная зороастрийская религия, как и культура, мне по-прежнему ближе.

— В Корпусе стражей исламской революции разрешают служить с такими убеждениями?

Он встал, начал одеваться.

— А о них никто кроме тебя не знает. Даже моя жена. Впрочем, она вообще мало что обо мне знает. Тебе же я почему-то могу признаться. Ислам, хомейнизм — это для меня всего лишь компромисс. В двадцать лет уже невозможно изменить себя коренным образом, можно только пойти на сделку с собственной совестью. Многие века мои предки верили в пророка Заратустру, а теперь исламисты называют их габарами, неверными, и всячески притесняют. Однако я верю, что со временем всё вернется на круги своя. Гнет не может быть вечным.

«Контрразведчик всегда остается контрразведчиком, — думала между тем Джин. — Даже если Лахути меня и впрямь любит, то всё равно помнит, что я иностранка. А значит, и о долге службы не забывает. Так что его слова могут быть как вполне искренними, так и насквозь лживыми». В душе почему-то хотелось ему верить. Во всяком случае искренность его чувств по отношению к ней во время самозабвенно проведенной совместной ночи сомнений у Джин не вызывала. В каждом его поцелуе, в каждой ласке она чувствовала сердечное тепло и непритворные душевные порывы.

— Почему ты говоришь об этом мне? — Джин внимательно посмотрела на него.

— Потому что верю тебе, — он застегнул ремень, — и надеюсь, что не донесешь на меня властям. И еще потому, что хочу быть честным с тобой. Для меня это важно, поверь. Однако мне пора уходить, прости. — Шахриар приблизился, нежно обнял Джин, с чувством вдохнул запах её волос. — Увидимся у Нассири.

— Хорошо, — обвила она руки вокруг его шеи.

Он наклонился, поцеловал её в губы. Голубка, поцокав на прощание лапками, расправила крылья, вспорхнула с подоконника и улетела. Джин проводила её взглядом.

— Это Аллах посылал её проверить, как мы встретимся сегодня утром, — шепнула Шахриару.

— Думаю, он остался доволен, Шир-зан, — ответил он тоже тихо.

— Что?! — недоуменно посмотрела она на него. — Ты назвал меня львицей? Извини, я не очень хорошо знаю фарси…

— Ты не ошиблась, — улыбнулся Шахриар, — Шир-зан переводится с фарси как «львица». Но древние персы называли так еще и красивых гордых женщин. Таких как ты.

— Шир-зан… — нараспев повторила Джин. — Красиво звучит. Мне нравится.

— Во Франции ты тоже носила хиджаб? — неожиданно спросил он.

— Нет, — отрицательно покачала она головой. — Я же говорила тебе, что ради своего первого мужа Пьера приняла христианство. Поэтому могла позволить себе одеваться как француженка.

— Да, в хиджабе ты выглядишь совсем другим человеком.

— И в какой же одежде я нравлюсь тебе больше? — лукаво поинтересовалась Джин.

— Без одежды, — ответил он прямо. — Или, на крайний случай, в халате, который на тебе сейчас. — Взглянул на часы. — Пора.

— До встречи, — отстранилась она.

У Шахриара зазвонил мобильник.

— Капитан Лахути слушает, — ответил он на звонок, направляясь к выходу. — Да, Сухраб, я помню о твоей просьбе. — Джин поняла, что звонит доктор Нассири. — Постараюсь решить безотлагательно. Да, с доктором Байян тоже переговорил… — У порога оглянулся на Джин, она помахала ему рукой. — Да, она согласилась посмотреть твоего больного. Ты все-таки думаешь, что его отравили намеренно?.. Ну хорошо, как только получу разрешение, я сразу привезу её…

Шахриар вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Джин подошла к окну, посмотрела, как он садится в машину.

— Доброе утро, ханум, — заглянула в комнату Марьям. — Вам понравились сладости моего брата?

— Да, Марьям, передай ему спасибо. Всё было очень вкусно, — машинально проговорила Джин, поворачиваясь к помощнице.

— Но вы почти ничего не попробовали! — разочарованно указала та на поднос. — И даже кофе не допили.

— Не огорчайся, — виновато улыбнулась Джин. — Если приготовишь сейчас горячий кофе, мы расправимся с подарком твоего брата вдвоем. Согласна?

Широкие черные брови Марьям, никогда не знавшие забот косметолога (запрещено шариатом), приподнялись, щеки украсились ямочками. Казалось, что завтрак с госпожой — верх её мечтаний.

— Сейчас приготовлю, ханум! Быстрее ветра, ханум, даже не сомневайтесь! — Марьям исчезла за дверью.

Джин вернулась в спальню. Смятые простыни еще хранили тепло их с Шахриаром тел, жар их ночной любви. Застелив постель и сбросив халат, она облачилась в темное мусульманское одеяние. Подошла к зеркалу (тоже, по шариатским меркам, совершенно ненужной для женщин роскоши): действительно, совсем другой человек. Вряд ли в таком одеянии её узнали бы товарищи по службе, Мэгги Долански, например. А дома? Ну, дома бы просто испугались, особенно тетя Джилл. Однако ничего не поделаешь: таковы правила игры, и надо продолжать играть свою роль, какие бы неприятности и непривычки ни были с ней сопряжены.

Повязывая перед зеркалом платок, Джин вспомнила об услышанных обрывках разговора Шахриара с Нассири. Итак, Нассири хочет, чтобы она посмотрела больного, страдающего, судя по всему, радиационным заражением. А что, если этот человек как-то связан с объектом «Роза»? Тогда он мог бы послужить очень ценной ниточкой к выполнению её задания…

«Шахриар сказал, что друг доктора Нассири работает на секретном объекте, — размышляла Джин, завязывая концы платка. — Значит, не исключено, что он пострадал от вызванной землетрясением на этом объекте аварии, повлекшей за собой выброс радиации. А последнее землетрясение, как известно, произошло примерно в семидесяти километрах от Исфахана, зацепив и горные районы. Но для повреждения атомного объекта подземные толчки должны быть весьма ощутимыми, порядка 7–8 баллов; колебания меньшей силы для таких объектов, как правило, не опасны, поскольку об их сейсмостойкости заботятся в первую очередь. Последнее же землетрясение, в 5,7 балла, скорее можно отнести к среднему. Тоже, безусловно, серьезному, но хорошо укрепленный объект вполне мог перед ним устоять. Если, конечно, этот объект не располагался в самом эпицентре землетрясения, где даже несильные толчки способны спровоцировать аварию. Так, и где у нас, интересно, наблюдался эпицентр последнего землетрясения?..»

Джин подошла к компьютеру и, пробежав стрелкой мыши по экрану, открыла статистические данные. «Очень интересно. Эпицентр находился там, где, по данным Дэвида, иранцы недавно установили зенитную батарею. То есть у предполагаемого объекта „Роза“. И если даже батарея и сам объект не пострадали, поскольку подземные толчки были невелики, утечка радиации вполне могла произойти. Либо, раз Нассири подозревает, что его друга отравили, кто-то намеренно допустил её, воспользовавшись природным катаклизмом. Но кто и зачем? Чтобы ответить на эти вопросы, остается надеяться лишь на то, что Лахути сможет добиться для меня разрешения осмотреть больного. Что ж, — невесело усмехнулась Джин, — ради этого, пожалуй, стоило изменить Майку с иранским капитаном. Ведь если бы я отказала Лахути вчера, еще неизвестно, как бы он повел себя по отношению ко мне сегодня. Вполне возможно, попросил бы даже перевода в другую спасательную команду, чтобы больше со мной не встречаться. И кого бы тогда вместо него прислали? Убежденного хомейниста, у которого не было студенческого прошлого, возлюбленной танцовщицы Эке и сожалений о прежней жизни? То есть, проще говоря, фанатика, слепо верящего нынешней власти. Нет, такой персонаж не только осложнил бы мне жизнь, но и всю мою шпионскую деятельность мог бы свести к нулю. Так что небольшая уступка Шахриару, с которой всё еще не может смириться совесть, возможно, имеет гораздо большее значение, нежели вынужденное романтическое приключение…»

— Я принесла кофе, ханум, — прервала размышления Джин помощница, подойдя к столу с подносом, на котором, источая аромат свежезаваренного кофе, стоял пузатый кофейник с узким носом. — Можно, я возьму кусочек нуги, ханум? — смешно наморщила она носик.

— Конечно, Марьям. Бери, сколько хочешь, — кивнула Джин, закрыв файл со статистикой землетрясений.

На темно-голубом фоне монитора снова высветилась картина Рафаэля.

— Какая интересная картинка, — уселась в кресло напротив Марьям, разлив кофе по чашкам. — А кто этот человек с колючей проволокой на голове? Он мертвый, да? Его убили? — Она засунула в рот кусок нуги с орехами.

— Это Иисус, — пояснила Джин и взяла свою чашку. — В Коране его называют «пророк Иса». Ты должна была читать о нем в школе. И на голове у него не колючая проволока, — улыбнулась она, — а ветка терновника, терновый венец. Такой венец надевали на голову всем, кого вели на распятие. Смертникам, как теперь сказали бы. Иисуса распяли на кресте давно, задолго до появления Магомета. А на этой картине его ученики, последователи, снимают тело Исы с креста, чтобы предать земле.

— Да, я вспомнила, нам читали об этом. — Марьям отхлебнула кофе, засунула в рот еще один кусок нуги, прищелкнула языком от удовольствия. — Очень вкусно, ханум, попробуйте. — И вернулась к обсуждению картины: — Но я никогда не думала, что Иса выглядел именно так. В наших книжках не было рисунков. Теперь буду знать. И расскажу отцу. Он часто читает Коран, ему будет интересно. А кто нарисовал эту картинку? Тот, кто был там же, рядом с Исой, и всё видел? А потом эту картинку перенесли на компьютер, да?

— Да, отсканировали репродукцию и перенесли на компьютер, — снова улыбнулась Джин. — Но на самом деле это не картинка, а великая картина величайшего мастера, одного из самых великих на земле за всю историю её существования…

— Он тоже был учеником Исы? — перестав жевать, Марьям теперь неотрывно смотрела на Джин.

— В какой-то мере да, ведь всё великое в нашем мире не обходится без божьей искры. И все великие мастера живописи, музыки, литературы — люди посвященные, это совершенно точно. Автор этой картины — итальянец Рафаэль Санти. Конечно же, он не присутствовал при казни Христа, поскольку родился много позже. Но, прочитав о сцене распятия в Библии, такой же священной книге как Коран, смог представить, как всё происходило, и запечатлеть это на холсте.

— То есть попросту придумал?

— Не совсем. Скорее прозрел. Просто закрыл глаза и увидел. Христос сам подсказал ему, как всё было. Ведь Рафаэль был необычным человеком: он обладал талантом видеть то, что не дано простым смертным.

— Как интере-есно, — протянула Марьям, подавшись вперед, к монитору. Помолчав, поведала: — Однажды мы с классом были в Тегеране, и там нас поселили в гостинице. А в переулке напротив, он, кажется, назывался Мофат, — она снова смешно наморщила нос, — стояло странное здание. Похожее на мечеть, только без минаретов и большого купола. С крестом над входом. Учитель сказал нам, что это христианский храм. Мне стало любопытно, и как-то утром я потихоньку улизнула из гостиницы, подошла к этому странному зданию и заглянула внутрь. Там очень красиво пели, а на стенах висели почти такие же картинки, как у вас здесь, — девушка поднесла палец к монитору. — И перед ними горели свечи.

— Ты заглянула в храм Святого Николая, Марьям. Он принадлежит Русской православной церкви. Тебе понравилось его внутреннее убранство?

— Да, ханум, очень. Отец потом объяснил мне, что я попала на христианское богослужение, а картинки на стенах называются иконами.

— Он прав, — кивнула Джин. — И сюжеты для них иконописцы берут тоже из Библии.

— И на всех изображен Иса?

— Не только. Еще его мать Марьям, ученики-апостолы, святые… В христианстве много святых, но Иса, конечно, главный среди всех, ведь он — Сын Божий.

— Мать Исы звали как меня? — округлила глаза Марьям.

— Возможно, в честь нее тебя и назвали, — предположила Джин, с улыбкой наблюдая за девушкой.

— Обязательно спрошу у отца, — закивала та. — Он говорил, что имя мне придумала мама. Интересно, почему именно такое?..

* * *

— Что показывают анализы?

Человек, лежавший на больничной койке, вызвал у Джин ассоциацию с египетской мумией, которую только что извлекли из саркофага и распеленали. Скелет, обтянутый желтой, совершенно обезвоженной и потрескавшейся как старинный пергамент кожей. Практически голый череп, хилые клочки волос топорщатся только на висках и затылке. Лицо без бровей, глаза без ресниц. Вместо глаз — две глубокие черные дыры.

Когда Джин подошла, человек с огромным усилием повернул голову в её сторону, и на подушке остался клок совершенно бесцветных волос. Больной шевельнул потрескавшимися губами, по сморщенной желтой щеке скатилась слеза. Сердце Джин сжалось. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: дни несчастного сочтены. Тем удивительнее показался ответ доктора Нассири:

— Анализы не показали ничего существенного, ханум. Кроме, пожалуй, резкого снижения уровня лейкоцитов, который продолжает неуклонно снижаться.

— И вы считаете это несущественным? — Джин повернулась к доктору, взяла протянутые им результаты обследования. — А по-моему, это говорит о поражении костного мозга, не способного более обеспечивать деятельность организма. Такие показатели, — кивнула она на бумагу, — характерны обычно для лейкемии, причем в последней стадии. Какой вы поставили диагноз?

— Отравление таллием, ханум.

— Таллием? — недоуменно воззрилась на коллегу Джин. — На чем основано ваше заключение?

— Видите ли, ханум, — Нассири взял Джин под локоть и отвел в сторону, — обстоятельства начала заболевания таковы, что я не уполномочен посвящать вас в подробности. Надеюсь, вы меня понимаете? — понизил он голос. — Данное решение зависит не от меня. Могу сказать лишь, что Дермиан Эбаде — мой друг, мы вместе учились. Позднее он прошел специальную подготовку и в последнее время работал в радиохимической лаборатории, где проводил опыты, связанные с применением таллия в лечебных целях. В частности, при лечении туберкулеза. Во время недавнего землетрясения в лаборатории произошла авария с отключением электричества, и несколько ампул с таллием разбилось. Чтобы не пострадали другие сотрудники, Дермиан, рискуя жизнью, в одиночку собрал рассыпавшееся вещество, и в результате отравился им.

— Вы уверены в этом? — Джин внимательно посмотрела на доктора.

— Все признаки налицо, — развел руками Нассири. — Резкое повышение температуры, рвота, боли в животе, кровавый понос… Я приступил к лечению, как только узнал о трагедии. Промыл Дермиану желудок, первые четыре часа поил сиропом ипекакуаны, сделал гемодиализ, усилил экскрецию почек хлоридом калия, начал регулярно вводить ферроцин — самый эффективный антидот из всех мне известных. Казалось бы, состояние больного должно было улучшиться, но оно почему-то все ухудшается, ханум, — потерянно посмотрел он на Джин. — Признаться, я в полном отчаянии. Особенно мне не дает покоя эта необъяснимая потеря лейкоцитов…

— Вы видите, какой процент таллия обнаружен в крови? — протянула она ему бумагу с анализами. — По сути, ничтожный. Я знаю, что вы хирург и от ядерной медицины далеки, поэтому подскажу: период распада таллия длится всего четыре минуты. Следовательно, чтобы им отравиться, нужно специально положить его в рот. Или чтобы это сделал кто-то другой, но тоже намеренно. Ничего подобного, насколько я поняла, в случае с вашим другом места не имело. К тому же при таком периоде распада таллия процент его содержания в крови был бы гораздо выше. Кроме того, — назидательным тоном продолжила Джин, — таллий, конечно же, поражает желудочно-кишечный тракт, задевая попутно печень и селезенку, однако в первую очередь он влияет на состояние нервной системы — вызывает психоз и судороги. Выпадение же волос у пациента свидетельствует о запущенности заболевания. Ведь при лечении ферроцином волосяной покров, как нам с вами известно, восстанавливается, а в случае с вашим другом мы этого не наблюдаем. Другими словами, несмотря на прием антидота заболевание интенсивно прогрессирует. Кишечник, судя по анализам, не задет, — она снова заглянула в бумагу, — а вот костный мозг, который таллием обычно не поражается, практически прекратил свою деятельность. Причем, если исходить из ваших слов, уже на второй или третий день после отравления! На основании всего этого, уважаемый коллега, я позволю себе предположить, что относительно истинной деятельности господина Эбаде вас ввели в заблуждение. Поэтому при его лечении вы пошли по ложному пути, и теперь предпринимать какие-либо меры для спасения вашего товарища уже поздно. — Нассири побледнел, но Джин безжалостно добавила: — И еще, господин Нассири, прежде чем приступать к лечению своего подопечного, вам не помешало бы надеть защитный костюм.

— Защитный? — растерянно переспросил доктор. — Но для защиты от чего?

— От радиации, — отрезала она. — Чтобы не пострадало ваше собственное здоровье. Однако вернемся к пациенту. Итак, у него налицо сочетание признаков острого отравления и последней стадии лейкемии. На фоне очень короткого инкубационного периода и стремительного развития воспалительного процесса очень похоже на лучевую болезнь. Остается только выяснить, чем она была вызвана.

— Радиация? — Казалось, Нассири её больше не слушал. Он беспомощно оглянулся на Лахути, сидевшего за столом у двери. — Но мне сказали…

— Вам сказали в надежде, что я не догадаюсь, — усмехнулась Джин. — И совершенно, видимо, упустив из виду, что в составе миссии Красного Креста я принимала участие в лечении сотрудников японской атомной станции в Токаймуре, когда там произошла авария. Поэтому если вы оба действительно хотите, чтобы я дала какой-нибудь дельный совет — хотя, как мне кажется, время для советов уже упущено, — будьте любезны изложить мне всю картину происшедшего без утайки. Либо, как говорится, я умываю руки. Меня не прельщают подобные игры, извините.

— Но я… — в поисках поддержки Нассири снова взглянул на Лахути. Тот молча кивнул, и тогда доктор, глядя в пол, приступил к покаянному признанию: — Видите ли, ханум, мой друг и в самом деле работал в радиохимической лаборатории. Только… имел дело не с таллием, а…

— Опишите мне обстоятельства, при которых произошло заражение, и самые первые симптомы. А там уж я сама пойму, с чем он имел дело, — перебила его Джин.

Нассири в очередной раз бросил умоляющий взгляд на Лахути, и тот, сдавшись, подошел. Твердо глядя Джин прямо в лицо, сказал:

— Во время землетрясения на объекте, где работал Дермиан Эбаде, действительно отключилось электроснабжение и прервался отвод остаточных тепловыделений реакторов. Без достаточного охлаждения снизился уровень теплоносителя, вследствие чего повысилось давление. В результате произошел взрыв водорода, образовавшегося за оболочкой реактора. При аварии пострадал не только Эбаде, но и другие люди.

— И вы решили показать мне одного Эбаде, чтобы узнать, как помочь остальным, — догадалась Джин. — Резонно. Непонятно другое: как вы намеревались использовать мои советы, заведомо зная, что к реальности они не имеют никакого отношения?

— Я решений не принимаю, — отчеканил Лахути. — Так распорядились сверху. И для этого, кстати, имелись достаточно веские основания.

— Какие, например? — не преминула поинтересоваться Джин.

— Фактическое отсутствие радиации и крайне низкий уровень гамма-излучений, — подключился к их разговору более-менее пришедший в себя Нассири. — То есть фон был практически нормальный. Так что надобности в защитном костюме, ханум, у меня, полагаю, не было. А в крови пострадавших обнаружилось наличие именно таллия, — взглянул он на Джин почти победоносно.

— Мы передали все эти данные наверх, — продолжил Лахути, — и эксперты пришли к выводу, что, скорее всего, имело место отравление таллием. И для подстраховки разрешили пригласить вас, ханум, строго запретив посвящать вас при этом в подробности.

— А о том, что ферроцин не действует и волосы продолжают выпадать, а организм разрушаться, вы наверх сообщили? — спросила Джин.

— Да, — кивнул Лахути. — Именно поэтому вам и разрешили осмотреть больного. В надежде, что порекомендуете более действенные препараты.

— К сожалению, более эффективные препараты для лечения отравлений таллием современной медицине пока неизвестны, — развела руками Джин, — однако я по-прежнему считаю, что в данном случае они и не нужны. Скорее, нужны другие антидоты, хотя и их принимать, я думаю, больному уже поздно. Чем вы измеряли радиацию? — обратилась она к Нассири.

— Как всегда, — пожал тот плечами, — счетчиком Гейгера. Никаких отклонений от нормы он не выявил.

— Этого не может быть, — нахмурилась Джин. И повернулась к Лахути: — У вас есть более чувствительные приборы?

— Только экспериментальный образец.

— Принесите его. Срочно. И позаботьтесь о выдаче всем нам защитных костюмов. Мне отнюдь не улыбается перспектива облучения.

— Всё настолько серьезно? — помрачнел Лахути.

— Похоже, да, — кивнула она. — А вам, доктор Нассири, я настоятельно рекомендую пройти срочное обследование и, при необходимости, не менее срочно начать прием нужных лекарств. Заодно не помешает свести к минимуму контакт с семьей. Хотя бы на время, пока не убедитесь, что здоровы. То же самое касается всего персонала, который обслуживает как господина Эбаде, так и других пострадавших от этой аварии.

— Хорошо, хорошо, ханум, я всё понял, — испуганно пролепетал Нассири и принялся нервно тереть шелковой тряпочкой очки.

— Сейчас принесу счетчик, — буркнул Лахути и вышел. Вид у него был озабоченный.

Нассири наклонился к уху Джин, прошептал вопросительно:

— Так вы подозреваете, что…

— Я не подозреваю, доктор, я знаю точно, — сказала она тоже тихо, но твердо, — что таллий можно не только обнаружить в природе, но и получить искусственным путем. Как изотоп металла под названием висмут-210. Который, в свою очередь, является прямым участником реакторной реакции получения вещества.

— Какого вещества? — подозрительно воззрился на нее Нассири, водрузив очки на нос.

— Подозреваю, что в чистом виде это вещество в природе практически не встречается, но знаю, что оно во много раз сильнее синильной кислоты и цианистого калия. Вдобавок оно необыкновенно летуче и обладает высоким заражающим свойством, почему я, собственно, и настаиваю на защитных костюмах. Именно это вещество поражает в первую очередь костный мозг, в считанные часы разрушает иммунитет и создает видимость клинической картины лейкемии. Антидот для борьбы с ним уже существует, но он эффективен только на первых стадиях заболевания. Боюсь, вашему другу этот антидот теперь не поможет, поскольку у него болезнь уже запущена, а вот лично вам и персоналу рекомендую начать принимать его незамедлительно.

— Но что же это за вещество?! — ошарашенно спросил Нассири.

— Полоний. В природе его содержание ничтожно мало, а искусственным путем можно получить только в реакторе при облучении висмута-210. Побочным же продуктом данной реакции является таллий, который и сбивает с толку многих медиков и ученых. Наверное, пару лет назад я бы тоже терялась в догадках, но теперь знаю, что в 2006 году в Великобритании произошел случай намеренного отравления человека полонием. И тогда английские медики буквально совершили подвиг, сумев выявить отравляющее вещество. Полоний крайне тяжело обнаружить, и в тот раз медики нашли его лишь за три часа до смерти пациента. Зато благодаря им у нас теперь есть описание симптомов и даже некоторые руководства к действию.

— Вы уверены, что мой друг отравлен полонием?

— Я пока ни в чем не уверена, — грустно усмехнулась Джин. — Но если моя догадка верна, с другом вы можете попрощаться. Когда Шахриар принесет низкофоновый дозиметр, постараемся уловить с его помощью гамма-излучение. Если оно присутствует, тогда мы точно имеем дело с полонием. Но потом потребуется второй прибор — для измерения уже не гамма-, а альфа-излучения. Вы же пока распорядитесь поставить пациенту капельницу: нам нужно добиться мочевыделения и замерить уровень радиации еще и в моче.

— Сию минуту, ханум, — кивнул доктор Нассири и подозвал санитара.

«Полоний, получаемый из облученного висмута в соединении с бериллием, широко применялся до недавних пор при изготовлении детонаторов для атомных бомб, — задумалась Джин. — Иранцы же наверняка начнут меня уверять, что производят его из отходов атомной станции для лечения онкологических заболеваний. Однако известно, что из отходов получается мизерное количество полония, для лечения рака действительно достаточное. А вот та его доза, которая вылетела в атмосферу при взрыве на объекте, где служил Эбаде, возможна только при производстве начинки для ядерной бомбы. Это не подлежит никаким сомнениям».

— Мы принесли дозиметр, — объявил Лахути, вошедший в палату с молодым человеком в гражданской одежде. — Я приказал выставить на всех этажах охрану и эвакуировать из отделения других больных.

— Разумно, — одобрительно кивнула Джин.

— Это инженер Парвани, — представил Шахриар спутника. — Он сам разработал переносной гамма-спектрометр и вызвался помочь вам.

— Отлично, — еще раз кивнула Джин. — Тогда приступим. Только сначала пусть инженер облачится в защитный костюм. Да и вы, капитан, тоже.

Когда мужчины выполнили её распоряжение и вернулись, они все вместе приблизились к больному.

— Насколько мне известно, гамма-составляющая присутствует в любом радиоактивном веществе, — сказала Джин, обращаясь в основном к Парвани.

— Совершенно верно, — подтвердил инженер. — Она может быть очень слабой, но всё же определяемой. Сейчас посмотрим. — Он подключил прибор к монитору, а потом приложил его к телу Эбаде. Через несколько мгновений на экране появилась едва видимая глазу метка-блин, похожая на маленький пик — остроконечную вершину кривой, чуть выступающую над линией предельной нормы гамма-радиации. — Да, прибор зафиксировал излучение, — показал инженер на метку. — Оно составляет примерно восемьсот килоэлектронвольт, не больше. То есть менее одного процента.

— Таллий имеет примерно такую же величину гамма-излучения, — заметила Джин, — но период его распада не позволяет нам принимать этот показатель во внимание. Иначе клиническая картина выглядела бы совершенно по-другому. Значит, все-таки полоний. Скажите, господин Парвани, а альфа-дозиметры у вас есть?

— Переносных, к сожалению, нет, — ответил тот, выключив счетчик. — Есть только базовый, стационарный, но он довольно громоздкий.

— Тогда не могли бы вы взять с собой на анализ мочу больного, чтобы установить уровень его заражения альфа-радиацией на месте?

— Без проблем, — кивнул он.

— Доктор Нассири, — повернулась Джин к коллеге, — обеспечьте, пожалуйста, срочное взятие у пациента анализа.

— Хорошо, ханум.

— Но сначала перечислите мне еще раз первейшие симптомы больного.

— Сразу после аварии его неоднократно вырвало серой массой, — принялся перечислять Нассири, заглянув предварительно в карточку. — Вскоре он потерял сознание. В бессознательном состоянии и был доставлен в больницу. Проведенные тотчас анализы и токсикологические тесты показали, что у пациента серьезно повреждены костный мозг, печень, селезенка и почки. Придя в сознание, больной сразу стал жаловаться на мучительные боли во всем теле. Уже на второй день болезни началось сверхбыстрое старение организма, разрушение иммунной системы, выпадение волос.

— В отличие от всепроникающей гамма-радиации альфа-радиация не попадает внутрь организма через неповрежденную кожу, — задумчиво произнесла Джин. — Видимо, Эбаде просто вдохнул полоний, но в довольно большом объеме. Можно было бы проверить еще и легкие, хотя теперь, я думаю, в этом уже нет необходимости. Анализ мочи на альфа-спектрометре покажет нам не только отравление больного полонием, но и степень отравления. Тогда всё станет окончательно ясно.

* * *

Впервые с отравлением людей полонием Джин действительно столкнулась в 1999 году, когда произошла авария на японской станции Токаймура. Но тогда степень заражения оказалась минимальной, и больных удалось вылечить с помощью антидота «Димеркапрол», хотя и не без угрозы образования у них всевозможных опухолей впоследствии, даже спустя десятилетия.

Через два года, во время военной операции на юге Афганистана, американцы обнаружили в деревне Тарнак под Кандагаром центр по производству ядерного оружия, созданный явно для террористических целей. Именно тогда, во избежание неконтролируемого перемещения полония через границы, ЦРУ распространило по своим ведомствам секретную записку, в которой особо подчеркивалось практически полное отсутствие у вещества Po84 гамма-излучения, что и создает трудности при обнаружении его на таможне.

Выводы ЦРУ были наглядно подтверждены русскими спецназовцами, уничтожившими в Лондоне в 2006 году с помощью полония своего агента-перебежчика. Тогда британские врачи, проводившие обследование и лечение пациента, обратились за помощью ко всем ведущим экспертам в мире, ибо терялись в догадках: у больного были налицо все признаки лучевой болезни, однако симптомов, обычно сопутствующих радиационному заражению, не наблюдалось. Другими словами, ожоги и высыпания на коже отсутствовали, однако происходивший внутри процесс скрытно, но неумолимо разрушал иммунную систему и весь организм пострадавшего.

Результаты анализов агента-перебежчика переслали тогда в Ливерморскую атомную национальную лабораторию США. И там американские военные врачи, совместно со специалистами британского военного научно-исследовательского центра «Организация по атомному оружию» из Олдермастона, смогли не только выделить «тайного убийцу», но и определить количество использованного при отравлении полония. Его оказалось так много, что чашку, в которую он был положен, отмывали потом целых тридцать пять дней, тогда как обычное альфа-радиационное загрязнение относительно легко удаляется даже посредством посудомоечной машины.

Установили также и «происхождение» полония — для уничтожения перебежчика он был «позаимствован» из российского ядерного реактора. В этом, собственно, ничего удивительного нет: в Сарове, ядерном центре России, производится девяносто семь процентов полония. Но откуда он взялся в Иране?! Предположение, что здешний полоний получен из отходов Бушерской АЭС, Джин отбросила сразу: атомная станция еще не введена в строй окончательно и, следовательно, отходами, из которых можно было бы получить такое количество полония, обзавестись не успела. Значит, пришла к выводу Джин, иранцы получают полоний путем облучения висмута. Её убеждение подкреплялось недавним заявлением инспекторов МАГАТЭ, которые по некоторым косвенным признакам заподозрили наличие на территории Ирана завода по производству полония. Иран, конечно же, всё отрицал, а Россия и Китай его как всегда поддерживали. С их подачи ангажированные СМИ распространили по всему миру возмущенные заявления, что американцы-де опять наговаривают на бедный Иран, желая поскорее начать с ним войну и оккупировать.

Ан нет, дыма без огня не бывает, как говорит в таких случаях её мать, бывшая русская княгиня. Ситуация с заболеванием Эбаде однозначно свидетельствует, что подозрения инспекторов МАГАТЭ были далеко не беспочвенными. Полоний в Иране производится, и теперь Джин убедилась в этом лично. Остается только понять, откуда иранцы берут висмут для его производства, если собственных висмутовых месторождений в Иране нет. Во всяком случае, в достаточных количествах. С другой стороны, Иран легально закупает висмут для строительства Бушерской АЭС, где из него изготавливаются теплоносители реакторов. Поэтому не исключено, что люди, связанные с КГБ (вроде небезызвестного торговца оружием Виктора Бута, получавшего «товар» прямо с тайных государственных складов), завозят контрабандный висмут в Иран через какие-нибудь посреднические фирмы. И даже, возможно, оформляют его поставки официально, делая на этом сумасшедшие деньги.

То, что полоний производится в окрестностях Исфахана, сомнению уже не подлежало: пострадавшая при землетрясении лаборатория располагалась как раз неподалеку от него. А в том же радиусе, согласно данным американской и израильской разведок, из известных ядерных объектов Ирана находился именно завод «Роза», на котором, как сообщил Дэвид, помимо комплекса по обогащению урана размещалась еще и секретная линия по производству деталей центрифуг. Теперь стало очевидно, что объект «Роза» осуществляет и другой аспект работ, доселе неизвестный: производство полония. И если Джин удастся это доказать, Ирану придется поискать для мирового сообщества исчерпывающие и убедительные объяснения, почему он этим занимается.

Для подтверждения своей догадки Джин решила взять несколько волосков с головы умирающего Эбаде: она знала, что полонию свойственно накапливаться в фолликулах волос в довольно большом количестве. Если потом ей удастся передать облученные волоски хотя бы на иракскую базу США, туда сразу вызовут специалистов с необходимым оборудованием, и те смогут выделить из них полоний и подвергнуть его тщательному анализу Так что в итоге с высокой степенью точности смогут установить даже «происхождение» висмута — российское или китайское — и добиться проверки его поставок по легальным контрактам.

Но как осуществить изъятие волос у Эбаде? Полоний обладает высочайшими «заражающими» свойствами: достаточно вспомнить дело русского агента, когда вместе с ним заражению подверглись посетители бара, в котором происходила его встреча с русскими, пассажиры самолета, на котором те летели, и даже жители нескольких примыкавших к аэропорту улиц в Гамбурге. Джин прекрасно понимала, что выполнение столь опасного мероприятия может стоить жизни как ей самой, так и тем людям, которым она намеревалась передать волосы Эбаде: членам временно законсервированной американской группы, связанной с боевиками группировки ОМИН. Только они смогут переправить радиоактивные волоски через границу и доставить их на американскую базу в Ираке. Значит, чтобы обезопасить себя и других, ей надо раздобыть где-то свинцовый контейнер, не пропускающий радиацию. Но где?..

Оставалась и другая сложность: о её догадке насчет полония Лахути, какие бы чувства он ни питал к ней, обязательно доложит своему начальству. Это его служебный долг. Значит, слежка за ней будет усилена. А времени в обрез: Эбаде оставалось жить не более трех-четырех дней, то есть пока полоний не доберется до сердца. Сердце — самый стойкий орган человека. Оно борется до последнего, и в критической ситуации все другие органы устремляют свои силы на поддержку работы именно сердца. Когда сдает сердце — кончается жизнь. Значит, у нее есть максимум три дня, чтобы успеть что-то придумать…

— Ханум, анализ, проведенный инженером Парвани, показал, что это действительно альфа-радиация, — протянул ей бумагу вернувшийся Лахути.

Внимание Джин неожиданно привлекли покачивающиеся на его руке четки. Обыкновенные черные шарики, скрепленные один к одному и довольно крупные. «Если изготовить такой же шарик из свинца, — мелькнула у нее мысль, — несколько волосков в него точно поместится. А с учетом малых размеров шарика я легко смогу спрятать его в складках одежды. И, в случае обыска, даже положить в рот. Главное — донести шарик до миссии Красного Креста, а там уж я найду, как уберечь его от чужих глаз. Конечно, идеально было бы включить этот шарик в целые четки, но все знают, что я христианка, и четки в моих руках вызовут ненужное подозрение. К тому же в исламе четки — по большей части принадлежность мужчин. А привязать шарик к четкам самого Лахути не получится: он сразу заметит его свинцовую тяжесть по сравнению с другими бусинами. Значит, придется прятать на себе, даже если потом стану светиться как тот русский офицер, которого теперь его начальники отказываются выдать Британии. Не очень веселый юмор однако…»

— Наличие полония доказано измерением энергии альфа-частиц, она составляет 5,3 Мэв, — продолжал между тем Лахути. — Измерено и количество вещества, попавшего внутрь организма при вдохе, — около шести милликюри. Тут всё написано.

Джин взяла протянутую им бумагу, сказала негромко:

— Такую дозу мог вызвать только взрыв на атомной станции.

Стоявший за её спиной доктор Нассири едва слышно вымолвил:

— Что же делать, ханум? Мы можем спасти Дермиана?

— Боюсь, что нет, — ответила Джин, не глядя на него. — Как обычно говорят в таких случаях, медицина здесь бессильна. Слишком большое количество полония попало в кровь и накопилось в тканях. Введением димеркапрола мы лишь отсрочим конец вашего друга, доктор, чуть-чуть облегчим его страдания. Но готовьтесь к худшему, Сухраб. — Она наконец взглянула на Нассири: тот был бледен, в глазах стояли слезы. — Я понимаю ваши чувства, Сухраб, и искренне сочувствую вам. Но сейчас нам надо позаботиться о тех, кто, возможно, получил меньшие дозы облучения и кого еще можно спасти. Срочно проведите аналогичный анализ с каждым из них и, в зависимости от дозы, начинайте вводить антидот. Особое внимание уделите печени: её надо всячески поддерживать, ибо основная доза полония выводится с желчью. Что же касается доктора Эбаде, — Джин снова опустила голову, — то я понимаю, что вскрытия не будет: он ведь мусульманин. Однако я и без вскрытия знаю, что помимо легких у него больше всего пострадала печень — как главный нейтрализатор всех поступающих в организм ядов. И еще. Учтите, пожалуйста, при похоронах, что полоний всё еще находится в периоде распада и окончательно превратится в свинец только месяцев через шесть, не раньше. А до истечения этого срока он будет продолжать излучаться. Поэтому примите соответствующие меры, пожалуйста. И предупредите семью своего друга, Сухраб, — она сочувственно коснулась руки доктора Нассири. — Ему осталось жить от силы дней пять…

— Аллах всемилостливый! — доктор Нассири, не сдержавшись, закрыл лицо руками, плечи его затряслись. Очки, соскользнув с носа, упали на цветастый ковер.

* * *

— Ханум, у нас отключили воду! — встретила Джин в миссии Красного Креста взволнованная Марьям.

— Почему?

— Землетрясением повредило трубы. Я еще утром заметила, что напор воды в кране слабый, а днем выяснилось, что она, вытекая из трубы, просто не доходила до нас. Теперь придется пользоваться колодцем.

— Должно быть, трубу скоро починят, — выразила предположение Джин и, сдернув платок, устало опустилась и кресло перед компьютером.

— Вряд ли, — с сомнением покачала головой Марьям. — Сказали, что сначала надо изготовить точно такую же трубу. Ведь трубы у нас здесь старые, свинцовые еще…

— Свинцовые? — машинально переспросила Джин.

Как же она сразу не сообразила! Действительно, Исфахан — город древний, и водопроводная система была проложена здесь чуть ли ни при шахе Аббас. Последующие правители менять её не торопились, и вот несколько десятилетий назад ЮНЕСКО взяла все сохранившиеся древние коммуникации под охрану как объект культурного наследия. Теперь уж, конечно, никто не разрешит их менять. Когда-то точно такие же трубы были и в Лондоне, и в Париже, и в Риме, но с развитием цивилизации их там давно заменили. Сразу, как только выяснилось, что свинец вреден для здоровья человека. В Иране же, видимо, на полную замену водопроводной системы не хватило денег, поэтому трубы заменили частично, лишь в некоторых районах. Миссии Красного Креста «повезло»: рядом с ней их заменить не успели. А значит, проблема изготовления свинцового контейнера упрощалась.

— Хорошо, Марьям, я разберусь с этим вопросом, — кивнула Джин помощнице. — А ты пока проследи, чтобы рабочие запасли достаточное количество колодезной воды, она может потребоваться для срочных операций.

— Сейчас же передам им, ханум.

Оставшись одна, Джин откинулась на спинку кресла и иронично усмехнулась. Вспомнила, как по приезду в Исфахан выражала недовольство, узнав, что трубы свинцовые и что для очистки воды придется использовать фильтры и часто менять их, поскольку тяжелые металлы накапливаются быстро. Зато именно эти трубы помогут ей теперь в выполнении задания. Ай да шах Аббас! Молодец, что устроил свинцовую систему водопровода. И хорошо, что никто из властителей Ирана так и не озаботился с тех пор здоровьем своих граждан. А уж кому поручить изготовление трубы, а заодно и шарика, Джин знает: один из членов законспирированной группы, живший в окрестностях Исфахана, зарабатывал на пропитание как раз литьем.

Он освоил эту профессию, чтобы оправдать придуманную для него легенду, и был надежным, неоднократно проверенным в деле человеком. Согласно легенде, его звали Анук Тарани. А на самом деле он был сыном одного из офицеров шахской гвардии, который сразу после революции сбежал из Ирана в Штаты. На Тарани вполне можно было положиться, поскольку его жена и дочь остались в Лос-Анджелесе. Здесь же, неподалеку от Исфахана, он обосновался по фиктивным документам и с созданной для него ЦРУ фиктивной семьей из старушки-матери и двух детей-подростков. Жена, по той же легенде, умерла при родах, на наличие «живой» жены не дала согласия жена законная, проживающая сейчас в Лос-Анджелесе. До сих пор Тарани оставался в стороне от поручений Дэвида, и вот теперь пришло время воспользоваться его услугами.

* * *

На подержанном «шевроле», предоставленном миссии Красного Креста администрацией Исфахана, Джин ехала по раскисшей от дождей проселочной дороге, обсаженной с обеих сторон тутовыми деревьями. Дворники тоскливо месили грязь на лобовом стекле. В зеркале заднего вида отражался следовавший на некотором расстоянии от нее зеленый, заляпанный грязью автомобиль. Отрываться Джин не стала: пусть наблюдают. Благо повод посетить мастера Тарани у нее был: она везла ему чертеж старинной свинцовой трубы, которую требовалось изготовить, образцы металла и разрешение эксперта ЮНЕСКО на проведение ремонтных работ. Причины, по которым она выбрала именно Тарани, тоже имелись: во-первых, он жил ближе всех к миссии Красного Креста, во-вторых, слыл в Исфахане одним из самых искусных мастеров, занимавшихся историческим и художественным литьем. Проще говоря, легко мог воспроизвести сплав времен шаха Аббаса в нужных пропорциях и придать изделию требуемую форму. А эксперта ЮНЕСКО, рассматривающего водопроводную систему города как один из шедевров Средневековья и подписавшего разрешение, это волновало больше всего. Разумеется, ни о каком мастере Тарани в ЮНЕСКО и слухом не слыхивали, но с задачей получить для него разрешение успешно справился Дэвид: свои представители имелись у Лэнгли во всех значимых мировых организациях.

Единственной загвоздкой на пути к выполнению задания оставались, как полагала Джин, сроки: изготовление трубы могло занять довольно много времени, а свинцовый шарик-контейнер требовался ей срочно. Состояние Эбаде с каждым днем ухудшалось, и на изъятие волос с наволочки его подушки у Джин оставалось не более двух суток.

Настораживал еще и тот факт, что её больше не приглашали к больным: ни к самому Эбаде, ни к его товарищам по несчастью, которых, как Джин знала от доктора Нассири, насчитывалось около сорока. Вероятно, боялись, что она узнает еще больше, чем уже узнала, и теперь консультировались с кем-то другим. Например, с русскими или китайскими поставщиками того же висмута. Даже Лахути перестал обсуждать с ней эту тему. Так ему приказали, надо понимать. В ответ на её вопрос, оповестили ли родственников Эбаде о его скорой кончине, Шахриар лишь молча кивнул. И потом нехотя добавил, что они, мол, во всем полагаются на Аллаха. Расспрашивать его далее Джин не стала: проявлять настойчивость было опасно. Так что помимо срочности изготовления свинцового шарика перед ней стояла еще и другая задача: придумать убедительный повод, чтобы снова попасть в госпиталь, где лежали зараженные радиацией сотрудники секретной лаборатории.

Поднявшись на холм, Джин въехала на деревенскую улицу. «Хвост» отстал. «Будут дожидаться, когда поеду обратно, — поняла Джин. — Дорога-то всё равно одна: в другом направлении далеко не уедешь — в грязи застрянешь».

Эту часть окрестностей Исфахана землетрясение пощадило, поэтому всюду царили тишина и покой. Улица, как и большинство улиц в Иране, представляла собой длинный коридор, огороженный с обеих сторон высокими глухими заборами, покрытыми особой смесью глины и соломы, которая придавала им желтоватый цвет. За заборами виднелись вторые этажи и крыши глинобитных домов. Летом стены таких домов почти не нагревались, зато зимой хорошо удерживали тепло. Во дворах, как правило, не росло ни одного деревца, только колодец стоял. Изредка взгляд натыкался на выставленные на окнах и террасах горшки с цветами. Ставни у всех были закрыты, но Джин не сомневалась, что из-за них за ней наблюдает не одна пара любопытных глаз. Так что её приезд заметят и непременно донесут, куда следует. Ну и на здоровье.

Дом Тарани стоял на дальнем, упиравшемся в горы краю села. Джин уже издалека почувствовала характерный горьковатый запах расплавленного металла и угольной пыли. Остановила машину перед воротами, практически полностью перегородив узкую улицу. Мимо с криками пронеслась стайка мальчишек, гнавших перед собой футбольный мяч.

Выйдя из машины, Джин постучалась в ворота. Пока ждала, когда откроют, за спиной скрипели ставни всех прилегающих домов, и ей с трудом удалось заставить себя не обернуться. Наконец створки ворот распахнулись. Джин сразу узнала Тарани по описанию Дэвида, хотя раньше никогда с ним не встречалась. Высокий мужчина средних лет с окладистой черной бородой. Почти сросшиеся на переносице кустистые брови, под ними — живые умные глаза. Тарани был в рабочей робе и поднятых на лоб защитных очках: видимо, подошел прямо из мастерской.

— Чем могу служить, ханум? — осведомился он, учтиво поклонившись.

— Меня зовут Аматула Байян. — Джин представилась намеренно тихо и скороговоркой, чтобы кроме Тарани её никто не услышал. А ему её имя должно было быть известно от Дэвида.

Она не ошиблась. Выражение глаз Тарани на мгновение изменилось, но он быстро взял себя в руки.

— Очень рад, ханум.

— Я из миссии Красного Креста, — продолжила она уже громче и отчетливее. — Землетрясением у нас повредило систему водопровода, и мы остались без воды. Мне рекомендовали вас как хорошего мастера, Хочу попросить вас отлить свинцовую трубу.

— Что ж, заезжайте во двор, милости прошу, — сказал Тарани, распахивая створки ворот еще шире и уступая ей дорогу.

— Благодарю.

Джин вернулась в машину, села за руль. Краем глаза отметила, что ставни на окнах соседних домов уже распахнуты, и число зрителей у окон наверняка увеличилось. Включила зажигание, отпустила педаль сцепления и плавно завела машину во двор. Хозяин быстро затворил ворота.

— Мои все ушли на базар, — сообщил он вполголоса, когда Джин вышла из машины, — так что говорить можно свободно, мы здесь одни. Очень рад, что обо мне наконец вспомнили, хочется уж хоть что-нибудь сделать. Проходите в дом, ханум, — снова поклонился Тарани.

Держа в руках портфель с чертежами и образцом трубы, Джин миновала узкий коридор и оказалась на кухне. На очаге стоял котелок с рисом, рядом на сковороде дымились уже готовые бараньи отбивные.

— Мамаша моя, так сказать, наготовила перед уходом, — кивнул Тарани на еду. И смущенно предложил: — Может, отведаете?

— Благодарю, но времени у меня мало, а задержка в вашем доме может вызвать излишнее подозрение, — отказалась Джин. — За мной следят, почти до самой вашей деревни сопровождал «хвост». Теперь ждут, когда поеду обратно, и мое время прибытия к вам тоже, надо полагать, засекли. Так что обсудим все предельно осторожно и кратко. Вы, верно, хотите узнать о своих?

— Да, конечно. — Взгляд собеседника умягчился нежностью. — Как они? Здоровы ли? Как дочка?

— К сожалению, у меня нет писем от них, иметь их при себе очень опасно…

— Да я и не жду. И всё понимаю, ханум. Дэвид ведь предупреждал меня, что так будет. — Мастер опустился на табурет, но тут же вскочил и почти галантно придвинул табурет Джин: — Присаживайтесь, ханум.

— В машине насиделась, — отмахнулась Джин. — А ваши здоровы. Дочка перешла в выпускной класс. Они ни в чем не нуждаются, им регулярно выплачивают ваше жалованье. Просили лишь передать, что ждут вас и очень скучают. Если захотите передать ответ, скажете мне устно, а я сообщу Дэвиду.

— Да разве обо всем в двух словах скажешь, — вздохнул Тарани, снова опускаясь на табурет.

— Ну, если надумаете, сообщите перед моим отъездом. А теперь — к делу. — Джин раскрыла портфель. — Вот чертеж, технические характеристики металла и образец трубы, которую надо изготовить по заказу миссии, — выложила она содержимое портфеля на стол. — Надеюсь, вы справитесь. Взгляните.

Мастер развернул чертеж, пробежал глазами по бумагам.

— Да, вполне, — кивнул он. — Обычный старинный сплав свинца и олова, ничего сложного. Форма, конечно, нестандартная, придется вытачивать и подгонять, но меня это не пугает. Через два-три дня всё будет готово, ханум.

— Это поздно, — покачала головой Джин. — Мне надо уже завтра.

— Завтра?! — с недоумением взглянул на нее Тарани. — Отчего такая срочность?

— Дело в том, господин Тарани, что труба — не единственный и не главный мой заказ, — понизила голос Джин. — Мой приезд к вам связан в первую очередь с заказом вот такого маленького, как на крупных четках, — она изобразила размер пальцами, — свинцового шарика. Он должен быть раскручивающимся и полым внутри. И, конечно же, достаточно плотным — во избежание утечки из него гамма-радиации.

— Радиации?! — широкие брови Тарани подпрыгнули вверх.

— Именно, — кивнула Джин. — Это очень важное задание, господин Тарани. Очень. Я положу в этот шарик волосы умирающего от радиоактивного заражения человека, а вы потом должны будете передать его через своих товарищей в Ирак, на нашу базу. Вы поддерживаете с ними связь? Сможете передать?

— Да, — подтвердил он. — У нас есть договоренность для таких случаев.

— Прекрасно, — снова кивнула Джин. — Так вот этот шарик нужен мне именно завтра. Иначе послезавтра больной может умереть, и тогда вся моя затея окажется бесполезной. Сможете изготовить такой шарик? Ведь это не труба, это почти ювелирная работа…

— Согласен, работа тонкая, но думаю, что я справлюсь, — произнес Тарани твердо. — Не волнуйтесь, ханум, сделаю обязательно. Ради своих. Ради того, чтобы Иран снова стал свободной страной. Ради того, чтобы дочка когда-нибудь вернулась на родину и узнала, какая это красивая и прекрасная страна. И трубу тоже сделаю. Буду работать всю ночь, но к завтрашнему дню ваше задание выполню, обещаю.

— Спасибо, господин Тарани, — улыбнулась Джин. — Я почему-то и не сомневалась в вас. Впрочем, больше мне и рассчитывать-то не на кого. Но имейте в виду, Тарани, что задание это очень секретное и опасное. Формы, в которые будете отливать шарик, сразу уничтожьте. И главное, никому ни слова. Даже своим домочадцам. Вы ведь не хуже меня знаете, что с особой тщательностью здешнее «Министерство информации» отслеживает именно то, что связано с атомной программой Ирана. Малейшая оплошность, и вездесущие «министерские» агенты явятся с допросами и обысками. Поэтому повторяю: будьте, пожалуйста, предельно осторожны.

— Не извольте беспокоиться, ханум, я всё понимаю, — серьезно ответил Тарани. — И насчет слежки, и насчет радиации, и насчет секретности. И особенно — насчет опасности. Знаю: прижмут хвост, и пикнуть не успеешь. А мне ведь хочется снова увидеться с семьей. А если повезет, то и привезти её когда-нибудь сюда.

— За это мы все и боремся. Однако мне уже пора, — взглянула Джин на часы. — Сами понимаете: чтобы оставить заказ, много времени не требуется. И помните, господин Тарани: формально мы торопимся из-за срочности починки водопровода. Ведь жертвы землетрясения продолжают поступать ежедневно, а без воды во время операций врачам не обойтись. Это послужит оправданием вашей ночной работе. Всё. Я ухожу. — Она направилась к двери, Тарани последовал за ней. — Завтра приеду в это же время.

— Всё будет готово, ханум, — повторил он уверенно.

На пороге Джин остановилась, обернулась к мастеру, улыбнулась ему.

— Надеюсь, вы все-таки надумали передать своим что-нибудь на словах? Тогда я сегодня же отправила бы Дэвиду шифровку. Специально ради вас. Чтобы вас вдохновить, возможно.

— Передайте, что я… люблю их, — голос Тарани дрогнул. — Что помню… — Глаза его увлажнились, и он смущенно потупился. — И даже не то, чтобы помню… Нет, они постоянно вот здесь, — Тарани прижал руку к сердцу. — И всё время перед глазами. Ради них и ради моей дорогой Персии я готов рисковать жизнью. Ради будущих внуков готов сгинуть в тегеранской тюрьме. Так и напишите, ханум. Ну, а если погибну, — вздохнул он, — мое место займет кто-нибудь другой…

— Не нужно об этом думать, господин Тарани. Хотя помнить, конечно, нелишне. — Джин взяла его руку, ободряюще пожала её. — Я непременно передам ваши слова жене и дочери. А теперь сосредоточьтесь на задании, пожалуйста. До завтра.

Она спустилась во двор, села в машину. Тарани распахнул перед ней ворота. Выехав на улицу, Джин увидела, что окна всех соседних домов облеплены людьми. «Да уж, добровольных помощников у „Министерства информации“ хоть отбавляй», — невесело подумалось ей.

Машина медленно двинулась по узкой улице. Сзади бежали те же мальчишки с мячом. В зеркало Джин видела, как они строят ей гримасы. На окраине поселка ребятня отстала, и Джин облегченно вздохнула.

С холма спускалась осторожно, колеса тяжело проворачивали комья грязи. Отъехав от него километра на три, снова увидела зеленый автомобиль «наружки»: дожидался её в оливковой роще в низине. Разумеется, тут же пристроился сзади. По некоторым деталям дизайна Джин опознала в машине старый «мерседес», правда, без отличительной звездочки и решетки спереди. Она делала вид, что не замечает преследователей, но потом подумала: «Дело уже сделано, можно больше не деликатничать. Да и разве стала бы обычная женщина-врач из миссии Красного Креста обращать внимание на следующие за ней машины? Нет, конечно. Это только я, Джин Фостер-Роджерс, майор американского медицинского корпуса и агент ЦРУ, профессионально отмечаю подобные вещи. А в качестве доктора могу позволить себе даже остановиться где-нибудь на обочине. Якобы отдохнуть, например, или поболтать по телефону с подругой. Почему нет? Интересно, как поступят в таком случае преследователи? Остановиться явно не решатся, не столь глупы. Значит, проедут мимо. А впереди — развилка. И там я смогу уйти в объезд…».

Не подав предупреждающего знака (для Ирана это дело обычное, тут многие ездят как хотят, без соблюдения правил), Джин свернула на обочину и заглушила мотор. Достала мобильный телефон, чтобы позвонить Марьям в миссию. Зеленая машина сбавила ход, но останавливаться и впрямь вроде бы не собиралась (Джин исподволь наблюдала за ней в автомобильное зеркало).

— Ханум, вам звонил доктор Нассири, — скороговоркой защебетала в трубку помощница. — Я сказала, что вы поехали к мастеру заказывать трубу для водопровода, а он очень удивился. Спросил, почему вы поехали сами, неужели, мол, больше некому было? Пришлось мне объяснить ему, что труба эта имеет историческое значение и что получить разрешение большой иностранной организации на её починку смогли только вы. Кажется, он меня понял, ханум. Сказал, что позвонит вам на мобильный. Уже звонил?

— Нет еще, Марьям, — ответила Джин, продолжая наблюдать за приближавшейся зеленой машиной. — А как давно он звонил?

— Полчаса назад.

— Наверное, что-то его отвлекло. Думаю, скоро позвонит. Еще какие-нибудь новости есть?

Зеленый «мерседес» проехал мимо, обдав «шевроле» Джин фонтаном грязи.

— Нет, ханум, пока больше ничего нового, — бодро отрапортовала Марьям. — Вы когда вернетесь?

— Минут через двадцать, не раньше, — взглянула Джин на часы. — Приготовь мне пока карточки доставленных сегодня с утра пострадавших. Сразу по приезду посмотрю, кого из них оперировать в первую очередь.

— Хорошо, ханум.

— До встречи, Марьям.

Джин отключила мобильник, положила его под ветровое стекло. Зеленая машина уже спустилась с холма и скрылась в перелеске. «Интересно, будут караулить меня у развилки или оставят теперь в покое? — подумала Джин. — Если они, проезжая мимо, услышали мой разговор по телефону, тогда дальнейшие мои планы им уже известны, и продолжать за мной слежку не имеет смысла. А вот если не услышали, то не отстанут, поскольку прослушать мой разговор с Марьям не смогут».

Сотрудникам миссии Красного Креста, равно как и инспекторам МАГАТЭ, проверявшим иранские ядерные объекты раз в две недели, было строго-настрого запрещено пользоваться услугами иранских операторов связи, ибо те находились под неусыпным контролем «Министерства информации». Связь им обеспечивал швейцарский оператор, гарантировавший информационную безопасность (это было одним из главных условий соглашения с ним). Если же человек по каким-то причинам вынужден был временно не пользоваться мобильным телефоном, ему вменялось вложить телефон в конверт и опечатать, чтобы у спецслужб Ирана не возникло соблазна ознакомиться с содержанием его предыдущих разговоров. То же правило распространялось и на ноутбуки: все они имели индивидуальные коды и в обязательном порядке опечатывались при каждом окончании работы. Такие меры были приняты после жалоб нескольких инспекторов МАГАТЭ о взломе их мобильных телефонов и портативных компьютеров. МАГАТЭ сразу оповестило о столь вопиющем безобразии все контактирующие с Ираном международные общественные организации, и в первую очередь, конечно же, Международный Красный Крест. «Значит, будут ждать, — резюмировала мысленно Джин. — Что ж, до встречи на развилке».

Она включила стартер и собралась уж было двинуться к перелеску вслед за зеленой машиной, как вдруг лежавший под ветровым стеклом телефон сначала замигал, а потом и разразился до боли знакомой и дорогой для нее мелодией увертюры из вагнеровского «Полета Валькирий». Каждая трель напоминала о фильме Копполы и о Майкле, горячем поклоннике «Апокалипсиса». Джин снова нажала на тормоз, взяла телефон. На экране высветился номер доктора Нассири. Джин нажала кнопку приема.

— Слушаю вас, Сухраб. Добрый день.

— Здравствуйте, Аматула, — прозвучал у уха приглушенный голос доктора, перемежаемый потрескивающими щелчками.

Уж если швейцарская связь скверно работала даже в ближайших пригородах Исфахана, что тогда говорить о сельской местности? Мобильной связью и Интернетом в Иране вообще, как правило, были охвачены только крупные города — остальные территории доступа к подобным благам цивилизации практически не имели. А в некоторых районах, преимущественно горных, люди и обычного-то телефона в глаза не видели.

— Что-то случилось, коллега?

— Ваша медсестра сказала, что вы уехали по делам, и я не хотел беспокоить вас в дороге, но дело срочное, ханум, простите… — начал оправдываться Нассири.

— Я слушаю вас, Сухраб, — повторила Джин, прервав его затянувшуюся тираду.

— Вы не обижайтесь, Аматула, — понизил он голос, — что я, получив от вас ценные советы, перестал звонить вам. Не по своей воле, конечно же. Мне просто запретили общаться с вами…

— Я догадалась, Сухраб, — спокойно сказала она, — и нисколько на вас не в обиде. Я всё прекрасно понимаю.

— Ханум, я звоню вам сейчас в нарушение всех запретов, но считаю это своим врачебным долгом, — взволнованно продолжил Нассири. — Один из пострадавших при этой злосчастной… — он запнулся. — Ну, вы ведь меня понимаете?..

— Понимаю. Что с ним?

— Ему всего девятнадцать лет, он выполнял вспомогательную работу и поэтому получил не очень большую дозу… Но у него отказывают почки! Очень хочется ему помочь, он единственный сын у матери…

— При отравлении изотопами почки — один из самых уязвимых органов, — снова перебила его Джин. — Они ведь приспособлены для выведения из организма внутренних ядов, в отличие от той же печени, например, которая выводит отравляющие вещества, попавшие внутрь человека извне. Ставьте парня на гемодиализ, и как можно скорее!

— Так потому я и звоню вам, ханум, — взмолился Нассири, — что у нас здесь нет аппарата для проведения гемодиализа! Не ждать же, пока привезут из Тегерана… А у вас в миссии, я знаю, такая установка есть.

— Вы что же, хотите, чтобы я забрала установку из миссии и привезла её в ваш госпиталь? — ошарашенно переспросила Джин. — Да кто же мне разрешит?

— Аматула, я на коленях буду умолять Шахриара, чтобы он добился разрешения! И мать этого мальчика будет умолять! — Голос Нассири звенел как натянутая струна. — Страшно ведь смотреть, как он умирает, и знать при этом, что можешь ему помочь!..

«Кто бы спорил», — горько подумала Джин. А вслух сказала:

— Если капитан Лахути добьется разрешения, Сухраб, обещаю со своей стороны незамедлительную помощь. С руководством миссии договорюсь сама. Так что теперь всё зависит только от начальников Шахриара. Сообщите мне, какое решение они примут. А я пока на всякий случай займусь подготовкой аппарата.

— Вы сущий ангел Аллаха, Аматула! — радостно воскликнул Нассири. — Проводник его безграничной доброты и мудрости. Я сейчас же свяжусь с Шахриаром, — пообещал он, и из трубки понеслись короткие гудки.

Джин нажала кнопку отбоя и положила телефон на соседнее сиденье. Облокотилась на руль, задумалась. Еще сегодня утром ситуация казалась ей почти безвыходной: никаких возможностей снова попасть в госпиталь с облученными больными и изъять волосы Эбаде она не видела. И вдруг такая возможность представилась сама собой, даже повод изыскивать не пришлось. Упустить этот шанс ни в коем случае было нельзя. Надо срочно ехать в миссию и готовить аппарат, ведь Шахриар скорее всего добьется разрешения. Но прежде надо забрать шарик у Тарани, иначе облученные волосы Эбаде придется нести на себе, а это чревато печальными последствиями для собственного здоровья. Впрочем, даже если придется брать радиоактивные волосы голыми руками, она пойдет на это, ведь другого выхода всё равно нет. Остается лишь уповать на милость Бога, чтобы полученная ею доза радиации оказалась не слишком велика…

Невольно Джин вспомнились слова матери: «Теперь наша очередь держать мир на своих плечах». Удержит ли она? Выдюжит ли? А, будь что будет. Как говорится, жизнь покажет. Джин повернула ключ зажигания, отпустила сцепление, и машина сдвинулась с места.

У развилки стоял знакомый зеленый автомобиль. Не удостоив его внимания, Джин свернула на трассу и помчалась в сторону города.

* * *

— Меня учили, что почки — наиболее резистентный к радиации внутренний орган человека, — возбужденно выпалил доктор Нассири, встретив вышедшую из машины Джин на крыльце госпиталя.

— Так считалось раньше, Сухраб, — парировала она. — Современный же опыт давно опроверг это ошибочное мнение. И случай с вашим юношей — наглядное тому подтверждение. — Проходя мимо охранявших госпиталь исламских стражей, сказала: — Аппарат в машине, распорядитесь выгрузить его и доставить в нужную палату. Я также привезла приборы для автоматического контроля кровяного давления и сердечной деятельности. При радиационных нефритах часто развивается злокачественная гипертония, которую надо успеть отследить в самом начале. Иначе потом остановить её будет трудно.

— Вы даже не представляете, Аматула, чего нам с Шахриаром стоило добиться разрешения! Пожалуйста, входите, — услужливо распахнул перед ней дверь Нассири. — Насчет аппаратуры я сейчас распоряжусь. Мехмет, — он подозвал одного из стражей, на ходу отдал ему приказания. Продолжил: — В Тегеране все заупрямились, и нам пришлось обратиться в канцелярию самого рахбара: я как-то консультировал одного из его советников, и потому рассчитывал, что мою просьбу не смогут оставить без внимания. Так оно и вышло: в канцелярии сочли, что Аллах в великой милости своей посылает несчастному юноше спасение, и не использовать эту милость было бы большим грехом. Словом, решение рахбара отправили в исполнительные органы, а там уж никто не посмел возразить…

— Что ж, хорошо, что получение разрешения не заняло слишком много времени, — кивнула Джин, стремительно шагая по госпитальным коридорам. — Возможно, теперь у юноши действительно появился шанс выжить. Полоний, Сухраб, выводится из организма в основном с желчью и мочой, то есть в данном процессе оказываются задействованы и печень, и — особенно! — почки. На них ложится огромная нагрузка. А если они были не совсем здоровы до облучения, то отрицательный момент усиливается.

— В детстве этот юноша, его зовут Самаз Али, перенес пиелонефрит, — сообщил Нассири. — Пошел с отцом на утиную охоту и простудился.

— Вот видите. Не удивительно, что почки не выдержали. Любая болезнь всегда бьет в первую очередь по самым слабым местам. А как, кстати, чувствует себя ваш друг Дермиан? — спросила Джин нарочито сухо.

Спутник мгновенно помрачнел. Проговорил глухо:

— Он стал прямо на глазах уменьшаться в размерах и превращаться в мумию, Аматула. В буквальном смысле. Живой кожи практически не осталось. Конец его близок, теперь я это и сам вижу…

— Судя по вашим словам, у Эбаде началась терминальная стадия, — мягко взяла коллегу под локоть Джин. — В убитых радиацией тканях оседает свинец, и они начинают мумифицироваться. Плоть действительно исчезает на глазах, и на больного невозможно смотреть без содрогания. Мне довелось наблюдать аналогичную картину в 1999 году в Японии, и я до сих пор вспоминаю её с ужасом. Крепитесь, Сухраб.

— Я стараюсь, Аматула. Но если бы не вы и не ваше искреннее сочувствие, я бы, наверное, давно с ума сошел от всего этого, — Нассири с благодарностью взглянул на Джин, в глазах его блеснули слезы. — Вы действительно ангел Аллаха, и я не устану повторять это.

Они вошли в ту часть коридора, где располагалась палата Эбаде, и Джин отметила для себя, что охраны у дверей нет. Значит, при желании в палату можно будет проникнуть беспрепятственно. Но сначала она должна осмотреть юношу, у которого отказали почки. Это её врачебный долг.

— Прошу сюда, Аматула, — доктор Нассири распахнул перед ней одну из дверей. — Переоденьтесь в защитный костюм, а потом вместе пройдем к больному.

— Хорошо, Сухраб.

* * *

Лучи зависшего над горами солнца с трудом пробивались сквозь плотные матерчатые жалюзи на окнах стерильной палаты. На наклонной кровати полулежал совершенно голый человек, распухший так, что его тело напоминало бесформенную массу. Над кроватью, на каркасе из железных прутьев, висели мощные кварцевые лампы, которые дезинфицировали помещение и заодно согревали больного. Рядом с кроватью стояли два столика: на одном лежали стерильные хирургические инструменты, на другом — медицинские препараты. У двери палаты на табурете сидел кто-то в таком же защитном костюме, как у Джин и Нассири. По наполненным слезами глазам на закрытом маской лице Джин догадалась, что это мать пострадавшего.

— Она уговорила меня разрешить ей побыть рядом с сыном, — шепнул Нассири Джин. — Я не смог отказать. Пусть даже получу за это выговор. Ведь она все ночи напролет проводит внизу, у госпиталя, домой не уходит. Они с сыном местные, из Исфахана, от их дома до госпиталя пешком можно дойти. Спокойно смотреть на её страдания не могу, но и сказать в утешение мне пока нечего. Вот и разрешил посидеть здесь, предварительно нарядив в защитный костюм: пусть хоть с расстояния на сына посмотрит. Кстати, Аматула, у нее вся надежда на вас…

— Сделаю все, что в моих силах, — кивнула Джин, почувствовав, как к горлу подкатился комок.

Нассири подошел к женщине, взял её под локоть, помог подняться с табурета, подвел к двери.

— Посидите пока в коридоре, уважаемая Самаз Агдаши. Врач из миссии, как видите, прибыла, привезла с собой всю необходимую аппаратуру. Сейчас займемся лечением вашего сына. А вы снимите с себя этот неудобный костюм и лучше спуститесь вниз, попейте чаю. Я сообщу вам, когда можно будет вернуться. Сюда, пожалуйста…

Женщина послушно шла за Нассири, опираясь на его руку и с трудом переставляя ноги. Видимо, держалась уже из последних сил. На пороге остановилась, повернулась к Джин и несколько мгновений смотрела на нее темными, полными отчаяния и одновременно надежды глазами. Глазами матери, готовой ради спасения своего ребенка на всё. Джин почувствовала, что еще секунда, и сама расплачется. Но этого допустить нельзя. Нельзя поддаваться эмоциям. Нельзя проявлением сиюминутной слабости лишить материнское сердце надежды.

Передав женщину на попечение проходившей по коридору медсестры, Нассири вернулся к Джин. Вздохнув, признался:

— Жалко мне её. Вдвоем с сыном на свете осталась, муж давно умер. Поздно замуж вышла, поздно родила. Некрасивая, говорит, была и бедная, никто даже не смотрел в её сторону. Только в зрелом возрасте повезло: обратил наконец добрый человек внимание. Думала, всю жизнь теперь счастье будет. Однако муж умер, когда сыну и десяти лет не исполнилось. Растила одна, перебиваясь с хлеба на воду, а теперь вот и над сыном смертельная угроза нависла. Жалко мне её очень, — повторил он. И сокрушенно махнул рукой: — Да всех жалко, чего уж там скрывать. Трудная у нас с вами работа, Аматула.

— Да, нелегкая, — согласилась она, стараясь говорить как можно тверже. — Но расслабляться нам нельзя. Чтобы помочь нуждающимся в нас людям, мы должны быть уверенными в себе, сильными и решительными. Покажите мне, пожалуйста, результаты последних анализов пациента.

Нассири молча протянул ей папку, которую держал под мышкой.

В этот момент распухший молодой человек протяжно застонал, одутловатое лицо его болезненно скривилось.

Джин подошла к нему, спросила, не оборачиваясь:

— Почему не вводите обезболивающее?

— Во-первых, у него развился панкреатит, — ответил Нассири, — понос кровью и слизью наблюдается до двадцати раз в сутки. Во-вторых, простые обезболивающие препараты ему уже не помогают, а добиться разрешения на получение для госпиталя морфия мы так и не смогли.

— Боюсь, морфий здесь тоже уже бесполезен. Попробуйте начать давать наркоз с закисью азота. Его применяли в России для лечения пожарных, тяжело пострадавших во время аварии на Чернобыльской АЭС. Их тоже мучили страшные «ядерные» боли, и обычные наркотики не помогали. Только с таким наркозом и успокаивались. Но это чуть позже, юноше придется немного потерпеть. Сейчас самое главное для него — гемодиализ. Когда кровь очистится, нагрузка на поджелудочную уменьшится, и работать ей станет легче. — В палату на специальной подставке ввезли аппарат искусственной почки и измерители сердечной деятельности. — Спасибо, — кивнула Джин санитарам. — Какое у него давление? — снова обратилась к Нассири. — Когда последний раз измеряли?

— Уже не измеряем, — опустил тот голову. — Взгляните сами, Аматула, на объем его руки. Манжета не сходится.

— Манжета? — изумилась Джин. — При радиационном заражении вы измеряете давление таким примитивным прибором?

— Других у нас нет, — виновато развел руками Нассири. — У Тегерана ничего не допросишься.

— Понятно, — кивнула Джин. Заглянула в папку. — Сейчас подключим датчики, за давлением будем следить постоянно. Потому что, во-первых, нельзя допустить развития злокачественной гипертонии, как я уже говорила, а во-вторых, надо купировать полоний, чтобы максимально уменьшить воздействие радиоактивного вещества на сердечную мышцу и тем самым сберечь её. Если полоний захватит сердце, мы уже ничего не сможем сделать: ткань сердца просто расползется, разъеденная радиацией. И со скоростью этого процесса не сравнится никакая онкология.

Вернув историю болезни доктору Нассири, она склонилась над больным, установила датчики приборов. Юноша едва заметно мигнул голыми веками без ресниц, слабо шевельнул губами, потрескавшимися, словно земля пустыни под нещадным солнцем. Говорить он не мог, так как радиацией были поражены слюнные железы. Но в его глазах Джин прочла жгучее нежелание подчиниться смерти.

— Всё будет хорошо, вместе мы её быстро побьем, — ободряюще прикоснулась она к запястью больного рукой в пропитанной свинцовыми солями перчатке. Взглянув на прибор, с облегчением констатировала: — Слава Аллаху, давление почти в норме. И систолическое, и диастолическое. Сухраб, измерять давление нужно ежечасно. Если будут наблюдаться скачки, вводите ферроцин, чтобы не дать ему стабилизироваться на этих отметках. А пока покажите мне последние данные УЗИ, гистологии и анализ мочи.

— Да, конечно, вот, — с готовностью перевернул страницу Нассири.

— Так, вижу, — повернулась Джин к свету. — Общая доза?

— Вот здесь.

— Благодарю. Вижу. «Средняя тяжесть. Почки увеличены в размере и массе, сильная отечность. Явная гиперемия, расширение коркового вещества, множественные геморрагии на поверхности. Процесс затронул практически все структурные элементы ткани в обеих почках. Клубочки увеличены, в полостях капсул наблюдается экссудат, проницаемость клубочковых капилляров выше нормы. Утолщение базальных мембран и непосредственно стенок клубочковых капилляров. Проксимальные отделы эпителия набухшие, в интерстициальной ткани отмечено скопление плазмоцитов». Если не предпримем срочных мер, — оторвалась Джин на мгновение от чтения истории болезни, — получим склероз и отмирание клубочков. — Перевернула страницу, продолжила чтение вслух: «В моче высокое содержание белка, сдвиг кислотно-щелочного равновесия в сторону ацидоза, относительная плотность крайне низкая, почечный кровоток и плазмоток нарушены. Отчетливые признаки анемии и лейкопении». — Вздохнула. — Да, характерные симптомы радиационного отравления налицо. — Спросила доктора Нассири: — Костный мозг поражен?

— Задет, — ответил тот и положил поверх истории болезни тонкую стопку дополнительных распечаток, — вот показания биопсии и результаты внутривенной пересадки. Поначалу всё шло как нельзя лучше, но потом почки…

— Да, вижу. «С-реактичный белок в крови, повышенный уровень сиаловых кислот, диспротеинемия с гипоальбунемией, гипер-а1 и гипер-а2-глобулинемия».

— После пересадки кроветворение восстановилось, лейкоциты стали поступать в кровь, но из-за отказа почек началось внутреннее отравление.

— Вполне закономерно, — кивнула Джин, продолжая листать страницы. — Раз главное «питание» для полония — костный мозг — удалось отвоевать, он ударил в наиболее слабое от природы место — в почки.

— Вот здесь анализы, сделанные уже после пересадки…

— Вижу, спасибо. Я думаю, — Джин снова подошла к больному, — что гемодиализ поможет нам восстановить функцию почек. А для полного восстановления работы костного мозга и кровеносной системы потребуется еще несколько переливаний крови. Будем использовать донорскую кровь и кровезаменители. А чтобы поддержать работу сердца, необходимо регулярно вводить сердечные гликозиды. И антибактериальные средства заодно, поскольку иммунитет организма снижен, а нам нужно подавить инфекцию. Как только почки восстановятся, проведем более интенсивную терапию. И помните, Сухраб: главной нашей задачей по-прежнему остается вывод из организма полония.

— Нам бы его хоть до минимального уровня снизить, — с сомнением в голосе произнес Нассири. — А уж о полном выводе я и не мечтаю. Мне вообще кажется, что этот полоний — живой. Множится быстрее раковых клеток, постоянно наращивая темп…

— Это просто организм слабеет, — сказала Джин, настраивая аппарат. — Вот его угнетение и нарастает. Плюс добавляются побочные факторы, еще более усугубляющие состояние пациента. А минимальных доз полония, Сухраб, не бывает, — быстро взглянула она на Нассири. — Все обладающие ядерным вооружением страны, в том числе США и Россия, любят разглагольствовать на тему существования легких и даже безвредных доз радиации, которые якобы запросто выводятся из организма с помощью смеси молока с йодом. Всё это чушь, Сухраб! Официальная медицина многих стран давно уже доказала, что подобные рассуждения — не более чем умышленный обман. Легких доз радиации не существует! И вы привели очень правильное сравнение, Сухраб. Радиация действительно напоминает раковую опухоль, которая, постоянно разрастаясь, в итоге полностью пожирает организм человека. Только рак — это естественное, природное злокачественное образование, а радиация — творение рук человеческих, порождение непомерной людской гордыни и стопроцентное средство самоубийства. Равно как и убийства. Всего человечества в целом.

— Но существует же мирный атом! — пылко возразил Нассири. — Наш президент постоянно говорит об этом!..

— Мирный атом придуман исключительно с пропагандистскими целями, Сухраб. — Джин наклонилась к больному, вставила диализную иглу в фистулу, распрямилась. — Известный американский ученый-атомщик Морган заявил об этом прямо. Ни у одного из известных ионизирующих излучений не существует безопасно малой пороговой дозы, которая была бы неспособна вызвать лейкоз, например. Даже при нормальной эксплуатации АЭС радиоактивные благородные газы типа криптона-85 служат источником облучения населения. Имейте это в виду, Сухраб, и не удивляйтесь, когда с пуском в Иране Бушерской АЭС заболеваемость раком крови в том регионе страны, где она расположена, резко возрастет. Но правды об этом ваше правительство никогда вам не скажет, ибо оно обуреваемо амбициями и жаждой превратить Иран в супердержаву. Совершенно не принимая во внимание тот факт, что другие страны-супердержавы, уже испытавшие на себе все «прелести» ядерной мощи, всерьез задумываются сейчас о целесообразности такого рода вооружений и катастрофических последствиях, подстерегающих их в будущем…

Испугавшись, что наговорила лишнего, Джин замолчала. Нассири тоже молчал, устремив взгляд в пол. Джин повернулась к аппарату, невозмутимо продолжила:

— Что ж, диализный раствор уже в канистре, можно включать. И, как говорится, да поможет нам Аллах. Сейчас поставим на три часа, завтра — еще на три. И далее через день — на два часа, пока работа почек не восстановится полностью. Каких-то особых предписаний для лечения радиационного нефрита в сравнении с обычным нефритом нет, поэтому продолжайте вводить общеукрепляющие, антигеморрагические и антигистаминные средства, а также комплексы витаминов C, B, P и PP. То есть те же препараты, которые вы назначили бы при стандартной форме заболевания. Хотя вынуждена предупредить вас, Сухраб: даже если этот юноша выкарабкается, он еще не один год будет вашим постоянным пациентом. Потому что радиационные поражения в низких дозах имеют еще и латентную фазу развития. Проще говоря, где-то в организме может отложиться энное количество полония, которое со временем превратится в свинец и создаст своеобразный очаг — источник постоянного отравления. Пока же, — она снова перевела взгляд на работающий аппарат, — всё идет нормально, процессы в организме сдвинулись в сторону положительной динамики…

— Доктор Нассири, — в палату заглянул санитар, — вас просят к телефону из Тегерана. По поводу аппарата искусственной почки.

— Проснулись, — проворчал Нассири. И отмахнулся: — Скажите, что он нам уже не нужен.

— Как это — не нужен?! — резко развернулась Джин к доктору. — Этот аппарат я рано или поздно должна буду вернуть в миссию, а здесь мало ли еще кому он может понадобиться?! Если не пострадавшим от радиации, то пострадавшим при землетрясении, например… Нет-нет, коллега, скажите, чтоб присылали да побыстрее! Лишним не будет.

— Хорошо, — поспешно закивал Нассири и направился к двери, — сейчас же распоряжусь. — У порога остановился. — Аматула, а что мне сказать его матери? — кивнул он в сторону больного. — Она ведь наверняка сидит сейчас в коридоре…

— Скажите, пусть молится Аллаху, — ответила Джин. — Если гемодиализ даст положительные результаты, дней через десять функция почек восстановится. А по всем другим показателем я уже сейчас наблюдаю улучшение. Словом, скажите, что её сын жив и что уже появились первые признаки выздоровления. Пусть наберется терпения и успокоится. И посоветуйте пойти домой. Ей необходимо хоть немного поспать, Сухраб. А хуже её мальчику уже не будет, это точно.

— Вы уверены, Аматула? — озабоченно поправил очки Нассири. — Не рано ли обнадеживать?

— У меня нет привычки обнадеживать людей без достаточных на то оснований, — успокоила его Джин. — К тому же нет ничего хуже неизвестности и отчаяния. Это суровая мука, Сухраб, поверьте. Так что передайте мои слова уважаемой Самаз Агдаши. Я знаю, что говорю, и уверена в том, что делаю.

— Вы истинный ангел, Аматула, — восхищенно проговорил доктор Нассири и вышел в коридор.

Джин осталась в палате наедине с больным. Аппарат работал исправно, организм постепенно очищался, температура спала, юноша заснул. Джин задумалась: «Скорее всего, телефонный разговор Нассири с Тегераном продлится недолго. Значит, я должна немедленно наведаться в палату Эбаде и взять у него зараженные полонием волосы. Можно было бы, конечно, взять их и у этого юноши, но нет никакой гарантии, что при его довольно низкой степени зараженности полоний уже отложился в фолликулах волос. Только в случае с Эбаде имеется стопроцентная уверенность. А значит, медлить нельзя. Надо действовать».

Джин подошла к двери, приоткрыла её — коридор был пуст. И вдруг в самом его конце увидела согбенную фигуру матери больного юноши: видимо, она так и не поддалась уговорам Нассири пойти домой. М-да, лишний свидетель Джин ни к чему. Переждать? Но как долго? Неожиданно Джин заметила, что женщина смотрит прямо на нее. А секунды текли, напряжение нарастало, Нассири мог вернуться в любой момент… И вдруг словно кто-то подтолкнул Джин. Невзирая на предостерегающие доводы рассудка, Джин вышла из палаты, прикрыла за собой дверь и, успокаивающе-приветливо помахав женщине, быстро прошла по коридору к палате Эбаде.

Толкнула дверь, вошла. Представшая глазам картина заставила Джин застыть на миг в оцепенении. На кровати под лампами лежал темно-коричневый, иссохший, уродливый человечек-карлик. Он уже не напоминал даже того «пергаментного» Эбаде, которого она видела всего несколько дней назад. Живой светлой кожи не осталось ни пятнышка. Современная радиационная медицина оказалась бессильна: не помогли ни пересадка костного мозга, ни новейшие факторы роста, ни переливание экстракта печени эмбрионов… Радиация неумолимо и безжалостно подбиралась к сердцу, о чем свидетельствовала тяжелая одышка. Минуты земной жизни Дермиана Эбаде были сочтены.

Взяв себя в руки, Джин шагнула в палату. Приблизилась к кровати. Эбаде с трудом приподнял распухшие веки. На измученном, сморщенном темно-желтом лице глаза еще оставались живыми, и сейчас они смотрели на Джин с болью, отчаянием и страхом. Она всем своим существом ощутила невероятное одиночество этого несчастного человека. Одиночество перед смертью. «Каждый рождается в одиночку и в одиночку уходит, — говорила ей когда-то бабушка Маренн. — И, в сущности, в одиночку проходит весь свой жизненный путь, изредка встречая попутчиков. Хорошо, если приятных и толковых…». У Эбади больше не осталось попутчиков. Хотя бы потому, что к нему никого уже не пускали. Вполне возможно, что она — последний живой человек, которого он видит перед уходом в вечность. Не только простой обыватель, но и не каждый ученый способен понять, какое это чудовищное страдание — мучительный уход из жизни в полном одиночестве…

Сердце Джин сжалось. Не вполне отдавая отчет своим действиям, она сдернула пропитанную соляным раствором перчатку и положила свою ладонь на маленькую ссохшуюся ручку Эбаде. Прикосновение живой человеческой руки, о чем он, наверное, уже и забыл, произвело на беднягу неожиданный эффект: морщины на измученном лице чуть расправились, изъеденные язвами синие губы слегка растянулись в подобие слабой улыбки, глаза на несколько мгновений приобрели природный блеск. Наверное, бабушка бы сейчас сказала: «Ты все правильно делаешь, девочка моя». И сама на её месте поступила бы точно так же, Джин была уверена в этом.

— Мы будем бороться за то, чтобы как можно меньше людей на земле познали такую муку, какую испытываете сейчас вы, — прошептала она, наклонившись к Эбаде и чуть коснувшись губами его лба. Кожа больного излучала сейчас такое количество радиации, что при более плотном прикосновении к ней запросто можно было получить ожог всего лица.

Эбаде шевельнул пальцами, давая понять, что понял её и благодарен ей. Джин взяла с его подушки несколько волосков — на голове ни одного уже не осталось — и завернула их в пропитанный специальным раствором платок. Сунула сверточек в карман защитного костюма и направилась к выходу. На пороге остановилась, обернулась: по сморщенной щеке Эбаде медленно катилась слеза. Понимал, видимо, что вместе с ней уходит и его жизнь.

* * *

— Мехмет утверждает, что ты покидала палату Самаза Али. Зачем? — приступил к допросу прибывший в госпиталь через полчаса после её визита к Эбаде капитан Лахути, предварительно отведя Джин в отдельную комнату.

— Мехмет? Кто это? — удивилась она. — Я его не знаю.

— Зато я знаю! — рявкнул Лахути. И добавил, чуть сбавив тон: — Это один из охранников госпиталя. Он видел, как ты выходила из палаты Али. Куда ты отлучалась?

«Провокация? — молнией пронеслось в голове Джин. — Похоже на то. В коридоре не было никого кроме матери парня. И если бы этот мифический „Мехмет“ действительно видел, как я выходила, то видел бы, и куда я потом вошла…»

Лахути нервно прошелся по комнате. Потом, заложив руки за спину, остановился напротив Джин.

— Тебе было запрещено покидать палату!

— Ни на миг не забывала об этом и потому не покидала, — съязвила она. — Кстати, капитан, а не мог ваш охранник спутать меня с доктором Нассири? Дело в том, что именно Сухраб выходил из палаты, когда санитар позвал его к телефону. А в одинаковых защитных костюмах женщину, согласитесь, трудно отличить от мужчины.

— Проверим, — пообещал, кивнув, Лахути. — Однако у меня есть еще один свидетель. Её сейчас приведут.

Джин сразу поняла, что он имеет в виду мать больного юноши. Это было уже серьезной угрозой для успешного выполнения задания. Она испугалась, но виду не подала.

— Ведите, — произнесла притворно равнодушно.

— Позволите войти? — заглянул в комнату доктор Нассири. — Шахриар, я привел женщину, которую ты просил…

— Да, да, входите, — рыкнул Лахути, не оборачиваясь.

Нассири робко шагнул в комнату, ведя за собой за руку женщину в защитном костюме, явно смущенную повышенным вниманием к её персоне. В резиновых перчатках похрустывали суставы. От волнения, видимо.

— Вы Самаз Агдаши? — строго спросил её Лахути.

Женщина кивнула. Потом чуть слышно сказала:

— Да.

— Вы покидали коридор у палаты вашего сына в течение последних двух часов?

— Она там провела уже несколько суток, капитан, — ответил за женщину доктор.

— Не мешай, Сухраб. Помолчи.

Отстранив Нассири, капитан подошел к женщине, навис над ней грозным черным коршуном, и она испуганно отпрянула. Прошептала:

— Я всё время там сидела, никуда не уходила…

— Вы видели, как эта женщина, — указал он на Джин, — выходила из палаты вашего сына в отсутствие доктора Нассири? — Лахути впился в свидетельницу буравящим взглядом.

Женщина испуганно заморгала и опустила голову. Джин затаила дыхание.

— Нет, господин, — ответила вдруг женщина, и её голос прозвучал на удивление твердо. — Кроме доктора Нассири из палаты моего сына никто больше не выходил. Санитар, правда, заглядывал, но он ушел вместе с доктором. А эту женщину я не видела, — она робко подняла глаза на Джин. — Нет, она точно не выходила, — повторила еще тверже. — Я бы её запомнила.

— А я тебе что говорил?! — возмущенно вскинулся Нассири на Лахути. — Я отлучился лишь на минуту, и Аматула всё это время находилась рядом с больным! Куда ей здесь ходить? Все ваши подозрения — чистой воды вздор! Наверняка твой Мехмет что-то напутал. Так стоило ли из-за его ошибки поднимать такой шум и отвлекать нас от дел?!

Нассири продолжал что-то говорить, но Джин его уже не слышала: она внимательно и неотрывно смотрела на стоявшую перед ней маленькую женщину. А та, в свою очередь, так же неотрывно смотрела на нее черными печальными глазами, и Джин читала в них благодарность — за надежду, за обещание спасти того, кто ей дороже всех на свете. Никогда прежде Джин не чувствовала столь остро, насколько добрые и чистые чувства людей могут быть сильнее всяческих идеологий, а их любовь к ближнему — сильнее страха перед диктатором. Сейчас в руках этой женщины находилась и судьба Джин, и судьба многих-многих других людей, которые могли бы пострадать при дальнейшем развитии иранской ядерной программы. Но в первую очередь, конечно же, судьба Джин. Подтверди сейчас женщина, что она покидала палату, и её немедленно обыскали бы. И, разумеется, нашли бы завернутые в платок волосы Эбаде. Однако Самаз Агдаши её не выдала. Решила, видимо, что жизнь её сына важнее политики и царящих в госпитале интриг. И совершенно правильно решила, ведь своей позицией она, возможно, спасла не только Джин и своего сына, но и многих соотечественников.

— Вы уверены? — Лахути чуть смутился. — Не ошибаетесь?

— Уверена, — по-прежнему тихо, но твердо ответила женщина и снова уставилась в пол.

— Шахриар, сейчас в палате Самаза Али без присмотра работает аппарат гемодиализа, рядом с ним дежурит только санитар, — заговорил взволнованно Нассири. — Если, не приведи Аллах, произойдет какой-нибудь сбой, санитар в одиночку не справится, он с такой техникой не знаком. Только Аматула умеет обращаться с этим прибором! Отпусти уже её!

— Вы все свободны, — кивнул Лахути. — Можете идти. Я пока останусь здесь.

— Только не забудьте облачиться в защитный костюм, капитан, — обронила Джин, направляясь к двери. — Это общее правило для всех.

— Я обязательно сделаю это, доктор.

Джин заметила, что Шахриар старательно прячет от нее глаза, и понимала причину такого его поведения. Разумеется, он не сам придумал эту провокацию. Скорее всего ему позвонил кто-то из начальников и поручил провести подобную проверку в целях профилактики и с целью запугивания одновременно. Если на испуганного и не уверенного в себе человека надавить посильнее, его психологическая защита треснет, и можно будет иметь уже наполовину готового агента — Джин хорошо знала этот прием вербовщиков. Никто не видел и не мог знать, что она покидала палату. И никакой охранник Мехмет, если он нес службу снаружи госпиталя, не мог подняться на второй этаж без разрешения руководства и тем более без защитного костюма. А правом выдачи таких костюмов обладал только доктор Нассири.

Так что вся эта сцена с допросом была, без сомнения, подстроена. Неведомый Мехмет как стоял на улице, так, наверное, и стоит там до сих пор. Просто кто-то в Тегеране решил взять её на испуг. Конечно, по отношению к майору медицинского корпуса США такой шаг выглядел бы глупым, а вот для иракской эмигрантки — самое то. Главное — внезапность и напор. И, что самое печальное, они едва не попали в точку. Если бы Самаз Агдаши подтвердила, что она действительно выходила из палаты больного и заходила в другую палату, профилактическая акция иранской службы безопасности привела бы её устроителей к успеху, неожиданному даже для них самих. И теперь Джин рассматривала молчание Самаз Агдаши как подарок свыше. Более того, чувствовала теперь особую ответственность за спасение её сына Самаза Али.

Шедший впереди доктор Нассири всё еще сокрушался по поводу отнятого у всех драгоценного времени. Следовавшая за ним Джин оглянулась: Самаз Агдаши сидела в коридоре на прежнем месте, смиренно положив руки на колени. Джин очень захотелось подойти к ней и обнять, поблагодарить за мужество. Приотстав от коллеги, она приблизилась к исстрадавшейся худенькой женщине и спросила:

— Доктор Нассири сказал вам, что мы надеемся на благополучный исход?

— Да, сказал. Слава Аллаху. — Черные брови женщины трагически дрогнули, в глазах снова заблестели слезы.

— Я скажу вам больше… — Джин вновь почувствовала предательски подкативший к горлу комок и сделала паузу, чтобы прогнать его. — Мы обязательно поставим вашего сына на ноги! Конечно, почки будут беспокоить его еще долго, возможно, даже всю оставшуюся жизнь, но, как вы понимаете, в его случае это не самый худший вариант.

— Храни вас Аллах, — женщина молитвенно сложила руки на груди, и несколько мгновений они смотрели друг на друга молча.

— Аматула, — окликнул Джин доктор Нассири уже из палаты юноши, — мне кажется, скорость перекачки снизилась!

— Сейчас посмотрю. — Попрощавшись с женщиной одними глазами, Джин заторопилась к больному. — Что вы имеете в виду, Сухраб? — спросила встревоженно, войдя в палату.

— Посмотрите, — Нассири показал ей на экран прибора, — скорость кровотока составляла пятьсот миллилитров в минуту, а сейчас снизилась до трехсот!

— Не пугайте меня, — облегченно вздохнула Джин. — Этот аппарат имеет автоматическое переключение режимов и работает по заранее составленной программе. Сейчас основной объем работы по очистке крови выполнен, и начался переход к завершающей стадии. Нагрузка на организм постепенно снижается, поэтому гидростатическое давление будет неуклонно падать, а скорость кровотока — снижаться. Это не должно вызывать у вас беспокойства, всё самое страшное уже позади. Вы ведь и сами видите, — Джин наклонилась над пациентом, — отечность заметно спала, кожные покровы постепенно приобретают нормальный цвет, температура опустилась практически до нормы, давление, как мы опасались, не подскочило, а находится на прежнем уровне. Значит, имеем положительную динамику процесса, и главное сейчас для нас с вами — сохранить ее. Когда процесс гемодиализа завершится, дайте больному несколько часов отдохнуть, а потом проведите весь комплекс мер по выведению полония и предотвращению бактериального заражения. Это обязательно. А завтра в это же время снова приступим к гемодиализу. Думаю, в ближайшие дни состояние юноши значительно улучшится. Когда вам обещали привезти аппарат из Тегерана?

— Сегодня вечером или, в крайнем случае, завтра, — сказал Нассири и нахмурился. — Но я не очень-то им верю: они могут растянуть выполнение своего обещания на недели. Бюрократия в нашей стране сильна, каждая бумажка требует закорючек нескольких чиновников. Поэтому прошу вас, Аматула, привезти сюда свой аппарат и завтра. Если вы не против, я сам приеду за вами в миссию Красного Креста, помогу…

— У меня много помощников, благодарю, Сухраб, — улыбнулась Джин. — Конечно же, я привезу аппарат. Раз уж я обещала Самаз Агдаши спасти её мальчика, я обязательно сделаю это.

«Как говорится, долг платежом красен», — вспомнились ей слова матери.

* * *

— Госпожа, приезжал капитан Лахути, спрашивал, почему мы до сих пор не забрали трубу из починки и не восстановили систему подачи воды. — Голос Марьям звучал в трубке обиженно. — Требовал даже, чтобы я сама за этой трубой поехала. Не понимаю, на что она ему далась? Ему-то какое дело, что у нас нет воды? Разве оперировать больных — его забота?

— Как начальник охраны капитан Лахути обязан следить за порядком, — мягко урезонила Джин помощницу.

Она свернула с трассы и уже поднималась на холм, за которым располагалась деревня, где жил мастер Тарани. Вечерело. Кроваво-красный шар солнца отбрасывал на стволы обступавших дорогу шелковиц золотисто-багряные тени.

— Возможно. Но я всё равно ему сказала, что раз не я отвозила трубу, то и не мне её забирать, — с вызовом ответила Марьям. — У меня что, своей работы мало? К тому же это не простая труба, а архитектурный памятник. Кто ж, спрашиваю у него, мне её отдаст? Работу мастера еще ведь оценить надо, проверить, нет ли брака, а я — всего лишь медсестра. Сказала ему, в общем, что вот вернется, мол, госпожа из больницы и сама за этой трубой съездит…

— И как он отреагировал? — спросила Джин с улыбкой.

— Промолчал.

— Понятно. Ладно, Марьям, не волнуйся: я сейчас как раз еду к мастеру за трубой. Вернусь, наверное, часа через полтора. — Джин аккуратно объехала яму, чтобы не попасть в нее колесом и не повредить лежавшую на заднем сиденье машины дорогостоящую аппаратуру. — Так и говори всем, кто меня будет спрашивать. И можешь, кстати, вызывать на завтра рабочих. Водопровод нам действительно нужен позарез.

— Хорошо, ханум, сейчас вызову, — повеселела девушка и повесила трубку.

Привычно положив мобильник под ветровое стекло, Джин внимательно смотрела на дорогу. К Тарани она поехала сразу из госпиталя не потому, что ей срочно нужна была труба, а потому, что не могла позволить себе заехать в миссию с зараженными полонием волосками Эбаде. Даже мысли не допускала, чтобы кто-то еще получил из-за нее дозу радиации. А уж какое количество радиации получила сама, продержав в кармане радиоактивные волосы почти четыре часа, боялась и думать.

Джин знала, что в способности распространять вокруг смертоносное излучение полоний не имеет себе равных. Уж если агенты, которые везли небольшую его дозу из России для умерщвления перебежчика в Лондоне, заразили им самолеты, гостиницы и бары, а полоний при этом находился в защитной капсуле, то что уж тогда говорить о смоченном соляным раствором носовом платочке? Так, детская игрушка для самоуспокоения. Но другого способа достать образцы иранского полония, получаемого на подземном объекте «Роза», у Джин, увы, не было…

А радиация меж тем уже давала о себе знать: время от времени Джин чувствовала приступы острой головной боли, а правая ладонь, которой она касалась «раскаленной» радиацией руки Эбаде, покраснела и начала шелушиться. Джин приняла антидот, но улучшений пока не наблюдалось. О последствиях старалась не думать. В конце концов, соглашаясь на поездку в Иран, она знала, что при выполнении задания может и заразиться лучевой болезнью, и угодить в страшную тегеранскую тюрьму, и подвергнуться там пыткам… Это было частью её работы, и она отдавала себе отчет в том, на что шла. Поэтому сейчас гораздо важнее не повредить на разбитой исфаханской дороге ценную аппаратуру, предназначенную для спасения человеческих жизней, а не думать о возможных нежелательных последствиях для своего здоровья…

«Хвоста» за ней на этот раз не было: или «наружка» не ожидала, что она отправится к Тарани прямиком из госпиталя, или получила какие-то другие указания.

«Шевроле» Джин въехал на уже знакомую деревенскую улицу. Вокруг глухой стеной стояли все те же высокие заборы. Царившую в деревне тишину нарушало лишь ленивое перелаивание местных собак. Но стоило обитателям заслышать звук мотора, как на окнах тотчас заскрипели ставни.

Тарани открыл ворота на удивление быстро: видимо, ждал её. Джин прочитала в его глазах радость, смешанную с беспокойством.

— Я уж думал, ханум, что вы забыли про свою трубу, — поклонился он и распахнул ворота во всю ширь, позволяя машине въехать во двор.

— Очень много больных, — пожаловалась она из-за приспущенного окна, — не смогла освободиться раньше.

— У меня всё готово, ханум, как и обещал, — доложил Тарани, быстро закрыв ворота за «шевроле» и подойдя ко всё еще сидевшей за рулем Джин. — Мои сегодня дома, поэтому приглашаю вас в мастерскую. Я сделал то, что вы заказывали помимо трубы, — понизил он голос. — По-моему, получилось неплохо.

— Не сомневаюсь, — кивнула Джин, — только из машины я пока выходить не буду. Принесите шарик сюда, пожалуйста. Просто тот источник радиации, ради которого я вам его заказала, мне пришлось взять голыми руками, и он сейчас находится при мне, в салоне автомобиля. А я не хочу причинить вред ни вам, ни вашим близким. Поэтому давайте сначала упакую его как следует, а уж потом выйду.

— Вы привезли… это на себе?! — вздрогнул Тарани. — Но вы же подвергли себя смертельному риску!

— У меня не было другого выхода, — устало улыбнулась Джин. — Меня вызвали к больному очень рано утром и срочно, так что навестить предварительно вас не было никакой возможности. Но и пренебречь этим вызовом я не могла, поскольку других способов проникнуть в госпиталь у меня тоже не было. Несите же скорее шарик, мы теряем время.

— Да, да, ханум, сейчас. Я мигом.

Тарани убежал в мастерскую, но уже через минуту вернулся и протянул Джин свое главное изделие. Как Джин и хотела, шарик оказался небольшим и действительно напоминающим крупную бусину для четок. Сверху он был покрыт голубоватой глазурью и вес имел не очень тяжелый, так что если прикрепить его к четкам, даже ищейки «Министерства информации» ни о чем не догадаются.

— Отличная работа, — похвалила мастера Джин. — Даже лучше, чем я рассчитывала. Он раскручивается?

— Да, элементарно. Позвольте, я покажу…

— Нет, нет, я сама. — Джин раскрутила шарик, оценила вместимость полости. Повторила: — Отлично. Подойдет. А теперь ступайте пока в мастерскую: мне надо загрузить шарик радиоактивным содержимым. Возвращайтесь минут через пять, не раньше. Заодно приготовьте бензин, чтобы я смогла сжечь платок, в котором оно сейчас завернуто.

Тарани растерянно отступил от машины и отправился в мастерскую, то и дело оборачиваясь. Джин достала из кармана платок с волосами Эбаде, развернула его, осторожно переместила волоски внутрь шарика. На мгновение перед глазами возникла иссохшая, скорченная, покрытая язвами и похожая на обгоревшую в костре головешку фигурка человека, сморщенное личико, последняя слеза на потрескавшейся щеке. «Вас уже не спасти, дорогой мой, милый доктор Эбаде. Простите меня, — Джин проглотила застрявший в горле комок. — Но я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы ваша прекрасная Персия снова стала славна коврами и яблоками, а не полониевыми запалами к смертоносным бомбам». Плотно закрутив шарик и сжав его в кулаке. Джин вышла из машины.

На стук автомобильной дверцы Тарани выглянул из мастерской, и Джин направилась к нему. Он пропустил её внутрь.

— Вот ваша труба, ханум. Если позволите, я прямо сейчас отнесу её в вашу машину.

— Чуть позже, Анук. Сначала спрячьте в надежном месте шарик, — разжала Джин ладонь. Шарик лежал неподвижно, поблескивая покрытыми глазурью боками. — Теперь можете взять его без опаски. Всё уже там, внутри.

— Хорошо, ханум. — Тарани осторожно взял шарик с ладони Джин и, отойдя к стене, сунул его в потайной, невидимый глазу ящичек. — Здесь я храню всё, что касается моей секретной работы, — коротко пояснил он.

— С помощью ваших соратников этот шарик надо немедленно переправить в Ирак. На первом же американском посту ваш посланец должен произнести пароль: «Я принес розу Исфахана». «Роза Исфахана» — это кодовое название тайного объекта, на котором производится вещество, находящееся внутри шарика. Наше руководство уже сообщило пароль всем американским постам и патрулям, так что неожиданностей не возникнет: вашего человека сразу доставят к специалистам. Отдав им шарик, он получит вознаграждение. Несмотря на красивое название, эта «роза» смертоносна, Анук, — понизила голос Джин, — и вы обязаны предупредить об этом того, кто выступит в роли курьера. Свинец защищает от радиации достаточно надежно, но раскручивать шарик ни в коем случае нельзя! Любопытство может стоить жизни.

— Я понял, ханум. Непременно его проинструктирую.

— Вы уже знаете, кто понесет шарик через границу? — спросила она.

— Да, — кивнул Тарани. — Мы выбрали для этой цели самого надежного и неприметного человека. Он живет в приграничном районе и часто ходит туда-сюда, служит своеобразным связным. Согласно легенде, у него много шиитских родственников в Ираке. И хотя граница закрыта, он смог наладить нужные связи и теперь почти безотказно получает разрешения на визиты к родным. Давайте платок, ханум, — протянул руку Тарани, — я приготовил канистру с бензином.

— Нет, Анук, я сама. — Джин положила платок на железный поднос, облила его бензином, а Тарани бросил сверху несколько углей, которые извлек совком из кузнечного горна. Платок ярко вспыхнул. — Одежду тоже придется сжечь, — сказала она, наблюдая за пламенем. — Но этим я займусь в миссии. Хоть я и надевала в госпитале защитный костюм, однако моя повседневная одежда хранилась там же. Предосторожность не помешает, поскольку уже весь госпиталь, я полагаю, буквально пропитан радиацией.

— Вы настоящая героиня, ханум, — восхищенно произнес Тарани. — Без всякого преувеличения.

— Это моя работа, — устало ответила Джин.

— А насчет шарика не волнуйтесь, ханум, — решил подбодрить её Тарани. — Сегодня же ночью я передам его своему товарищу, а завтра, в крайнем случае послезавтра, он будет уже в Ираке, у наших.

— Вы считаете американцев нашими? — с интересом посмотрела на него Джин. — Для перса это звучит несколько странно.

— А кого же еще мне считать нашими? — тихо возмутился собеседник. — Приспешников Хомейни, которые изгнали мою семью с родины?! Нет, я считаю своими тех, кто служил шаху и после революции вынужден был покинуть Иран. А теперь еще и тех, кто помогает нам изгнать отсюда алчных фанатиков…

— Я верю вам, Анук. И понимаю. — Джин взглянула на часы, вздохнула. — Уже поздно, мне пора возвращаться. Давайте счет за трубу, я оплачу. И отнесите её в машину, теперь можно. У вас на руках нет порезов, ран, царапин?

— Нет, ханум.

— Ожогов?

— Тоже нет.

— Тогда не страшно. Положите трубу в салон, рядом с аппаратурой, только аккуратно, пожалуйста. Не поцарапайте ценные приборы.

— Сделаю всё в лучшем виде, ханум, не переживайте. Отчет о работе и счет для оплаты — на столе.

Джин бегло просмотрела бумаги, свернула их трубочкой, положила на стол деньги и вышла вслед за Тарани во двор. Подошла к распахнутой задней дверце. Тарани, присев на корточки, поправлял завернутые в пленку два отрезка трубы, которые пристроил на полу между задним и передним сиденьями. Джин силой оттащила его за руку, захлопнула дверцу, упрекнула:

— Ну зачем же так рисковать, Анук?! В машине наверняка сохраняется высокий фон радиации! Хоть и считается, что последствия от альфа-излучения не столь губительны, как от гамма-радиации, однако я любую радиацию считаю опасной. Никогда нельзя предугадать, насколько сильный удар она нанесет организму.

— Вы печетесь обо мне, ханум, напрочь забыв при этом о себе, — Тарани крепко пожал её руку. — Сами-то теперь как будете выкарабкиваться?

— Я врач, Анук, и мне легче, — грустно усмехнулась Джин. — Я выполняю свой долг врача. И долг солдата, если хотите. Так что выкарабкаюсь как-нибудь…

— Как мне узнать, насколько успешно прошла операция по доставке шарика в Ирак? — умоляюще посмотрел на нее Тарани. — Хочу убедиться, что я тоже выполнил свой долг.

— Я постараюсь изыскать способ, чтобы сообщить вам об этом, — пообещала Джин.

— Вы совершили подвиг, ханум, — от волнения у Тарани перехватило дыхание. — Я преклоняюсь перед вашим мужеством.

— Не преувеличивайте, Анук. Я всего лишь выполняла приказ. И еще то, что в подобных обстоятельствах сделал бы любой человек, хотя бы немного верящий в Бога или Аллаха.

— Это правда, ханум.

— Еще раз спасибо вам за помощь, и — до свидания.

Джин взялась за ручку дверцы и вдруг почувствовала настолько сильную боль в руке, что едва удержалась от вскрика.

— Ханум, что с вами? Вы побледнели, — Тарани встревоженно придвинулся к ней, увидел слабо освещенное единственным во дворе фонарем искаженное гримасой боли лицо. — Вам плохо?

— Нет, нет, всё в порядке, — усилием воли Джин подавила боль, открыла дверцу машины другой рукой. — Просто устала.

— Как же вы в таком состоянии поедете?!

Джин быстро села в машину, захлопнула дверцу. Чуть опустив стекло, ответила:

— Как-нибудь, с помощью Аллаха, доеду. Открывайте ворота, Анук. Я должна была быть в миссии уже полчаса назад, мое опоздание может показаться охранникам подозрительным.

Тарани поспешил к воротам. Заскрипели железные петли. Поворачивая руль, Джин заметила, что ладонь, которой она утром прикоснулась к руке Эбаде, потемнела. Мало того, кожа словно бы отошла от плоти, как будто между ними образовался внутренний разрыв. Это плохой признак. Потерять руку для хирурга — конец всему. Нарастали и другие симптомы облучения: усилилась головная боль, подташнивало.

— Ханум, будьте осторожны на дороге, — напутствовал её Тарани, — она у нас тут вся в ямах да колдобинах.

— Спасибо, я уже заметила.

— Езжайте медленно, включите дальний свет. Встречные машины вам вряд ли на пути попадутся: в такую пору сюда мало кто едет. Все уже приехали и по домам сидят. Берегите себя, ханум.

— Постараюсь, Анук, — слабо улыбнулась ему Джин и помахала на прощание здоровой рукой.

«Шевроле» выехал со двора на улицу. Вести машину одной рукой было очень трудно, а любое действие, выполненное рукой поврежденной, вызывало острую боль. Тарани стоял в воротах, провожая машину взглядом. В соседних домах снова захлопали ставни, и Джин прибавила скорость: нечего баловать не в меру любопытных жителей.

Покинув деревню, ехала уже впотьмах, практически на ощупь. Превозмогая боль в руке, думала, как ей объяснить свое состояние окружающим. Как могла она получить дозу облучения, если не отходила от молодого Агдаши и работала в защитных перчатках?.. И все-таки чувство удовлетворения от выполненной задачи перебивало и ощущение возможной опасности, и даже боль от ожога. Не зря бабушка Маренн говорила ей когда-то: «Военный врач должен знать многое. Гораздо больше гражданского с его узкой специализацией в той или иной области. Военный врач должен знать любую часть своей работы одинаково хорошо. На поле боя некогда собирать консилиумы, зачастую и совета-то спросить не у кого. Значит, надо уметь принимать самостоятельные оперативные решения, ибо от них зависит жизнь людей».

Хорошо, что она, Джин, знает много. Знай она меньше, её никогда не позвали бы ни к Эбаде, ни к молодому Агдаши. Впрочем, она вообще не оказалась бы тогда в Иране. А значит, мир не узнал бы о наличии у фанатичных иранских мулл смертоносного вещества, с помощью которого они собираются превратить мир в пепел. Или хотя бы пригрозить миру подобной перспективой…

* * *

Когда Джин подъехала к миссии Красного Креста, всё её тело уже буквально ломало от боли. О, она много читала о том, что представляют собой «ядерные боли», и даже видела мучившихся ими людей. Причем видела недавно, всего несколько часов назад. А теперь вот испытывала их сама. Терпеть боль было невыносимо трудно, но Джин крепилась: знала, что ей еще надо добраться до компьютера и отправить шифровку майору Дэвиду Уитенборну. Предупредить, что посланец Тарани окажется в Ираке уже завтра. Шарик с зараженными полонием волосами доктора Эбаде должен сразу попасть в руки сотрудников ЦРУ, иначе проделанная ею работа, сопряженная с риском для здоровья, а возможно и жизни, не будет иметь смысла…

— Выгрузите аппаратуру и отнесите её в хранилище на профилактику, — приказала Джин исламским стражам, выйдя из машины и держась за дверцу, чтобы не упасть. — Трубу тоже отнесите на склад, но далеко не убирайте: завтра с утра придут мастера-водопроводчики.

— Слушаюсь, ханум, — кивнул сержант, и солдаты по его сигналу принялись за разгрузку машины.

— Капитан Лахути здесь? — спросила сержанта Джин, сдерживая дрожь в голосе и стараясь говорить твердо.

— Нет, ханум, он еще не приехал из Исфахана, — ответил тот.

— Понятно. — Собравшись с силами, Джин оторвалась от дверцы машины и с трудом поднялась на крыльцо. Оглянулась, распорядилась: — Бабак, как только машину разгрузите, сразу отправьте её на мойку.

— Ночью?! — удивился сержант.

— Да, ночью, — подтвердила она и, покачнувшись, ухватилась за ручку двери.

Медленно, превозмогая боль во всем теле и слабость в ногах, поднялась по лестнице, вошла в свой кабинет. Сдернув платок, сразу же направилась к компьютеру. Опустилась в кресло. Пораженная рука сильно опухла, и теперь все действия приходилось выполнять одной, более-менее здоровой рукой.

— Ханум, наконец-то вы вернулись! — радостно воскликнула заглянувшая в комнату Марьям.

— Марьям, — попросила её Джин, не отворачиваясь от экрана, — распорядись, пожалуйста, чтобы аппаратуру, которую я привезла, обработали от радиации.

— От радиации? — переспросила Марьям испуганно.

— Да, — кивнула Джин. — И желательно как можно скорее.

— Хорошо, ханум, — упорхнула с озадаченным видом медсестра.

Заслышав её торопливо удалявшиеся по коридору шаги, Джин немедленно приступила к шифровке текста. В качестве информационного контейнера решила использовать собственную фотографию, где была снята на фоне главной исфаханской мечети: якобы захотелось показать своему родственнику и тайному любовнику Ахмету одну из достопримечательностей Ирана. Внутри снимка разместила предназначенный для Дэвида текст:

«Завтра посланец пересечет с „Розой Исфахана“ границу и окажется на территории Ирака. С паролем ознакомлен. В „Розе Исфахана“ содержится полоний-210, получаемый на интересующем вас объекте скорее всего путем облучения висмута. Источник поставки висмута пока неизвестен, но специалисты смогут вычислить его по результатам анализа. При землетрясении в лаборатории по производству полония произошел серьезный выброс вещества в атмосферу. Пострадали около сорока человек, почти у половины из них степень отравления не совместима с жизнью. Столь большое количество полония, вырабатываемого в лаборатории при заводе „Роза“, свидетельствует о возможном применении его в военных целях. Содержимое „Розы Исфахана“ изъято мною из палаты человека, занимавшегося облучением висмута непосредственно и потому пострадавшего больше всех. Сама „Роза Исфахана“ представляет собой покрытый голубой глазурью свинцовый шарик, внешне напоминающий бусину от четок. Шарик передан мною Мастеру, а он передаст его в Ирак через связного из законсервированной в Исфахане группы. Мастер просит передать его жене и дочери, что очень любит их и постоянно о них думает. Он жив, здоров и продолжает верой и правдой служить нашему общему делу. Моим родителям, всем родственникам и Майку передайте, что у меня всё в порядке и оснований для волнения у них нет…»

Из коридора снова донеслись шаги Марьям, на этот раз приближающиеся, и Джин незамедлительно нажала кнопку отправки сообщения, Оно исчезло с монитора аккурат в тот момент, когда медсестра открыла дверь. Теперь на лэптопе отражалась таблица расхода лекарственных средств в миссии за последнюю неделю.

— Марьям, аминогликозидов в инъекциях у нас больше не осталось? Только в таблетках? Надо срочно заказать неомицин…

Джин повернулась к помощнице, и вдруг та вместе с комнатой опрокинулась вверх ногами. В глазах потемнело, Джин почувствовала, что проваливается в черную бездну. Слух прорезал испуганный вопль Марьям: «Ханум, что с вами?!», но и он быстро стих…

* * *

Очнулась Джин в своей постели. Мысленно порадовалась, что не на больничной койке. За окном серело тусклое туманное утро. Болей не чувствовалось, но внутри ощущалась какая-то подозрительная легковесность, пустота. Словно всё, чем раньше был наполнен её организм, кто-то незаметно вынул, оставив ей только телесную оболочку. Джин попробовала поднять руку. Рука подчинилась. Кисть забинтована, но пальцы шевелятся. Это хорошо. В вене — катетер. Над головой — штатив с полупустой бутылкой физраствора. Капельница. Джин осторожно повернула голову вбок. На подоконнике стояла ваза с красными исфаханскими розами. Сосчитать цветы издалека не получилось, но штук одиннадцать точно было. Может, даже больше.

«Розы Исфахана, — подумала Джин с грустной иронией. — Одну из них, полониевую, я буду помнить всю жизнь. Только неизвестно пока, сколько мне её, этой жизни, осталось. Впрочем, совсем не обязательно, — начала она успокаивать себя, — что я получила серьезную дозу облучения: реакция организма на радиационный ожог всегда, как правило, острая. Столкновение иммунитета и радиации — это своего рода битва защитника и агрессора, сам по себе маленький ядерный взрыв. Кто её выиграет, покажет время. Хотелось бы надеяться, что защитник, ведь у него как-никак был в моем лице союзник: я же своевременно приняла ударную дозу антидота. А вот карциномы не хотелось бы. И хронических язв на руке — тоже, ведь руки — главное орудие труда хирурга. Но об этом надо было думать раньше. В палате Эбаде. Теперь поздно…»

Послышался звук открываемой двери, и Джин повернула голову в другую сторону.

— Ханум, вы нас так напугали! — К кровати Джин — в антирадиационном фартуке, с марлевой повязкой на лице и в пропитанных свинцовыми солями перчатках на руках — приблизилась Марьям. — Вы неожиданно упали, вас стал бить озноб, а потом вы и вовсе потеряли сознание! — взволновано проговорила она. — Я сразу позвонила доктору Нассири, и он тотчас приехал. Вот, видите, заставил меня нарядиться, как пугало, — девушка указала на маску и фартук. — Но сказал, что вы не опасны. Обработал вашу рану на руке, поставил капельницу и снова уехал. Должен с минуты на минуту вернуться, обещал. Ой, я так испугалась за вас, ханум! — приложила Марьям руки в свинцовых перчатках к груди. — Всю ночь не спала!

— Меня ввели в наркоз? — догадалась Джин.

— Да, — подтвердила Марьям. — Чтобы снизить воздействие шока, как сказал доктор Нассири.

— А кто принес розы? — покосилась Джин на подоконник.

— Он же. Доктор всю ночь ездил туда-сюда, и вот под утро привез этот букет, — сообщила Марьям. — Но от кого — не сказал. Краси-и-ивые, — протянула она и, судя по интонации, улыбнулась под маской. Подошла к окну, расправила в вазе розы. Неожиданно воскликнула: — Ой, а вот и доктор Нассири приехал! Он вам сейчас сам всё подробно расскажет.

— Кто взял на себя лечение пострадавших от землетрясения? — озабоченно осведомилась Джин.

— Доктор Франсуа, — ответила Марьям, повернувшись к ней. — Между прочим, хочет, чтобы я ему помогала. Но мне трудно, ханум, с ним работать, — призналась смущенно. — Ведь он же, в отличие от вас, ни одного слова из нашего языка не знает, только по-французски да по-английски изъясняется! А я, наоборот, эти языки не знаю. Только интуитивно догадываюсь, что ему нужно. Он даже переводчика для меня пригласил, но тот так скверно переводит, что я и половины его фраз не понимаю.

— Ничего, голубушка, потерпи, — успокоила Джин девушку. — Я скоро встану. Долго разлеживаться не собираюсь, не время сейчас…

— Что вы, ханум?! — в голосе Марьям снова прозвучали испуганные нотки. — Вам подниматься нельзя ни в коем случае! Вылечитесь сначала как следует! А за меня не переживайте — приспособлюсь как-нибудь к доктору Франсуа. Он терпеливый очень, даже не ругает меня, если я что-то не сразу понимаю…

— Да вы, Аматула, я смотрю, уже проснулись! — бодро воскликнул доктор Нассири, войдя в комнату тоже в защитном костюме и присев на стул у кровати Джин. — Ну и напугали вы нас всех, коллега!

— Да я и сама напугалась, — слабо улыбнулась Джин. — Вот уж не думала, что заболею так некстати… Спасибо, кстати, за цветы, — кивнула она на розы.

— Это не мне спасибо, а Самаз Агдаши — матери того молодого человека, которого вы спасли своим гемодиализным аппаратом. Он той же ночью, когда вы госпиталь покинули, в себя пришел. Я допустил к нему мать ненадолго, и он даже смог поговорить с ней чуть-чуть. Женщина была счастлива! Сразу пошла домой и принесла потом эти розы. У них ведь выращивание роз — семейное дело, и отец её этим занимался, и дед. В их оранжерее разные сорта роз круглый год цветут. В общем, просила передать вам этот букет вкупе с безмерной её благодарностью. А под утро из Тегерана доставили наконец обещанный аппарат — я ездил его принимать, потому и отлучался от вас, — так что за юношу можно теперь не волноваться. И всё благодаря вам, Аматула! Если б не вы, был бы у меня сегодня утром еще один покойник, — опустил он голову.

— Эбаде умер? — догадалась Джин.

— Да, три часа назад, — подтвердил Нассири. — Обширный инфаркт, сердечная ткань расползлась как размякший в воде хлебный мякиш. Умер с открытыми глазами. Полностью обуглился. Лежал черный как негр и маленький и хрупкий, как новорожденный щенок… — голос Нассири дрогнул.

«Вовремя я взяла его волосы, — подумала Джин. — Сегодня было бы поздно. Бедняга…» Вздохнув, спросила:

— Сухраб, вы приняли должные меры относительно погребения Эбаде? В Европе, России и Америке радиоактивные трупы хоронят всегда в цинковых гробах, но поскольку в исламе гробы не используются, надо обязательно забетонировать то место, куда опустят тело покойного. И еще… Простите меня, Сухраб, но, невзирая на религиозный запрет, необходимо вынуть из тела Эбаде все внутренности и уничтожить. Ведь полоний, как известно, будет разлагаться еще долго, и если этого не сделать — радиация проникнет в грунтовые воды и разнесется с ними по всем окрестностям…

— Увы, ханум, — поник Нассири, — я уже не занимаюсь этим, меня отстранили. Теперь покойным Эбаде занимаются спецслужбы, и о своих действиях они мне не докладывают. Даже не советуются. К тому же из Тегерана вместе с аппаратом прибыли какие-то светила…

— Медицины? — уточнила Джин.

— Если бы, — еще более помрачнел Нассири. — Нет, светила теологии и теософии с кафедры тегеранского университета.

— Они-то здесь зачем? — удивилась Джин. — Для молитвенного сопровождения души усопшего в последний путь?

— Думаю, Аматула, для того, — понизил голос собеседник, — чтобы подвести под его гибель идеологическую базу, подкрепив её Кораном, Аллахом и верностью исламу. Я сам правоверный мусульманин, ханум, но до глубины души возмущен подобным цинизмом. Время ли стенать сейчас о гневе небесном, когда в первую очередь надо спасать тех, кого еще можно спасти?! А запрошенный нами аппарат искусственной почки привезли, видимо, затем лишь, чтобы мы больше не обращались за ним в миссию Красного Креста. При этом ни какого-нибудь дополнительного медицинского оборудования, ни даже лекарств не привезли! Как будто и не собираются лечить больных.

— Возможно, так оно и есть, Сухраб, — задумчиво проговорила Джин. — Вы не находите, что подобное поведение вполне логично для Тегерана? Думаю, там сейчас всех устраивает вариант полного отсутствия пострадавших при аварии в секретной лаборатории. Проще говоря, они хотят, чтобы все облученные радиацией люди умерли. Как говорится, нет пострадавших — нет полония. И никакой лаборатории по его производству тоже никогда не было.

— Но ведь речь идет о живых людях! — возмутился Нассири. — Из почти сорока пострадавших половину точно можно спасти!

— Как это ни кощунственно звучит, Сухраб, но до них иранским властям нет никакого дела. Они сейчас озабочены лишь тем, чтобы скрыть существование секретной лаборатории от иностранной прессы. Это же скандал на весь мир! Кстати, доктор, вы знаете, для каких целей применяется полоний?

— Нет, — недоуменно пожал тот плечами. — Моя задача — лечить отравившихся полонием людей, а не применять его.

— Вы добрый и гуманный человек, Сухраб, — Джин прикоснулась забинтованной кистью руки к руке Нассири, и он, сдернув перчатку, слегка сжал её пальцы. — Я же вижу: вы хотите людям добра, а своей стране — процветания. Но ваши руководители, к сожалению, хотят совсем иного. Они мечтают о мировом господстве, Сухраб. Или хотя бы о господстве на Ближнем Востоке. И полоний используют для изготовления запалов ядерных бомб, — поведала почти шепотом. — Именно поэтому, я уверена, ваши руководители пойдут на всё, чтобы уничтожить сотрудников той злосчастной лаборатории. Всех до единого.

— О, Аллах всемилостивый! — Нассири сжал пальцами виски. — Но я же врач! Я не могу стоять в стороне и равнодушно наблюдать, как эти люди один за другим уходят из жизни! Я же обещал Всевышнему, что буду облегчать страдания больных при любых обстоятельствах, не жалея даже собственной жизни! Как же я могу нарушить свою клятву?!

— Ваши клятвы не интересуют верховных мулл, Сухраб. Послушайте меня, коллега, это важно… — Джин сделала знак, что хочет приподняться, и Нассири помог ей сесть. Джин перешла на шепот: — Раз ваше правительство отказывает больным в помощи, я готова договориться со своим руководством о предоставлении вам всех необходимых препаратов. Но поскольку служба безопасности наверняка воспрепятствует помощи нашей миссии в лечении ваших больных, последним не остается ничего другого, как только просить убежища на территории Швейцарии. То есть здесь, на территории миссии Красного Креста. Мы их непременно вылечим, обещаю, однако, как вы понимаете, и для лих самих, и для их семей такое решение будет равнозначно эмиграции, и вернуться в Иран они больше не смогут. Разумеется, это будет означать конец деятельности на территории Ирана и нашей миссии, но к такому повороту мы всегда готовы. К тому же рано или поздно тегеранским муллам всё равно придется обратиться к нам за помощью, я в этом не сомневаюсь. Международный Красный Крест — солидная и уважаемая организация, отлично зарекомендовавшая себя во всем мире. — Джин сделала паузу. Через мгновение очень серьезно продолжила: — Вам придется подумать и о себе, Сухраб. Если решите продолжить участие в спасении пострадавших от радиации людей, вам скорее всего тоже придется эмигрировать. Либо — отойти в сторону и смириться со смертью всех сорока пациентов, имена которых будет запрещено потом произносить вслух даже родственникам. В том числе смириться со смертью пошедшего на поправку юного Али Агдаши, — она бросила красноречивый взгляд на розы и заключила: — Словом, вам есть о чем подумать, дорогой коллега. Что же касается меня, вы можете рассчитывать на мою помощь хоть здесь, на территории нашей миссии, хоть в Швейцарии, хоть в любой другой европейской стране.

— Я уже говорил вам, Аматула, и осмелюсь повторить еще раз, — Нассири снова взял её руку, его темные глаза увлажнились, — вы — истинный ангел! Вы для меня больше, чем просто коллега. Вы для меня светлый ориентир в той бесконечной и душной темноте, в которой я блуждаю последние двадцать лет. Я ведь тоже родился и вырос при шахе, ханум. Образование получил в Лондоне. Практику проходил в клинике Виктории. Потом несколько лет отработал в США, в госпитале Нового Орлеана. Когда увидел однажды по телевизору, каким разрушениям он подвергся при урагане, даже сердце защемило. Словно вместе с госпитальными крышами той океанской водой смыло и мое прошлое, которым я всегда дорожил. И тогда я запретил себе думать и вспоминать о нем, каким бы прекрасным оно ни было… — Доктор вздохнул, помолчал немного. — В Иран я вернулся перед самой революцией, ханум. Хотел приносить пользу своей стране и как-то незаметно поддался царящим здесь новым настроениям. Потом не раз сожалел об этом, чего уж там скрывать… Но вслух признаюсь в этом впервые. И только вам, Аматула. Вы правы, мне есть о чем подумать, но дать ответ сразу я не могу, простите…

— Да я и не тороплю вас, Сухраб, — мягко улыбнулась ему Джин. — Хочу просто, чтобы вы всегда помнили: я — на вашей стороне. И не я одна. Уж на поддержку Международного Красного Креста вы можете рассчитывать совершенно точно.

— Благодарю вас, Аматула, — признательно кивнул Нассири. И сменил тему: — Как вы, кстати, себя чувствуете? — он перевел взгляд на её забинтованную руку. — Я ведь, собственно, приехал, чтобы успокоить вас. Внимательно осмотрев ожог, пришел к выводу, что омертвел только верхний слой кожи. Зато нижние слои сохранились, и пересадки кожи, я уверен, не потребуется. Всё затянется само собой, просто на процесс заживления тканей уйдет недели две-три, не меньше. И, конечно же, во избежание появления язв необходимо пройти курс профилактических процедур…

— Да я уже и сама поняла, что ожог поверхностный, — довольно улыбнулась Джин, — и что поражение тканей неглубокое. Поняла по той боли, которую испытывала. Очень сильная боль, надо сказать, — поморщилась она. — А с другой стороны, мы же знаем с вами, Сухраб, что боль — это хороший признак. Это значит, что организм борется. Отсутствие же боли свидетельствовало бы о том, что ожог прошел насквозь и поразил нервные окончания. С пораженными нервными окончаниями боли обычно не чувствуешь.

— Согласен, — кивнул Нассири. — Просто когда я по вызову Марьям приехал, вы уже были без сознания, и выяснить, мучают ли вас боли, я не мог. Поэтому вместе с вашей помощницей, хоть она и была чрезвычайно напугана, мы первым делом обработали вашу рану на руке, после чего ввели вам плазму и поставили капельницы с физраствором и глюкозой, чтобы снять возможный ожоговый шок и предотвратить токсемию. Потом сделали инъекцию сыворотки, ввели анальгетики, на рану наложили повязку с раствором новокаина. Помня о ваших наставлениях, что плотно и обильно ожоги бинтовать нельзя, наложили повязку легкую — чтобы лишь прикрыть рану от загрязнения и одновременно сохранить доступ к ней кислорода. Думаю, что уже в ближайшие дни начнется островковая грануляция, а когда она распространится, все заживет первичным натяжением. Хотя небольшой рубец на руке может остаться.

— Спасибо, Сухраб, вы всё сделали правильно, — благодарно взглянула Джин на доктора. — Отныне я ваша должница.

— Это я ваш должник, Аматула! — пылко запротестовал он. — Вы не только посвятили меня в секреты новейшей медицины, но и научили смотреть на мир шире. Заставили вспомнить то, о чем я боялся вспоминать долгие годы после революции, о том, как это здорово — жить и чувствовать себя свободным человеком! Когда-то ведь я так и жил, — вздохнул Нассири. Неожиданно он наклонился к Джин и понизил голос: — Кстати, Аматула, Шахриар спрашивал меня, при каких обстоятельствах вы могли получить ожог и прикасались ли к Агдаши, когда осматривали его…

— И что вы ему ответили? — внутренне насторожилась Джин.

— Сказал, что от Агдаши вы такого ожога получить не могли, поскольку степень заражения у парня незначительна. Простите, ханум, я не мог сказать иначе, ведь мои слова легко проверить, — зачастил он извиняющимся тоном. — А вот от Эбаде — вполне могли. Во время того вашего посещения, когда мы полагали, что имеем дело с отравлением таллием. Вернее, я полагал, — поправил себя доктор смущенно. — Между прочим, Аматула, еще до вашего приезда, не подозревая о радиоактивном заражении Эбаде, я помогал санитарам переворачивать его, и у меня потом тоже кожа в районе бедра покраснела. А вы подходили к нему очень близко. И трогали его, я помню. Так и сказал Шахриару. Объяснил, что радиации свойственна латентная форма, когда она проявляется на коже зараженного человека не сразу, а спустя какое-то время. Привел даже пример известного мне из учебников случая, когда радиационный ожог проявился у человека лишь через месяц после его контакта с больным.

— И что вам ответил на это капитан Лахути?

— Как ни странно, ничего, — обескураженно пожал плечами Нассири. — Просто замолчал и задумался. Я, кстати, не думаю, Аматула, что Шахриар подозревает вас в чем-либо, — добавил он поспешно. — Просто служба у него такая — проводить по любому поводу расследование. К тому же он неравнодушен к вам, Аматула, я же вижу. Думаю даже, что влюблен в вас, и серьезно. А человек он неплохой, поверьте! Я даже уверен, что Лахути сделает всё возможное, чтобы отвести от вас все подозрения. Просто он вынужден докладывать обо всем, что происходит в миссии, своему руководству. Вот как и я вынужден был рассказать ему о вашем ожоге. Я и рад бы смолчать, ханум, — Нассири виновато потупился, — но у меня семья…

— Я понимаю вас, Сухраб, и ни в чем не виню, — дружески улыбнулась ему Джин. — Да, Шахриар выполняет приказы начальства, а у того тоже есть свои начальники. И все они подчиняются верховному рахбару Ирана. Так что Шахриар и его коллеги узнали бы о моем ожоге и без вашего участия, Сухраб. Я даже рада, что подробности моего заболевания изложили капитану Лахути именно вы, а не кто-то другой. Вы, по крайней мере, всегда были рядом со мной и, как честный человек, переиначить историю не могли. Однако сейчас важнее другое, — она снова перевела взгляд на красные розы на подоконнике. — Нам надо подумать, как спасти Али Агдаши и других больных в обход местной службы безопасности и тегеранской делегации. Ведь они, похоже, никаких мер для их спасения предпринимать не собираются… Кстати, Сухраб, — опять повернулась Джин к собеседнику, — американская актриса Сандра Буллок восстановила на свои деньги клинику в Новом Орлеане, и вы снова могли бы там работать.

— Вы предлагаете мне… переехать в США? — растерялся Нассири.

— Нет, не предлагаю. Не обладаю такими полномочиями, — развела Джин руками. — Только вы сами, посоветовавшись со своей совестью, должны решить, как вам поступить: продолжить борьбу за облученных пациентов или отойти в сторону и равнодушно наблюдать за их кончиной. А о возрожденной в Новом Орлеане клинике упомянула лишь для того, чтобы вы знали: если решитесь бороться за жизнь больных до конца, у вас всегда найдутся союзники. Здесь, к примеру, поддержит миссия Красного Креста, а в Штатах примут на работу в ту самую клинику, где вы когда-то уже работали. И тогда ваше прошлое, которое, как вы говорите, вам дорого, снова станет для вас реальностью. Как говорил великий американец Уильям Фолкнер: «Прошлое не мертво. Оно даже не прошлое».

Джин замолчала, исподволь наблюдая за реакцией Нассири. Но он тоже молчал, уставившись в какую-то точку перед собой.

— Ситуация далеко не безвыходная, Сухраб, — мягко нарушила Джин затянувшееся обоюдное молчание, — даже если, с подачи иранских правителей, вам так не кажется. Персию отнюдь не окружают страшные агрессоры, якобы ненавидящие всех персов поголовно и жаждущие их уничтожить, как это преподносится обществу местными СМИ. Мы открыты к сотрудничеству со всеми людьми доброй воли, со всеми, кто борется против смерти в любом её воплощении — хоть свинцовом, хоть полониевом, хоть видимом, хоть невидимом. И мы никогда не отступимся от борьбы с теми, кто будет угрожать этой смертью всему человечеству.

— А «мы» — это кто, Аматула? — опасливо поинтересовался Нассири.

— Я же сказала вам, что у меня много союзников, — уклончиво ответила Джин. — Ведь я нахожусь по ту сторону баррикад, где попавшего в беду человека никогда не бросят на произвол судьбы. Напротив, всегда протянут ему руку помощи. Вы слышали о русском агенте, погибшем в 2006 году в Лондоне от рук соотечественников, отравивших его полонием? — Нассири кивнул. — А ведь он верой и правдой служил своей родине целых двадцать пять лет, безукоризненно выполнял все её приказы! Английским гражданином и побыть-то толком не успел — отравили бывшие коллеги… И при этом английские врачи и ученые бились за его жизнь не покладая рук. Скажите, Сухраб, возможно ли подобное отношение к иностранному пациенту у вас в Иране? — Плечи Нассири разом поникли, он снова отвел взгляд. — То-то и оно… И успокойтесь, пожалуйста: произнося слово «мы», я подразумеваю всего лишь своих коллег, сотрудников миссии Красного Креста. Я очень хочу спасти Али Агдаши и уверена, что никто из них не отказал бы мне в помощи. Но, к сожалению, мы находимся сейчас в чужой и враждебно настроенной к нам стране, поэтому без вашего содействия, дорогой доктор, нам не обойтись. — Он вскинул на нее удивленные глаза, и она пояснила: — Если вы не обратитесь ко мне за помощью и не пригласите в госпиталь, сама я не смогу туда попасть. И тогда юноша, за жизнь которого мы с вами бились целый день, может погибнуть. А вместе с ним и его коллеги по несчастью, которые в случае нашего с вами врачебного вмешательства могли бы прожить потом еще лет сорок-пятьдесят, не меньше. Хотим мы того или нет, Сухраб, но рано или поздно Всевышний устраивает каждому из нас испытание: способны ли мы, оставшись один на один со Злом, не испугаться его и продолжать бороться за победу Добра? И каждый проходит эту проверку по-своему. Если кто-то бежит с поля боя, Всевышний, конечно же, прощает ему его слабость, но потом редко обращает на него внимание. Если же кто-то принимает бой, тогда Всевышний становится его другом навсегда и во всем ему помогает… — Устав от довольно эмоциональной для её всё еще слабого состояния тирады, Джин в изнеможении откинулась на подушки.

Нассири молчал, но Джин и без слов видела, что в душе его происходит сейчас нешуточная борьба. Страх и повиновение, за последние двадцать с лишним лет ставшие привычными, начинают отступать перед осознанием высшего жизненного долга. Джин тоже больше ничего не говорила. Она знала: бывают мгновения, когда лишнее слово может вызвать у слушателя обратный эффект. А ей этого совсем не хотелось. К тому же она понимала, что сказанного ею уже достаточно, чтобы доктор Нассири принял то или иное решение.

— Мне надо срочно вернуться в госпиталь, — поднял он наконец голову, его глаза лихорадочно блестели, — пора запускать в действие аппарат искусственной почки. Хотя, видит Аллах, я бы хотел остаться с вами подольше…

— Не терзайте себя, Сухраб, я всё прекрасно понимаю, — мягко остановила она его. — Сейчас главное для вас — выздоровление Али. И спасение тех, кого еще можно снасти.

— Я позвоню вам сразу по окончании сеанса гемодиализа, ханум, — пообещал Нассири, поднявшись. Неуклюже одернув защитный костюм и едва не зацепившись о ковер ботинком, направился к двери. На пороге оглянулся: — Постараюсь навестить вас вечером, Аматула. Я оставил Марьям указания насчет вашего лечения.

— Теперь я и сама смогу руководить ею, — слабо улыбнулась в ответ Джин.

Дверь за доктором тихо закрылась.

* * *

Поправив одной рукой подушки, Джин запрокинула голову к потолку и задумалась. То, что правительство Ирана будет молча и отстраненно наблюдать за гибелью отравленных полонием людей, Джин должна была предвидеть изначально. Да, она знала об отношении тоталитарных режимов к человеческой жизни по рассказам матери и из многочисленных печатных и электронных источников, однако как это обстоит на практике, представляла себе, оказывается, из рук вон плохо. Надеялась, например, что тегеранские светила приехали в Исфахан для спасения людей от лучевой болезни, а на деле, как выяснилось, они приехали лишь для оправдания бездействия властей волей всевидящего, всезнающего и всемогущего Аллаха. Так обычно поступают в отсталых африканских странах, где правят не просвещенные и избранные народом правители, а наследственные вожди, спекулирующие на страхе и повальной неграмотности подданных. Что бы ни случилось — мор, голод, эпидемия, — ответ у них всегда один: прогневали божество. И совет один: молитесь, просите прощения, и всё наладится.

В такую же темную, забитую страну уже почти тридцать лет пытаются превратить нынешние иранские правители некогда просвещенную Персию, родоначальницу одной из древнейших и богатейших на Востоке культур. Персию, славную своими архитекторами, врачами, воинами. От прежнего величия остались только воспоминания, но теперь и их стараются всеми силами искоренить, уничтожить. В условиях тотального контроля над культурой и средствами массовой информации людям можно внушить всё, что угодно. Например, что почти сорок человек умерли от банальной простуды: ноги, мол, промочили, выбежав во время землетрясения на улицу в тапочках. И никто эту ложь не опровергнет, никто не призовет лжецов к ответу. И власти, конечно же, не будут бетонировать могилы умерших, чтобы не привлекать к ним лишнего внимания. А продукты распада смертоносного полония, сгубившего когда-то и свою первооткрывательницу Марию Склодовскую-Кюри, и её дочь Ирэн, будут всасываться в почву, отравлять грунтовые воды и через них беспрепятственно проникать в соседние страны — в Ирак, Сирию, Израиль… И тамошние врачи будут теряться в догадках, отчего это вдруг люди стали часто умирать от болезни, похожей на лейкоз. И Запад ничего не узнает об иранских полониевых запасах…

Ну уж нет! Джин очень надеялась, что «Роза Исфахана» уже сегодня днем окажется в руках американцев. И тогда не только Запад, но и весь мир обо всем узнает! А Тегеран больше всего боится именно огласки. Боится, что о его планах и ядерных разработках миру станет известно раньше, чем он добьется в них успеха. Огласка ведь может вызвать не только еще большее ужесточение санкций со стороны ООН, что запросто приведет Иран к экономическому краху, но и предоставить повод для военного вторжения на его территорию другой, более мощной на сегодняшний день державы. А итогом войны станет окончательный крах тегеранского режима, как бы муллы ни бравировали своей хорошо обученной армией.

Итак, они боятся огласки, потому что боятся войны. Значит, заставить иранцев изменить свои планы можно только открытой угрозой их существованию. Ведь нигде в мире, ни в одной другой стране иранцев, по сути, не ждут, никому они со своими исламистскими поучениями не нужны. А напугать их можно сообщением, что западные страны уже располагают сведениями и неопровержимыми доказательствами налаженного производства полония в их стране. И что если Тегеран не позаботится о спасении своих граждан, пострадавших при взрыве секретной лаборатории, этим сведениям будет дан ход. Но кто сообщит им об этом? Сама Джин? Однако такой её шаг будет равносилен самоубийству. Если Джин раскроет себя, её арестуют и заключат в тюрьму, и тогда она сорвет задание. А кроме того, потянет за собой группу мастера Тарани, с таким трудом внедренную на территорию Ирана. Участников группы тоже арестуют и казнят, возможно, даже быстрее, чем саму Джин. Ведь за нее, как за председателя миссии Красного Креста в Иране, еще вступится мировое сообщество и горой встанут Соединенные Штаты. Хотя дома, конечно, по головке не погладят. Но кто поможет мастеру Тарани и тому человеку, который сейчас, рискуя жизнью, несет полоний через границу? Никто. Значит, они все погибнут, и их смерти приплюсуются к сорока смертям обреченных облученных…

Нет, пойти ва-банк и разоблачить себя она не может: это обойдется слишком дорого для всех, а толку выйдет мало. Надо действовать другим способом. Например, по дипломатическим каналам. Без лишнего шума и суеты. Когда полоний будет доставлен в Ирак, госдепартамент должен дать знать Тегерану, что если тем не будут приняты меры по оказанию помощи пострадавшим людям, Штаты инициируют публичное расследование. Да, если пригрозить Тегерану публичностью расследования, он наверняка пойдет на уступки. Ведь иначе его союзники вынуждены будут отступиться от него: ни Россия, ни Китай не захотят, чтобы в официальном коммюнике ООН было упомянуто о их пособничестве Ирану в распространении ядерного оружия. Для стран, претендующих на лидерство в мировом сообществе, подобные пятна на репутации недопустимы. Итак, пришла к выводу Джин, нужно действовать через госдеп, то есть, проще говоря, через ЦРУ и Дэвида. Надо только дождаться известия, что полоний благополучно доставлен в Ирак. Иначе все её размышления — только блеф. Вокруг иранской ядерной программы скрестилось уже столько интересов и сломано уже столько копий, что каждое публичное заявление должно быть подкреплено досконально проверенной документацией.

* * *

Лежавший рядом с подушкой мобильник ожил, взметнув с дисплея всполохи желто-красных переливов и напомнив прозвучавшей мелодией о фильме Копполы и атаке железных «валькирий», совершенной почти полвека назад на вьетнамскую укрепленную точку. Джин взяла телефон здоровой рукой, взглянула на дисплей. Узнала номер доктора Нассири, и сердце сжалось от недоброго предчувствия.

— Слушаю вас, Сухраб, — сказала, нажав кнопку разговора.

— Аматула, гемодиализный аппарат не работает! — голос Нассири возбужденно дребезжал. — Не работает, понимаете?!

— Почему не работает? — Джин старалась отвечать по возможности спокойно. — Сухраб, возьмите себя в руки и проверьте еще раз.

— Я проверял аппарат сразу по его доставке, и он был исправен! — не снижал тона Нассири. — Кто-то вывел его из строя, пока я навещал вас! Но кто — понятия не имею. Здесь вообще происходит что-то странное, просто заговор молчания какой-то. Шахриара нигде не видно, зато всюду шастают незнакомые мне люди из известной нам с вами организации! Они совершают обход палат совместно с деятелями, прибывшими из Тегерана, и делают больным какие-то инъекции! На мой вопрос, что за препарат они им вводят, никто мне не ответил!

— Инъекции?! — От страшной догадки у Джин на мгновение перехватило дыхание, но она тут же уверенно произнесла: — Сухраб, они решили умертвить больных, не дожидаясь, пока те умрут сами, чтобы замести следы. Немедленно несите Али в машину, пусть его мать вам поможет, и везите сюда, в миссию. — Она говорила четко, размеренно, почти по-военному, и на миг ей даже показалось, что вместо нее говорит кто-то другой — чужой, холодный и рассудительный человек. — Я сейчас же прикажу Марьям приготовить для Али отдельную палату с аппаратом гемодиализа, и мы проведем ему процедуру сразу, как только вы прибудете. Остальным больным мы, боюсь, уже ничем не сможем помочь. Решайтесь, Сухраб! У вас есть шанс спасти хотя бы одного.

Нассири молчал: видимо, собирался с духом и мыслями. Джин прекрасно понимала его состояние и не торопила с ответом. Как ни крути, а самовольная транспортировка Али Агдаши из госпиталя в миссию Красного Креста означала для доктора открытое выступление против тегеранского режима. Фактически объявление войны, и в этой войне он рисковал не только своей жизнью, но и жизнями родных.

— Где сейчас ваша семья, Сухраб? — резко спросила Джин.

— В Тегеране, — ответил он глухо. — Супруга, сын с женой и двое внуков. Младшему всего полгода…

— Немедленно позвоните им и велите в срочном порядке покинуть дом! Пусть едут в посольство Франции. Я окажу содействие: сейчас же свяжусь со своим руководством, так что ваших родственников в посольстве примут, не сомневайтесь. И обеспечат им полную безопасность. А сами берите Али с Самаз и приезжайте сюда, здесь вас тоже никто не посмеет тронуть. Только вот обратного возвращения в больницу я вам, Сухраб, пообещать не могу.

— А укрытие в посольстве Франции действительно возможно? — уточнил доктор.

— Да, Сухраб. Я не привыкла бросать слова на ветер, и вы это знаете, — твердо ответила Джин. — Решайтесь.

— Хорошо, — ответил он после секундного замешательства. — Сейчас приедем. Если нам удастся вырваться, конечно. Тут усилили охрану…

— Постарайтесь, Сухраб. А я начинаю звонить в Женеву.

— Я постараюсь, Аматула.

Из телефона понеслись короткие гудки. Джин отбросила одеяло, встала с кровати. Разлеживаться теперь некогда, надо действовать. Накинув халат, подошла к рабочему столу. От слабости шатало, тело сотрясал озноб, снова разыгралась головная боль, но Джин старательно игнорировала недомогание. Первым делом вызвала Марьям.

— Вы уже встали, госпожа?! — всплеснула та руками, войдя в комнату. — Но вам же запрещено!

— Ничего, я чувствую себя вполне сносно, — заверила девушку Джин. И строго произнесла: — Марьям, срочно подготовь отдельную палату для тяжело больного человека. У него острый радиационный нефрит, ему необходим гемодиализ. Поэтому распорядись, чтобы аппарат искусственной почки поставили именно в эту палату. Поскольку больной поражен радиацией, необходимо объявить карантин: никто не должен находиться в непосредственной близости от него. Всему медицинскому персоналу, который будет обслуживать его палату, надлежит облачиться в специальные костюмы. Проследи за этим, Марьям.

— Хорошо, ханум, — несколько растерянно кивнула девушка.

— Это еще не всё, Марьям. У меня для тебя есть и другое поручение.

— Я вас слушаю, ханум, — посерьезнела помощница, подойдя ближе.

— Я назову тебе сейчас адрес, ты запомнишь его и, как только справишься с предыдущими заданиями, отправишься в дорогу. По этому адресу проживает мастер, который изготовил для нас свинцовую трубу…

— Ту, что установили сегодня утром? — уточнила Марьям.

— Да, да, ту самую, — подтвердила Джин. — Теперь слушай и запоминай! Скажешь мастеру, что труба подошла, но обнаружились недоработки, и на них следует обратить внимание. Скажи также, что сама я приехать к нему сегодня не смогла, поэтому надеюсь, что он пришлет мне свой новый адрес. Запомнила?

— Да, ханум, запомнила, — убежденно кивнула Марьям.

— Передай всё слово в слово! — подчеркнула Джин. — И потом сразу возвращайся обратно.

— Хорошо, ханум.

— А теперь займись подготовкой палаты, пожалуйста.

— Слушаюсь, ханум.

Девушка вышла, и Джин снова принялась анализировать сложившуюся ситуацию. Итак, как поступит служба безопасности, обнаружив, что доктор Нассири вывез Али и его мать из госпиталя, и все трое укрылись в миссии Красного Креста? Арестовать их на территории миссии иранские стражи не отважатся, поэтому скорее всего сразу приступят к расследованию, проверят все связи и выйдут таким образом на Тарани. Они ведь следили за ней, когда она ездила заказывать трубу, и найти нужную деревню им не составит никакого труда. А литьем там занимается один Тарани. Значит, они арестуют его вместе с так называемой «семьей», а уж как умеют допрашивать в тегеранских застенках — Джин хорошо известно. Следовательно, арест Тарани может повлечь за собой провал всей группы, а этого допустить нельзя. Джин очень надеялась, что мастер правильно поймет её сообщение, переданное через Марьям, и уйдет со своими людьми еще до вторжения к нему контрразведчиков. Благо запасная легенда, предусмотренная как раз для таких случаев, у него имелась, а в тайнике в горах хранились запасные документы для всей группы. Оставалось позаботиться о семье доктора Нассири.

Джин снова взяла телефон, набрала номер штаб-квартиры в Женеве.

— Доктор Роджерс-Голицын, слушаю вас.

Услышав голос матери, Джин едва не выронила трубку. На глаза мгновенно навернулись слезы. Ей очень захотелось крикнуть: «Мама, мамочка, если б ты знала, как мне здесь трудно! Пожалуйста, помоги мне! Я снова хочу вернуться в детство, в то время, когда еще жива была бабушка и когда жизнь казалась веселой, спокойной и безмятежной. Мне сейчас очень трудно, мама!». Позволить себе подобной слабости Джин, естественно, не могла, поэтому, усилием воли взяв себя в руки, сухо произнесла:

— Вас беспокоит доктор Аматула Байян. Из миссии в Исфахане.

Теперь настал черед Натали заволноваться. Находясь за сотни миль от дочери, она слышала её голос, но не могла даже поприветствовать её как родного человека, не могла сказать, как любит её и как волнуется за нее, как соскучилась. И тоже была вынуждена придать голосу официальности:

— Справляетесь ли вы там, Аматула? Может, нужна какая-нибудь помощь?

— Да, доктор. Помощь нужна, и срочно.

— Внимательно слушаю вас, — в голосе матери Джин чутко различила тревогу, слегка нарушавшую тональность обычной деловой озабоченности высокопоставленного сотрудника известной международной организации.

— Прошу вас срочно связаться с МИДом Франции в Тегеране и попросить принять под свою опеку семью доктора Нассири, который помогает нам в Исфахане. Обстоятельства вынужденные, но проволочек не терпящие.

— Немедленно всё устроим, не волнуйтесь, — прозвучал ожидаемый ответ.

— Благодарю вас, доктор.

Последнюю фразу Джин произнесла чуть мягче, чем следовало, и тотчас почувствовала, что мать на другом конце провода вот-вот расплачется. Чтобы этого не произошло, поспешно нажала кнопку отключения связи.

Джин намеренно позвонила именно матери, потому что ей не надо было объяснять, что, зачем и почему. Будучи в курсе миссии дочери в Иране, лишь мать могла понять всё сходу, не задавая лишних вопросов. Зная же настойчивость матери и её авторитет в высоких международных кругах, Джин нисколько более не сомневалась, что уже сегодня семья доктора Нассири обретет полную безопасность. А мать заодно сообщит о звонке Джин Дэвиду, и он тоже подключится. Значит, теперь остается держать оборону только здесь, в Исфахане.

— Ханум, для приема пациента всё готово, — заглянула в дверь Марьям. — Могу я взять вашу машину, чтобы поехать к мастеру?

— Конечно, Марьям, — кивнула Джин. — Только не задерживайся у него особо. Просто передай мои слова, и сразу — назад.

— Слушаюсь, ханум.

* * *

Джин опустилась на стул перед лэптопом. Повторила мысленно: «Держать оборону здесь». Да, им с доктором Нассири придется теперь несладко, но главное для нее сейчас — чтобы полоний как можно скорее попал в руки американцев. Тогда можно будет немного расслабиться. Джин взглянула на часы: первый час дня. Посланец Тарани, по всем расчетам, должен был уже часа два как находиться на территории Ирака. А если ему не удалось перейти границу? Ведь ни ей, ни Тарани не известно, смог ли он получить разрешение на «визит к родственникам» и на этот раз? Более того, она даже не знает его имени.

Факт передачи «Розы Исфахана» в нужные руки должен был подтвердиться (либо опровергнуться) зашифрованным электронным сообщением от Дэвида, но тот пока молчал. Джин встала, неспешно прошлась по комнате. Поврежденная рука снова заныла. Однако мука неизвестностью была ничуть не легче «ядерной боли», и с этим приходилось мириться. Надо ждать. Ждать и надеяться. И попутно терпеть проклятую боль…

Экран лэптопа неожиданно мигнул, на синем фоне высветился значок электронной почты. Джин бросилась к компьютеру. Дрожащей здоровой рукой подвела курсор к значку, прочитала во всплывшем окошке адрес отправителя: «Ахмет Байян, полицейский участок Эль-Кута». Слезы снова прихлынули к глазам. Джин могла даже не читать доставленное сообщение, поскольку уже поняла: рисковала она не зря. Ведь если бы специалисты не получили свинцовый шарик с несколькими волосками Эбаде, Дэвид не прислал бы ей экстренное сообщение в дневное время, когда, как правило, её не бывает в миссии. Данный способ связи был предусмотрен только для передачи очень срочной информации, которую она ждала и могла прочитать сразу. Значит, он не сомневался, что она ждет. И был прав.

Открыв почту и мельком взглянув на фотографию Ахмета, изображенного на фоне цветущего тамариска, за которым маячил двугорбый белый верблюд в цветастой упряжи, Джин извлекла сообщение и быстро расшифровала его.

«Великий Герцог Черному Орлу».

— Письмо начиналось, как обычно. —

«Материал доставлен, экспертиза проведена. Установлено, что радиоактивный изотоп полония-210 в высокой концентрации был получен с целью военного применения в дальнейшем. Металлический висмут доставлен с Верхоянского месторождения в России, где, предположительно, выделен из полиметаллической породы тоже искусственным путем. По предварительным данным, висмут поставлен в Иран легально — для строительства атомной электростанции в рамках заключенных между странами контрактов, — но используется принимающей стороной не по назначению. Участие в данном процессе самого поставщика будет тщательно проверено. В связи с ценностью предоставленной вами информации командование решило представить вас к награде, о чем с радостью и сообщаем. О необходимости предоставления убежища семье доктора проинформированы, можете на нас рассчитывать. О любой помощи, в которой нуждаетесь вы или те, кто работает вместе с вами, немедленно информируйте: Госдепартамент поставлен в известность и готов принять для этого все необходимые меры. Посольства Франции и Великобритании в Тегеране также выразили готовность оказать вам любую помощь и даже предоставить людей, которыми располагают. Ждем ваших сообщений».

Джин дважды пробежала текст сообщения глазами. Забыв о боли в руке, прижала обе ладони к лицу. Снова захотелось плакать, но уже от радости. В висках стучало только одно: мы спасены, спасены, спасены… И доктор Нассири, и Али со своей мамой, если Сухраб привезет их сюда, и она сама. Что бы теперь ни предъявил им Тегеран, у её правительства есть на руках козырь, который нечем крыть, и иранские муллы вынуждены будут искать компромиссы. Не исключено, правда, что миссию Красного Креста вообще теперь выпроводят из Ирана, выслав вслед какие-нибудь высокие восточные награды. А может, еще и доплатят, лишь бы иностранцы уехали поскорее. Но это уже не важно. Главное, что задание удалось выполнить!

В коридоре послышались шаги, и Джин быстро уничтожила полученное сообщение, хотя ей хотелось перечитывать его снова и снова. Впрочем, она и без того запомнила каждое слово. Кто-то остановился за дверью и, чуть помедлив, растворил её. Джин обернулась. На пороге стоял бледный как мел доктор Нассири, правый рукав его костюма был залит кровью.

— Что случилось, Сухраб?! — вскочила Джин.

— Я привез Али и его мать, — глухо проговорил он, прислонившись к дверному косяку. — Нас обстреляли, Аматула! — его голос дрогнул. — Как преступников и заклятых врагов, как будто мы и не граждане Ирана вовсе!

— Вы ранены, коллега, вас нужно срочно перевязать, — бросилась к нему Джин. Поддерживая, подвела к стулу: — Присядьте, Сухраб. — В спешке распахнув дверь больной рукой и на мгновение зажмурившись от пронзившей ладонь боли, позвала санитара: — Жером! Ко мне! — Пояснила доктору Нассири: — Марьям уехала по одному очень важному делу, но скоро вернется.

— Я здесь, мадам, — вырос на пороге санитар.

— Жером, окажите, пожалуйста, доктору первую помощь, — попросила она. И снова повернулась к гостю: — Сухраб, где Али и его мать?

— В моей машине, внизу, у входа…

— Позвольте, — Жером поднес к окровавленному рукаву доктора ножницы, чтобы разрезать его.

— Да, да, конечно, — поморщился Нассири.

Пока Жером обрабатывал рану пострадавшего, Джин вышла в коридор. Окликнула второго санитара:

— Кристоф, внизу стоит машина доктора Нассири, в ней — больной с радиационным нефритом. Марьям сказала, что специальная палата для него уже готова…

— Так точно, мадам…

— Перенесите больного в эту палату и подготовьте аппарат гемодиализа к работе, я сейчас подойду.

— Слушаюсь, мадам.

— Аматула, вам лучше вернуться в постель, — из операционной вышел доктор Франсуа Маньер, высокий сухощавый француз с тонкими чертами лица и кудрявой рыжей шевелюрой. — Я вполне могу справиться с этой работой и сам.

— Нет, Франсуа, — отрицательно мотнула головой Джин.

— Почему? — удивился тот.

— Объясните мне лучше, Франсуа, почему вы до сих пор не в защитном костюме? — вопросом на вопрос ответила Джин. — Разве Марьям не передала вам мое распоряжение?

— О, передала, конечно, — смутился Франсуа. — Просто я еще не успел, простите.

— Вы очень легкомысленны, Франсуа, — укоризненно покачала головой Джин. — И, пожалуйста, вернитесь к своим основным обязанностям — к помощи пострадавшим от землетрясения. — Она опустила больную руку, так как держать её на весу было трудно. — А проблемы с радиацией я возьму на себя, раз уж оказалась к ним причастна.

— Но, Аматула, вы же не совсем здоровы… — Доктор автоматически поправил на переносице очки в тонкой золотой оправе.

— Возражения не принимаются, Франсуа. В конце концов глава миссии — я, значит, мне и принимать решения, — примирительно улыбнулась она ему и вернулась в свою комнату. — Как дела? — спросила Жерома.

— Ранение поверхностное, мадам. По касательной царапнуло, — ответил тот, накладывая на рану Нассири повязку.

— Сущая ерунда, я же так и сказал с самого начала, — машинально пробормотал раненый, но безысходная грусть в глазах выдавала, что его мысли сейчас далеко. И действительно: стоило Джин приблизиться, как он снова заговорил о том, что волновало его сейчас больше всего: — Я не понимаю, Аматула! Как они посмели обстрелять нас?! Они же знали, что в машине только я и тяжело больной юноша со старухой-матерью! И что все мы безоружны и не сможем себя защитить! Мне словно в сердце выстрелили, Аматула…

— Они выполняли приказ своего насмерть перепуганного начальства, — вздохнула Джин. — Представляете, Сухраб, какой резонанс в обществе вызовет доставка в миссию Красного Креста больного, зараженного полонием?! К тому же полонием, предназначенным для военных целей. Уверена, кстати, что они стреляли не для того, чтобы только попугать вас, а для того, чтобы убить. И сейчас наверняка очень сожалеют, что промахнулись.

— Но что же нам теперь делать? — растерянно взглянул на нее доктор.

— Ждать, — просто ответила Джин. — Лечить Али и ждать. Рано или поздно ваши преследователи явятся сюда и огласят свои требования. Вот тогда и узнаем, чего они хотят. Об одном прошу, Сухраб, — понизила голос Джин, — не верьте ни одному их слову и не соглашайтесь ни на какие их предложения, даже самые заманчивые! Обманут. Кстати, вы успели связаться с семьей?

— Да, еще там, в госпитале, — кивнул Нассири. — Сказал Парванэ, так зовут мою жену, чтобы немедленно собирала всех членов семьи и ехала с ними во французское посольство. А теперь вот то и дело набираю номера то жены, то сына, но ни один из них не отвечает, — сокрушенно развел он руками. — Моя Парванэ — редкая копуша, всегда долго собирается. А я тут переживай за них…

— Будем надеяться, что они уже на месте, — успокаивающе похлопала его по плечу здоровой рукой Джин. — Я звонила в Женеву, проволочек возникнуть не должно. Если ваши родственники не позвонят сами, чуть позже я свяжусь с французским послом, и мы всё узнаем. А сейчас мне надо идти к Али…

— Я с вами, Аматула, — оживился Нассири. — Вам трудно будет управляться с ним одной рукой.

— У меня тут много помощников.

— Нет, ханум, позвольте и мне принять участие в судьбе юноши, — проявил Нассири настойчивость.

— Ну что ж, — сдалась Джин, — надевайте защитный костюм и приходите.

Самой ей облачиться в защитную экипировку без помощи Марьям, да еще с одной действующей рукой, было непросто, но, стиснув зубы, Джин справилась с этим. Затем, опираясь на руку Кристофа, направилась к больному и уже издалека увидела его мать: Самаз поджидала её у входа в палату сына. Как только Джин приблизилась, женщина бросилась к ней и, упав на колени, обхватила за ноги. От слабости и неожиданности Джин пошатнулась; Кристоф удержал её, взяв под локоть.

— Поднимитесь сейчас же, Самаз, умоляю! — воскликнула Джин.

— Их всех умертвили, всех… — Самаз запрокинула голову вверх, её сухонькое, испещренное морщинами и измученное страданиями личико было залито слезами. — Всех, госпожа, всех до единого! Я была в коридоре и видела всё собственными глазами! Они даже не прогнали меня, потому что, видимо, собирались умертвить позже и меня вместе с сыном. Потому и не боялись, что я смогу рассказать кому-нибудь об их жестокости…

Подошли Жером и доктор Нассири.

— Пожалуйста, помогите госпоже Самаз встать, — попросила Джин санитара.

Жером подхватил женщину под руки:

— У нас так не принято, госпожа. Вы смущаете доктора.

— Вся наша надежда теперь только на вас, ханум, — коснулась Самаз защитной перчаткой рукава Джин. — Мы с сыном живы до сих пор только благодаря вам и доктору, — она бросила благодарный взгляд на Нассири. — Его бы, я уверена, тоже живым оттуда не выпустили. Чтобы никому ни о чем не поведал. Они уже направлялись к палате Али, когда доктор шепнул мне, что вы, ханум, готовы спрятать нас. Вы нам посланы самим Аллахом, ханум! — Слезы снова ручьем хлынули из глаз женщины, и она, обмякнув, повисла на руках Жерома.

— Успокойтесь, Самаз, — ласково погладила её Джин по защитной шапочке. — Здесь вам ничто не угрожает. Однако нам с доктором Нассири пора идти к вашему сыну, пришло время очередной процедуры. Жером, — обратилась она к санитару, — пока мы с доктором будем заняты, позаботьтесь, пожалуйста, о госпоже Самаз. Отведите её в комнату отдыха, напоите горячим чаем… Впрочем, не мне вас учить.

— Всё сделаю, мадам, — кивнул тот. — Идемте со мной, госпожа Самаз.

Уставшая и ослабевшая женщина покорилась, и Джин с Нассири несколько мгновений молча смотрели ей и санитару вслед. Потом Нассири глухо произнес:

— Признаться, ханум, я только сейчас, со слов Самаз, узнал, что вы и меня спасли от верной гибели. Странно, но там, в госпитале, мне такая мысль даже не пришла в голову… — Он тяжело вздохнул. — Получается, что простая безграмотная женщина оценила ситуацию точнее и дальновиднее, чем я со всеми своими учеными степенями. Как мог я быть таким наивным?! — сокрушенно обхватил он голову руками.

— Самаз почувствовала опасность женской интуицией и материнским сердцем, — успокоила его Джин. — Вы ведь привыкли искать во всем логику и рациональность, а любая диктатура к голосу разума как раз глуха. В своих действиях палачам свойственно руководствоваться самыми примитивными инстинктами.

— Но это же чудовищно! — ожесточенно потер виски пальцами собеседник. — Чудовищно!

— Чудовищно, — мрачно согласилась Джин. — Но пока, к сожалению, мы не в силах этого исправить. И вообще нас ждет пациент, Сухраб.

— Да, да, идемте скорее к Али, ханум, — глаза Нассири быстро приняли осмысленное выражение.

* * *

Зеленые датчики размеренно мигали, аппарат искусственной почки работал исправно, давление, подскочившее было из-за промедления с процедурой, снова вернулось к норме. Джин наклонилась к больному: он дышал ровно и спокойно, избавившееся от отеков лицо выражало умиротворение. Али спал. На столике у двери завибрировал мобильный телефон — Джин намеренно отключила звонок, чтобы не разбудить невзначай больного. Жестом попросив Нассири проследить за процессом, Джин взяла трубку и увидела на дисплее номер Марьям. Сердце тревожно сжалось: неужели случилось что-то непредвиденное? Джин тихо вышла в коридор, поднесла трубку к уху и, приподняв край шапочки, сказала:

— Я слушаю тебя, Марьям.

— Ханум, — напряженно зазвенел голос Марьям, — они преследуют меня! Я еду к миссии, но боюсь не доехать — они могут перерезать мне дорогу!

— Кто?! Кто тебя преследует, Марьям?

— Две машины. Номера и стекла залеплены грязью, водителей не вижу. Что мне делать, ханум?

— Для начала успокоиться, — Джин придала голосу учительские нотки. — Теперь посмотри по сторонам: где конкретно ты сейчас находишься?

— Еду по главной городской трассе, скоро — поворот к миссии, но боюсь, именно на перекрестке они меня и подловят. С двух сторон. Я выполнила всё, что вы просили, госпожа. Мне кажется, мастер понял меня. Во всяком случае он очень встревожился и попросил за него не беспокоиться. Просил также передать, что при первой же возможности сообщит вам свой новый адрес. А мне сказал, чтобы я заботилась о вас. Спрашивал о вашем здоровье. Я сказала, что вы повредили руку, и он очень расстроился. Я ничего лишнего не наговорила, ханум? — спохватилась девушка.

— Нет, нет, Марьям, ты всё сделала правильно, спасибо тебе, — ответила Джин, улыбнувшись. И вернулась к расспросам: — Где именно эти машины к тебе привязались?

— Они поджидали меня на выезде из деревни, — доложила Марьям. — Сначала я не обратила на них внимания, но потом заметила в зеркало, что они повторяют все мои маневры. И тогда поняла, они едут за мной, ханум.

— Скорее всего они думают, что за рулем сижу я, — предположила Джин, — поскольку я чаще всех пользуюсь этим «шевроле».

— Но кто они, ханум, и чего от вас — или от меня — хотят?!

— Думаю, ищейки «Министерства информации», — ответила Джин. — Но ты для них интереса не представляешь, я уверена. Так что не волнуйся, Марьям. Просто им надо показать, что они ошиблись в объекте слежки. Поэтому договоримся так: сейчас ты доедешь до ближайшей заправки и спокойно, не обращая на них ровно никакого внимания, выйдешь из машины. Заправишь бак бензином, неторопливо попьешь кофе… Думаю, этого хватит, чтобы твои преследователи поняли свою ошибку и удалились восвояси несолоно хлебавши.

— Хорошо, ханум, спасибо, ханум, — голос девушки зазвучал в трубке гораздо бодрее. — Я позвоню вам с заправки!

— Обязательно. Я буду ждать, Марьям. Будь осмотрительна, пожалуйста.

— Обещаю, ханум.

Джин нажала кнопку завершения разговора, опустила трубку. Рука снова заныла. Пришло время сменить повязку и сделать инъекцию, но Джин пока было не до себя. Она прокручивала в голове рассказ помощницы. Та сказала, что «хвост» прицепился к ней только на выезде из деревни, но неопытная в шпионских делах девушка могла просто не заметить его раньше. Впрочем, тогда бы «министерские» ищейки, думая, что следят за ней, Джин, схватили бы Марьям вместе с Тарани, а не стали бы пристраиваться к ней на обратном пути. Отсюда следует два вывода: или Тарани у них пока вне подозрений, или они взяли его сразу после отъезда Марьям. Узнать, удалось ли Тарани уйти от ареста, Джин, к сожалению, не могла: в отличие от них с Марьям у него не было швейцарской связи, блокирующей прослушивание. И если она сейчас наберет номер его мобильного телефона, то сделает ему только хуже: наведет на Тарани подозрения, которых пока, возможно, у службы безопасности по отношению к нему нет. Нет, рисковать нельзя. Ни в коем случае. Надо просто ждать и надеяться, что мастеру удалось ускользнуть. А визит к нему Марьям можно было легко объяснить: например, у ремонтников-водопроводчиков возникли кое-какие вопросы в связи с установкой изготовленной им трубы. Марьям же — простая сотрудница миссии, которой подобные задания поручают, дескать, по пять раз на дню. Разумеется, агенты рассчитывали, что в свете последних обстоятельств Джин, поняв, что попала в поле зрения службы безопасности, постарается активизировать контакты со своими соратниками. И теперь то, что вместо нее в «шевроле» оказалась медсестра Марьям, должно сбить их с толку.

Джин вернулась в палату. Доктор Нассири стоял рядом с больным, проверяя его давление.

— Осталось еще сорок пять минут, — сообщил он шепотом, заслышав её шаги.

— Как давление? — тоже шепотом спросила она.

— Держится в норме.

— Отлично. На этот раз, — Джин подошла ближе, — удлиним перерыв между сеансами гемодиализа: возможно, под воздействием терапии одна из почек реанимируется и начнет функционировать самостоятельно. Главное теперь — не допускать накопления жидкости свыше трех литров и постоянно контролировать уровень гемоглобина.

— Сейчас сто двадцать, — сообщил Нассири.

— Норма, — удовлетворенно кивнула Джин. — Значит, всё делаем правильно.

Снова зашелестел телефон, на сей раз в кармане у Нассири. Он вынул аппарат, взглянул на дисплей, вздрогнул и устремился к выходу из палаты, шепнув на ходу:

— Жена.

Джин присела в кресло у кровати больного, чтобы не упасть от головокружения и слабости. Нассири вернулся минуты через две. Наклонился к Джин, прошептал возбужденно:

— Жена наконец позвонила! Все мои уже в посольстве, приняли их хорошо.

— Ну я же вам говорила, — улыбнулась под маской Джин.

Улыбки её Нассири видеть не мог, но теплоту голоса почувствовал.

— Я безмерно вам благодарен, Аматула! — он горячо и взволнованно сжал пальцы её здоровой руки.

Под окном резко, противно взвизгнув тормозами, остановилась машина. Джин встала, подошла к окну, приподняла жалюзи. Увидела внизу свой «шевроле», из которого стремительно выскочила Марьям. Придерживая руками длинную тунику и перепрыгивая через несколько ступенек, она взбежала по крыльцу в здание миссии. Джин уже хотела отойти от окна и отправиться навстречу Марьям, как вдруг во двор въехали еще две машины. Но не те залепленные грязью, которые преследовали Марьям, а полицейские. Из первой машины вышли несколько военных, в том числе Лахути. Он поспешно подошел ко второй машине, распахнул дверцу. Из нее вышел офицер, судя по всему, выше рангом. А по коридору уже бежала Марьям — Джин отчетливо слышала её торопливые шаги и учащенное дыхание.

— Марьям, туда нельзя без защитного костюма! — раздался в коридоре окрик доктора Франсуа. — Немедленно вернитесь и оденьтесь как положено!

Чтобы Марьям не влетела с разбегу в палату Али, Джин поторопилась выйти в коридор сама.

— Ханум, — воскликнула, едва увидев её, девушка, — они уже внизу!

— Я видела, Марьям. Успокойся, иди за мной. — Джин завела помощницу в свой кабинет. — Ты хочешь сказать, что это и есть преследовавшие тебя люди? — спросила, дав ей время отдышаться.

— Нет, ханум, — ответила медсестра взволнованно, — те, которые меня преследовали, отстали, как вы и сказали, сразу после моей остановки на заправке. Несколько минут, пока я заправляла машину, понаблюдали за мной со стороны, а потом развернулись и уехали.

— Значит, я была права: они просто спутали тебя со мной, — покачала головой Джин.

— Да, видимо, так. Но поскольку они оставили меня в покое, — продолжила Марьям, — я не стала задерживаться и пить, как вы советовали, кофе, а сразу, заправив машину, поехала сюда. И вдруг на подъезде к миссии столкнулась с двумя полицейскими машинами. Испугавшись, что они хотят вас арестовать, решила опередить их и предупредить вас, ханум.

— Спасибо, Марьям, — тепло поблагодарила Джин помощницу. — Ты умница, всё сделала правильно. Теперь передохни немного. Выпей кофе, раз уж на заправке не получилось, а потом надевай костюм и подключайся к работе. Дел у нас как всегда невпроворот.

— А как же быть с полицией? — перешла на шепот Марьям. — Они ведь, наверное, приехали, чтобы арестовать вас из-за того зараженного радиацией больного, для которого вы утром попросили приготовить палату. Я угадала?

— Возможно, — уклончиво ответила Джин. — Но арестовать кого бы то ни было на территории миссии они не смогут, не имеют права. Кишка тонка, как сказала бы моя мама. Так что не волнуйся, дорогая. Всё, на что они способны сейчас, это лишь объявить, что больше в наших услугах не нуждаются и потребовать выезда из страны. А мы, в свою очередь, не сможем выполнить их приказа, пока не получим аналогичного распоряжения из Женевы, от своего непосредственного руководства. Так что, как ни крути, в любом случае им придется сначала договариваться с Женевой. А это значит, что время у нас еще есть…

Дверь открылась, и в кабинет размашистым шагом вошел капитан Лахути.

— Мне бы хотелось поговорить с вами наедине, Аматула, — сурово произнес он вместо приветствия и многозначительно посмотрел на Марьям.

— Хорошо, капитан, — поняла его Джин. — Марьям, — обратилась она к помощнице, — пей кофе, надевай защитный костюм и отправляйся на подмогу к доктору Нассири. В ту самую палату, которую мы приготовили сегодня утром.

— Слушаюсь, ханум.

Бросив на Лахути встревоженный взгляд, девушка вышла из комнаты, и вскоре её шаги в коридоре затихли.

* * *

Лахути молчал, пристально глядя на Джин. Почувствовав себя под его взглядом неуютно, она встала и подошла к окну, раздвинула жалюзи. Обе машины по-прежнему стояли внизу, но теперь их со всех сторон окружали солдаты исламской стражи.

— Я слушаю вас, капитан, — Джин повернулась к Лахути; её стала утомлять затянувшаяся пауза.

— В одной из машин внизу, — словно нехотя произнес Лахути, — находится полковник аль-Балами. Он специально прибыл из Тегерана, чтобы потребовать выдачи иранских граждан, которых вы укрываете на территории миссии, а также немедленного закрытия миссии и её эвакуации из Ирана. С большим трудом мне удалось уговорить его немного повременить с ультиматумами и позволить побеседовать с тобой. Он разрешил.

— И о чем же вы хотите поговорить со мной, капитан? — Джин опустилась в кресло.

— Мадам, вам пора принимать лекарство и делать перевязку, вы нарушаете график лечения, — строго напомнил ей о необходимости соблюдения порядка проведения процедур заглянувший в кабинет доктор Маньер.

— Благодарю вас, Франсуа, — откликнулась Джин. — Чуть позже, пожалуйста.

— Нельзя относиться к собственному здоровью столь безответственно и легкомысленно, мадам! — урезонил её Маньер.

— Дайте мне полчаса, Франсуа, — повторила она с ноткой недовольства. — Прошу вас.

Обиженно пожав плечами, доктор закрыл дверь кабинета с обратной стороны.

— Я мог бы подождать, — сказал Лахути.

— А тегеранский полковник? — усмехнулась Джин. — Тоже? Нет уж, капитан, давайте лучше поскорее закончим разговор и вернемся каждый к своим проблемам.

— Разве мы не перешли на ты? — Шахриар недвусмысленно повел глазами на закрытую сейчас дверь в спальню. — Или мне всё приснилось? Мы здесь одни, Аматула. — Он подошел, нежно притянул её к себе, и тепло его тела вмиг напомнило Джин о недавно пережитой близости. — Что тебе мешает быть со мной искренней?

— Машины за окном, — снова усмехнулась Джин и, вздохнув, отстранилась. — И твой тегеранский полковник. — Она твердо посмотрела Шахриару в глаза: — Что ты хочешь выведать у меня? Выдам ли я иранским властям доктора Нассири и Али Агдаши с его матерью? Так я отвечу: нет, не выдам. Пусть даже не надеются. Так и передай своему полковнику: я гарантировала всем троим защиту Красного Креста и отступаться от своих слов не намерена.

— Мне известно кое-что такое, чего не знает тегеранский полковник, — сказал Шахриар, сверля Джин своими огромными глазищами. — Не знает, потому что я еще не доложил. Потому что сначала хотел поговорить с тобой и услышать твои ответы.

— И что же тебе известно? — спросила Джин как можно спокойнее, стараясь ничем не выдать охватившего её волнения.

— Ты не Аматула Байян! — выпалил он, схватив её за плечи и развернув лицом к себе.

— И кто же, если не секрет? — она нашла в себе силы улыбнуться и игриво повести бровью.

— Я не знаю, — разом сник Шахриар. — Блефовать и врать не хочу. Просто не знаю. Но ты не Аматула, это точно. И ты — не мусульманка. Это видно по твоим поступкам, походке, голосу, жестам… Да даже по поведению в постели наконец! Ты не привыкла подчиняться мужчине, ты всегда подчеркиваешь равенство с ним и даже рвешься им командовать. Я не знаю, кто ты на самом деле. Но не стал делиться своими подозрениями с начальством, иначе меня сразу заставили бы копать под тебя. А мне этого совсем не хочется. Хочется сохранить хотя бы иллюзию взаимности былых чувств друг к другу.

— Зачем? — Джин опустила голову, чтобы скрыть смущение.

— Не знаю, — снова признался Шахриар. — Просто раз ты не Аматула Байян, значит, мы никогда не сможем вступить с тобой в брак. Даже временный. А с рухнувшей надеждой на счастье смириться очень трудно, поверь.

— Почему же рухнувшей? Разве всё дело только в имени?

— Не только. Еще и в том, что рано или поздно ты уедешь отсюда, а я останусь. Конечно, я мог бы отправиться за тобой в Ирак, но теперь понимаю, что и Ирак — не твоя родина. Название страны выдумано, как выдумано и твое имя. А где твоя настоящая родина, я не знаю. Впрочем, это и не важно: наверняка тебя там ждет другой мужчина.

Джин вздрогнула, но промолчала. Рука разболелась не на шутку, но она старалась о ней не думать. Гораздо сильнее её подмывало спросить у Шахриара, как он догадался, что она не та, за кого себя выдает. Но это значило бы признать верность его слов. А время для признаний еще не наступило. Да и вряд ли наступит, с её-то работой. Ведь даже если сейчас Джин выдворят из Ирана, это совсем не значит, что в скором времени ей не придется выполнять какие-нибудь задания в Ираке или Саудовской Аравии, например. А может, и снова здесь, в Иране, только под новым именем… Нет, разведчик не имеет права даже мимолетным намеком разрушить собственную легенду. Зачем помогать местной контрразведке? Даже если к одному из контрразведчиков испытываешь непростительно теплые чувства…

— Уверяю тебя, ты ошибаешься, Шахриар, — произнесла Джин тихо, но твердо. — Я знаю, что твоя работа заключается в том, чтобы подвергать всё и вся сомнениям, но в случае со мной ты явно переусердствовал. Я — Аматула Байян, и всё, что я говорила о себе и своих чувствах к тебе — правда.

Он обошел кресло, встал перед ней, кивнул на повязку на её руке, спросил саркастически:

— И о своей ране правду расскажешь? — Джин отвела взгляд. — Я так и знал, — криво усмехнулся он. — Но можешь не утруждать себя очередными фантазиями: я уже проконсультировался со специалистами. И теперь точно знаю, что доктор Нассири солгал мне. Ты не могла получить столь сильный ожог во время первого визита к Эбаде, поскольку концентрация излучения в его палате была на тот момент не слишком велика. Я ведь, если помнишь, тоже находился тогда вместе с вами и тоже без защитного костюма, однако почему-то не пострадал. Не странно ли, а? Да, я в курсе, что у Сухраба покраснела кожа на бедре, но он сам признался, что помогал санитарам переворачивать Эбаде. Однако даже при столь плотном контакте он, в отличие от тебя, умудрился избежать лучевого ожога. Понимаешь, к чему я веду? — Джин молчала. — К тому, что если бы ты в тот день тоже прикасалась к Эбаде, то отделалась бы, как и Нассири, всего лишь покраснением кожи. Исходя же из твоего довольно серьезного ожога, я могу утверждать, что ты навещала Эбаде позже! Скажу даже точнее: за день до его смерти. В тот самый момент, когда доктор Нассири отлучился из палаты Али Агдаши, чтобы ответить на звонок из Тегерана. Мать этого Агдаши, конечно же, всё видела, но покрывает тебя, поскольку надеется, что ты спасешь её сына. И её я могу понять. А вот тебя, Аматула, — или как там тебя зовут по-настоящему? — не понимаю. И потому прошу объяснить мне, зачем ты ходила к Эбаде? Чем ты вообще здесь, в Иране, занимаешься? Что тебе нужно? Чего ты хочешь?! — повысил он голос.

Лицо Джин словно окаменело. Скулы заострились, глаза приобрели стальной блеск.

— Я не могу сказать тебе, Шахриар, что мне нужно и чего я хочу, — ледяным тоном начала она чеканить слова, — но зато могу в доступной форме перечислить всё то, что мне не нужно и чего я не хочу. — Встала, подошла к окну, сдернула с головы шапочку, рассыпав по плечам длинные каштановые волосы. — Итак, в первую очередь я не хочу того, чего, напротив, сильно желают твои начальники: начиная с полковника, который ждет тебя сейчас внизу в машине и заканчивая президентом страны Ахмадинежадом и верховным рахбаром Ирана Али Хаменеи. Проще говоря, я не хочу, чтобы Иран располагал атомным оружием.

— Вот как? — натянуто усмехнулся Лахути. Присел на угол стола, закурил, протянул: — Интере-с-ссно. И почему же, позволь спросить?

— Ну уж, конечно, не потому, что желаю завоевания Ирана Соединенными Штатами или какими-нибудь другими странами. Отнюдь. Напротив, я желаю мира и процветания Ирану так же, как и родному Ираку. Хотя отчасти ты прав: моя сознательная жизнь связана в основном с Европой, и понятие «настоящей родины» для меня действительно несколько сместилось. Но речь сейчас не об этом. Мне доподлинно известно, Шахриар, что страны, сотворившие на своих территориях так называемые «ядерные щиты» — предмет вожделения нынешнего Ирана, — уже не раз и не два сильно пожалели об этом. И Америка после аварии на станции Три-Мейл-Айленд в Пенсильвании, и Россия после трагических событий в Чернобыле, и Япония после нескольких аварий, произошедших на местных атомных станциях… Я уж не говорю о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки в 1945 году, вина за которые до сих пор несмываемым пятном лежит на Соединенных Штатах. К сожалению, Шахриар, гениальные ученые, расщепившие атом и создавшие потом на его основе атомные бомбы, и сами до конца не осознавали последствий своих изобретений. И не знали, что бомбардировка Японии Америкой опасна и для самих американцев, а не только для японцев. Ведь планета наша круглая, а расстояния для радиации, переносимой такими природными явлениями как снег, дождь, наводнение, ничего не значат. Последствия устроенной на территории Японии собственными руками бомбардировки Штаты спустя годы испытали на себе — в виде резкого всплеска заболеваемости раком. Да, да, радиация способна храниться в почве и атмосфере очень долго, а потом разноситься по всему миру даже безобидным на вид ветерком. А уж когда осядет и поселится в чьем-нибудь организме, постепенно разрушит его так, что никакой рак с ней в этом не сравнится. Поверь, Шахриар: все обладающие ядерным оружием страны хотели бы сейчас от него избавиться, да только это, увы, уже невозможно. Почему? Во-первых, поступить так им не позволяет их статус супердержав, вынуждающий приносить в жертву политическим преференциям здоровье собственных граждан. Во-вторых, от ядерного оружия не так-то легко избавиться: бомбы сами по себе не исчезнут, их не растворишь ни в воздухе, ни в каком другом веществе. А если взорвать под землей или в космосе, можно спровоцировать мировую катастрофу, а то и гибель всей планеты. Вот и получается, что лучше их просто не трогать. Но и не создавать новых! И не верить выжившим из ума деятелям от армии, что 60 мирных лет на земле после Второй мировой войны — это якобы заслуга именно наличия у сверхдержав ядерного оружия. Это всё ложь! Ядерное оружие — не гарант мира и не препятствие для развязывания Третьей мировой, как полагают некоторые. Ядерное оружие — это бич человечества. Как бы глубоко и в какие бы надежные бункеры его ни спрятали, оно всё равно вступит в реакцию с окружающей средой: железом, камнем, свинцом… Согласно научным открытиям последних десятилетий, мертвой природы не существует! Она вся живая, даже если неподвижна. И, значит, радиация, просочившись сквозь любые преграды, всё равно будет тихо и незаметно калечить человечество: пресекать рождаемость, полностью разрушать иммунитет, заставлять людей умирать от банальной простуды… Взять хотя бы тот же СПИД: ученые склонны считать, что лежащий в основе этого страшного заболевания обезьяний вирус мутировал именно под воздействием радиации! И чтобы хоть как-то спасти редкие островки земли, еще не пораженные страшными радиационными метастазами, необходимо сообща и всеми силами бороться за прекращение разработок в ядерной области, за нераспространение атомного оружия и, если оставаться честными до конца, то и за остановку развития так называемого «мирного атома». И вот как врач, видевший страдания не только Эбаде, но и многих других людей, как образованный человек, знающий, что укрыться от всепроникающей радиации попросту невозможно, я категорически выступаю против того, чтобы Иран обзавелся собственной ядерной бомбой. По правде говоря, я против и строительства атомной станции в Бушере. Ваше правительство, Шахриар, заботится вовсе не о безопасности страны, а о себе и долговечности своей власти. Следуя примеру коммунистической России, оно готовит собственному народу не свободу, а вечную неволю, надежно обнесенную вместо колючей проволоки ядерным щитом. Правда, развал Союза показал, что это тоже не панацея, однако наличие ядерного оружия в бесконтрольной ныне России еще страшнее и ужаснее, ибо чревато такими последствиями, которые нормальному человеку трудно даже вообразить себе. И я абсолютно убеждена, Шахриар, что ядерное оружие нельзя не только распространять и преумножать, но и изобретать заново. Лучше законсервировать его на том уровне и в том количестве, в каком оно уже существует, и направить все усилия науки на разработку средств для борьбы с влиянием источаемой им радиации на здоровье людей. Ведь если уж даже такая мощная и богатая держава как США с трудом борется с последствиями радиационных катастроф, то какого финала ждать Ирану, случись здесь авария чуть серьезнее последней? А ведь Иран — территория уже исторически и геологически крайне нестабильная, раз подвержена частым землетрясениям. Представляешь, что станет с Ираном, если на его земле произойдет катастрофа, равная по силе Чернобыльской? Да вы здесь все просто вымрете! И тогда за что, спрашивается, так упорно бьются твои начальники, Шахриар? Ты по-прежнему веришь, что за независимость иранского народа? Впрочем, можешь не отвечать. Главное, что я наконец озвучила тебе свою позицию. И, смею надеяться, озвучила предельно ясно.

Лахути молча докурил, затушил сигарету в пепельнице и, подняв на Джин глаза, спросил:

— А что все-таки тебе нужно было в палате Эбаде?

Джин вздохнула и, секунду помедлив, с вызовом ответила:

— Хорошо, скажу, так и быть. Я взяла с подушки бедняги Эбаде его зараженные полонием волосы и отправила их на экспертизу в одну авторитетную международную организацию. Действовала в одиночку, самостоятельно и по собственным каналам, никого из окружающих в свои дела не посвящая и не вовлекая. Образцы волос уже подвергнуты тщательной и всесторонней экспертизе, так что твоим тегеранским начальникам, Шахриар, в ближайшее время придется объясняться с мировым сообществом с высокой трибуны ООН. Или, для начала, объяснить экспертам МАГАТЭ цель промышленного производства полония на территории Ирана. Ведь не для местных же фотолюбителей, желая скрасить им хобби, вы производите полоний в таких больших количествах? И уж явно не для лечения онкологических больных, число которых теперь, в связи с аварией на секретном заводе, неизмеримо возрастет? Особенно после того как зараженных радиацией людей, уничтоженных сегодня утром сотрудниками вашего министерства, похоронят, ради сохранения секретности, без соблюдения каких бы то ни было мер предосторожности… — Почувствовав слабость в ногах, Джин шагнула от окна к креслу, чтобы присесть, но комната, как и в прошлый раз, вдруг закачалась перед глазами, грозя вот-вот опрокинуться потолком вниз. Пошатнувшись, Джин быстро ухватилась одной рукой за подоконник.

— Аматула, что с тобой?! — вихрем рванул к ней Лахути, чудом не сбив пепельницу со стола. Подбежал, обхватил за плечи, проворчал беззлобно: — Говорил же тебе, чтобы лекарство сначала приняла…

— Помоги мне сесть, пожалуйста, — слабым голосом попросила Джин. — И позови Марьям с доктором Маньером… Скорее.

— Сейчас, сейчас, держись…

Осторожно опустив Джин в кресло, Шахриар одним прыжком подскочил к двери, распахнул её настежь и крикнул сперва по-персидски, а потом и по-английски:

— Док! Сестра! Скорее сюда! Госпоже Байян плохо!

* * *

— Ханум, ханум, что с вами? — Марьям пронеслась мимо Лахути быстрая и невесомая как стрекоза, опустилась на колени перед Джин. — Что с вами, ханум? Не молчите, а?

Следом вбежал доктор Маньер с лекарствами и перевязочным материалом.

— А я ведь предупреждал вас, Аматула, что нельзя пренебрегать лечением, — не преминул он пожурить Джин, растворяя антидот в ампуле с физраствором. И скомандовал: — Марьям, готовьте шприц!

— Шахриар, — повернула Джин бледное, без кровинки, лицо к капитану Лахути, — передайте своему полковнику мой отрицательный ответ. Мои действия согласованы с главной штаб-квартирой в Женеве и соответствуют уставу нашей организации. Ни Али Агдаши, ни его мать, ни доктор Нассири не будут выданы вам без соответствующих распоряжений из Женевы, ибо все трое обратились к нам с просьбой о предоставлении им убежища в связи с угрожающими их жизням преследованиями властей. Всякое же насильственное вторжение на территорию миссии Красного Креста будет расценено мною и всем мировым сообществом как незаконное вторжение на территорию независимого государства Швейцария, обладающего, как вам известно, нейтралитетом и находящимся под покровительством ООН. Так что пусть Тегеран ведет переговоры с Женевой, я выполняю приказы только своего руководства.

— Вам всё ясно, капитан Лахути? — повысил голос доктор Франсуа Маньер, взяв у Марьям шприц с лекарством. — Ступайте к своим коллегам и передайте им ответ мадам Байян. Когда мадам станет лучше, возможно, я разрешу вам навестить её.

— Желаю вам скорейшего выздоровления, госпожа, — чуть склонил голову Шахриар и, одернув мундир, стремительно покинул помещение.

— Мадам, вы столь легкомысленно относитесь к собственному здоровью и лечению, что так недалеко и до трагедии, — снова недовольно занудил Франсуа.

— Не ворчите, док, прошу вас, — Джин шутливо шлепнула его по плечу здоровой ладонью.

— Аматула, я ввожу вам лекарство, а вы хулиганите! — возмутился всегда серьезный Франсуа. — Не надо меня сердить.

— Хорошо, хорошо, больше не буду, — примирительно улыбнулась Джин.

— И еще я очень надеюсь, — обиженно продолжил доктор Маньер, — что вы наконец разглядите во мне человека, тоже способного совершать поступки и принимать решения. Пусть я всего лишь ваш подчиненный, но я тоже хорошо знаю, для чего здесь нахожусь, и вполне могу защитить наших иранских подопечных от происков местных властей.

— Я это учту, Франсуа, обязательно. Не обижайтесь, пожалуйста.

Сделав укол, заметно подобревший Франсуа помог Джин добраться до постели и с помощью Марьям начал делать ей перевязку. За окном было тихо.

— Марьям, посмотри, пожалуйста, машины уехали? — попросила Джин медсестру, когда с перевязкой было покончено.

Марьям приблизилась к окну, чуть приподняла жалюзи.

— Нет, ханум, всё еще стоят, — доложила негромко. — Хотя нет… Кажется, уже уезжают. Вот, первая машина сдвинулась с места, разворачивается…

— Капитан Лахути уехал?

— Нет, остался, — сообщила Марьям. — Как раз сейчас возвращается обратно в миссию…

— Франсуа, — обратилась Джин к доктору, собиравшему остатки перевязочного материала в белый саквояж с красным крестом, — благодарю вас за помощь и простите, что оторвала от больных. Возвращайтесь к ним. И заодно выясните, пожалуйста, как прошел сеанс гемодиализа у Агдаши.

— Я сделаю всё, о чем вы попросите, Аматула, — важно изрек доктор, поправив очки, — но все-таки позвольте мне еще раз напомнить вам о соблюдении постельного режима и регулярном приеме лекарств. У вас серьезное заболевание, Аматула, и если его не пресечь в самом начале, оно может перейти в хроническое, причем с непредвиденными и крайне плачевными последствиями…

— Вы правы, Франсуа, — послушно кивнула Джин, — я больше не буду с вами спорить. И постараюсь быть прилежной пациенткой…

— Аматула! Что случилось?! Вам стало плохо? — ворвался в комнату взволнованный доктор Нассири.

— Успокойтесь, Сухраб, мне уже лучше, — улыбнулась Джин. — Просто меня отвлек ваш соотечественник, капитан Лахути, и я не приняла вовремя лекарство. Как, кстати, прошла сегодняшняя процедура гемодиализа? Улучшения наблюдаются?

— Все показатели в норме, ханум, — просиял Нассири. — Последние данные наглядно свидетельствуют, что функция правой почки постепенно восстанавливается! Так что, я думаю, потребуется еще две-три процедуры, не более, и организм пациента сможет вернуться к нормальной жизнедеятельности.

— Отрадное известие, — удовлетворенно качнула головой Джин. — Мы не допустили уремии и своевременно избежали некроза. С одной почкой, если она восстановится полностью, организм вполне сможет функционировать как с двумя, вы правы. Даже если вторая не восстановится и её придется удалить, оставшаяся почка, как правило, всегда справляется с возросшим объемом работы. Но пока об этом говорить еще рано, надо попытаться сохранить и вторую почку. Поэтому проводимую терапию не только не прекращаем, но даже, напротив, усиливаем. Пока не наступили необратимые изменения, необходимо добиться восстановления проходимости лоханочно-мочеточникового соустья и полного объема кровотока. Франсуа, займитесь этим прямо сейчас, — попросила она французского коллегу, — посмотрите вместе с Сухрабом все последние анализы Али Агдаши и выработайте стратегию его лечения на ближайшие дни. А мне пока надо срочно связаться с Женевой. Марьям, подай мне телефон, пожалуйста.

Марьям протянула трубку, Джин бодро приподнялась на локте.

— А что сказал Лахути? — тревожно осведомился Нассири.

Джин хорошо понимала его резонную тревогу за свое будущее, потому уходить от прямого ответа не стала.

— Он передал слова своих начальников: те протестуют против укрывательства граждан Ирана в здании нашей миссии и требуют их выдачи. Вас ведь это не удивляет, Сухраб? Собственно, подобной реакции властей мы с вами и ожидали.

— А вы, ханум? Что вы ему ответили, ханум? — голос Нассири предательски дрогнул.

— Пойду-ка я лучше к больному, — вздохнул доктор Франсуа, давая понять, что всё остальное он уже слышал. — Догоняйте, Сухраб.

— Всенепременно, доктор Маньер, — пообещал Нассири, не оборачиваясь. — Скоро подойду…

— Попросила Шахриара передать своим начальникам, — продолжила Джин, как только дверь за Франсуа закрылась, — что мы действуем в соответствии с Женевской конвенцией и правилами, установленными ООН, а также уставными положениями нашей организации. Объяснила, что на территории нашей миссии мы предоставили убежище не террористам или каким-то другим преступникам, а тяжело больному человеку вместе с его матерью и лечащим врачом. Подчеркнула, что мы ни в чем не превысили полномочий и действуем в рамках международного закона. Предупредила также, что все наши действия согласованы с Женевой, что подчиняемся мы только Женеве и что выполняем приказы, поступающие только из Женевы. Посему посоветовала им связаться напрямую с Женевой. Так что не переживайте, Сухраб, Женева нас в обиду не даст, — ободряюще улыбнулась доктору Нассири Джин. — К тому же не забывайте, что если даже иранские власти предоставят нашему руководству в Женеве гарантии вашей безопасности, вы, как люди, уже получившие убежище на территории миссии, вправе не возвращаться в Иран, а рассчитывать на статус политического беженца на Западе. Достаточно вашего желания и согласия — и мы поможем получить такой статус и вам со всей семьей, и Али с Самаз. Поэтому, Сухраб, — она сделала многозначительную паузу, — настоятельно рекомендую вам не доверять псевдо-обещаниям и лже-гарантиям правительства Ирана. Ведь в случае вашего возвращения в Иран мы уже не сможем проверить, выполнены эти гарантии или нет. Сами понимаете: Иран — страна закрытая. Сюда с трудом пробиваются даже инспекторы МАГАТЭ, а уж о западных правозащитниках и говорить нечего…

— А вы уверены, что Женева осмелится спорить с рахбаром и муллами? — спросил Нассири с опаской.

— Осмелится?! — рассмеялась Джин. — Вы меня удивляете, Сухраб! Во время Второй мировой войны сопредседатель Международного комитета Красного Креста леди Клементина Черчилль «осмеливалась» не только спорить, но и требовать от лидеров разных армий исполнения Женевской конвенции! В том числе от столь одиозных личностей, как Сталин и Гитлер. И всегда, заметьте, добивалась успеха. Впоследствии Красный Крест боролся против бесчеловечных преступлений Хо Ши Мина во Вьетнаме, потом — с проводимым красными кхмерами в Камбодже геноцидом против собственного народа. За многолетний вклад в дело отстаивания прав человека Красный Крест получил три нобелевские премии мира, множество других наград, и с успехом продолжает свою деятельность до сих пор. И в практике Красного Креста еще не было случая, чтобы главная штаб-квартира не поддержала действий своих миссий, где бы те ни находились — в Южной Америке, Африке или здесь, на Востоке. Я уверена, Сухраб, — заключила она, — что и мои нынешние действия встретят в Женеве понимание и поддержку. Я же сдержала свое обещание укрыть ваше семейство в посольстве Франции? — Нассири кивнул. — Правильно, сдержала. Так что поводов для беспокойства нет, Сухраб. Идите пока лучше к Франсуа, а я сейчас попробую дозвониться до Женевы.

— Спасибо вам, Аматула, — растроганно произнес Нассири. — Даже не знаю, как бы я жил дальше, если бы не встретил вас. Наверное, для меня действительно настал момент выбора, и вы помогли мне совершить поступок, которым я буду гордиться до конца жизни. И до конца дней своих буду благодарить Аллаха за то, что он подарил мне встречу с вами и дал сил и смелости увезти Али из госпиталя. Этим поступком я оправдал свою юношескую клятву спасать людей от смерти при любых обстоятельствах…

— Я понимаю ваши чувства, Сухраб, и очень рада за вас, — проникновенно сказала Джин и наградила доктора Нассири взглядом, преисполненным искреннего уважения.

— Ханум, а это правда, — неожиданно вмешалась в разговор примостившаяся на краешке кровати Джин и молчавшая доселе Марьям, — что иранские женщины одевались когда-то так же, как вы сейчас здесь, в миссии? Что тоже могли носить разные красивые вещи и распускать волосы? Неужели такие времена действительно были?

— Да, Марьям, были такие времена, — грустно улыбнулась Джин. — Почти тридцать лет назад, еще до твоего рождения. А ты хочешь, чтобы они снова вернулись? — Марьям с готовностью кивнула. — Я тоже хочу. Но, к сожалению, это зависит от многих обстоятельств, в том числе от людей. Даже от тебя, Марьям, зависит…

В этот момент телефон в руке Джин защелкал, прервав её затянувшуюся «политинформацию». На дисплее высветился длинный международный номер.

— Ну, вот, — подмигнула собеседникам Джин, — если мы не звоним в Женеву, Женева сама звонит нам. А вы, Сухраб, переживали, что нас там забудут и бросят на произвол судьбы. Ошиблись, как видите. — Нажав сенсорную кнопку, проговорила в трубку: — Доктор Аматула Байян слушает.

— Здравствуйте, Аматула, — раздался в ответ голос матери, и от него сладко заныло сердце.

— Одну минуту… — Джин прикрыла телефонную мембрану рукой и попросила собеседников: — Сухраб, идите пока вместе с Марьям к Франсуа, помогите ему с Али. Я расскажу вам потом о своем разговоре с Женевой.

— Хорошо, ханум.

— Слушаюсь, госпожа.

Доктор и медсестра на цыпочках удалились, и, как только дверь за ними закрылась, Джин, подавив волнение, повторила в трубку:

— Я слушаю, доктор.

— МИД Ирана в лице его официального представителя Хамида Асефи заявил нам протест, — без долгих предисловий поведала ей мать. — Поводом послужил случай якобы похищения из военного госпиталя больного с тяжелым врожденным расстройством почек, а также его матери и лечащего врача. Все трое были похищены сотрудниками миссии Красного Креста якобы с целью провокации.

— С врожденным расстройством? — не без ехидства переспросила Джин. — Да у этого больного острый радиационный нефрит, доктор! Нефрит, вызванный радиоактивным облучением во время аварии на секретном заводе, занимающемся обработкой урана и атомным производством. Я подчеркнула это обстоятельство в своем сегодняшнем отчете, отправленном вам два часа назад.

— Уже прочитан, — подтвердила Натали факт получения отчета.

— Помимо Али Агдаши во время той же аварии пострадали еще тридцать девять человек, — продолжила Джин. — Хотя бы половину из них, я уверена, можно было спасти, но к настоящему времени все эти люди, согласно заявлению официальных представителей Тегерана, скоропостижно скончались. На самом же деле со слов людей, своевременно покинувших иранский госпиталь и скрывающихся сейчас у нас в миссии, мне известно, что все остальные облученные пациенты были умерщвлены насильственно. Доказать это, к сожалению, практически невозможно, — вздохнула Джин, — поскольку вряд ли иранцы предоставят нам на экспертизу трупы, зараженные радиацией. А сами мы даже не знаем, где и с какими мерами предосторожности они захоронены.

— Мы это узнаем, — пообещала Натали. — Потому что уже заручились поддержкой ЮНЕП, комиссии ООН по экологии и комиссии по правам человека. Так что потребуем провести скрупулезное расследование, поскольку захоронение радиоактивных тел ненадлежащим образом угрожает здоровью жителей соседних государств. А на ноту протеста иранского МИДа мы ответили, что не имеем оснований не доверять рапорту нашего комиссара в Исфахане, то есть вашему рапорту, Аматула, и поэтому не выдадим находящихся в миссии людей до окончательного выздоровления больного. Дальнейшая же участь этих людей будет определена исключительно их собственными пожеланиями.

— А могут иранцы потребовать срочной эвакуации нашей миссии из Исфахана? — спросила Джин.

— Могли бы. Однако теперь, в связи с грядущим расследованием ЮНЕП, у них это уже вряд ли получится. Если иранцы не хотят еще большего скандала, им придется впустить на территорию своей страны и представителей ООН, и расширенную делегацию МАГАТЭ, призванную дотошно изучить последствия аварии на объекте, который, кстати, не фигурировал доселе ни в одном документе и ни на одной карте Ирана. Так что наша миссия, — добавила Натали после паузы, — может послужить для представителей этих организаций своеобразным опорным пунктом, поэтому они наверняка настоят на её сохранении. Тем более что вы, Аматула, и ваши подопечные были непосредственными свидетелями творимых в Иране безобразий.

— Как думаете, тот секретный завод закроют?

— Скорее всего да. Поскольку о нем не было известно ни МАГАТЭ, ни другим международным общественным структурам. Полагаю, к Ирану вообще теперь возникнет много вопросов, причем от всего мирового сообщества.

«Значит, надобность в кибератаке отпала, — с облегчением подумала Джин, — природа всё сделала за нас, за людей. Показала, где сокрыто зло и нанесла удар, положивший конец полониевому производству. Хотя бы на время. А дальше уж забота человека — не выпустить инициативу из своих рук. Не зря великий Толкиен нарисовал картину, где на помощь человеку вместе с ветрами и реками спешили птицы, звери и даже растения. Потому что всё живое тесно связано между собой и, почувствовав опасность, объединяется для решающей схватки с общим врагом. Проще говоря, всё живое, что было создано Творцом, выступает против творений злых рук человеческих. В данном случае — против радиационной угрозы».

— Я правильно понимаю, доктор, — спросила Джин у матери, — что наша первоочередная задача сейчас — проявить твердость и не поддаваться провокациям?

— Совершенно верно, Аматула, — подтвердила Натали тоном, словно действительно разговаривала с чужим человеком. Зная прямой и открытый характер матери, Джин понимала, сколь непросто ей это дается. — Мы же здесь будем активно действовать по всем дипломатическим каналам и, надеюсь, заставим иранцев принять наши условия…

В дверь постучали.

— Одну минуту, доктор… — Джин снова прикрыла трубку рукой и обернулась на стук. — Войдите.

На пороге вырос капитан Лахути. Горьковатый аромат кофейных листьев знакомого лосьона, смешанный с терпким запахом табака, — и Джин ощутила присутствие Шахриара неожиданно ясно и даже остро. И это ощущение заслонило от нее все остальное, даже разговор с матерью.

— Я перезвоню вам, доктор, — сказала она в трубку.

— Хорошо, Аматула, — ответила мать. — Ждем от вас информации в любое время суток.

— Спасибо.

* * *

— Почему вы не уехали, капитан? — спросила Джин, выключив телефон и сунув его под подушку. — Или карательные меры еще не завершены?

— А разве они начинались? — вопросом на вопрос ответил Шахриар и подошел к ней, мягко ступая по зеленоватым медальонам на исфаханском напольном ковре. Опустился в стоявшее рядом с её кроватью кресло, о чем-то задумался.

Джин заметила, что он грустен. Не зол и полон решимости довести распоряжения своих начальников до конца — нет. На его лице читалась именно грусть — тихая, невысказанная, засевшая глубоко в сердце.

— Вы получили из-за меня выговор, капитан? — попыталась она пошутить, хотя и понимала неуместность своей шутки. — Во всяком случае похвалы, судя по вашему виду, вы не дождались, — съязвила по инерции. — Равно как и повышения по службе.

— Ошибаешься — повышения как раз дождался, — безэмоциональное ответил он. — Кстати, почему ты продолжаешь мне «выкать»?

— От нервного перенапряжения, наверное, — смутилась Джин. — За последние сутки мне пришлось изрядно понервничать. К тому же радиационное отравление, как известно, тоже возбуждает нервные окончания, — это она уже сыронизировала над собой. — Так тебя можно поздравить? — спросила через мгновение, перейдя на «ты» и будучи не в силах отвести взгляд от смуглого красивого лица и грустных золотисто-карих тигриных глаз Лахути. — По-моему, ты не рад повышению.

— А чему тут радоваться? — пожал плечами Шахриар — Да, мне дают майора, но лишь с условием перевода отсюда на один из объектов в Хамадан.

— Когда? — Неожиданно на Джин тоже нахлынула грусть. Во всяком случае внутри что-то дернулось и противно заныло, заболело, словно выворачивая душу наизнанку. И непонятно было, какая боль невыносимее: та, что от ожога, или эта, душевная.

— Приказано отбыть завтра в 10.00. Сначала — в Тегеран для оформления всех бумаг, а потом — к месту назначения.

— Поедешь с женой?

— Нет, один. Я подал мулле прошение на развод. — Джин вскинула на него удивленный взгляд. — А жене послал письменное «отстранение», — все тем же ровным тоном продолжил Шахриар. — Написал, что больше не люблю её и не хочу с ней жить. Без подробных объяснений. И попросил покинуть мой дом в течение трех месяцев.

— А как же… сыновья?

— Они останутся с моей матерью и сестрами. Над младшим сыном жена пока еще будет иметь право опеки — до достижения им двухлетнего возраста. По закону я должен выплатить жене магрие — своего рода обещанный свадебный подарок. Речь тогда шла о собственном отдельном доме, и проблем с выполнением обещания у меня не возникнет: жалованье в новом звании позволит мне выстроить для нее новый дом, где она сможет спокойно жить даже с другим мужчиной.

— Почему ты так поступил? — оторвавшись от подушек, Джин села на постели.

— Лежи, лежи, тебе нельзя вставать. — Шахриар с нежностью уложил её обратно, пересел с кресла на кровать, придвинулся ближе, наклонился к её лицу.

— На тебе нет защитного костюма, — вяло запротестовала Джин.

— Мне всё равно, — улыбнулся он впервые за вечер. — Я не боюсь заразиться. Мне ничего не будет, я уверен, потому что я люблю тебя. Потому что с тобой ко мне вернулась моя юность, всё самое лучшее, что было в моей жизни. И даже если ты не останешься со мной, а я знаю, что не останешься, — Шахриар накрыл губы Джин ладонью, упреждая возможные возражения либо оправдания, — жить с женой я всё равно уже не смогу. После того, что я пережил здесь, в этой комнате, с тобой, я не смогу уже любить её. Конечно, я не стал ей писать, что полюбил другую женщину, но это так и есть. — Он ласково провел рукой по длинным, разметавшимся по подушке волосам Джин и вдруг вздрогнул и резко отдернул руку — между его пальцами осталась висеть, покачиваясь, целая прядь. — Аматула, — испуганно воззрился Шахриар на Джин, — неужели всё так серьезно?

— Радиационное заражение не бывает несерьезным, — ответила Джин довольно спокойно, несмотря на вмиг участившееся сердцебиение: она и сама не ожидала, что болезнь будет прогрессировать столь стремительно. — И потеря волос — неприятная неизбежность. Так что у тебя есть повод поблагодарить свое начальство за своевременный перевод на другой объект: теперь ты по крайней мере не увидишь меня совершенно лысой. — Она старалась говорить в шутливом тоне, но в душе ощущала ни с чем не сравнимый ужас: ей впервые стало реально страшно за свою жизнь.

— Это потому, что из-за меня ты вовремя не приняла лекарство?

— Отчасти и по этой причине, — не стала отрицать Джин. — Но еще и потому, что помимо приема нужных лекарств мне необходимы и другие процедуры — от переливания крови и введения препаратов, стимулирующих рост и размножение клеток, до пересадки костного мозга. Думаю, всё это мне предстоит пережить в ближайшем будущем, раз терапия, проводимая сейчас, не помогает, и процесс продолжает развиваться. Ну, а если уж вообще ничего не поможет — что, кстати, тоже вполне ожидаемо, — я, как несчастный Эбаде, превращусь в ядерную головешку, и меня отправят в цинковом гробу домой, во Францию. А может, и просто закопают здесь, как закопали тех больных, которых можно было спасти, но которых умертвили сегодня ваши врачи…

— Я не верю, что доза, которую ты получила от каких-то нескольких волосков Эбаде, может привести к таким последствиям! — Шахриар прижал здоровую руку Джин к своей груди; она видела, что её рассказ напугал его не на шутку.

— Любая доза радиации опасна, — возразила Джин, решительно высвободив руку. — Если полоний попал в кровь, надо очень постараться, чтобы вывести его оттуда. Далеко не всегда, поверь, это удается. К тому же если даже я излечусь сейчас, не факт, что не заболею лейкемией через несколько лет. И если ты и впредь будешь проявлять легкомыслие и продолжать навещать меня без защитного костюма, такая же участь постигнет и тебя, учти это. Кто тогда вырастит твоих сыновей, Шахриар?

— У меня много родни, без присмотра не останутся.

— Что ж, тогда остается уповать лишь на то, что завтра ты уедешь… — Джин отвернулась к окну, чтобы он не прочитал в её глазах сожаления по поводу скорой разлуки.

— На самом деле я пришел сказать тебе, что отказался от перевода, — признался он неожиданно. — И даже готов остаться в прежнем звании.

— Отказался?! — вновь повернулась к нему Джин. — А как же… дом для жены?

— Одно другому не метает, — пожал плечами Шахриар. — Обещание я сдержу: собственный дом у нее будет. Просто, возможно, ей придется подождать чуть дольше, а мне — какое-то время пожить чуть скромнее.

— Но почему ты решил отказаться от перевода на другой объект и, соответственно, от повышения по службе?! Надеюсь, такая жертва принесена не ради меня? Ведь я же честно предупредила, что никогда не останусь в Иране. — Джин попыталась поймать его взгляд, её веки дергались от волнения.

— Ради того, чтобы быть честным с самим собой, — твердо ответил Лахути, к сам открыто посмотрел ей в глаза. — Я не хочу больше жить так, как жил раньше, но и изменить ничего не могу. Разве что развестись с женой. Это оказалось проще, чем я думал. А вот с работой сложнее. Потому что я не умею делать ничего другого, кроме как служить в контрразведке. В университете я не доучился, диплом архитектора не получил, по специальности никогда толком не работал — ни одного здания, как мечтал когда-то, так и не построил. Так что придется мне служить в Корпусе стражей вплоть до самой отставки. Но зато хотя бы дома, наедине с собой, я теперь буду спокоен. Буду знать, что никого не обманываю. Знаешь, Аматула, а я ведь даже чуть-чуть завидую Нассири, — грустно улыбнулся он. — Ты теперь наверняка заберешь его с собой, он обоснуется в какой-нибудь французской клинике, ваш Красный Крест окажет ему всяческую поддержку, и у Сухраба начнется совсем другая жизнь. А я, не имея ни одной приличной мирной профессии, не нужен никакой другой стране, кроме своей. Поэтому мне придется остаться здесь и довольствоваться одними лишь воспоминаниями о тебе. И мысленно благодарить тебя за то, что хотя бы раз ты позволила мне себя любить…

Джин вздрогнула и инстинктивно, забыв о болезни, сжала пальцы поврежденной руки, но, тотчас почувствовав резкую боль, поморщилась, с трудом подавив стон.

— Ты бы тоже хотел отправиться со мной во Францию? — спросила тихо.

— Нет, — отрицательно покачал головой Шахриар. — Сухрабу проще: он врач, и его клятва — лечить людей в любых обстоятельствах — во всех странах мира звучит одинаково. Я же — офицер контрразведки и присягал на верность своей стране и своему народу. Нет, Аматула, я никуда отсюда не уеду. С моей стороны это было бы предательством. А я не хочу становиться предателем. Даже ради того, чтобы, всегда быть рядом с любимой женщиной. К тому же я знаю, что на Западе к перебежчикам относятся крайне негативно. Так что лучше уж я останусь в Иране. Но буду помнить тебя всю жизнь, обещаю. Никто не сможет мне тебя заменить.

От волнения у Джин запершило в горле, и она, закашлявшись, поднесла забинтованную ладонь ко рту. Шахриар осторожно припал к повязке губами.

— Шахриар! Что ты делаешь?! — чересчур резко высвободив руку, Джин снова ощутила острую боль. И еще ей вдруг подумалось, что Лахути делает это намеренно — чтобы заразиться и, возможно, умереть. Из-за безысходности, например… От таких мыслей Джин стало не по себе. Сначала её обожгло чувство вины за то, что она невольно разбила ему сердце, а потом — чувство стыда за то, что обманывала и продолжает обманывать. — Умоляю тебя, Шахриар, — попросила жалобно, — не прикасайся ко мне! Это опасно!

— А я и хочу заболеть, чтобы разделить с тобой всё. — («О боже, значит, я все-таки не ошиблась!») — Не только счастье, равного которому я не испытывал никогда и ни с кем прежде, но и страдания. Я готов принять все твои мучения на себя.

— Это просто безумие, Шахриар! Ты пугаешь меня! — отстранилась от него Джин. И спросила, желая поскорее сменить тему: — Кстати, а ты уже сообщил командованию, что собираешься отказаться от назначения?

— Нет еще, — признался капитан. — Но рапорт уже приготовил и готов выслать в Тегеран в любой момент. Просто решил сначала спросить у тебя: хочешь ли ты, чтобы я остался рядом с тобой хотя бы до твоего отъезда отсюда? Если не хочешь, я не стану отправлять рапорт и сразу уеду.

— Ты предлагаешь мне сделать выбор за тебя?

— Просто скажи, что думаешь. Не бойся сказать правду. Ответь как женщина, а не как агент западных спецслужб.

Последняя фраза Шахриара заставила Джин буквально оцепенеть от неожиданности.

— Почему ты назвал меня «агентом западных спецслужб»? — спросила она нарочито равнодушно после довольно продолжительной паузы.

— Ты не тот человек, за которого себя выдаешь, и я уже говорил тебе об этом. И ты не просто врач. Поневоле наблюдая за тобой, я пришел к выводу, что ты имеешь отношение к западным спецслужбам. Скорее всего к американским, — добавил он невозмутимо.

— На чем основан твой вывод? — заинтриговано вскинула брови Джин.

— О, исходных данных у меня набралось много, — улыбнулся Шахриар. — И то, как ты сумела организовать передачу образцов полония своему руководству, и то, как ты поддерживаешь с ним связь. У тебя есть секретные каналы, Аматула, и мы, безусловно, могли бы обнаружить их, если бы Тегеран принял решение пойти на открытый конфликт. Но мы пока не готовы к такому конфликту — поддержка международных союзников очень важна для нас сейчас. Однако всё это политика, а я спрашиваю тебя как женщину: ты хочешь, чтобы я остался здесь с тобой? Или теперь, когда я признался, что догадался о твоей двойной игре, ты предпочтешь поскорее избавиться от меня, от моего нежелательного постоянного присутствия рядом? Скажи правду, я не обижусь. И еще, пожалуйста, назови мне свое настоящее имя. Не хочу узнать имя женщины, которую люблю, от своих тегеранских начальников.

Джин снова оторопела и несколько мгновений молчала, глядя перед собой. Столь открытого призыва к откровенности она не ожидала. Да и кто бы позволил ей быть откровенной? Каким бы метаморфозам ни подвергались её чувства, она должна всячески поддерживать и охранять свою легенду. Разумеется, Джин никоим образом не считала признания Шахриара провокацией: никакой контрразведчик-провокатор, будь он хоть трижды законопослушным и исполнительным, не стал бы целовать зараженную радиацией женщину, рискуя навлечь на себя аналогичное заболевание. Всегда можно найти жесты попроще — пусть менее убедительные, зато не столь опасные. Поцелуй же Шахриара, связанный со смертельным риском для жизни, окончательно убедил Джин в искренности его чувств к ней.

Слова и поступки капитана Лахути не могли оставить Джин равнодушной. Признаться, она не ожидала, что он может так сильно в нее влюбиться. Чай, не юноша давно. Не двадцать и даже не тридцать лет, а целых сорок семь уже, и виски почти седые… Что это? Бес в ребро? Кризис среднего возраста? Воспоминание о молодости? Тоска о той первой, очень давней любви, с которой пришлось расстаться из-за революции? Или все-таки это она сама, даже не заметив, разожгла в нем пламя любви, которое теперь не знает, как затушить? И ведь если разрешит ему сейчас остаться с ней, это пламя точно погасить не удастся — оно будет разгораться с каждым днем всё ярче. Значит, нужно расстаться.

Расстаться?! Джин вдруг с удивлением осознала, что совершенно не хочет, чтобы Шахриар исчез из её жизни. О, никакое тегеранское руководство, даже самое сверхгениальное, не смогло бы придумать такой капкан! Не смогло бы столь хитроумно раскинуть любовную сеть, ибо рациональному мышлению подобное действо не подвластно. Так можно запутаться только лично и добровольно, собственными душой и сердцем. Зачем, ну зачем она согласилась на близость с Шахриаром здесь, в этой комнате, совсем недавно? От этой близости его страсть лишь сильнее разгорелась. Джин-то надеялась, что он, удовлетворившись побочной любовной интрижкой, успокоится и снова вернется к жене и семье, однако ошиблась. Лахути оказался честнее и благороднее, чем она ожидала. Но именно из-за этих своих честности и благородства он теперь не станет закрывать глаза на её шпионскую деятельность. Он никогда не предаст свою страну. Да и было бы странно, если бы такой человек, как он, мог предать…

— Я не доложил руководству о своих подозрениях насчет тебя. — Он словно прочитал её мысли.

Пауза явно затянулась.

— Почему? — спросила Джин, не подняв головы и по-прежнему глядя перед собой.

— Потому что знаю, что за этим последует. Они возьмут тебя в разработку и рано или поздно докопаются до твоей истинной сути. И если выяснится, что ты не полуфранцуженка-полуарабка Аматула Байян, а, не приведи Аллах, американка или англичанка, никакой Красный Крест тебе не поможет. Наоборот, репутация международной гуманитарной организации сильно пострадает, если вдруг обнаружится, что она служит крышей иностранным разведчикам. Не думаю, что твои руководители в Женеве очень обрадуются такому факту. Впрочем, мне нет никакого дела ни до твоих руководителей, ни до репутации Красного Креста, — устало поморщился Шахриар. — Мне есть дело только до тебя. Я хочу, чтобы ты как можно дольше оставалась со мной. — Джин подняла на него глаза и столкнулась с его честным, проникновенным взглядом. — По сути, мне даже все равно, как тебя зовут по-настоящему и на кого ты работаешь, — усмехнулся он. — Я просто хочу, чтобы ты была здорова и чтобы я имел возможность любить тебя хотя бы изредка. Как тогда, несколько ночей назад, помнишь? И чтобы когда-нибудь ты родила мне сына. Или дочь, я согласен.

Джин прятала свою растерянность за неподвижностью и маской непроницаемости. Солнечный свет, проникая сквозь матерчатые полосы жалюзи, скользил светлыми перламутровыми пятнами по осунувшимся от болезни щекам, и внутреннее волнение выдавали только нервно подрагивающие ресницы. Шахриар ласково взял её за плечи, и Джин инстинктивно подалась к нему, еще даже не понимая, чего он хочет. Она видела сейчас перед собой только его блестящие темные глаза и побледневшие от напряжения скулы.

— Отпусти меня! — взмолилась Джин чуть слышно. — Неужели ты не понимаешь, что близость со мной смертельно опасна для тебя?! Я не шучу, Шахриар!

— Если ты умрешь, зачем тогда жить мне? — Джин едва не лишилась чувств от интонации, с которой он задал свой вопрос. — Если ты, к примеру, уедешь, я смогу писать тебе письма и звонить по телефону. Смогу даже, в конце концов, уйти в отставку и поехать к тебе, снова увидеть тебя… Но если ты умрешь, мне нечего будет делать на этом свете. Мне останется только тоже умереть, чтобы там, в райских кущах Аллаха, встретиться с тобой и никогда уже не разлучаться.

Джин смотрела на него неотрывно, широко раскрыв глаза, точно ребенок, впервые в жизни увидевший что-то незнакомое, но невероятно притягательное. Воспользовавшись её ошеломленностью, Шахриар чуть приподнял её над постелью, привлек к себе и жарко поцеловал в губы. Обхватив здоровой рукой одно его плечо, Джин ответила на поцелуй Шахриара с не меньшей страстью. Она словно растворилась на мгновение в обоюдной любви, ощутив обжигающую страсть его желаний.

Опомнившись, слабо оттолкнула его одними лишь кончиками пальцев и в изнеможении рухнула на подушки.

— Ты сошел с ума! Ты с ума сошел! Ты ведешь себя как мальчишка, Шахриар!..

— Ты так и не сказала мне, хочешь ли, чтобы я остался… — Он продолжал неистово целовать её шею и плечи, не обращая внимания на протесты.

— И ради меня ты готов поступиться своим долгом? — спросила она, купая пальцы в его густой волнистой шевелюре.

— Я им уже поступился, ты не находишь? — Шахриар прервал поток поцелуев и, подняв голову, внимательно посмотрел на Джин. — Когда не сообщил командованию о своих подозрениях относительно тебя, хотя был обязан сделать это. Но не сделал. — Он прижал её здоровую руку к своей груди. — И не только потому, что люблю тебя, но еще и по другой причине…

— По какой же? — насторожилась она.

— Я видел смерть Эбаде, — хмуро признался Лахути. — Мы были в палате вместе с Сухрабом, когда сердце Эбаде истлело и распалось на куски, точно изъеденная грызунами гнилая тряпка. Я раньше слышал и читал о подобных вещах, но собственными глазами увидел такое впервые. И когда подумал вдруг, что та же участь может постигнуть моих сыновей, братьев, да и просто соотечественников, — ужаснулся. Я понял, что ядерное оружие не нужно моей стране. И хотя я приносил присягу и обещал защищать Иран от внешних и внутренних врагов, отчетливо осознал вдруг, что противоборство с США, Израилем и другими странами рано или поздно превратит нашу землю в выжженную ядерную пустыню. Ведь достаточно тому же Израилю сбросить на Иран бомбу и угодить ею — пусть даже случайно — в наш завод по производству урана и полония, катастрофа накроет всю страну. А Израилю и извиняться не придется: сами, мол, наладили смертоносное производство у себя под боком, вот сами теперь и выкручивайтесь. Словом, я подумал и… — Шахриар замолчал, подыскивая верные слова.

— …и пришел к выводу, что вожди и родина — не одно и то же, — закончила за него фразу Джин.

— Да, именно так, — согласился он. — Это далось мне нелегко, поверь.

— Я рада, что ты наконец всё понял, — улыбнулась Джин, лаская его волосы. — Большинство твоих соотечественников категорически не хотят ни понимать этого, ни принимать.

— И все-таки мне хотелось бы услышать от тебя ответ: ты хочешь, чтобы я остался с тобой? — упрямо повторил свой вопрос Лахути, глядя Джин прямо в глаза. — Не увиливай, пожалуйста, твой ответ очень важен для меня. В зависимости от него я либо отправлю рапорт в Тегеран и останусь в Исфахане, либо порву его и поеду на новый объект вступать в новую должность. Не молчи, Аматула, прошу тебя!

Джин закрыла глаза. Ей вспомнилось лицо Майка, его объятия, прощальная ночь перед её отлетом в Иран. Она не сохранила обещанной ему супружеской верности и до сих пор убеждала себя, что пошла на измену исключительно ради дела. Но ради дела ли? Правдиво ответить на этот вопрос Джин боялась даже самой себе. Она вообще боялась заглянуть в собственное сердце… А сейчас в голове почему-то родился странный вопрос: смог бы Майк поцеловать в губы зараженную полонием женщину, свою жену? Джин очень надеялась, что да, смог бы. Она знала Майка смелым, сильным и любящим её человеком. Но что ей ответить Лахути, который своими поцелуями уже неоднократно доказал ей любовь и полное пренебрежение к возможности заразиться от нее? Да, она любила своего мужа. Во всяком случае до сегодняшнею дня — точно. Что-то изменилось?.. Джин не знала. Вернее, не могла себе объяснить. И от бессилия разобраться в собственных чувствах она стиснула зубы, чтобы не застонать. Потом высвободила пальцы из руки Шахриара и, отвернувшись к стене, сказала чуть слышно:

— Я хочу, чтобы ты остался, Шахриар. Только ни о чем меня больше не спрашивай, пожалуйста. Впрочем, — Джин снова повернулась к нему, грустно усмехнулась, — вряд ли ты задержишься здесь надолго…

— Почему ты так решила? — он опять прижал к губам её больную руку, вместо грусти в его глазах плескалась уже еле сдерживаемая радость.

— Потому что если моя болезнь будет прогрессировать, — пояснила Джин, — очень скоро я облысею, покроюсь пятнами от инъекций и стану похожа на леопарда. Уколы оставляют ужасные следы, а делать их надо много, причем каждый раз в новое, неповрежденное место. Так что синяки у меня скоро будут повсюду — на руках, на плечах, на шее… Не очень-то приятная глазу картина, Шахриар. И уж явно нерасполагающая к любовным признаниям. — Она накрыла его губы здоровой ладонью, предупреждая возражения. — И это еще при благоприятном течении болезни. А при неблагоприятном я попросту превращусь в живой труп. Но, если честно, о таком исходе мне пока не хочется даже думать, — поморщилась Джин.

— А я верю, что всё закончится хорошо, — оптимистично заявил Лахути. — И именно благодаря обилию уколов, которые временно превратят твою кожу в леопардовую, ты скоро окончательно выздоровеешь. Ну, а если нет, — вздохнул он, — тогда я тем более останусь рядом с тобой. Ведь, согласись, было бы странно, если б я, только-только признавшись в своей сильной любви к тебе, сбежал бы в Тегеран. Нет, Аматула, я останусь с тобой, что бы ни случилось. Я давно уже не мальчик, и меня не испугать видом больного человека. Неужели ты думала обо мне иначе? — внимательно посмотрел он на нее.

— Нет, иначе не думала, — призналась Джин, благодарно сжав его пальцы, невзирая на боль. — Просто не ожидала.

— Я рад, что удивил тебя.

* * *

— Шахриар, твое решение глупо, и я приехал, чтобы убедить тебя изменить его. — Полковник аль-Балами отхлебнул из камарбарика (традиционного иранского стаканчика, напоминающего барышню с узкой талией) глоток крепкого, вишневого цвета чая и снова поставил его на фарфоровое блюдце с голубым цветочным орнаментом. Взял из стеклянной вазочки большой кусок сахара, отколотый от сдобренной ароматическими эссенциями сахарной головы, шумно пососал его. Опять снял с блюдца камарбарик, поднес его к пузатому медному самовару, украшенному продавленной на смоляной базе иранской чеканкой «калямзани», гордостью местных жестянщиков, долил ароматного чая. — Ты должен подумать о своем будущем, — продолжил наставительно. — Мы ведь с тобой ровесники, Шахриар. В восемьдесят третьем году вместе, помнится, начинали, только я уже полковник, а ты всё еще в капитанах ходишь…

Мужчины сидели за столиком на территории миссии Красного Креста, неподалеку от бассейна и прямо под окнами комнаты Джин. Между стеной и столиком высилась старинная башня-«кондиционер» — такие в Иране издавна возводились для охлаждения воздуха в помещениях. Башня была сложена из старинного кирпича и достигала в высоту метров двадцати. Её простая и одновременно гениальная конструкция тоже, как и древний свинцовый водопровод, представляла интерес для ЮНЕСКО, поэтому башня также считалась неприкосновенным историческим артефактом.

По прибытии в Исфахан Джин, конечно же, не преминула поинтересоваться у местных жителей устройством этой башни. И выяснила, что в жару по воздуховодам, находящимся внутри башни, воздушный поток устремлялся вниз, к тому самому бассейну, который функционировал по сей день, а уж от него прохлада распространялась по всем жилым помещениям. Теперь, конечно, необходимость в башне отпала: её с успехом заменили современные кондиционеры. Но она по-прежнему заботливо оберегалась как памятник архитектуры, тем более что после многочисленных природных катаклизмов вроде землетрясений и наводнений неразрушенных башен, аналогичных этой, в Исфахане осталось не так уж много.

— Сказать по правде, ты не очень-то и старался преуспеть в карьере, Шахриар, я же видел, — продолжал между тем аль-Балами. — Да, конечно, ты не участвовал в революции, имеешь — вкупе с буржуазным происхождением — подмоченное прошлое, и поэтому поначалу тебе попросту вставляли палки в колеса. Но ты ведь и сам, согласись, не шибко-то рвался послужить новым властям, а? Не рыл землю, как я. Да чего уж там говорить: даже в школу контрразведчиков — и то это я тебя засунул, чтобы хоть как-то продвинуть по службе! А теперь вот тебе предоставляется уникальный шанс наверстать упущенное, но ты почему-то нос воротишь. Подумай сам, Шахриар, — аль-Балами наклонился к молча курившему и так и не притронувшемуся к чаю Лахути, — тебе скоро уже пятьдесят, и на этом всё — конец! Полная выслуга и пенсия. Ну так уйди хоть на пенсию в приличном звании полковника, чтобы не стыдно было перед родственниками! У полковника и деньги совсем другие, чем у майора Корпуса исламских стражей, и отношение к нему другое. А у тебя ведь четверо сыновей, их и растить, и на что-то содержать надо! Да и жена, раз ты послал ей «отстранение», потребует теперь с тебя немалую сумму… Что хоть с тобой стряслось-то, Шахриар? Разумом ты, что ли, помутился?.. Объясни, я не понимаю тебя…

Джин отвлеклась от компьютера, вышла из-за стола, подошла к окну. За два минувших дня её состояние заметно улучшилось. Инъекции все-таки подействовали: температура спала, выпадение волос прекратилось. Однако разбросанные по всему телу синяки выглядели действительно ужасно, и Джин едва ли не впервые в жизни прониклась благодарностью к длинной и наглухо закрытой исламской женской одежде.

— Я не понимаю тебя, Шахриар, — повторил аль-Балами и, чиркнув зажигалкой, закурил сигарету. — Узнав, что ты отказываешься от звания и поездки в Хамадан, я тотчас бросил все свои дела и примчался из Тегерана сюда, чтобы поговорить с тобой и выяснить, какая муха тебя укусила. Мне даже подумать страшно, что ты можешь одним неверным поступком перечеркнуть всё свое прошлое — двадцать пять лет службы! — да и будущее тоже. Ну да, я понимаю, обид у тебя накопилось немало: оттирали из-за происхождения, относились не всегда справедливо, незаслуженно пропускали вперед юнцов со связями… Но стоит ли из-за всего этого перечеркивать свою жизнь, Шахриар?

Прозрачная белая занавеска на окне слабо шевелилась струйками набегавшего с гор прохладного ветерка. Окрестные холмы тонули в голубоватой вечерней дымке. За рекой, на усаженном апельсиновыми садами берегу, у подножия одного из холмов желтая пятнистая олениха жевала початки кукурузы, оставшиеся по чьему-то недосмотру на уже убранном поле. Подле нее, смешно переступая длинными неуклюжими ногами, крутился олененок с начавшими пробиваться на голове рожками.

— Ну что ты молчишь, Шахриар? — Аль-Балами явно начинал терять терпение. — Ты мне что-нибудь объяснишь, или я зря тащился сюда из Тегерана? Думаешь, мне там заняться нечем? Просто наша дружба с тобой всегда значила для меня очень много, и теперь я считаю своим долгом оказать тебе поддержку, помочь. Вот зачем, объясни мне на милость, тебе потребовался развод? Разонравилась жена? Возьми другую! Да хоть сразу четырех возьми, раз законом разрешается! Не хочешь тратиться на их содержание? Тоже не проблема! Тебе ли не знать, что для офицеров стражи и государственных чиновников в стране существуют специальные пикантные заведения с девушками на любой вкус? Хоть с местными, хоть с афганками, хоть с таджичками… да с какими хочешь! Достаточно оформить в кассе временный брак, заплатить за него, и дальше можешь развлекаться, как и сколько пожелаешь. Я, кстати, недавно оторвался в одном из таких заведений сразу с тремя таджичками. Ох, что они со мной вытворяли, ты бы видел! — он откинулся на спинку стула и разразился каким-то неприятным, дробным смехом. — А одна из них, представь, была беременная, причем на большом сроке. Но ощущения от совокупления с беременной женщиной, я тебе скажу, непередаваемые! Да она чуть не порвала меня на части — так меня хотела!..

«Вот она, восхваляемая в каждой речи Ахмадинежада исламская чистота, — с горечью подумала Джин, стоя за занавеской и слыша излияния тегеранского гостя. — Вот они, провозглашенные Хомейни высокие нравственные ценности в исламском обществе, святость брачных уз и нерушимость клятв перед Аллахом. Вот оно, уважение к женщине, пропагандируемое на Западе некоторыми соотечественниками — почитателями Востока в целом и Ирана в частности. Кто они, эти несчастные девушки из „специальных пикантных заведений“, если не сексуальные рабыни, нелегально привезенные из других стран? Абсолютно бесправные, забитые, больные душой, а то и телом. Вот они — лицемерие и ханжество великой революции, при которой власть имущим дозволено всё, а остальным не дано права даже вскользь заикнуться о своих проблемах. Разве эти девушки сравнятся с нашими, западными проститутками, которые, если потребуется, могут и забастовку устроить, ибо обладают статусом полноправных граждан. И никто не станет тыкать в них пальцем, поскольку все понимают, что их ремесло не лучше и не хуже, не легче и не труднее прочих. Но при этом Тегеран осуждает западный образ жизни, называя его развратным и растлевающим души, а сам, пользуясь закрытостью страны и отсутствием свободного доступа в нее правозащитных организаций, практикует сексуальное рабство для избранных…»

— Ты никогда не пробовал с беременной? Жена не в счет, конечно же… — хихикнул аль-Балами. — Шахриар, а ты помнишь, как мы с тобой однажды вдвоем ту таджичку с косичками пользовали? Ох, и сладка была девчонка! — смачно чмокнул он губами.

— Это отвратительно, Бальтасар, — проговорил наконец Лахути, и Джин заметила, что голос его прозвучал глухо и одновременно напряженно.

— Раньше ты так не считал, дружище, — расхохотался аль-Балами. Но, обратив внимание на серьезный вид собеседника, отложил дымящуюся сигарету на блюдце и, наклонившись вперед, спросил: — А что, собственно, в моих словах тебя так возмутило?

— Отвратительно насиловать женщину, которая носит под сердцем ребенка! — повысил голос Лахути. — Если даже она пошла на это добровольно, то исключительно от нищеты и безысходности! А если её принуждают ублажать мужчин — это вдвойне отвратительно. А платить за насилие над ней отвратительнее втройне!

— Аллах всемилостивый, что я слышу?! — нарочито удивленно округлил глаза аль-Балами, вновь откинувшись на спинку стула. — И с каких это пор мы стали такими высоконравственными?! Да тебе, Шахриар, теперь прямая дорога в муллы, только знай, что они тоже позволяют себе грешить потихоньку. Не здесь ли, кстати, не в этом ли швейцарском рассаднике порока тебе сделали прививку нравственности? — он насмешливо прищурился, одновременно подозрительно сверля Лахути своими бычьими, навыкате, глазами. — Или ты тут в кого-то втрескался, а? Уж не в ту ли бровастенькую медсестру, которая меня сегодня здесь встретила? — снова захохотав, полковник от избытка эмоций стукнул ладонью по столу. — А что? Она очень даже ничего. Грубовата только, на мой взгляд, малость, но глазки быстренькие, стрелять ими умеет. Похоже, девица не промах, раз и тебя смогла «подстрелить». Потому ты и решил изношенную подстилку на новенькую поменять, а? Признавайся!..

— Оставь Марьям в покое, — нахмурился Лахути, — она здесь совершенно ни при чем. И хватит молоть ерунду. Ты и так сегодня слишком много лишнего наговорил, с неожиданной для меня стороны открылся. Видимо, карьера действительно требует от человека коренных изменений. Я не узнаю в тебе того, прежнего Бальтасара…

— Это я тебя не узнаю, мой друг! — парировал полковник. — Раньше ты был более откровенным со мной. Так кто все-таки она, твоя новая дама сердца? — не унимался он. — Тут вроде и глаз-то больше положить не на кого… Неужто сама глава миссии?! Так она же тощая и старая, ей уже лет сорок, поди! Ты с ней, кстати, поосторожнее, Шахриар, — понизил аль-Балами голос. — В лучшем случае её в самое ближайшее время вышлют из Ирана, а в худшем — в нашу тюрьму упекут. В общем, у нас есть все основания подозревать, что она…

Джин отдернула занавеску и вышла на балкон. Балами вскинул голову и тотчас замолчал, так и не закончив фразу. Быстро утратив недавний боевой пыл, почтительно привстал со стула:

— Приветствую вас, ханум.

Джин лишь молча кивнула. Лахути сидел к балкону спиной и в её сторону не повернулся. Ветер безнаказанно озоровал с его темной волнистой шевелюрой. Зажатая между двух смуглых пальцев сигарета забыто дымилась. Серый пепел, не выдержав собственной тяжести, сорвался и рухнул в чайное блюдечко. А рука при этом даже не дрогнула, словно окаменела в воздухе.

— Мы тут чай пьем, не возражаете? — Аль-Балами снова опустился на стул, но расселся уже не вольготно, как раньше, а примостился на краешке.

— Приятного аппетита, — холодно произнесла Джин.

Шахриар наконец повернулся, запрокинул голову вверх. «Зачем ты встала с постели?» — спросили его темно-карие тигриные глаза с золотым отливом. «Просто я уже соскучилась по тебе», — ответила она тоже одними лишь глазами.

Эту ночь они провели вместе. И синяки на её теле нисколько Шахриара не смущали, не говоря уже об опасности заражения, на которую он давно махнул рукой. Тело Джин до сих пор хранило жар его поцелуев и объятий, словно своей любовью он хотел усилить действие лекарств, избавить от мучительных страданий, отвоевать у смерти. И, кажется, ему это удалось: Джин чувствовала себя сейчас гораздо лучше, чем вчера. А утром даже смогла осмотреть Али Агдаши. Там тоже было чему порадоваться: борьба с полонием закончилась победой врачей. У Али полностью восстановилась правая почка, и аппарат гемодиализа ему больше не требовался. Юноша выздоравливал на радость матери и к удовлетворению всех, кто его лечил. Даже доктор Маньер позволил себе разразиться по этому поводу многословной праздничной тирадой, хотя обычно слыл молчуном и ворчуном. О Нассири и говорить нечего: он был счастлив и не скрывал этого.

— Я хотел бы поговорить с вами наедине, ханум, — неожиданно сказал, затушив сигарету и поднявшись из-за стола, аль-Балами. — Надолго вас не задержу, всего на пару минут, если позволите.

— Поднимайтесь в мой кабинет, полковник, — сухо разрешила Джин.

— Я провожу тебя, Бальтасар, — сказал Лахути, тоже вставая.

Джин заметила пробежавшую по его лицу тень тревоги.

— Не волнуйся, друг мой, я найду дорогу, — попробовал остановить его аль-Балами.

— Это моя обязанность, — проявил настойчивость капитан.

— Распространяй свои обязанности на других, Шахриар, — панибратски похлопал его по плечу гость из Тегерана.

— Господин полковник, в связи с риском радиационного заражения в нашей миссии объявлен карантин, — пришла Джин на помощь Шахриару. — Капитан Лахути покажет вам, где можно облачиться в защитный костюм.

— Защитный костюм? Радиационное заражение?! — Энтузиазма у полковника явно поубавилось. Бычьи глазки испуганно забегали, но отступать теперь было бы стыдно, и он постарался взять себя в руки. — Ах, да… Да, да, конечно. Веди, Шахриар.

* * *

Аль-Балами на цыпочках вошел в кабинет Джин, настороженно огляделся вокруг. Джин с трудом сдержала улыбку. Наверное, как и все люди, знавшие о радиации только понаслышке, полковник считал её эдаким страшным монстром, способным прятаться по углам и неожиданно, исподтишка нападать со спины. «Радиация везде и всюду, господин аль-Балами, — усмехнулась Джин мысленно, — она содержится даже в мельчайших частицах пыли, и её, как ни старайся, не разглядеть и под микроскопом».

— Присаживайтесь, полковник, — Джин указала на кресло напротив своего рабочего стола. — О чем вы желаете поговорить со мной? Если об Али Агдаши, его матери и докторе Нассири, то мы их не выдадим, пока не получим соответствующих санкций из Женевы. Я уже известила вашу службу об этом.

— Да, да, я в курсе, ханум, — аль-Балами осторожно опустился на краешек кресла. В защитном фартуке и предохранительной маске он чувствовал себя явно скованно, и от всей его былой самоуверенности не осталось и следа.

— Тогда о чем же пойдет наш разговор? — Джин повела плечом, выказывая нетерпение. — Кстати, чем быстрее он закончится, полковник, тем меньше времени вы проведете в зараженном помещении и, следовательно, тем больше у вас будет шансов сохранить здоровье.

Джин доставляло удовольствие пугать незваного гостя радиацией, хотя она и понимала, что поступает нечестно. Помещение отнюдь не было заразным, его постоянно обрабатывали, да и она сама уже избавилась от острых проявлений лучевой болезни, так что могла контактировать со здоровыми людьми без всякого риска для них. Но полковнику и в голову не приходило проанализировать лежащую на поверхности ситуацию, поэтому в выпученных под защитной маской бычьих глазах читался откровенный страх.

— Я хочу поговорить с вами о начальнике вашей охраны, ханум, — выдавил он наконец из себя. И добавил, понизив голос: — О капитане Лахути. — В ответ на недоуменный взгляд хозяйки кабинета пояснил: — Вы не должны удерживать его здесь, ханум. Я не знаю, какие между вами сложились отношения, но решение Шахриара отказаться от звания майора и назначения в Хамадан выглядит чистейшим безумием! Другого шанса продвинуться по службе у него не будет, ведь ему уже сорок семь лет. До отправки в отставку осталось всего три года. А у него четверо сыновей и старые родители, ханум. На что он станет содержать их, если покинет службу всего лишь в звании майора? Поверьте мне, его старому другу: если он откажется от нового назначения, то обречет себя и своих детей на нищету!

— Почему вы говорите об этом мне, полковник? — нахмурилась Джин. — Капитан Лахути — взрослый человек, и сам волен распоряжаться своей судьбой. А на последнее его решение, возможно, повлияли какие-то личные причины, но мне о них ничего не известно.

Аль-Балами вместе с креслом придвинулся к Джин почти вплотную и перешел на шепот:

— Шахриар мне не признался, конечно, но мне почему-то кажется, что причина его отказа от назначения кроется именно в вас, ханум. Я видел сегодня, какими влюбленными глазами вы смотрели друг на друга, поэтому отпираться бессмысленно. Однако вы должны отдавать себе отчет, ханум, что сами-то вы скоро уедете, а Шахриар останется здесь. И увезти его с собой как доктора Нассири у вас не получится. В силу своей службы капитан Лахути знает слишком много государственных секретов, поэтому его-то уж точно из страны не выпустят. Скорее заставят замолчать навеки… — Полковник сделал многозначительную паузу, и по спине Джин пробежал неприятный холодок: она поняла, что он имеет в виду. — Поэтому, — продолжил аль-Балами, вернув голосу обычный тон, — прошу вас о содействии, ханум. Вы должны убедить Шахриара отправиться со мной в Тегеран, а оттуда — к месту его нового назначения. — Он замолчал, испытующе глядя сквозь маску на Джин, но она тоже молчала и думала, казалось, о чем-то своем. Атмосфера беседы и пресловутый защитный костюм чрезвычайно тяготили полковника, и он, так и не дождавшись ответа от этой непонятной женщины, поднялся. Ему нестерпимо захотелось поскорее покинуть эту комнату и оказаться на улице. — Очень надеюсь на ваше благоразумие, ханум, — перешел он к заключительной части разговора. — Я пробуду в Исфахане почти до конца сегодняшних суток, поэтому если надумаете помочь Шахриару, пришлите мне письменное прошение о замене его как командира Корпуса стражей другим офицером. Причины подобной просьбы можете указать любые. Со своей стороны обещаю вам, ханум, что на судьбе Шахриара ваше письмо отразится только положительным образом. Я сразу дам ему ход, капитана Лахути тотчас отзовут в Тегеран, а уж далее можете не сомневаться: новое назначение непременно придется ему по душе. — Полковник неприятно усмехнулся.

— Я и не сомневаюсь, — кивнула Джин. — И обещаю подумать над вашими словами.

— Уж постарайтесь, ханум. Я буду ждать вашего письма в отеле «Шах Аббас», что на площади Имама, до десяти часов вечера. В начале одиннадцатого за мной пришлют самолет из Тегерана, и я покину Исфахан. Имейте это в виду. — Полковник направился к выходу. На пороге остановился, бросил вполоборота: — Надеюсь, вы правильно меня поняли, ханум, и письмо от вас я обязательно получу. Иначе до конца жизни будете считать себя виновной в судьбе человека, который, как я догадываюсь, питает к вам нежные чувства. Так что пишите, ханум, у вас нет другого выбора.

— Позвольте мне самой определиться с наличием у меня возможности выбора, полковник, — дерзко одернула его Джин. — Я не нуждаюсь в дополнительных указаниях. Обдумав наш разговор и взвесив все «за» и «против», я непременно приму какое-либо решение и извещу вас о нем до двадцати двух часов. Всего доброго.

— До свидания, ханум. — Не ожидавший столь открытого недружелюбного отпора, полковник поспешно исчез в коридоре.

Джин подошла к окну, массажными движениями кончиков пальцев потерла виски, снимая нервное напряжение. Избавившийся от защитного облачения полковник торопливо усаживался внизу в машину. «Итак, в ход пущена восточная хитрость, — думала Джин, наблюдая за ним сверху. — Начальники Шахриара хотят, чтобы я сдала его им собственными руками, подтвердив тем самым, что мы с ним были любовниками. Интересно, какое будущее они уготовили капитану Лахути на самом деле? Что в действительности ждет его в Тегеране, если, будучи начальником исфаханской службы безопасности, он допустил здесь несколько непростительных ошибок — начиная с утечки информации о полонии и заканчивая побегом трех человек из военного госпиталя? И это еще не считая любовных шашней со мной вместо того, чтобы докладывать о каждом моем шаге начальству. Наверняка ведь за Лахути, как и за каждым человеком в Иране, тоже кто-то следил. Например, один из его подчиненных. Не зря же аль-Балами позволил себе выказать в мой адрес неприкрытое ехидство: он однозначно знает больше, чем говорит… Нет, Шахриара в Тегеране ждут не повышение и назначение, — пронзила вдруг мозг Джин страшная догадка, — а… разжалование и тюрьма! Промашки с полонием они ему не простят. Но поскольку рыльце и у самих в пушку, открыто действовать они не могут: арест капитана Лахути на территории миссии выглядел бы слишком вызывающе. Потому-то и придумали историю с переводом на новое место службы. Хотят сохранить хорошую мину при плохой игре. А меня решили привлечь к своим гнусным подковерным играм, чтобы наказать Шахриара ещё больнее… И ведь Лахути прекрасно понимает всё это. Просто не сказал мне, чтобы не волновать лишний раз, а я из-за болезни сразу и не догадалась, — досадливо покачала она головой. И укорила себя: — Плохо, Джин, очень плохо. Шахриар ведь потому и спрашивал твоего мнения, уехать ему или остаться, поскольку с самого начала все знал и понимал. Ни в каком Хамадане никто его не ждет. Его ждут допросы в тегеранской тюрьме. А продолжить охранять миссию Красного креста — значит до поры до времени оттянуть арест и заключение под стражу. Получается, я приняла верное решение, когда попросила его в тот раз остаться…».

Итак, Шахриар знал, что поездка в Тегеран закончится для него верной смертью: теперь Джин в этом не сомневалась. Но ведь его желание остаться с ней в миссии тоже грозило вполне вероятной смертью, пусть даже с отсрочкой в несколько лет. Значит, смерть от лейкоза Лахути выбрал в силу безысходности своего положения, но Джин не уловила этого в его настроении два дня назад. Нет, она и сейчас не думала, что он целовал и ласкал её только для того, чтобы она позволила ему остаться в миссии. Возможно, он даже не ожидал приезда аль-Балами. И уж тем более вряд ли предполагал, что тот попросит Джин написать письмо с просьбой о его замене. Просто Шахриар, скорее всего, руководствовался в своем выборе следующими соображениями: лейкозом он может и не заболеть (тут уж от воли Аллаха всё зависит), а вот избежать пыток в застенках «Министерства информации» ему всё равно не удастся. Давать показания на любимую женщину не хотелось, но и эмиграция из Ирана для него была невозможна. Как намекнул аль-Балами, эмигрировать капитану Лахути не позволят — его попросту убьют.

«Как же спасти Шахриара?» — всерьез озадачилась неожиданно возникшей проблемой Джин. По всему выходило, что единственный путь спасения для него — только побег из Ирана. Например, в Ирак. С помощью, к примеру, друзей того же Тарани.

Только вот согласится ли на побег он сам?!

* * *

Машина полковника скрылась за поворотом. Джин отошла от окна, подсела к компьютеру. На столе лежали принесенные Марьям утром к чаю леденцы в ярких фантиках — любимые исфаханскими детишками плоские, в форме монеток, конфеты из застывшего яблочного варенья, которые здесь назывались «пуляками». Хотя формально Марьям и вышла из детского возраста, однако истребить в себе страсть к сладкому так и не смогла. Джин не раз замечала, как девушка сосет «пуляки», даже ассистируя на операции, за что, конечно же, получала нагоняй как от нее самой, так и от доктора Франсуа.

По раздавшимся в коридоре шагам Джин сразу узнала Лахути. Повернулась на негромкий стук в дверь:

— Входи.

— Как ты себя чувствуешь? — Шахриар быстро приблизился, обошел кресло, положил руки ей на плечи.

— Лучше, — прислонилась она виском к его руке. — Значительно лучше, чем два дня назад. Во всяком случае могу работать, а это для меня самое главное. Твой друг, кстати, уже уехал.

— Я знаю, — кивнул Шахриар. — Он остановился в одной из гостиниц и пробудет в Исфахане до позднего вечера.

— Да, будет ждать от меня письма. Как от главы миссии Красного Креста, разумеется.

— О чем ты? — Шахриар наклонился, заглянул ей в лицо. — Какое еще письмо?

— Письмо с моей просьбой заменить начальника охраняющей миссию стражи, то есть тебя, — призналась Джин. — Причину, он сказал, я могу указать любую. Например, что ты не справляешься со своими обязанностями. Или — что мешаешь нашей работе. Да что угодно, в общем. В ответ обещал дать ход моей просьбе без проволочек и сразу увезти тебя с собой в Тегеран. А там тебя, дескать, сходу произведут в майоры, оближут и обласкают. Только вот по некоторым его ухмылкам и намекам мне показалось, что он лжет. Более того, поняла, что тебя там просто-напросто арестуют и посадят в тюрьму. Почему ты сказал мне неправду, Шахриар?! — Джин резко развернулась к нему вместе с креслом, впилась глазами в глаза.

— Не преувеличивай, Аматула. Просто я сказал тебе не всю правду. Так будет точнее. — Он снял с нее платок, выдернул скреплявшую волосы шпильку, и те, обрадовавшись свободе, пышными каштановыми ручьями заструились по плечам. — Ты и сейчас-то не совсем здорова, а в тот день и вовсе чувствовала себя прескверно, вот я и не стал усугублять твою болезнь лишним волнением. Но как, кстати, ты догадалась? Не думаю, что аль-Балами сам проговорился, он крепкий орешек. Неужто действительно только по ухмылкам?

— Не только. Еще по взглядам, интонациям, жестам… Не знаю, как объяснить тебе это. Считай, просто почувствовала. На интуитивном уровне. — Джин тревожно взглянула на капитана. — Шахриар, неужели нельзя ничего изменить? Ведь если даже я сейчас позвоню в отель «Шах Аббас» и скажу полковнику аль-Балами, что никакого письма он от меня не дождется, это ничего не решит, так? Твои начальники придумают что-то еще, чтобы выманить тебя в Тегеран. Не исключено даже, что какую-нибудь провокацию… А то и вовсе подошлют убийцу. Аль-Балами сам намекнул мне, что офицерам стражи отступничества не прощают. И что в случае несогласия с режимом им никто не позволит добровольно уйти со службы, сменить профессию и тем более эмигрировать. Нет, их попросту убирают. Это так, Шахриар?

— Так, — не стал отпираться Лахути. — Скорее всего именно такой конец меня и ждет. Но тебя это не должно волновать, Аматула. К тому времени ты будешь уже далеко, в Швейцарии или во Франции.

— Как ты можешь спокойно говорить об этом?! — возмущенно воскликнула Джин. — Нет, нельзя мириться с участью, уготованной тебе кем-то, а не Аллахом! Тебе надо бежать, Шахриар!

— Куда? — криво усмехнулся он и присел перед ней на угол стола.

— В Ирак хотя бы! — завелась Джин. — И я, кстати, могу помочь тебе в этом.

— Вот как? — вскинул брови Шахриар. — Любопытно. И каким же образом?

— У меня есть люди, которые помогут тебе незаметно перейти границу.

— Уж не тот ли это человек, которому ты заказывала изготовление отрезка свинцовой трубы? — ухмыльнулся Лахути.

— Да… — слегка растерялась Джин. — А ты… откуда знаешь? — И вдруг догадалась: — Так это ты ехал за мной в зеленой машине, когда я наведывалась к мастеру в первый раз? Да?

— Да, я, — подтвердил он с улыбкой. — Как видишь, мы тоже кое на что способны, госпожа капитан… или майор?.. американской медицинской службы.

— Тебе и это известно? — вздрогнула Джин.

— Не точно, — успокоил он её. — Просто во сне ты бормотала о чем-то по-английски, и я догадался, что ты родом из Штатов.

— Своему руководству уже доложил?

— Нет, конечно. — Лахути достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой, закурил. — Не доложил, потому что знаю, что они с тобой сделали бы. К главе миссии Красного Креста они еще поостерегутся проявлять жестокость, изображая из себя гуманистов, а вот с американской шпионкой церемониться не станут. Тебе пришлось бы пережить много неприятных часов и дней, Аматула, прежде чем твои Госдепартамент и ЦРУ вызволили бы тебя из подвалов «Министерства информации». Нет, тебя не убили бы. Не отважились бы — кишка тонка. Наши прекрасно знают, что за гибель любого американского гражданина, не говоря уж об офицере, получат ракетно-бомбовый удар по самым чувствительным местам, а это повлечет за собой новые мятежи недовольных, хаос в стране и в конечном итоге даже крах экономики. Власть нынешних правителей Ирана и так уже висит на волоске. Общественное мнение в последнее время заметно качнулось в сторону от идеологии, насаждаемой верховным рахбаром и его муллами. Люди устали от революционной риторики, вечной борьбы с мнимыми врагами, безработицы и нищеты. Так что если бы ты даже заболела в тюрьме чем-нибудь, тебя лечили бы с удвоенным рвением: лишь бы американка не умерла ненароком! Но при этом отвратительных моральных унижений ты натерпелась бы с лихвой… А я этого не хочу, потому и не доложил о твоем настоящем происхождении.

— Зато теперь в тюрьму бросят тебя! — гневно произнесла Джин. — И ракетно-бомбового удара за твою смерть никто не нанесет! Ты этого хочешь, Шахриар?! Твои начальники не станут считаться ни с твоими прошлыми заслугами, ни с твоей жизнью!..

— Не станут, — легко согласился Лахути. — К тому же и заслуг-то у меня особых перед режимом Хомейни нет, — он стряхнул пепел с сигареты в пепельницу. — Сама видишь: в сорок семь лет всё еще хожу в капитанах. И ведь не потому, что трус или слишком берег себя… Просто слишком многое мне претило в заданиях, принимаемых к исполнению. Воспитание, наверное, не позволяло с ними мириться. Юнцы, что моложе меня, выросшие уже при Хомейни и впитавшие его учение с молоком матерей, ни перед чем не останавливались: убить — так убить, взорвать — так взорвать, оклеветать — так оклеветать… Они не задумывались, хорошо это или плохо: раз рахбар приказал, значит, хорошо и правильно. Их поколение быстро научилось не задавать лишних вопросов и потому шустро продвигалось по служебной лестнице. А я так и не научился. Признаться, я давно бы уже ушел в отставку, но, как ты сама слышала от Бальтасара, из Корпуса стражей исламской революции по собственной воле не уходят. До выслуги лет мне осталось три года, и я даже обрадовался, когда получил назначение в Исфахан. Возглавив охрану миссии Красного Креста, я должен был не столько обеспечивать вам, врачам, спокойные условия работы, сколько не допускать на территорию миссии местных жителей, чтобы те не приобщились ненароком к западным благам и не позавидовали еде, одежде и образу жизни иностранцев. Правительство Ирана на самом деле обеспокоено не числом спасенных соотечественников, пострадавших от землетрясения, а тем, что жители прилегающих к миссии районов могут вдруг разглядеть в иностранцах не чудовищ, а обыкновенных и даже красивых людей. И вдобавок добрых, смелых, готовых жертвовать собой ради спасения совершенно чужих им иранцев. И чтобы иранские женщины, не приведи Аллах, не узнали, что можно не носить хиджаб, не скрывать своего лица и чувствовать себя при этом комфортно и свободно. Словом, чтобы никто из местных жителей не увидел привлекательности свободы. Свободы в одежде, питании, поведении. Именно по этой, а не по какой-то другой причине мы оградили миссию тремя охранными кольцами, Аматула. Чтобы иранцы — по большей части неграмотные и не знающие ничего кроме Корана, да и то только из проповедей муллы, — боялись даже приблизиться к ней: ведь раз столько охраны, значит, за забором скрывается нечто ужасное. Даже некоторые мои солдаты не хотели охранять миссию: я видел в их глазах затаенный страх возможной встречи с чем-то непонятным и потому пугающим. Зато сам я, получив назначение в миссию, — Шахриар взял руку Джин, поднес к губам, поцеловал, — страшно обрадовался, что смогу снова прикоснуться к той жизни, к той культуре, которые существовали в Иране при шахе. Что смогу общаться с нормальными, адекватными и улыбчивыми людьми. В том числе с красивой американкой, — улыбнулся он ласково. — Ты ведь американка, я правильно угадал?

— Да, я американка, — тихо ответила Джин и почувствовала, что у нее словно камень с души свалился. — И мое настоящее имя — Джин, — продолжила она поток признаний. — Джин Фостер-Роджерс. Офицер медицинского корпуса армии США. И раз уж я предлагаю тебе перебраться в Ирак, на американскую базу, ты должен понимать, что это — не пустая болтовня. А из Ирака чуть позже, после недолгого срока интернирования, ты сможешь отправиться в США. И там, я уверена, в подвалах тебя держать не станут.

— В отличие от тех пленных талибов, которых пытали на базе в Гуантанамо? — саркастически усмехнулся Лахути. — Уж над ними-то, насколько мне известно, американцы поиздевались вволю.

— Во-первых, США этого и не отрицают. Во-вторых, виновные в нарушении правил содержания заключенных понесли наказание. В-третьих, пленные талибы были безжалостными террористами, лишившими жизни многих ни в чем не повинных людей, и поэтому по отношению к ним тоже были применены довольно жестокие меры…

— И особенно, как я слышал, усердствовали женщины, — насмешливо скривился Шахриар.

— Соединенные Штаты — очень большая страна, — ответила Джин сдержанно. — Более трехсот миллионов населения. Служба в армии — это своего рода социальный лифт для многих переселенцев, желающих зацепиться в Штатах и начать новую жизнь, ведь для заключения армейского контракта достаточно получить не гражданство, а всего лишь вид на жительство. А люди попадаются разные. Впрочем, как и везде, — пожала она плечами. — Свободное общество не может быть идеальным, как не может быть идеальным человек, которого, как известно, Господь создал несовершенным. Идеальными могут быть только диктатуры, ведь в них всё, что не соответствует идеалу, попросту утилизируется, уничтожается. По примеру прокрустова ложа. А в свободном обществе всегда есть место порокам, это естественно, Шахриар. Главное, чтобы закон не бездействовал и все были равны перед ним. Как в Соединенных Штатах, например, где злоупотребившие служебным положением тюремщики понесли заслуженное наказание. Так что обвинения вашего президента, называющего западную демократию «фиговым листком, призванным прикрывать разврат и пошлость», есть не что иное как ложь. Рассказывая небылицы о Штатах, он лжет, чтобы представить менее страшными пороки собственной страны.

— Согласен, здесь я с тобой даже спорить не буду… Джин, — впервые назвал её Шахриар настоящим именем и затушил сигарету. — Только мне ведь и в твоих хваленых Штатах делать нечего. Я уже слишком стар, чтобы начинать жизнь заново. А вот в юности очень мечтал посмотреть мир… — Джин прочитала в его глазах скрытую грусть. — Хотел увидеть Париж и Эйфелеву башню, собор Сент-Пол в Лондоне, небоскребы Нью-Йорка… Как подающему надежды архитектору мне было очень любопытно взглянуть на железные, каменные и стеклянные творения рук человеческих. А теперь уже поздно. Ни архитектора, ни контрразведчика, ни даже революционного исламского функционера из меня не вышло. Мне и в Иране-то нечего делать, а уж в Штатах тем более…

— Ты не прав, Шахриар, — возразила Джин серьезно. — Если ты решишься на побег, без поддержки не останешься, обещаю. Я не профессиональный разведчик, к ЦРУ имею лишь косвенное отношение, но мой отец, генерал Том Роджерс, обладает большими связями и в армии, и в разведуправлении. Он сможет тебе помочь, я уверена. Да что там отец?! Еще раньше, уже в Ираке, тебе наверняка поможет мой шеф, вернее, шеф иракского представительства ЦРУ Дэвид Уитенборн. Главное, чтобы ты сделал шаг нам навстречу!

— То есть изменил своей родине? — с горькой усмешкой уточнил Лахути. — Давай уж называть вещи своими именами, Джин, если хотим быть друг с другом честными до конца, Я — офицер контрразведки, и, значит, должен буду выдать известные мне секреты своей страны, иначе мне никто помогать не будет, так? Будь я простым литейщиком, как твой мастер Тарани, не раздумывал бы ни секунды: получил бы с помощью твоих влиятельных друзей гринкарту и как-нибудь потом сам в Соединенных Штатах обустроился. Но офицер контрразведки — это совсем другое дело, Джин. К тому же не забывай, что у меня здесь семья: четверо сыновей и старики-родители. Если я приму твои условия и соглашусь стать предателем, их ждет незавидная судьба. А я этого не хочу… — Он закурил очередную сигарету.

— Отъезд твоих родственников можно организовать еще до твоего побега, — предложила Джин.

— Тоже через посольство Франции, как и в случае с родственниками Нассири?

— А почему бы и нет? Во всяком случае теперь они в безопасности, и им ничто не угрожает. Твоих родственников там тоже примут, хотя, возможно, это аукнется Франции некоторыми осложнениями. Впрочем, я не думаю, что из-за эмиграции членов твоей семьи Тегеран пойдет на разрыв дипломатических отношений с Парижем. Скорее всего дело ограничится лишь показательной высылкой из Ирана пары французских дипломатов да требованием заменить посла. Но гуманистические ценности нашего западного союза от этого не изменятся, и ни одна из западных стран от них никогда не отступится. Так что решать тебе, Шахриар. Здесь трудно давать советы. В таких ситуациях каждый выбирает сам, на чьей он стороне и чего хочет от жизни. По-моему, ты уже имел возможность убедиться, что вожди и родина — это далеко не одно и то же, что исламская революция и Персия — отнюдь не синонимы…

— Я поеду в США только в том случае, если ты согласишься стать там моей женой, — перебил вдруг её Шахриар и посмотрел прямо в глаза.

Джин растерялась.

— Но, Шахриар… я уже замужем, — произнесла она виновато. — Это я только по легенде вдова. Это муж якобы доктора Аматулы Байян, француз по имени Пьер Кресси, якобы умер. А мой муж, майор Майк Фостер, жив и здоров, я надеюсь. Он проходит сейчас подготовку на одной из учебных баз, чтобы получить звание подполковника. Прости, но я не готова расстаться с ним. Я даже мысли такой не допускаю…

— Но ты же не станешь отрицать, что изменила ему со мной.

Голос Лахути прозвучал жестко, и Джин почувствовала, как неприятно кольнули его слова её сердце. Но, к сожалению, он сказал правду, и возразить ей было нечего.

— Не стану, — кивнула она. И прошептала, опустив голову: — Да и не хочу. Признаться, я боюсь встречи с Майком. Если не случится ничего непредвиденного и мне все-таки удастся вернуться в Штаты, я обязательно расскажу Майку о своей измене. Я не смогу жить во лжи, Шахриар. Так меня воспитали. Даже если мое признание разрушит наш брак, это будет честнее. И если Майк потребует развода, мне не останется ничего другого, как согласиться. Я заслужила это…

— Ханум, в горах завалило моханди, чистильщиков канатов! — крикнула с порога, вбежав в комнату, Марьям. — Трое задохнулись, а одного доставили к нам еще живым. Правда, со множественными переломами…

— Уже иду. — Джин встала с кресла, привычным движением скрутила волосы на затылке, закрепила их шпилькой, повязала голову платком. — Договорим позже, — сказала, обернувшись, Шахриару. — Нам с тобой есть о чем подумать. И хотя времени у нас мало, до завтрашнего утра дело терпит. Во всяком случае до того момента, когда твой друг аль-Балами явится с докладом к начальству в Тегеране. Кстати, Марьям, — повернулась она к медсестре, — будь добра, позвони сейчас в отель «Шах Аббас» и попроси, чтобы тебя соединили с полковником аль-Балами. Запомнила?

— Да, ханум, — кивнула медсестра, — запомнила. Отель «Шах Аббас», полковник аль-Балами.

— Умница. Когда соединят, скажи ему, что охрана Корпуса исламских стражей во главе с капитаном Лахути нас вполне устраивает, и в замене её — полной или частичной — мы не нуждаемся.

— Хорошо, ханум. Всё передам в точности.

— Спасибо, Марьям. Надеюсь, после твоего звонка полковник поймет, что письма от меня ему ждать не стоит. В какую палату отвезли пострадавшего?

— В левое крыло, ханум, в тридцать пятую. Доктор Маньер уже там.

— Понятно. Что ж, я тогда отправлюсь к нему, а ты, Марьям, после разговора с полковником навести, будь добра, доктора Нассири. Возьми у него результаты последних анализов Али Агдаши и принеси мне.

— Слушаюсь, ханум. Всё сделаю. Как ветер!

— Ты у меня всегда как ветер, девочка моя, — улыбнулась Джин. И повернулась к Шахриару: — Возвращайтесь к службе, капитан.

Лахути молчал, неотрывно глядя на нее и не трогаясь с места. Застывшее в его глазах теплое, искреннее и глубокое чувство заставило Джин смутиться и потупиться.

— Этот полковник такой противный, — сказала вдруг Марьям, набирая нужный номер на телефонной трубке, — он мне сразу не понравился. Улыбается, а глаза хитрые и злющие. Что, разве я не права? — оглянулась она на Джин и Лахути.

Оба в унисон рассмеялись.

— Права, права…

— Алло! Полковник аль-Балами? — задорно прокричала в трубку Марьям. — Здравствуйте. Это вас из миссии Красного Креста беспокоят. Да какая разница, кто я? Одна из сотрудниц. Звоню по поручению госпожи Байян. Она просила передать вам, что… Как? Вам уже все понятно? Ну, раз понятно, тогда до свидания. У меня тоже работы невпроворот. — Она сбросила вызов и обиженно сдвинула густые брови к переносице. — Грубиян и болван. — Потом скорчила гримаску и высунула язык: — Фу.

— Марьям, нельзя так отзываться о полковнике госбезопасности, — с напускной строгостью пожурила её Джин. — Это чревато большими неприятностями.

— Но я ведь всё равно улечу скоро с вами в Швейцарию, ханум, — легкомысленно пожала плечами девушка. — Вы обещали!

— Вот как? — усмехнулся Лахути. — И Марьям отбывает в Швейцарию? И тоже со всем семейством? Кто же, интересно, останется в Иране?

— Марьям, — с упреком взглянула на медсестру Джин, — я тебе обещала, конечно, и слово свое сдержу, только не забывай, пожалуйста, что в Швейцарию мы отправляемся не сегодня. Поэтому вплоть до дня отлета прошу вести себя сдержанно и соблюдать осторожность.

— Простите, ханум, — повинилась девушка. — Просто больно уж мне этот полковник не понравился.

— Я тебя понимаю, мне он тоже не понравился. И все-таки постарайся держать язык за зубами, Марьям. А теперь отправляйся-ка, дорогая, к доктору Нассири. Я буду ждать тебя с анализами его подопечного в тридцать пятой палате.

— Я уже в пути, ханум, — крикнула девушка и убежала.

— Мне тоже пора, Шахриар, — сказала Джин капитану Лахути. — Франсуа наверняка нужна моя помощь. С вашими канатами — сплошные неприятности: на этой неделе нам привезли уже четвертого моханди. Все местные колодцы насквозь прогнили и засорились, вот бедные чистильщики и вынуждены спускаться в них, чтобы обеспечить селения водой. Лучше бы иранское правительство оснастило деревни водопроводом — пусть даже таким примитивным, как при шахе Аббасе, — чем вбухивало деньги в атомные проекты. А канаты — засыпало, оставив несколько штук в качестве исторических памятников. Я прочитала в энциклопедии, что протяженность подземных рек в Иране составляет более трехсот тысяч километров, и вода из них до сих пор используется для питья. А ведь на дворе — двадцать первый век! Ты можешь представить качество воды в этих отстойниках? Однако люди пьют её каждый день. Чего ж тогда удивляться, когда то в одном, то в другом регионе то и дело вспыхивают эпидемии?! Не о полониевых запалах следовало бы думать вашему Ахмадинежаду, а о снижении уровня смертности среди соотечественников, погибающих от разных инфекций, и среди чистильщиков-моханди.

— У нас тут канаты не только древние, — грустно сыронизировал Лахути, — но и новых полно: их и по сей день роют вместо водопровода. Роют сами крестьяне, вручную. В поисках воды они порой углубляются в предгорья до двухсот метров и уж потом копают туннели, по которым вода самотеком устремляется в селения. Государству это ничего не стоит: деньгами обычно скидываются сами жители деревни, у них это называется «канатный пай». Ценится он дорого, его передают по наследству и даже вручают в качестве приданого. У моей жены был такой пай в одной деревушке близ Тегерана, там жил её дед. Так что я тоже канатовладелец, — усмехнулся он. — Правда, воды в таких канатах со временем становится меньше, протоки засоряются, и приходится посылать на их очистку моханди — те выгребают всё, что там накопилось, складывают в мешки и выносят их на поверхность.

— И, конечно, ни один санитарный врач сроду не проверял эту воду на пригодность к питью, не измерял содержание в ней радона, полония и прочих ядовитых примесей, попадающих в нее, например, с кладбищ, где покойники — по мусульманской традиции — погребены без гробов. Как я понимаю, это вообще никого не волнует. Равно как и высокая детская смертность. И не только детская…

— Ты права, выбора у простого народа нет, — согласился Шахриар. — Без воды не вырастишь ни риса, ни пшеницы. Без воды крестьянина ждет голодная смерть. Вот и приходится пользоваться тем, что есть.

— И ты считаешь себя патриотом правительства, — прищурилась Джин, — не желающего заботиться о благе собственного народа? Правительства, предпочитающего не водопровод для соотечественников построить, а весь мир атомной бомбой напугать?

Шахриар промолчал. Не став ждать ответа, Джин решительно направилась по коридору в левое крыло госпиталя.

* * *

— Мадам, это его одежда и обувь, — Жером показал Джин на болтавшиеся на спинке стула лохмотья и стоявшие на полу растоптанные и вдрызг размочаленные ботинки. — Как считаете, сохранить или выбросить? — Французский санитар пребывал в полной растерянности, ибо после благополучной жизни на родине иранская нищета казалась ему отчасти надуманной, ненастоящей.

— Конечно, выбросить, Жером, — поморщилась Джин. — Ближе к выписке купим ему всё новое. — Она открыла кран и наклонилась над раковиной, чтобы помыть руки. Жером тотчас подскочил к ней с ослепительно белым накрахмаленным полотенцем. — Пострадавший в сознании? — спросила его Джин.

— Да, мадам, в сознании. Рассказал, что обвал произошел, когда они только-только приступили к работе — начали чистить последний туннель. Оказывается, они всегда начинают с последнего каната, чтобы вода не затопила их: там ток воды меньше. Так, мол, постепенно и движутся вперед. Вчера работали на глубине порядка шестидесяти метров. Сначала всё шло, как обычно, но когда добрались до очень старого, почти столетнего участка, опоры рухнули. Их там за сто лет никто, наверное, ни разу не менял, вот вода, видимо, и подмыла. Если бы спасатели сразу приехали, то вытащили бы всех четверых, но они только на следующий день явились. Вот трое и умерли, не дождавшись помощи… В живых остался только один, наш пациент. Его Хусейном зовут. Он выполз в темноте в соседний канат, где воздуха больше было. Так вот и продержался до приезда спасателей.

— А что, наверху их никто не страхует? — Джин вытерла руки, Жером помог ей надеть халат, подал маску. — Чтобы сразу же вызвать спасателей по мобильному телефону?

— По какому мобильному, мадам?! — округлил глаза Жером. — Да они тут даже слова такого не знают! Спутниковая связь в Иране работает только в крупных городах, а в Исфахане даже не в каждом районе берет. С окраины вообще не дозвониться. Поэтому человеку, который страховал моханди, пришлось сначала до соседнего поселка добраться и уж оттуда дозвониться по обычному телефону до спасателей. Но времени всё равно прошло много, вот люди и задохнулись. Так что наш Хусейн — везунчик: сутки почти под землей провел в темноте! И при этом еще мужественно терпел адскую боль от многочисленных переломов.

— Нет, ну просто каменный век какой-то, — осуждающе проворчала Джин. — Ладно, ведите меня к этому везунчику.

— Доктор Маньер уже занимается им… — Жером предупредительно распахнул перед Джин дверь.

— Здравствуйте, Франсуа, — сказала Джин, войдя в операционную.

— Добрый вечер, Аматула, — откликнулся доктор на приветствие. — Как ваше самочувствие?

— Нормально, спасибо. А вы чем порадуете? — кивнула она на пациента.

— Множественные переломы ребер, повреждены ключица и плечевая кость. Вот, сами взгляните, — Франсуа протянул ей рентгеновский снимок. — Переломы открытые. Мы ввели обезболивающее, тщательно осмотрели повреждения на предмет расположения отломков. В средней трети ключицы наблюдается значительное смещение. Конец наружного отломка, соединенного с лопаткой, смещен вниз, а другой его конец повернут кверху.

— При таком смещении существует опасность повреждения сосудисто-нервного пучка и купола плевры, — озабоченно проговорила Джин, разглядывая снимок.

— Меня это тоже беспокоит, мадам, — кивнул Франсуа, — тем более что и показатели сердечной деятельности не радуют. Пациент уже в солидном возрасте, однако у врачей, судя по всему, никогда не наблюдался. Сердце изношено, сосуды зашлакованы, никаких лекарств для снижения давления явно не принимал. Налицо — признаки запущенной гипертонической болезни. Странно еще, как его сердце вообще выдержало под землей нагрузку в виде дефицита воздуха, — обескураженно развел он руками. — Кроме того, я подозреваю, что от внутренней гематомы образовалась тампонада предсердий. Вот показания приборов, — доктор протянул Джин распечатку, — посмотрите. Считаю, надо срочно устанавливать катетер и отсасывать кровь. Иначе летальный исход неминуем: сердце просто не выдержит.

— Да, все признаки тампонады налицо, — согласилась Джин, пробежав глазами документ. — Диастолическое давление в предсердиях и желудочках явно выше нормы, их наполнение нарушено, сердечный выброс крайне низок. Перикард растянут: до остановки кровотечения жидкость накапливалась довольно быстро.

— Тоны сердца глухие, — добавил Франсуа, — шейные вены вздуты. Венозный пульс практически отсутствует. Дыхание затруднено, тень сердца при рентгеноскопии расширена, амплитуда комплекса QRS снижена, наблюдается полная электрическая альтернация.

— Да уж, полный набор, так сказать, — нахмурилась Джин, передавая бумажки с результатами анализов санитару Жерому. — Вы правы, Франсуа: фактически пациент находится в предынфарктном состоянии. Значит, будем проводить дренирование полости перикарда через сосудистый катетер. Жером, приготовьте всё необходимое, пожалуйста. Будем удалять жидкость до тех пор, пока не снизим нагрузку на сердце. Я займусь катетером, а вы, Франсуа, приступайте к репозиции отломков ключицы. Помните о возрасте больного: кости у него сейчас хрупкие и запросто могут сместиться в обратном направлении или вообще отделиться. Жером, позовите Кристофа. Он будет ассистировать мне, а вы — доктору Маньеру.

— Слушаюсь, мадам.

— Введите пациенту обезболивающее, — продолжила отдавать распоряжения Джин, — чтобы обеспечить блокаду и избежать развития пневмонии. Повязку на ребра пока не накладывайте: дыхание из-за тампонады сердца и без того затруднено, а искусственное сдавливание извне только усугубит положение. — Она наклонилась над больным, осторожно ввела иглу катетера под кожу. Попросила, не оборачиваясь: — Жером, подготовьте рентгеноскопию, надо посмотреть, правильно ли встал катетер. Если правильно, подключайте к резервуару.

— Ханум, — впорхнула в операционную Марьям, — доктор Нассири просил передать вам, что сегодня утром приборы зарегистрировали у Али Агдаши первые признаки восстановления второй почки. Кровоток восстановился полностью, количество эритроцитов в крови выровнялось до нормальных показателей, мочеиспускание тоже практически достигло нормы. Ах, да, чуть не забыла… — смешно насупилась девушка. — Следов отечности не осталось, жидкость выводится из организма в здоровом режиме. Вот результаты анализов, — она просеменила к Джин, протянула ей бумаги.

— Спасибо за хорошие новости, Марьям, — поблагодарила её Джин. — Только документы положи пока на стол, я просмотрю их позже. И присоединяйся-ка, пожалуй, к нам, без тебя нам не справиться, — улыбнулась она девушке. Заглянув в данные рентгеноскопии, скомандовала: — Жером, катетер встал нормально, так что начинайте выводить жидкость. Только очень осторожно, прошу вас! Помните, что у больного очень плохие сосуды, и тромб был бы сейчас совсем некстати.

— А мне что делать, ханум? — громко осведомилась Марьям.

— Марьям, ну зачем же так кричать? — недовольно покосился на нее Франсуа. — Это ведь операционная, здесь отличная слышимость.

— Не придирайтесь к ней, доктор, — вступилась за Марьям Джин, видя, что та обиженно нахохлилась. — Это всё издержки молодости и неуемной энергии. Вспомните себя в её возрасте.

— Помню, — вздохнул Маньер. — Только давно это было… Кстати, я закончил с ключицей, мадам, — оповестил он Джин. — Надеюсь, кость срастется правильно.

— Давление тоже снижается, — сказала Джин, взглянув на датчики приборов. — Кажется, тампонада рассасывается. Это значит, что теперь мы можем вплотную заняться фиксацией ребер. — Она осторожно ощупала грудную клетку Хусейна. — Кажется, я слышу мягкое поскрипывание. Скорее всего это крепитация воздуха. Но дыхание прослушивается, и это хорошо. Жером, кровохарканья у больного не было?

— Нет, мадам. Только обильное слюноотделение.

— Ну, это последствия стресса, симптом для нас несерьезный.

— Рентген показал, что легкое не задето, — подошел Франсуа с рентгеновским снимком.

— Что ж, это значительно облегчает нашу работу, — удовлетворенно кивнула Джин. — Теперь главное для нас — не допустить осложнений. Поскольку пациенты пожилого возраста весьма склонны к посттравматической пневмонии, я поручаю тебе, Марьям, следить за симптомами интоксикации. Проще говоря, постоянно измерять температуру.

— Слушаюсь, ханум, — приободрилась девушка. — Можете на меня положиться.

Джин дружески кивнула ей и продолжила:

— Для профилактики возможного застоя в легких будем проводить систематическую вентиляцию легкого на стороне перелома. Сильно фиксировать грудную клетку не нужно, чтобы не затруднять дыхание. Поскольку пострадавший довольно много времени провел в антисанитарных условиях, во избежание заражения будем вводить антибиотики. В остальном, судя по всему, особых сложностей не предвидится, поэтому состояние больного, я думаю, улучшится уже в ближайшие дни. А если наладим деятельность сердца и подавим пневмонию в зародыше, он довольно скоро сможет и вернуться к своей профессии.

— Чтобы через некоторое время снова угодить под завал, — буркнул недовольно Франсуа. — И не факт, кстати, что ему повезет и в следующий раз. Все-таки эти моханди — сущие самоубийцы, я считаю.

— А что еще остается делать, — вздохнула Джин, — если другого способа прокормить семью в этой стране у них нет?..

* * *

Освещенные ярким солнечным светом изящные арки старинного моста, пересекающего реку Зеяндех в самом широком месте. Прогуливающиеся по набережной горожане, мальчишки, бегающие по мелководью с мячом и поднимающие фонтаны брызг, каменные плиты площади, отполированные за минувшие столетия тысячами ног до блеска. Блики маленьких зеркал под водой — их бросают с моста влюбленные, чтобы река принесла им счастье. Вот как раз в фотографию с видом главной достопримечательности Исфахана, протянувшегося над рекой на сто шестьдесят метров моста Королевства Королей, состоящего из тридцати трех арок, Джин и включила нехитрое послание «любовнику» Ахмету. «Призналась», что, дойдя до самой середины заветного моста, тоже бросила в воду зеркальце в надежде на их будущую совместную жизнь, а в самом письме зашифровала куда более серьезное и важное сообщение для Дэвида.

«Черный Орел Великому Герцогу.

По сведениям, полученным из надежного источника, эксплуатация объекта „Роза“ на данный момент времени приостановлена. Исходя из стоимости производства и рисков, с ним связанных, предполагаю, что пока это единственный завод, производящий полоний на территории Ирана. Прошу проверить данную информацию и сообщить мне о дальнейших задачах. Кроме того, прошу изучить личное дело начальника охраны миссии капитана Лахути на предмет его возможного нелегального перехода в Ирак. Мотив перехода — несогласие с действующим режимом и угроза его жизни со стороны властей. Прошу также рассмотреть возможность предоставления убежища его семье. Напоминаю, что капитан Лахути оказал мне весьма существенную поддержку в проведении операции „Роза Исфахана“. Прошу также сообщить мне новые координаты Мастера для связи с ним».

Многочисленные разноцветные сердечки, свернувшись в круг, мелькнули на экране лэптопа и исчезли: сообщение Дэвиду ушло. На экране снова высветились файлы спецификаций медицинских грузов, отправленных в Исфахан из Швейцарии. Дверь приоткрылась, в комнату заглянула Марьям.

— Ханум, доктор Маньер сказал, что вам пора принимать лекарство, — напомнила она.

— Да, конечно, я готова, — повернулась к ней на вращающемся кресле Джин.

— Я оставлю здесь, — Марьям подошла к столу и поставила термос со льдом, в котором хранился антидот, рядом с компьютером.

— Если у доктора Маньера нет для тебя больше никаких поручений, можешь пойти отдохнуть, Марьям, — сказала Джин. — А завтра с утра сначала навестим нашего везунчика-моханди, а потом — Симин Туркини с её малышом. Доктор Нассири считает, что Симин, возможно, потребуется еще одна операция, так что ты принеси мне завтра сразу все её анализы, хорошо?

— Хорошо, ханум, — с готовностью откликнулась Марьям. — Я сейчас закончу стерилизацию перевязочного материала в автоклаве, разложу всё, как положено, по биркам и пойду к себе. Доктор Маньер не любит, если к началу работы что-то не готово. По-моему, он ко мне придирается, ханум, — пожаловалась она, — а я ведь так стараюсь!

— Не обращай внимания, Марьям, — улыбнулась Джин. — Просто у доктора Маньера непростой характер. Слишком дотошный, я бы сказала. Хотя для врача, и тем более для хирурга это очень даже неплохо. Ты, главное, не суетись и будь чуточку внимательнее. А в остальном у тебя всё хорошо получается, — добавила она ободряюще.

— Спасибо, ханум, за добрые слова. Спокойной ночи, ханум. — Марьям по-детски шмыгнула носом и вышла из комнаты.

— Спокойной ночи, — повторила за ней Джин и снова повернулась к компьютеру.

Взгляд упал на термос. Антидот — капризная штука, с ним тянуть нельзя. Его необходимо использовать в первые же десять минут после извлечения из морозильной камеры, поскольку даже в термосе со льдом он начинает портиться и терять свои основные свойства. И если не сделать укол вовремя, график лечения собьется, и болезнь снова перейдет в наступление. А Джин сейчас надо быть в форме, во всеоружии, так сказать, ведь скоро произойдут решающие события. Уже сегодня ночью полковник аль-Балами прибудет в Тегеран и доложит своим начальникам, что глава миссии Аматула Байян не желает не только выдавать больного радиационным нефритом Али Агдаши, его мать и лечащего врача, но и отказываться от начальника охраны. Последнее обстоятельство, безусловно, послужит для них неопровержимым доказательством её с капитаном Лахути любовной связи и, следовательно, его неблагонадежности. Какие меры они решат предпринять, Джин не знает, но встретить их в случае чего с температурой и сильными болями ей совсем не хочется. Нет уж, лучше украсить свое тело еще одним ужасным синяком, зато чувствовать себя при встрече с ними бодро и решительно.

Джин подошла к двери, заперла её на ключ. Затем вернулась к столу, достала из верхнего ящика упаковку одноразовых шприцев, оторвала крайний. Отвинтила крышку термоса: среди кубиков льда лежала пятимиллилитровая ампула с порошком, рядом с ней — пятипроцентный растворитель. Джин взяла ампулу с растворителем, отломила верхушку, набрала жидкость в шприц. Затем, проткнув иглой резиновую крышечку, развела этой жидкостью димеркапрол, полученную смесь снова набрала в шприц. Закатав рукав, медленно ввела себе лекарство. Инъекция димеркапрола была очень болезненной, поэтому от сильной ломоты в мышцах Джин даже зажмурилась и стиснула зубы. Когда боль чуть улеглась, сбросила пустые ампулы и шприц в термос и закрыла его: Марьям утром заберет. Голова слегка кружилась, во рту пересохло, но пить сейчас нельзя — надо выждать определенное время. К горлу подступила легкая тошнота. Ничего, это закономерная реакция организма на лекарство. Скоро пройдет…

Джин перевела взгляд на монитор, подтянула курсор к значку почты, снова открыла отправленную Ахмету фотографию Королевского моста. Включенный в нее секретный текст уже самоуничтожился, так что теперь на фотографию можно было смотреть сколь угодно долго, не опасаясь, что из нее выскочит какой-нибудь компромат. Сам текст Джин запомнила хорошо, поэтому сейчас, глядя на фотографию, мысленно повторила его. И вдруг осознала, что впервые не передала никакого послания Майку. А ведь раньше никогда не забывала о нем. Конечно, Дэвид вряд ли обратит на это внимание: ему хватает забот и без её личных проблем, тем более что ситуация вокруг представительства Красного Креста в Исфахане сложилась достаточно серьезная. И все-таки: намеренно или случайно она не посвятила сегодня Майку ни одной строки? Наверное, всё же намеренно. Да, она подсознательно испугалась почему-то вдруг, что Майк даже издалека почувствует её неискренность. «Так вот ты каков, страх разоблачения?!» — с горечью подумала Джин.

Да, теперь она честно могла признаться себе, что боится встречи с Майком, боится признаться ему в своей неверности. А тут еще последний разговор с Лахути не давал покоя: по сути, он открыто обвинил её в измене мужу. Конечно, она и без него это понимала, просто старательно убеждала себя, что поступает так ради дела, ради выполнения задания… И вдруг оказалось, что это далеко не так. Судьба Шахриара, как вдруг выяснилось, была ей отнюдь небезразлична. Джин не только искренне волновалась за него, но и испытывала к нему чувства, которые, как замужняя женщина, не должна была позволить себе испытывать. Тем не менее сейчас она уже почти кожей осязала тончайшие, но прочные нити, связавшие её с Шахриаром. Однако и с Майком Джин не готова была порвать отношения, их тоже очень многое связывало. Так что же ей делать, как поступить, кого из двух мужчин выбрать? К сожалению, пока она ответов на эти вопросы не знала. «Вот уж не думала, что угожу в любовный треугольник, — грустно усмехнулась Джин. — А может, внутри этого треугольника расположен лабиринт, из которого и вовсе нет выхода?..»

Боль от антидота постепенно улеглась. Лекарство впиталось в кровь, теперь можно и жажду удалить. Джин подошла к небольшому столику у окна, налила из эмалированного, украшенного розовой вязью кувшина в такую же розовую чашку холодный чай, настоянный на мелко нарезанной цедре цитрусовых, отпила несколько глотков. Напиток подействовал освежающе. Отставив чашку, Джин направилась к двери, чтобы отпереть её: работа в миссии до сих пор кипела, и в любой момент к ней мог заглянуть кто-нибудь из коллег. Приблизившись к двери, услышала с обратной стороны шаги. Рука, поворачивающая ключ в замке, дрогнула. Джин узнала Шахриара. Она распахнула перед ним дверь еще до того, как он успел в нее постучать.

— Ты знала, что я приду? — шагнул он в комнату.

— Нет, не знала. — Джин оставила ключ в замке, но проворачивать его не стала: просто прикрыла за Шахриаром дверь. — Наоборот, думала, что не придешь.

— Почему?

— Не придешь, пока не примешь окончательное решение, — объяснила она.

Легкая белая занавеска на окне взметнулась вверх, подхваченная потоком воздуха. Направление ветра поменялось: теперь он приносил с собой не горную свежесть, а приторный и одновременно острый запах, напоминавший аромат хорошо прожаренного на костре мяса. На самом деле это был запах хны. Ветер приносил его с частной фабрики, расположенной на противоположном берегу реки, сразу за Королевским мостом. Источаемый крайне вредным производством запах ощущался всегда, когда ветер дул с северо-запада. А рабочих с этой фабрики привозили в миссию независимо от метеоусловий.

Когда Джин столкнулась с ними впервые, она ужаснулась: люди были совершенно зелеными, в прямом смысле этого слова. Хну на заводе производили старым, столетиями не менявшимся способом: высушенные листья лавсонии измельчали в порошок, и образующаяся в ходе этого процесса зеленая пыль сначала поднималась в воздух, а потом опускалась, оседая на одежде работников, въедаясь им в кожу, забивая их легкие. Практически все они страдали тяжелыми формами астмы. Нередко на фабрике случались и тяжелые увечья, ведь людям, подбрасывая сырье и собирая готовый продукт, приходилось постоянно уворачиваться от безостановочно вращающихся многотонных жерновов. Особенно же Джин возмущала широкая эксплуатация на фабрике детского труда. Дети перебирали сырье и складывали готовую продукцию в большие белые мешки, которые потом отправлялись во все концы света. Среди малолетних тружеников встречались как пяти- и шестилетки, так и дети школьного возраста, вынужденные вместо учебы работать на фабрике. Все они, как правило, набирались из окрестных деревень и, в силу бедности их семей, уродовали свое здоровье за гроши, даже не подозревая о существовании в мире другой жизни. Астма и прочие полученные на производстве недуги сводили их в могилу уже годам к тридцати.

— Так что ты решил, Шахриар?

Джин закрыла окно, отдернула занавеску Над двумя знаменитыми качающимися минаретами, венчающими гробницу шаха Аббаса, висела полная желтая луна.

— Насчет бегства в Ирак? — Он подошел к ней сзади, положил руки на плечи.

— Хотя бы. — Она не повернулась к нему: продолжала смотреть в окно на мерцающие в воде бассейна лунные блики.

— А тебе известно, где находится сейчас мастер, который, как ты меня уверяла, сможет мне помочь перейти границу? — спросил Лахути неожиданно.

У Джин замерло сердце: неужели Тарани все-таки выследили и арестовали?

— Нет, не известно, — ответила она спокойно, стараясь ничем не выдать своего волнения. — Знаю только, что он уехал из Исфахана на заработки. Ремесло литейщика часто заставляет переезжать с места на место в поисках куска хлеба. А почему ты спросил о нем?

— Потому что выяснил, где он обосновался. — Шахриар привлек Джин к себе, поцеловал в висок. Продолжил: — В Ширазе. Кстати, у него теперь другое имя — Абдул аль-Махри. Он по-прежнему занимается своим ремеслом и живет рядом со старыми городскими воротами, которые в Ширазе называются воротами Корана. Когда-то каждый путник, входящий в город через эти ворота, считался, по преданию, благословленным свыше. А жены, оправляя мужей в дальнюю дорогу, провожали их до ворот и держали над их головами Коран, чтобы Аллах оберегал их в странствиях и помог благополучно вернуться домой. С тех пор их и прозвали воротами Корана. А твой мастер, между прочим, обосновался в очень даже неплохом местечке: Шираз расположен на высоком холме, и от ворот Корана вся Персия — как на ладони…

— Как ты его нашел? — спросила Джин настороженно: красоты Шираза волновали её гораздо меньше, чем судьба Тарани. — Его арестуют?

— Нет. Но могли бы. Начальник местной полиции прислал мне сегодня по факсу фотографию некого мастера аль-Махри и некоторые данные на него. Потом позвонил и сказал, что получил их из Шираза с заданием проверить данную личность. Скажу тебе по секрету, Джин: твой мастер кардинально изменил свою внешность. Теперь у него нет ни бороды, ни прежней шевелюры: обкорнался, можно сказать, под ноль. Но профессионалы и в нашей полиции еще встречаются: один полицейский, проживавший в одной деревне с Тарани и даже на одной с ним улице, заподозрил все-таки в бритом наголо аль-Махри своего бывшего соседа. Хотел даже взять фото домой и показать жене, чтобы развеять последние сомнения: она-де часто за мастером в окно наблюдала, так что непременно опознает. Но начальник не разрешил ему фото взять, сказал, что только жен еще, мол, не хватает в служебные дела впутывать. В общем, прислал снимок на опознание мне, поскольку знал, что Тарани изготавливал трубу именно для моего объекта. Будь на моем месте другой человек, он бы ни на минуту не усомнился, что аль-Махри — это Тарани. Несмотря даже на измененную внешность. И тогда ареста твой мастер точно не избежал бы…

— А что же ответил начальнику полиции ты? — Джин наконец повернулась лицом к Шахриару, внимательно посмотрела на него.

— Сказал, что это не наш мастер. А чтобы у начальника полиции не осталось никаких подозрений, пообещал выяснить новый адрес Тарани по своим каналам. Так что пока он сообщил в Шираз, что никаких претензий к господину аль-Махри у исфаханской полиции не имеется. Думаю, ширазцы на время удовлетворятся и успокоятся.

— А если нет? — с тревогой в голосе осведомилась Джин, вспомнив вечно скрипящие ставни в окнах местных домов. — В Иране трудно спрятаться: здесь каждый человек на учете, всех не по одному разу проверяют и перепроверяют.

— Это верно, служба безопасности у нас разветвленная, — согласился Лахути. — Каждый следит за каждым и каждый о каждом докладывает.

— Прямо как в гестапо во времена Третьего рейха, — усмехнулась Джин.

— Возможно, — не стал возражать Шахриар. — Хомейнисты довели процесс слежки в стране до совершенства. Однако не думаю, что твоим американским руководителям это неизвестно.

— Известно, — кивнула она. — Потому нам в Иране так трудно всё и дастся.

— Теперь, чтобы навестить мастера, тебе придется найти предлог посерьезнее, чем испорченная свинцовая труба, — заметил Лахути не без иронии.

— Никакой трубы больше не потребуется, я думаю, — ответила Джин. — Землетрясения, кажется, сошли на нет, так что просуществовавший почти пятьсот лет шахский водопровод вряд ли начнет ломаться сам по себе. А каналы для связи с Тарани всегда найдутся. Не станешь же ты утверждать, что в Ширазе никто не болеет, что все там обладают отменным здоровьем? А еще, насколько мне известно, в Ширазе похоронен великий поэт Саади. Так почему бы мне, например, не посетить его могилу? В конце концов я приехала из Европы, имею хорошее образование, интересуюсь искусством и литературой… Так что легенду, как видишь, состряпать нетрудно. Но для этого нужно иметь повод. — Она чуть отстранилась, заглянула Лахути в глаза. — И этот повод зависит от тебя. Вернее, от твоего решения.

— Ну, значит, ждать осталось недолго, — невесело усмехнулся Шахриар. — Как только аль-Балами доложит нашему генералу о твоем отказе выдать меня Тегерану, реверансы в мой адрес закончатся и сюда пришлют солдат, чтобы арестовать меня прямо здесь. Если я правильно всё рассчитал, это произойдет ближе к полудню. Правда… — он неожиданно замолчал.

— Что?! — поторопила его Джин.

— Аль-Балами обещал известить меня заранее, если получит приказ на мой арест.

— Вот уж не думала, что у него еще сохранились остатки совести, — фыркнула недоверчиво Джин.

— На самом деле он не так уж плох, Джин. — Шахриар отошел к окну и закурил, глядя на освещенные луной минареты усыпальницы. — Трусоват — да, но у него тоже случаются благородные порывы. Во время ирано-иракской войны мы оба были солдатами и вместе пережили не одну газовую атаку. Однажды он растерялся, и мне в буквальном смысле слова пришлось вытаскивать его на себе. Так что, можно сказать, аль-Балами обязан мне жизнью. И, между прочим, он помнит об этом и всегда переживает за меня. Конечно, при наличии угрозы для его карьеры и тем более жизни и благополучия он никогда не отважится позвонить мне лично, чтобы предупредить об опасности. Поэтому мы с ним договорились держать связь через нашего общего тегеранского знакомого — доктора, который лечит моего третьего сына Амира и наблюдает младшую дочку аль-Балами. Этот доктор — очень порядочный человек. Он тоже из бывших шахских интеллигентов, никогда не был хомейнистом и не сотрудничал с охранкой, но благодаря высокому профессионализму имеет допуск даже к высочайшим иранским семействам. Если приказ о моем аресте будет отдан, аль-Балами сообщит об этом доктору, а тот позвонит мне и скажет: «Лекарство для вашего сына еще не поступило, но мы его заказали. Привезут на следующей неделе». Это пароль. После того как я его услышу, у меня останется два часа на принятие решения.

— Какого? — с замиранием сердца спросила Джин.

— Бежать, сдаться или застрелиться. Поскольку аль-Балами не осведомлен о твоих широких возможностях, — усмехнулся Лахути, — он полагает, что у меня только два варианта: либо сдаться, либо застрелиться. Сам он, я думаю, надеется, что я застрелюсь. Всё равно ведь в застенках замучают до смерти, и аль-Балами прекрасно о том знает. Он частенько лично присутствует на допросах и вряд ли хочет видеть, как будут истязать меня. Потому, собственно, и дает мне время и шанс самому свести счеты с жизнью. По сути, я должен быть ему благодарен.

— А какую альтернативу вы с ним предусмотрели, если приказа о твоем аресте не отдадут? — поинтересовалась Джин. — Такое ведь тоже может случиться, правда?

— Может. Если начальство решит сделать вид, что ничего серьезного не произошло, и отложить мой арест до отъезда вашей миссии из Ирана. Впрочем, какой толк гадать? В ближайшие часы так или иначе всё станет ясно…

— Чем болен твой сын? — сменила тему Джин. — Почему ты никогда не говорил мне об этом?

— У него врожденный порок сердца, открытый артериальный проток, — вздохнул Шахриар. — Амир родился недоношенным, шести с половиной месяцев. Незадолго до этого у меня сильно испортились отношения с женой: я неожиданно осознал, что кроме детей нас с ней ничто не связывает и стал всё больше отдаляться от нее. Именно тогда, кстати, мы с Бальтасаром и зачастили в различные злачные заведения, о которых он и проговорился во время своего недавнего визита в миссию. А жена, естественно, мириться с таким положением дел не захотела и начала устраивать ежедневные скандалы и истерики. Вот и добилась преждевременных родов… Амир родился настолько слабым, что врачи спасли его буквально чудом. Но вскоре обнаружили у него довольно серьезную патологию сердца. Артериальный проток не зарос своевременно естественным образом и остался открытым. Сын рос хрупким, хилым и чрезвычайно болезненным: месяца не проходило без простуды. Перенес три пневмонии. Мы показывали его лучшим докторам, но… — Он ненадолго замолчал, потом взял руки Джин в свои, сказал: — А тебе не рассказывал об этом потому, что… не решался. Боялся, что тебе будет неприятно слышать о моих детях от другой женщины.

— Какая глупость! — воскликнула Джин с упреком. — Наша миссия находится здесь уже почти три месяца, за это время мы бы не только успели обследовать ребенка, но и провести курс лечения! Ему делали эхокардиографию? Какие рекомендации даны вам на сегодняшний день?

— Рекомендация только одна — операция, — глухо проговорил Лахути. — Нас поставили на очередь, но в Иране не очень много медицинских центров, где делают подобные операции. Поэтому очередь тянется еле-еле, и некоторые пациенты до операции так и не доживают. А пока что прописали гликозиды, еще какие-то лекарства… Не помню названий, — виновато развел он руками. — Но их тоже не всегда достанешь: из-за эмбарго и санкций поставки медикаментов в Иран ограничены.

— Гликозиды? — недоверчиво переспросила Джин. — Да они же вред здоровью нанести могут! При открытом артериальном протоке миокард и так часто сокращается, поэтому его не надо стимулировать, гликозиды лишь усиливают напряжение. Гораздо эффективнее применять индометацин в инъекциях, но только если почки здоровые и хорошо работают. А лучше всего, конечно же, операция. Причем срочная. Нет, я понимаю, что можно поставить в очередь на карусель в Диснейленде… Но в очередь на операцию на сердце?! — она обхватила голову руками. — Я не перестаю удивляться подобной практике! Такие же очереди на лечение распространены в России, в Украине, во всех бывших советских республиках… В Ираке, кстати, тоже. А теперь вот выясняется, что и Иран — не исключение. Все эти очереди по записям растягиваются на годы, а порой и десятилетия, и никому нет дела, что люди тем временем умирают. Зато это гордо называется «бесплатной медициной»! А по мне, так лучше уж платно, но срочно, своевременно. А состоятельного человека или компанию, способных помочь деньгами, всегда найти можно. Во всяком случае у нас на Западе. Твоего сына нужно срочно оперировать, Шахриар! — решительно произнесла Джин. — Если бы ты не молчал так долго, мы бы давно уже ликвидировали этот проток и восстановили нормальное кровообращение. Без всякой очереди. Кстати, наш доктор Франсуа Маньер отлично справляется с такого рода операциями. В общем, так, — подытожила она, — как только Дэвид подтвердит, что твоих родственников согласны принять во французском посольстве, я сразу же предупрежу их, что одному из детей необходим соответствующий медицинский уход…

— Кто подтвердит? — переспросил Шахриар настороженно.

— Дэвид. Мой шеф по ЦРУ, — ответила Джин просто, словно речь шла о её рядовом знакомом. — Я отправила ему запрос насчет возможности твоего перехода в Ирак и предоставления убежища твоей семье. В качестве мотива указала политическое преследование и угрозу для жизни. Собственно, так оно и есть. Думаю, кстати, что Дэвид ответит положительно, — она повернулась к Шахриару, выдержала его тяжелый взгляд. — Не припомню ни одного случая, чтобы ЦРУ отказало кому-нибудь в связи с такими обстоятельствами. Угроза жизни по политическим мотивам — весьма серьезный аргумент, и к нему у нас всегда относились ответственно. Конечно же, сначала Дэвид должен проверить всю информацию о тебе и твоей семье, поэтому когда от него придет ответ — я не знаю, — призналась Джин и, почувствовав озноб, вздрогнула и ухватилась за спинку кресла.

— Что с тобой? — подскочил к ней, швырнув недокуренную сигарету в пепельницу, Шахриар. — Ты вся дрожишь! Тебе нужно прилечь.

— Это реакция организма на антидот, — отмахнулась она, — скоро пройдет. Он просто очень тяжело усваивается. Для нейтрализации полония приходится принимать столь же мощное средство, вот организму и тяжеловато выдерживать их борьбу друг с другом.

— Тебе сейчас все-таки лучше полежать, — проявил Шахриар настойчивость. — Я помогу. — Он осторожно поднял Джин на руки, отнес на диван, уложил, присел рядом.

— Ты сердишься, что я без твоего разрешения замолвила за тебя словечко своему шефу? — спросила Джин. — Не хочешь иметь с ЦРУ никаких дел? Предпочитаешь пустить себе пулю в лоб или сгнить в одном из подвалов тегеранской тюрьмы?

— Возможно, над моим сознанием довлеют психологические комплексы, — задумчиво проговорил Лахути, — но ты как врач должна меня понять. Все последние двадцать лет мне усердно вдалбливали в голову, что ЦРУ — это наш самый страшный враг, и даже мысль о сотрудничестве с ним — не говоря уж о самом сотрудничестве! — равносильна предательству родины. Людей, идущих на это, называют отступниками не только режима, но и самого Аллаха.

— А Аллах-то тут причем? — недоуменно воззрилась на него Джин. — Все эти заявления — всего лишь один из методов психологического подавления личности, не более. В Соединенных Штатах, например, ни ЦРУ, ни ФБР не борются с религиозными учениями. Они борются с преступниками, прикрывающимися этими учениями, а это совсем другое дело. Борются с фанатиками, взрывающими мирных граждан в поездах, в самолетах, на вокзалах. С террористическими организациями, использующими ислам для достижения политических целей. Но против самого Аллаха и тех, кто в него верует, ЦРУ с ФБР ничего не имеют. А террористом, как известно, может стать каждый, не обязательно приверженец ислама. Террористом может быть и христианин, и буддист, и атеист, и агностик… кто угодно. Мешать всех в одну кучу выгодно лишь тем, кто боится правды. И тем, кто не хочет, чтобы в Иране знали правду об Америке, то есть хомейнистам. Вот они-то и создают страшилки, которыми пугают не очень образованных людей, верящих в заговор злобного Запада против «доверчивого» Востока.

— Да я-то всё это понимаю, — поморщился Шахриар. — Не забывай, что я вырос при шахе, когда к Америке относились иначе. Она считалась нашим союзником.

— Она и остается вашим союзником, Шахриар. Только союзником не правительства, а простого иранского народа, — сочувственно проговорила Джин.

— И все-таки сотрудничество с ЦРУ…

— Ни о каком сотрудничестве речи пока вообще не идет! — перебила она капитана. — И еще неизвестно, будет ли обсуждаться в будущем. В конце концов этот вопрос зависит не только от моих шефов, но и от тебя. Точнее, от твоего желания. Принуждать тебя не станут, поверь мне на слово. Пока речь идет только о том, чтобы наши люди помогли тебе пересечь границу Ирака. Но для этого нужна санкция Дэвида. Лишь после её получения наши люди проведут тебя надежной дорогой и передадут в другие надежные руки, чтобы тебя не схватили на первом же посту, а потом даже помогут устроиться на первое время. То же касается и твоих родственников: без гарантий ЦРУ французы их не пустят, а значит, Дэвид должен доказать, что они не террористы, а вполне благонадежные люди. Всё это очень важно, Шахриар, пойми! И к предательству родины никакого отношения не имеет. Поверь, — Джин мягко погладила его по руке, — я тебя не вербую. Просто посвящаю во все тонкости сложившейся ситуации.

Шахриар молчал. Джин тоже замолчала, решив не мешать ему думать. Откинувшись на подушки, она смотрела на мерцающий за окном желтый шар луны, окутанный, как ватой, волнистыми дымчатыми облаками. Рядом на ночном столике мерно тик-такали часы. На уличных качающихся минаретах чуть слышно позвякивали колокольчики, призванные развлекать туристов.

* * *

— Моя мать родилась в России, — негромко проговорила Джин, прервав затянувшееся молчание. — Она жила при диктатуре еще более кровавой и страшной, чем режим вашего Хомейни. Она жила при диктатуре Сталина, при режиме большевиков. И период сталинско-большевистского господства длился не двадцать лет, а семьдесят с лишним. Моя мать принадлежала к старому, очень почетному и благородному русскому княжескому роду, её отцом был князь Голицын. Но в новой, красной России они оказались лишними людьми. Родителей убили, маму и её сестру Лизу нигде не принимали на работу. Даже очень хорошо знакомые и близкие раньше люди разом перестали с ними общаться — боялись. В родной стране мама и Лиза стали изгоями. Когда началась война, обе пошли воевать с гитлеровцами, получили офицерские звания и даже правительственные награды. Но после войны их снова могли ждать лишь ссылка в лагерь или расстрел. По счастью, нашлись добрые люди, которые помогли моей маме и её сестре сбежать из тоталитарного Советского Союза. А на Западе, в свою очередь, нашлись люди, которые приняли их, предоставили кров, помогли устроиться в новой жизни. Для моей мамы таким добрым человеком стала мадам Маренн, великий врач и великая женщина, которую я считаю своей родной бабушкой. Восемьдесят с лишним лет моя бабушка Маренн помогала людям во всех уголках планеты побеждать невзгоды и смерть. Именно благодаря её заслугам организация Красный Крест получила две Нобелевские премии из трех. Теперь дело бабушки продолжает моя мама, и я тоже стараюсь быть достойной их обеих. Но я хотела сказать тебе о другом, Шахриар… О многолетних сомнениях моей мамы. Представь, она очень долго терзала себя вопросом, правильно ли поступила, уехав из России, не совершила ли предательства по отношению к родине, которую любила и любит до сих пор? Ни одна другая страна не смогла заменить маме родину, хотя она и прожила на Западе уже более полувека. И мама никогда не называла себя ни француженкой, ни американкой: всегда и всем с гордостью говорила, что она русская. И это, представь, нисколько не помешало ей участвовать во Вьетнамской войне на стороне американцев, посещать с гуманитарными миссиями Африку, вызволять из террористического плена заложников, в том числе тех, которые были захвачены в 1978 году в американском посольстве в Тегеране. Именно моя мама вела от лица Красного Креста переговоры с Хомейни об освобождении женщин и детей, и они увенчались успехом. А потом, наконец, поменялась и власть в России. И теперь мама может вполне законно и совершенно беспрепятственно ездить в родной Санкт-Петербург, Москву и другие российские города. А ведь когда-то, не в силах бороться с ностальгией, она собиралась вернуться на родину, несмотря даже на поджидавшие её там ужасы в образе КГБ. Но, по счастью, бабушка тогда её отговорила. Сказала примерно следующее: «Твоя миссия, Натали, состоит не в том, чтобы просто отдать свою жизнь, добавив её к списку других жертв режима, и не в том, чтобы огульно обвинять коммунистическую систему, а в том, чтобы бороться с ней. Но поскольку система очень сильна, намного сильнее тебя, для начала тебе нужно приобрести знания и опыт и обзавестись надежными союзниками. Лишь тогда, все вместе, вы сможете разогнать тьму своим светом». Моя мама хорошо усвоила эти слова, — улыбнулась Джин, — и теперь убедилась, что бабушка, как всегда, была права. Россия освободилась наконец от коммунистической диктатуры, но нуждается теперь в помощи и поддержке извне. Слишком много всего было ею утрачено с 1917 года, особенно в культурном, духовном плане. И моя мама, проработав много лет на Западе и заслужив должные уважение и авторитет, может ныне принести своей родине гораздо больше пользы, чем если бы вернулась туда раньше. Теперь она может открывать в России клиники, лечить детей, способствовать искоренению в людях былого недоверия друг к другу. Задумайся, Шахриар, над словами моей бабушки и историей моей мамы и пойми: если жизнь предоставляет тебе шанс, не стоит от него отказываться, — заключила она, внимательно глядя на Лахути. — Жизнь, какой бы трудной она ни была, в любом случае лучше смерти, в этом я убеждена однозначно. — Приподнявшись на локте, Джин взглянула на светящийся экран компьютера и добавила озабоченно: — Меня волнует сейчас только одно: вдруг подтверждение от Дэвида придет позже звонка твоего доктора из Тегерана? А может, мы с тобой поступим так… — она заговорщически приблизилась к Лахути. — Раз уж тебе известен адрес мастера Тарани в Ширазе, ты отправишься к нему от моего имени. У тебя ведь, как ты сказал, после звонка доктора будет два часа на размышления, так?

— Так, — подтвердил Шахриар кивком. — Аль-Балами обещал дать сигнал доктору сразу после получения приказа на мой арест. Сам-то он вряд ли согласится меня арестовывать: найдет какой-нибудь предлог, чтобы препоручить это своим помощникам. Хотя, скорее всего, в аэропорт отправится вместе с ними. От Тегерана до Исфахана — полтора часа лёту. Так что здесь они появятся около полудня, я думаю. Да, два часа в запасе у меня точно будет.

— За это время ты сможешь если не добраться до Шираза, то по крайней мере быть уже на подъезде к нему, — решительно принялась размышлять вслух Джин. — Лучше поехать на машине. Когда они явятся сюда, я скажу, что ты все-таки решил принять новое назначение и потому отправился в Тегеран. То же самое ты скажешь и своему здешнему заместителю, когда будешь покидать миссию. Это поможет нам выиграть время. Пока они будут ждать тебя в Тегеране, ты уже доберешься до Тарани и вместе с ним покинешь Шираз. Когда охранка начнет искать тебя по всей стране, вы будете уже близ границы с Ираком. Предлагаю поступить именно так, не дожидаясь ответа от Дэвида. Ты согласен? — внимательно посмотрела она на Лахути.

— Если доктор позвонит и произнесет фразу, подписывающую мне приговор, тогда да, согласен. Другого выхода уже не вижу. Ты меня убедила.

— Теперь что касается твоих родственников… — продолжила Джин. — Обещаю, что даже если подтверждение от Дэвида на них не придет, я свяжусь с мамой. Она входит в состав руководства Международного Красного Креста и договорится с французами от лица нашей организации. А Дэвид, я верю, тоже рано или поздно подключится. Просто его наверняка отвлекают сейчас не менее важные другие заботы, проблем и в Ираке, поверь, хватает. К тому же он не знает, насколько срочно нужно решить ситуацию с тобой. Я ведь тоже, когда писала ему, не знала, что счет идет на часы.

— Вот уж не думал, что моей судьбой озаботится такая мощная организация, как ЦРУ, — криво усмехнулся Лахути. — Подобное развитие событий мне и в самом фантастическом сне не приснилось бы. И если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что я вынужден буду бежать из страны при посредничестве ЦРУ, да еще и полюблю женщину, которая агентом этого самого ЦРУ является, ни за что не поверил бы. Более того, счел бы сказавшего мне это человека сумасшедшим.

— Я не агент, — поправила его Джин, — я всего лишь врач. И если уж выполняю какие-то поручения ЦРУ, то лишь потому, что они совпадают с моими убеждениями и мировоззрением. Как врач, видевший страшные последствия лучевой болезни, я настроена категорически против распространения в мире атомного оружия. Потому и помогаю ЦРУ бороться с его незаконным производством, когда меня о том просят. Но я не являюсь штатным сотрудником ЦРУ и вряд ли когда-нибудь им стану. Да мне, признаться, никто этого и не предлагает. У меня есть любимое дело, которое я выполняю со всей ответственностью и которому отдаю все силы. И буду продолжать заниматься им столько, сколько смогу. Пока жива и пока дышу. Как мама и как бабушка. А что касается врагов, — добавила она задумчиво, — то могу рассказать тебе еще одну историю. Давным-давно, еще в 1944 году, моя бабушка принимала участие в операции в Арденнах, и там, в одном маленьком бельгийском городке, встретила старого человека, отца погибшего еще в Первую мировую войну французского летчика. Человек этот узнал в ней приемную дочку маршала Фоша, «Марианну Первой мировой войны» с известного портрета Серта. И он не удержался тогда от вопроса: как же так, мол, могло случиться, что вы, Марианна, оказались на стороне наших врагов — немцев? А она ответила: «Неисповедимы пути Господни. И вчерашние враги могут стать друзьями, а прежние друзья — врагами». И старик согласился с ней. Бабушка рассказала мне об этом случае, когда я была еще маленькая, но я запомнила её слова. Вот и тебе готова их повторить: неисповедимы пути Господа или, если хочешь, пути Аллаха, Шахриар! Это истина, и она вечна. Пути любой диктатуры понятны — они прямы и кровавы, на них уничтожаются все, кто хоть чем-то отличается от прочих. А пути человеческой жизни, дарованной Всевышним, извилисты, каждому человеку уготован свой путь. Не в толпе, не в строю, не в массе, не в очереди, а именно собственный путь, индивидуальный. И нам не дано узнать наперед, что ждет нас за ближайшим поворотом. Вдруг бывшие враги станут там друзьями, а бывшие друзья — врагами? Может, сейчас для тебя наступил как раз тот самый момент?..

Луна за окном побледнела, сделалась почти прозрачной и походила теперь на расплывчатое марлевое пятно, сквозь которое просвечивали серые облака. В предрассветной тишине отчетливо слышалась «перекличка» проснувшихся собак. Джин села на постели, обняв себя за колени. Обожженная рука почти уже не болела: поврежденная кожа с ладони успела сойти, и теперь изредка ощущалось лишь неприятное покалывание. Правда, подозрительная боль начала проявляться в почках, и Джин поняла, что избежать осложнения ей не удастся. Но пока было не до обследований.

«Бабушка, мне больно, больно! Моей ручке больно!» Джин вспомнила, как однажды в детстве, бегая с немецкой овчаркой по кличке Айстофель по выложенному мраморными плитами полу парадного зала бабушкиного замка в Провансе, поскользнулась и упала, ударившись о стоявший около стены массивный нефритовый канделябр высотой почти в два метра. «Мне больно, бабушка, ручке больно», — плакала она пятилетней девочкой, размазывая кулачками слезы по щекам. «А я поцелую твою ручку, и боль пройдет, — сказала ей тогда бабушка, присев рядом и поцеловав каждый пальчик в отдельности. И добавила, подозвав собаку: — А когда Айстофель поцелует, боль окончательно уйдет». И действительно: как только собака старательно вылизала всю ручонку Джин, боль исчезла, будто её и не было. А возможно, Джин просто всем своим детским сердечком безоглядно поверила словам бабушки…

Как же быстро и незаметно летит время! Вот уже почти десять лет как бабушки нет в живых. Да и тот Айстофель давно уже умер. А дядя Клаус, или дедушка Клаус, как его называет Джек, держит сейчас в своем доме в Хеннигсдорфе сразу трех немецких овчарок, и каждую из них зовут Айстофелем. Айстофель Первый, Второй, Третий… Звучит смешно и мило. Дядя Клаус всех своих собак называет в честь первой легендарной овчарки, которая пережила с бабушкой Маренн войну и осаду Берлина и которую он очень любил в детстве. А еще в его доме живут сейчас осиротевшие от рук браконьеров тигрята и львята: дядя Клаус вывозит их из Африки в Германию, выращивает до определенного возраста у себя дома, а потом пристраивает в зоопарки. В этом ему помогают десятки добровольцев. Дядя Клаус, член координационного совета партии зеленых, несколько раз избирался депутатом бундестага и какое-то время даже возглавлял Комиссию ООН по экологии, но сейчас, в силу преклонного уже возраста, отошел от активной политической деятельности и занялся тем, к чему стремился всю жизнь: охраной природы, заботой о животных и благотворительной деятельностью.

А тете Джилл на днях исполнилось восемьдесят пять лет. В их большой семье она считается почетным старожилом. Члены их многочисленной и чрезвычайно занятой семьи живут на разных континентах, но дважды в год — в день рождения бабушки Маренн и в день её смерти неизменно собираются все вместе в старинном доме герцогов де Монморанси в Версале. В доме, где когда-то, задолго до Первой мировой войны, два молодых офицера — будущие маршалы Фош и Петэн — пили у большого камина бургундское вино, а Маренн, тогда еще маленькая девочка в смешном длинном платье с воланами, пряталась в саду за розовыми кустами от строгой немецкой бонны. В доме, где лежит начало всех начал, откуда пошли истоки их большой, дружной и многонациональной семьи…

Окунувшись в воспоминания, Джин неожиданно почувствовала, что вот-вот расплачется. Ей вдруг очень захотелось повернуть время вспять. Хотя бы на миг увидеть бабушку живой, а маму и тетю Джилл — чуть моложе, чем теперь. Но время остановить нельзя, к сожалению. И значит, нужно принимать настоящее таким, какое оно есть. И раскисать, жалеть себя недопустимо, особенно теперь. Сейчас ей во что бы то ни стало надо спасти находившихся в миссии людей, преследуемых местными властями. Удастся ли ей вырвать их из рук фанатиков и помочь начать новую, свободную жизнь пусть в чужой, зато свободной стране?..

Джин ласково провела рукой по упругим волосам уснувшего подле нее Шахриара, и в этот момент компьютер неожиданно щелкнул. Джин вздрогнула: такой звук всегда издает электронная почта. Неужели?! Спрыгнув с постели, Джин накинула халат и быстро подошла к рабочему столу. Сердце взволнованно забилось: письмо из Ирака пришло даже раньше, чем она предполагала. У курсора с конвертиком высвечивалась мелкая надпись: «Ахмет, Эль-Кут».

Джин села за стол, дрожащей рукой открыла письмо. Проигнорировав «любовные излияния Ахмета», сразу кликнула по фотографии. Несмотря на охватившее её напряжение, улыбнулась: Ахмет позировал на краю бассейна в плавках, рассчитывая, видимо, сразить таким видом возлюбленную наповал. Однако времени на любование Ахметом не было, и Джин быстро расшифровала текст. Пробежала его взглядом, сердце радостно забилось.

«Великий Герцог Черному Орлу.

На ваш запрос о переходе капитана Лахути через границу ответ даем положительный. Для осуществления этой задачи сообщаем новые координаты Мастера: Шираз, улица Талекани, 15. Вход со стороны базара Вакиль. Дом Мастера расположен недалеко от ворот Корана. Его новое имя — Абдул аль-Махри. Он доступен для связи ежедневно с 08.00 до 12.00 в своей лавке на базаре Вакиль. Пароль: „Не знаете ли вы, где можно купить красные исфаханские розы? Я хотел бы посадить их в своем саду“. Отзыв: „Исфаханские розы здесь редки, но наш ширазский сорт ничуть не хуже“. Посольство Франции о родственниках капитана Лахути предупреждено. Черный посольский „джип-мерседес“ будет ждать их сегодня и, если потребуется, завтра с 11.00 до 11.30 утра у Тегеранского музея национальных сокровищ, расположенного на проспекте Фардуси напротив здания Центрального банка. В качестве отличительно-опознавательного знака на капоте „джипа“ будет установлен национальный флажок Франции. Сведения обо всех членах семьи капитана Лахути, нуждающихся в предоставлении им убежища, просим сообщить в Женеву госпоже Натали Роджерс-Голицын: по получении этой информации она немедленно свяжется с представительством Франции. Доведите также до сведения Али Агдаши, Самаз Агдаши, Сухраба Нассири и Шахриара Лахути, что в случае их согласия они будут эвакуированы из Ирана вместе с миссией Красного Креста. Эвакуацию планируется провести максимум через неделю, так что начинайте готовиться к отъезду. Официальное уведомление из Женевы о точной дате эвакуации поступит в ваш адрес в самое ближайшее время. Сообщаем также, что ваше предположение о российском происхождении висмута получило неопровержимое подтверждение: с помощью наших агентов сотрудники Интерпола задержали в аэропорту „Шереметьево“ курьера с радиационным грузом, военное предназначение которого не вызывает никаких сомнений. Госдепартамент поставлен о данном факте в известность, ждем объяснений из Москвы. О вашей деятельности в Исфахане Президенту доложено персонально, так что по возращении домой вас ждет аудиенция в Белом доме. Госпожа Мишель Обама имела вчера с госпожой Роджерс-Голицын разговор, в ходе которого выразила готовность оказать организации Красного Креста всестороннюю поддержку и продолжить тем самым дело Мейми Эйзенхауэр и Нэнси Рейган. Уже намечено несколько крупномасштабных акций, в которых примут участие супруга и дочери Президента. Очень рад за вас. Надеюсь скоро увидеть и обнять.

Дэвид».

Перечитав сообщение еще раз и запомнив его, Джин облегченно вздохнула. Встала из-за стола, подошла к окну. Луна уже почти полностью растворилась — на фоне мрачных облаков от нее осталась только неровная беловатая окружность. Джин налила из кувшина холодный чай с цедрой, с удовольствием выпила целую чашку, почувствовала прилив сил. Итак, уже через неделю она вернется домой, и вся эта страшная история с «Розой Исфахана» останется позади. А вот забыть о ней она вряд ли скоро сможет — собственное здоровье не позволит. Но на сегодняшний день важнее другое — вывести из-под удара Лахути. Всё, что было в её силах, она уже сделала, остальное теперь зависит только от него. Ну и от милости Аллаха, разумеется.

* * *

Шахриар проснулся спустя час после того как Джин получила сообщение от Дэвида, но она пока не торопилась рассказывать ему об этом.

— Шахриар, а если доктор от аль-Балами не позвонит и не подтвердит таким образом получение приказа о твоем аресте, ты останешься здесь, в Иране? — уточняюще спросила Джин во время совместного, наспех приготовленного ею завтрака.

Он задумчиво промолчал, неопределенно пожав плечами.

— Тебя всё еще одолевают сомнения? — удивилась Джин. — Неужели ты и впрямь надеешься, что начальство простит тебе все твои провалы? Напомнить — какие? Например, ты проморгал врачиху из миссии, позволил ей облапошить себя и водить за нос, поскольку, видите ли, влюбился в нее! Чем, в свою очередь, поспособствовал ей завладеть секретнейшим образцом производимого на ядерном заводе «Роза» полония, да еще и переправить его американцам в Ирак! Теперь из-за твоей, мягко говоря, оплошности, тегеранским дипломатам приходится очень туго: им нечем крыть неопровержимые факты, и они стоят на грани дипломатической катастрофы — полной изоляции Ирана от внешнего мира. И ты полагаешь, что они тебе всё это спустят? — она сделала паузу. — Пойми, Шахриар, сейчас ситуация для твоих начальников еще более усложнилась: на днях в Москве был задержан один из тайных поставщиков висмута в Иран. Вряд ли Москве захочется быть впутанной в это грязное дело: скорее, она открестится и от горе-курьера, и от всех прочих фирм, осуществлявших аналогичные поставки: имидж державы важнее. И тогда Тегеран останется фактически один на один с западной коалицией: Москва и Пекин предпочтут соблюсти нейтралитет, чтобы их досье по незаконному обороту радиоактивных веществ в мире не стало еще толще. Поэтому я уверена, Шахриар: если даже твои начальники не предпримут никаких мер по отношению к тебе сейчас, сегодня, они непременно сделают это после отъезда из Исфахана нашей миссии. Не думаю, что тебе стоит дожидаться этого, — заключила Джин решительно.

— Вы уезжаете? — нахмурился Лахути.

— Да, я получила сообщение, что официальный отзыв миссии уже готовится, и мы получим его из Женевы со дня на день, — призналась Джин.

— Ты получила сообщение от своего шефа? — догадался Шахриар и, закурив сигарету, внимательно посмотрел на нее.

— Чуть больше часа назад, — кивнула она, — когда ты спал. Мой шеф — ответственный человек, не в его правилах откладывать решение серьезных дел в долгий ящик.

— Он что-нибудь написал обо мне? — в голосе Лахути прозвучало напряжение.

— О тебе он в основном и писал, — улыбнулась успокаивающе Джин. — Дэвид проверил все твои данные и дал согласие на твой переход через границу. Предложил воспользоваться каналом мастера аль-Махри — тот уже получил соответствующие указания. Что касается твоих родственников, то посольство Франции тоже уже готово принять их, только просит заранее сообщить о них подробные сведения, чтобы можно было начать оформление документов. Путь открыт, Шахриар! Если ты не воспользуешься нашей помощью, тогда все мы — Дэвид, я, моя мама и многие другие люди — утруждали себя понапрасну. Предпочтешь отправиться в Тегеран навстречу смерти из-за боязни изменить присяге, которую давал нынешнему правительству Ирана? Дело твое. Только знай, что те, кто принимал у тебя эту присягу, не станут даже тратить время на выслушивание твоих оправдательных объяснений. Просто поставят к стенке и расстреляют без лишних слов. Или ты надеешься на какой-то другой исход?

— Нет. Ни на что другое я уже не надеюсь, — хмуро ответил Лахути и с силой затушил сигарету в пепельнице.

— А зря, — осуждающе покачала головой Джин. — Ты не фанатик, ты не испытываешь восторга от режима, которому служишь. Он для тебя чужой. А значит, не будешь испытывать и большой скорби по нему. Ты не настолько стар, чтобы не попытаться начать жить с чистого листа. Например, исполнить мечту своей юности и стать архитектором. А главное — почувствовать себя наконец свободным человеком!..

Зазвонил телефон. От неожиданности Джин даже не сразу поняла, что это звонит не её телефон, а Шахриара. Она взглянула на часы: без четверти восемь утра. Что ж, «Министерство информации» работает без выходных и перерывов. Возможно, в связи со сложившейся в миссии не очень приятной для иранского правительства ситуацией некоторые высшие чины не покинули своих кабинетов даже этой ночью…

— Капитан Лахути слушает, — коснулся сенсорной кнопки Шахриар. — Здравствуйте, доктор. — (Так и есть: «сигнал» от аль-Балами. Джин напряженно вглядывалась в лицо Лахути, которое суровело с каждым мгновением.) Молча выслушав телефонного собеседника, на прощание Шахриар сказал: — Благодарю вас, доктор. Я передам жене, чтобы она заехала за лекарством на следующей неделе. До свидания. — Из телефона понеслись короткие гудки.

Словно очнувшись от оцепенения, Шахриар отключил кнопку вызова, машинально сунул телефон в нагрудный карман мундира.

— Что?! — нетерпеливо спросила его Джин. — Не томи, Шахриар! Я правильно поняла, что раз «лекарство для сына привезут на следующей неделе», значит, приказ о твоем аресте отдан и аль-Балами уже отправил сюда своих подчиненных?

— Не думаю, — задумчиво покачал головой Лахути. — Что-то мне подсказывает, что аль-Балами приедет арестовывать меня сам. Посуди сама, Джин: он ведь тоже так или иначе оказался замаран во всей этой истории, поскольку наша дружба с ним — давно ни для кого не секрет. Скорее всего, руководство захочет наказать и его, заставив арестовать меня, старого друга. И даже, возможно, поручит ему сначала допросить меня «с пристрастием», а потом и собственноручно пристрелить…

— Что ж, вполне предсказуемый и возможный вариант, — согласилась Джин. — Только с одной поправкой: ваши начальники хотят не столько наказать аль-Балами, сколько запугать еще больше остальных. Провести показательное мероприятие, так сказать, чтобы впредь никому больше не повадно было своевольничать и чтобы все всегда помнили о неминуемой расправе над отступниками. Однако что толку говорить теперь об этом? Приказ отдан, арестовывать тебя скоро прибудет друг, которому ты когда-то спас жизнь. Какие-то сомнения насчет необходимости срочного побега из страны еще остались?

— Нет, — решительно ответил Шахриар.

В этот момент раздался стук в окно, и оба синхронно повернулись на звук. На подоконнике сидела белая голубка и, постукивая клювом по стеклу, внимательно наблюдала за происходящим в комнате черными глазами-бусинками. Джин улыбнулась.

— Это знак свыше, Шахриар, — сказала она. — Значит, мы все делаем правильно, и удача не отвернется от нас. Поэтому заканчиваем с разговорами и приступаем к действиям, — добавила она твердо. — Немедленно позвони своим родным в Тегеран и скажи, чтобы они сегодня всей семьей явились к одиннадцати часам утра на проспект Фардуси: там, около Музея национальных сокровищ, их будет ждать черный «джип-мерседес» с французским национальным флажком на капоте. Объясни, что когда к ним подойдет иностранец и предложит совершить прогулку на его машине по городу, возражать они не должны: пусть тотчас садятся в машину. Водитель объяснит им всё по дороге. Предупреди также, что никаких вещей, кроме документов, брать с собой не надо — в музей с чемоданами не ходят. Да и на улицах излишнего внимания привлекать к себе тяжелой поклажей не стоит. В посольстве твоих родных обеспечат всем необходимым.

— Хорошо, я сейчас же позвоню им, — кивнул Лахути и полез в карман за телефоном.

Дождавшись, когда Шахриар закончит разговор с семьей, Джин продолжила:

— А теперь как можно подробнее опиши мне каждого из своих домочадцев: я должна передать эти сведения маме, а она — французам, чтобы не вышло какой-нибудь ошибки. О лекарствах для Амира я предупрежу маму отдельно, и она проинструктирует посольского врача.

— А какие распоряжения твой шеф отдал насчет моей персоны? — нарочито беспечно ухмыльнулся Лахути.

— Сразу, как только покончим с описанием твоих родственников, — спокойно ответила Джин, — ты покинешь миссию и поедешь в Шираз, к мастеру аль-Махри. Но сначала, на выезде из миссии, поставишь своего заместителя в известность, что якобы по вызову начальства выезжаешь в Тегеран. То же самое я скажу и аль-Балами, когда он сюда прибудет.

— Он не поверит тебе, — с сомнением покачал головой Шахриар.

— Пусть так. Главное, чтобы мои слова и слова твоего заместителя не разнились между собой. Тогда у аль-Балами не возникнет поначалу повода для недоверия, а мы тем самым выиграем время. Надеюсь, мне удастся задержать его здесь, чтобы вы с мастером успели покинуть Шираз. Адрес мастера тебе известен, но я на всякий случай повторю: улица Талекани, 15, вход со стороны базара Вакиль. По утрам он всегда находится на базаре в своей лавке, лавке литейщика аль-Махри. Сразу отправляйся туда, там ты точно его застанешь. Запомни пароль: «Не знаете ли вы, где можно купить красные исфаханские розы? Я хотел бы посадить их в своем саду». Тарани должен ответить тебе так: «Исфаханские розы здесь редки, но наш ширазский сорт ничуть не хуже». Всё запомнил?

— Да. Я же офицер контрразведки.

— Отлично. Дальше во всем положись на аль-Махри — он надежный и очень опытный человек. Если тебе удастся беспрепятственно до него добраться, скоро ты будешь уже в Ираке. Так что поторопись: тебе пора выезжать. Прихвати с собой комплект гражданской одежды, в форме офицера исламской стражи тебя быстро обнаружат.

— Мы еще увидимся с тобой?

Белая голубка всё ещё сидела на подоконнике, обиженно нахохлившись. Джин бросила ей крошки от печенья, оставленного, как всегда, Марьям, и голубка, встрепенувшись, принялась благодарно клевать их.

— Конечно, увидимся, — ответила Джин после паузы. — Причем увидимся уже на свободе. Поторопись хотя бы ради этого, Шахриар. И знай: я буду ждать нашей с тобой встречи ничуть не меньше, чем ты, — призналась она, понизив голос. — Буду ждать и скучать. Я и сама не ожидала, что чувства к тебе станут для меня столь важными. Береги себя, Шахриар!..

* * *

Джин смотрела в окно: Шахриар отдавал приказания своему заместителю, молодому лейтенанту исламской стражи аль-Кариму. Тот слушал внимательно и, похоже, совсем не догадывался, что никогда более не увидит своего начальника. Козырнув капитану на прощание, аль-Карим поспешил к солдатам.

Лахути подошел к машине, запрокинул голову. Джин приподняла занавеску. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. От щемящего и горького чувства расставания у Джин комок подкатил к горлу. Она до сих пор ощущала жаркий прощальный поцелуй Шахриара на своих губах, а её тело хранило его горячие ночные объятия. Ей вдруг невыносимо захотелось, чтобы он хоть на минуту вернулся, сдернул платок с её головы, нежно прикоснулся пальцами к волосам…

Но Джин продолжала стоять, не шелохнувшись. Она даже не подняла руки в знак прощания, не помахала Шахриару напоследок. Он тоже не сделал прощального жеста. Просто отвернулся, сел в машину, включил стартер. Когда машина медленно тронулась к воротам, Джин прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть, не разрыдаться, не выдать обуревающих её чувств. Напротив, мысленно начала убеждать себя, что всё закончится благополучно и что скоро они снова встретятся. Взглянула на часы: времени для ухода из страны оставалось катастрофически мало. Что, если она провожает сейчас Лахути на смерть и не увидит его больше никогда?! «Нет, нельзя даже допускать подобных мыслей!» — устыдила себя Джин и, бросив последний взгляд на покинувшую пределы миссии машину, отошла от окна. Она всегда старалась не думать о плохом, чтобы не притягивать его, но не всякий раз ей это удавалось. Счастливая американская привычка — всегда ориентироваться на позитив, — прочно укоренилась в ней благодаря воспитанию бабушки, тети Джилл и отца, однако русские корни матери с годами всё чаще располагали к рефлексии.

Скорая встреча с аль-Балами и разговор с ним не пугали Джин. Больше пугала неизвестность. Ведь мастер Тарани не сможет сообщить ей, добрался ли до него Шахриар или нет, а самой ей связываться с ним нельзя: это было бы грубейшим нарушением конспирации. О возможном пересечении обоими границы она узнает только из сообщения Дэвида, которое скорее всего придет ночью, не раньше. А одновременно нужно еще ждать сообщения от матери о семействе Лахути: смогли ли его дети и родители беспрепятственно добраться до посольства Франции? Да, всё, что ей сейчас оставалось, — это только ждать. Ждать и надеяться на благополучный исход задуманного. А попутно еще и выполнять свою работу, которую, несмотря на все её личные переживания, никто не отменял.

В дверь кто-то коротко постучал, и Джин оглянулась. В комнату заглянула Марьям.

— Доброе утро, ханум, — поздоровалась она весело и улыбнулась, обнажив желтоватые и не очень ровные, как у большинства жителей Исфахана, зубы. Вода, поставляемая в дома исфаханцев по свинцовым трубам времен шаха Аббаса, явно не способствовала ни здоровью людей, ни, естественно, их внешней привлекательности. — К вам можно, ханум? Вы уже проснулись?

— Да, Марьям, входи, — кивнула Джин. — Доброе утро.

— Как вы себя чувствуете, ханум? Я принесла вам утреннюю дозу лекарства. — Девушка держала в руках термос, точь-в-точь как тот, который стоял рядом с компьютером. — Доктор Маньер сказал, что сегодня он уменьшил дозу, как вы и просили, — сообщила Марьям, меняя термосы. — Хотя был очень недоволен при этом. Ворчал, что ваша самодеятельность до добра вас не доведет.

— Может, он и прав, — легко согласилась Джин. — Но я вынуждена так поступать, Марьям. Ведь дозы того препарата, который мне приходится принимать, рассчитаны на людей, лежащих в стационаре и соблюдающих полный покой. А мне лежать некогда, мне надо работать. Вот я и решила утреннюю дозу сократить, а вечернюю, напротив, увеличить. Я ведь не могу позволить себе лежать утром по два часа в постели, дожидаясь, когда пройдут негативные последствия инъекции.

— Вообще-то, ханум, я согласна с доктором Маньером, — серьезно заявила Марьям, забрав использованный термос, — вы относитесь к своему здоровью очень легкомысленно. Вполне могли бы и полежать в нашем стационаре, а доктор Маньер и о вас позаботился бы, и с вашими делами справился бы. Благо теперь у него есть помощник — доктор Нассири. Вдвоем бы они точно всё успели.

— Теперь уж дома отлежусь, — улыбнулась Джин, доставая из ящика стола пачку одноразовых шприцев. — Мы ведь скоро уезжаем, Марьям, я уже получила предварительное уведомление. Так что предупреди своих домашних: пусть начинают готовиться к отъезду. Здесь нам осталось жить неделю, не больше…

— Мы уезжаем?! В Швейцарию?! — глаза Марьям округлились, и от радости она едва не выронила из рук термос. — И все мы — я, моя сестра, моя слепая мама и старый отец — увидим наконец рай? Правда? Тот самый рай, о котором говорится в Коране? — На глазах девушки выступили слезы.

Джин подошла к ней, обняла за плечи.

— Ну, рай не рай, а Швейцарию увидите точно. А это, поверь мне, очень красивая страна. В Швейцарии много изумительных озер и гор. Только швейцарские горы, в отличие от иранских, густо покрыты растительностью и от обилия у их подножий озер кажутся иногда зелеными, а иногда — голубыми.

— Голубыми?! — завороженно повторила Марьям. — А можно, ханум, — спросила она смущенно, — я буду ходить в Швейцарии без платка? Вот как вы, с распущенными волосами?

— Можно, конечно, там это не запрещается, — рассмеялась Джин. — Но только с позволения отца, — добавила она строго, — ведь мусульманские традиции имеют силу и в Швейцарии.

— Ну уж нет, я отца даже спрашивать не буду! — смело заявила Марьям. — В Швейцарии это не обязательно, думаю. Вы ведь возьмете меня к себе на работу, ханум? — она с надеждой заглянула Джин в глаза.

— Обязательно возьму, — успокоила её Джин. — Но считаю, что сначала тебе нужно пойти учиться. Впрочем, учебу можно совмещать с работой, не вижу тому никаких препятствий.

— Точно, я буду учиться и попутно — работать с вами, ханум, — мечтательно закатила глаза Марьям. — А поскольку у меня появятся собственные деньги, я смогу снять себе отдельное жилье. Очень уж устала я от родительского контроля, ханум, — призналась она смущенно. — То и дело слышу: это нельзя, так не принято, это не положено, что соседи скажут? Никакой личной свободы, ханум, — Марьям поморщилась, словно проглотила что-то кислое. — Здесь, в миссии, совершенно другая жизнь, чем дома. Здесь люди вокруг, я всё время чем-то занята, постоянно кому-то нужна, каждый день узнаю для себя что-то новое. Интересно, в общем. А дома приходится постоянно сидеть взаперти: нельзя, мол, незамужней девушке одной по улицам расхаживать, вдруг что случится? А что случится-то? — пожала она плечами. — Я ведь не ребенок уже, всё понимаю. К тому же медсестрой работаю, всякого успела повидать. А у родителей одни только страхи на уме да разговоры об одном и том же: кто куда пошел, кто за кого замуж вышел, у кого какие дети родились. Обожают пить чай с сахаром вприкуску и соседям косточки перемывать. Надоело уже их слушать! А в Швейцарии — совсем другое дело. Вы говорили, ханум, что незамужней девушке там можно ходить по улицам совершенно спокойно. И во что она одета — никого не касается. И даже если с мужчиной идешь — никто не остановит и не спросит беспардонно, как у нас здесь: кем, мол, вы друг другу приходитесь и куда направляетесь.

— Нет, там не остановят и не спросят, — подтвердила Джин с улыбкой. — Швейцария — свободная страна. Там каждый живет, как считает нужным, и никто его не преследует. Если, конечно, он не нарушает законы, то есть не преступник.

— Ну, это я понимаю, ханум, — с серьезным видом кивнула Марьям. — Я вот только одного теперь боюсь, — она озабоченно сдвинула брови к переносице, — вдруг мои передумают уезжать отсюда? Мама, я знаю, не хочет, боится. Она же слепая, любых перемен в жизни очень опасается. Она ведь и на машине-то сроду не ездила, а тут дорога дальняя, самолетом придется лететь. Мама много лет вообще за пределы дома не выходила, а тут вдруг — Швейцария! Не знаю, согласится ли… Отец с сестрой меня, правда, поддерживают. Отец говорит, что хочет хоть на старости лет пожить в достатке, устал уже от нищеты беспросветной. А вот как маму убедить, я не знаю, — вздохнула Марьям. И вдруг встрепенулась: — Ханум, а может, мне сказать ей, что в Швейцарии её прооперируют и вернут ей зрение? Здесь-то, в Иране, отец поначалу много с мамой по врачам ходил, да только кто мы такие? Не чиновники, не муллы, а обычные бедные крестьяне, да и то безземельные. В деревне просто живем, вот и считаемся крестьянами. Все местные врачи говорили, что операцию можно сделать, только надо в квоту попасть. А мы как ни придем — квота уже закончилась. Отец просил даже, чтобы хоть раз заранее предупредили, когда записываться надо, да только кому это нужно? Из здравотдела никто к нам и не зашел ни разу, не спросил, как у мамы дела. Вот отец и махнул на всё рукой в итоге: доживем как-нибудь, сказал. А по ночам, я слышу, часто плачет от бессилия. Мне так жалко его, ханум, что всех местных врачей иногда хочется порвать на части, — скрипнула зубами девушка.

— Успокойся, Марьям. И маму успокой: обязательно скажи, что в Швейцарии ей вернут зрение без всяких очередей и квот. — Джин ласково убрала со лба девушки выбившиеся из-под платка волосы. — Здесь, в миссии, мы, к сожалению, не можем этого сделать, поскольку у нас нет специального оборудования и врачей-офтальмологов. А в Швейцарии твою маму сначала тщательно обследуют, поставят диагноз, и уж потом будут решать вопрос насчет операции. Сколько твоей маме лет?

— Сорок шесть, но из-за слепоты она выглядит настоящей старухой, — ответила Марьям грустно.

— Ну, она ненамного старше меня, оказывается, — улыбнулась Джин. — И если зрение к ней вернется, то и жизнь её непременно преобразится. Вот увидишь, Марьям, твоя мама сразу помолодеет.

— Я даже мечтать об этом не смею, — всхлипнула Марьям, прислонившись головой к плечу Джин. — Если бы вы, ханум, не взяли меня на работу в миссию, я вообще не знаю, как бы мы жили. Из сил выбивались бы да гроши зарабатывали. У нас с сестрой только один выход был — замуж удачно выйти. Но кто ж возьмет в жены дочерей нищего отца и слепой матери? Соседки о нас с сестрой так и судачили: какие, мол, из этих нищенок жены, если слепая мать даже ведению хозяйства их обучить не может? Неумехами, мол, обе растут: ни стирать, ни готовить, ни дом в порядке содержать не способны. Я обижалась, плакала. А отец успокаивал: злые люди, мол, что с них взять? Зато как только вы меня в миссию взяли, соседки мигом рты позакрывали, — злорадно усмехнулась Марьям. — То, бывало, нос от всей нашей семьи воротили и даже нечистоты под забор подбрасывали, а тут с отцом чуть ли ни с другого конца улицы здороваться начали. А уж когда вы несколько раз за мной на машине заехали, так и со мной издалека раскланиваться начали. — Она вдруг снова всхлипнула. — Я отцу уже намекала, что маму в Швейцарии могут вылечить, а он удивляется: неужели, мол, чужие люди могут вот так запросто, ни с того ни с сего и маму вылечить, и жильем нас в своей стране обеспечить, и образование вам с сестрой помочь получить? Тяжелая у него жизнь была, вот и не верит он в добро, да еще и от посторонних людей…

— Ничего, скоро сам во всем убедится, — ободряюще улыбнулась Джин и вытерла концом платка слезы со щек Марьям. — Ты, главное, скажи им, что выезжаем мы через неделю и что брать с собой ничего не надо. Ну, кроме документов и разве что каких-нибудь памятных вещей. Только не забудьте взять результаты обследований твоей мамы у местных окулистов: они понадобятся швейцарским докторам, чтобы узнать, чем была вызвана слепота и как протекала на первых порах. Заодно решите, что будете делать с домом: продавать или родственникам оставите. В общем, начинайте готовиться, времени у нас не так уж и много. Поэтому сегодня отправляйся домой с работы пораньше, — разрешила Джин, — обсуди всё со своими. Если они ехать все-таки не захотят, предупреди меня заранее. Тогда поедешь одна, но предварительно получив здесь, в Иране, разрешение отца. Не побоишься ехать в чужую страну одна, без родственников? — спросила Джин, пристально посмотрев на Марьям.

— А чего мне бояться, ханум? — задорно откликнулась та. — Я же не совсем одна буду, а с вами. Но я все-таки думаю, что родители и сестра со мной поедут. Ради того, чтобы мама вылечилась, отец её уговорит, я уверена. А она привыкла во всем его слушаться.

— Вот и хорошо, — заключила Джин. — Значит, будем надеяться на коллективный отъезд.

— Можно, я сама сделаю вам укол, ханум? — спросила Марьям, указав глазами на термос. — Я умею.

— Нет, Марьям, это очень сложный укол, — мягко отказалась Джин. — Тебе еще только предстоит научиться делать такие. Пойди пока лучше к Франсуа и сообщи ему о нашем скором отъезде. А заодно и доктора Нассири поставь в известность.

— Хорошо, ханум, я мигом, — придерживая тунику, Марьям побежала к двери. — А вам потом кофе принести, ханум? — остановилась она на пороге. — Или чай.

— Лучше чай, холодный, — попросила Джин. — Такой же, как вчера. Я за ночь весь кувшин осушила, — кивнула она на пустой кувшин. — После этого укола всегда очень пить хочется.

— Слушаюсь, ханум, я скоро. — Девушка выбежала в коридор, несильно хлопнув дверью.

* * *

Джин оторвала от упаковки шприц, открыла термос, смешала лекарство с растворителем. Закатав рукав одежды, сделала себе очередной укол. «Вот и еще один синяк гарантирован, — подумала грустно. — И, боюсь, далеко не последний». Бросив использованный шприц и пустые ампулы в термос, закрыла его, опустила рукав, взглянула на часы. По её подсчетам, до визита аль-Балами оставался час, не больше. И почти столько же — до предполагаемой встречи французского атташе с семьей Лахути в Тегеране. Джин вдруг поймала себя на странном ощущении, что впервые не может понять: мчится время или, напротив, тянется с черепашьей скоростью. Напряженные до предела нервы требовали скорейшего разрешения событий, ждать было уже просто невмоготу. Разум же диктовал прямо противоположное: чем медленнее будет тянуться время, тем больше шансов на успешный исход задуманной операции.

Дабы отвлечься от боли в месте инъекции, Джин подошла к окну, посмотрела вниз, на то место, где еще недавно стояла машина Лахути. Сейчас там было пусто. Но очень скоро здесь появятся машины аль-Балами и его помощников. Очень хотелось, чтобы это случилось как можно позже…

— Прошу прощения, мадам, — в комнату неслышно вошел доктор Маньер. — Марьям сказала, что мы через неделю уезжаем. Это так?

— Да, это так, Франсуа, — повернулась к нему Джин. — Правда, пока это устная информация, но официальное распоряжение из женевской штаб-квартиры должно поступить буквально на днях.

— Вы приняли лекарство? — Франсуа указал пальцем на термос.

— Да, только что.

— Я должен заметить, мадам, — доктор поправил очки, — что ваше легкомыслие…

— Марьям уже передала мне ваше мнение о моем легкомыслии, — с улыбкой перебила его Джин. — Но болеть, извините, мне некогда — надо работать, А в связи со скорым отъездом домой работы у нас с вами существенно прибавится, Франсуа. — Она подошла к рабочему столу, открыла на мониторе общий список пациентов, продолжила: — Во-первых, надо составить документацию на всех больных. Во-вторых, выписать тех, кто уже пошел на поправку, и распределить по исфаханским больницам тех, кому лечение еще потребуется. Для каждого такого больного необходимо составить индивидуальный план лечения, обеспечить медикаментами и передать иранским врачам. Когда вы планируете оперировать Симин Туркини?

— Сегодня, мадам, — ответил Франсуа. — Тянуть больше нельзя, ведь надо еще успеть удостовериться в её хорошем самочувствии после операции. Делать ей операцию перед самым нашим отъездом, согласитесь, недопустимо.

— Не возражаю. Привлеките к операции и доктора Нассири, — посоветовала Джин. — Операцию Симин Туркини должны сделать именно мы, поскольку я не уверена, что исфаханские врачи справятся с ней лучше. Перед отъездом подберите женщине подходящий протез, чтобы в дальнейшем у нее не возникло с его приобретением никаких трудностей. Дом Симин разрушен землетрясением, поэтому нужно будет подыскать и жилище, куда она смогла бы вселиться с ребенком после выписки. Пожалуй, я поручу это Марьям. То же касается и других больных: нам надо заранее проконтролировать, какие жилищные условия предоставят им местные власти после выписки из нашей миссии.

— Ханум, я принесла обещанный чай, — с кувшином в руках в комнату втиснулась Марьям. — Доктору Нассири тоже всё сообщила. Между прочим, он сильно разволновался; сказал, что зайдет к вам сразу, как только закончит утренние процедуры с Агдаши. — Заменив пустой кувшин новым и сглотнув слюну, спросила: — Может, еще и кусочек шоколадного кекса к чаю, ханум?

Джин, несмотря на внутреннее напряжение, рассмеялась: уж слишком прозрачной показалась ей нехитрая уловка девушки — предложить кусочек кекса госпоже, чтобы за компанию угоститься и самой.

— Франсуа, вы уже завтракали? — поинтересовалась Джин у французского доктора.

— Нет еще, — рассеянно пожал тот плечами. — Не успел.

— Вот и отлично, — провозгласила Джин. И повернулась к медсестре: — Марьям, так и быть, уговорила. Принеси кофе и кекс мне, доктору Маньеру, себе и доктору Нассири. Пригласи его тоже к завтраку.

— Я как ветер, ханум! — просияла Марьям и выскочила в коридор, чуть было не уронив с подноса пустой кувшин из-под чая.

— Наивная, но очень способная девушка, — неожиданно похвалил Марьям француз. — Почти не знает ни английского, ни французского, однако ассистирует не хуже Жерома или Кристофа. У нее прекрасная интуиция — она просто кожей чувствует, что от нее требуется в данный момент. И еще у Марьям удивительное чувство времени — ни секунды простоя! Порой я только подумаю, что нужно бы о чем-то попросить её, глядь — а она уже всё исполнила. Кстати, в последнее время Сухраб стал обучать её английскому, и работать с ней стало еще легче. А медицинские термины, я заметил, она вообще схватывает на лету.

— Если Марьям получит качественное профильное образование, эти её природные способности помогут ей стать высококлассным врачом, — в голосе Джин прозвучала гордость за свою ученицу.

— Я буду рад, если это случится, — серьезно ответил доктор.

— Ох, Марьям, нельзя ли поосторожнее?! — послышался из коридора возмущенный голос доктора Нассири. — Вы же меня чуть с ног не сшибли! И как только еще посуду умудрились не разбить?..

— Не волнуйтесь, доктор, я и на ногах стою крепко, и поднос держу крепко, — парировала неунывающая Марьям.

— Она уже на выходе отсюда чуть не расшибла этот злосчастный кувшин, — поведал доктор Маньер появившемуся на пороге доктору Нассири, — а теперь вот второй раз едва не ударила вас им в коридоре. В третий раз, чует мое сердце, она его точно разобьет, и когда наш офис-менеджер Кретьен начнет перед отъездом проводить инвентаризацию, дабы передать иранцам всё, что они предоставили нам для успешной работы миссии, этой единицы посуды он явно не досчитается. А кувшин-то, вне всякого сомнения, местного производства, не французский…

— Марьям очень возбуждена, её можно понять, — заступился за девушку доктор Нассири, промокая лоб ослепительно белой салфеткой. — Признаться, я тоже. Наша милая Марьям сообщила мне только что, что мы выезжаем в Швейцарию чуть ли не завтра. Это так, Аматула? — обратился он к Джин, усаживаясь рядом с Франсуа на кожаный диван напротив рабочего стола. — Просто не верится!

— Ну, насчет «завтра» — это всего лишь преувеличение в стиле нашей Марьям, — улыбнулась Джин. — Нетерпение юности, так сказать. Однако в течение этой недели мы действительно покидаем Исфахан, Сухраб. Документы на наш выезд уже готовятся в Швейцарии.

— А на меня и мать с сыном Агдаши — тоже? — осторожно поинтересовался Нассири. — Неужели Ахмадинежад нас выпустит?

— Выпустит, — заверила его Джин. — Выпустит всех, кого мы внесем в список желающих эмигрировать из страны. Вокруг имени вашего президента вот-вот разразится крупный дипломатический скандал, который может обернуться для Ирана не просто ужесточением санкций, но и полным разрывом отношений с Западом. А это для него, естественно, почти смерти подобно. Ведь если весь западный мир объединится против Ирана, ему не поможет даже такой существенный гарант стабильности, как нефть. Произошла же аналогичная ситуация в Советском Союзе, когда в середине восьмидесятых цены на нефть были искусственно опущены там до шести долларов за баррель. Так что можно сколько угодно поливать грязью западные ценности в СМИ, но абсолютный отказ от конкуренции с Западом ведет к гигантской стагнации и обнищанию. И иранские руководители могут убедиться в этом хотя бы на примере Северной Кореи. Ахмадинежад же предпочитает балансировать на тонкой грани и, на самом деле четко понимая сложившуюся ситуацию, пойдет на все наши условия, чтобы сохранить лицо. И не потерять при этом расположения своих союзников — России и Китая.

— Аллах всемилостивый, помоги, чтобы так всё и получилось! — молитвенно сложил руки на груди Нассири. — Кстати, мне уже звонила жена, — поделился он радостью с присутствующими. — Она очень довольна тем, как всю нашу семью приняли французы.

— Это же замечательно, Сухраб! — радостно воскликнула Джин.

— Поначалу Парванэ не хотела покидать Иран без меня, — продолжил доктор, — а я не мог сказать ей, что тесно привязан к семейству Агдаши и миссии, — продолжал доктор. — Когда же сегодня Марьям сказала мне, что мы тоже скоро уезжаем, я почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мог ли я мечтать об этом еще совсем недавно?! Вам меня не понять, дорогой Франсуа, — повернулся Нассири к Маньеру. — Живя в Париже, вы даже не замечаете, сколько вам всего дано и позволено, вы воспринимаете всё как должное. Правда, мы тоже когда-то жили так же. Пока мрачный старик Хомейни не подмял нашу страну под свое учение. Его именем назвали всё, что только можно было назвать, словно в Персии до него никогда и не было по-настоящему великих людей, вписавших свои имена в историю золотыми буквами. В глубине души все образованные люди ждали смерти Хомейни, но когда он умер, ничего, увы, не изменилось. Его идеи словно внедрились в подкорку каждого иранца, и благодаря деятельности последователей Хомейни мы постоянно ощущаем его присутствие. Он по-прежнему контролирует всю жизнь в Иране! Тридцать лет назад я и представить не мог, что режим в Персии столь кардинально изменится, иначе мы с Парванэ ни за что бы здесь не остались. Благо у нас была возможность уехать в Америку, где я когда-то работал. Просто пока я размышлял, как можно добиться справедливости в нашем обществе, как сделать так, чтобы разрыв между богатыми и бедными сократился, новое правительство жестко закрутило все гайки, сделав добровольный отъезд из Ирана невозможным.

— Ну, это характерно для любого авторитарного государства, — заметила Джин и посмотрела на настенные часы: время приближалось к одиннадцати часам утра. — Верхушка, захватившая власть в ходе революции, никогда не пожелает расстаться с ней добровольно. Мировая история доказала это на примере Ирака, Сирии, Ливии, Советского Союза. К счастью, кризис элиты при авторитарном правлении наступает быстро, он неизбежен. Думаю, Иран тоже столкнется с этим в ближайшем будущем: выпустит пар, и общество снова вернется к демократии.

— Моя Парванэ давно уже потеряла веру, что когда-нибудь мы с ней снова будем жить как при шахе. И теперь возможность возвращения в Америку видится ей сказочным волшебным сном. Вы истинный ангел Аллаха, Аматула, — благодарно взглянул Нассири на Джин, — и я не устану повторять это до конца своих дней. Вы воплощаете в жизнь мечты окружающих вас людей! А заслуги вашей организации Красного Креста и вовсе безмерны! Скажу вам всем откровенно: я считаю для себя очень большей честью, что вы позволили мне примкнуть к вашей миссии! — торжественно произнес он. — И самым важным делом своей жизни я считаю дело, которое делал вместе с вами! Кстати, — спохватился вдруг Нассири, — а где Шахриар? Кажется, я еще не видел его сегодня…

— Я тоже, — озадаченно кивнул доктор Маньер.

— Он поехал в Тегеран, — коротко обронила Джин и снова посмотрела на часы: секундная стрелка пробежала последние деления, пробило одиннадцать. — Сказал, что по делам.

— По делам в Тегеран?! — Нассири тревожно заерзал на диване. — С чего вдруг? Вчера вроде не собирался.

— Да, мне он тоже сказал, что поехал в Тегеран, — подтвердила слова Джин Марьям, втолкнув в комнату передвижной столик на колесиках, уставленный чашками, кофейником и блюдом с аккуратно нарезанным шоколадным кексом, прикрытым вышитой салфеткой. — Я встретила капитана Лахути, когда он шел к машине. Спросила, когда вернется, — продолжала девушка, подкатывая столик к дивану, — а он пообещал, что скоро. Сразу, мол, как только решит все свои дела в столице. — Зажмурившись, Марьям торжественно сдернула салфетку с кекса. — Угощайтесь! — предложила радушно.

— Благодарю вас, мадемуазель. — Доктор Маньер взял кофейник, налил кофе сначала дамам, а потом Нассири и себе. — А как, кстати, кувшин, который вы дважды едва не уронили? Он еще цел, мадемуазель? — поинтересовался деланно равнодушно.

Джин неодобрительно покачала головой: сколько можно, мол, подтрунивать над девушкой, Франсуа? Однако Марьям нисколько не обиделась.

— Цел, — сообщила беспечно. — Чего ему сделается?

— Что ж, тогда я искренне рад за нашего офис-менеджера: значит, ему не придется возмещать иранцам ущерб за эту посудину, — с улыбкой заключил Франсуа и, попробовав кекс, оценил: — Очень вкусно!

— Марьям, присоединяйся скорее, пока мы всё не съели, — поторопила Джин помощницу.

— Ой, спасибо, ханум, я мигом, — Марьям шустро расположилась на кожаном пуфе перед диваном.

— Позвольте поухаживать за вами, мадемуазель, — Франсуа протянул ей чашку кофе и ломтик кекса.

— Спасибо, доктор, — Марьям смутилась, покраснела и потупилась.

— Неожиданный поступок, Франсуа, — добродушно рассмеялась Джин. — Марьям привыкла, что вы всё время придираетесь к ней, но теперь, кажется, вы начинаете находить с ней общий язык.

— Нет, и все-таки я не понимаю, зачем Шахриар поехал в Тегеран? — снова подал голос Нассири, явно не на шутку обеспокоенный. Из всех присутствовавших в комнате только Джин понимала, что доктор волнуется не зря. — Он не сказал вам, зачем едет в Тегеран, Аматула? — повернулся к ней всем корпусом Сухраб.

— Сказал, что для получения повышения в звании, — уклончиво ответила она.

— О, наш капитан вернется майором?! — удивленно воскликнул Франсуа. И добавил не без иронии: — Оказывается, служба при нашей миссии тоже положительно сказывается на карьере.

— Но почему же у меня плохое предчувствие? — не унимался доктор Нассири. — Мне кажется, что Шахриар сюда уже не вернется. Возможно, мы вообще его больше не увидим! Он просто не хотел заранее никого расстраивать, потому и придумал историю с повышением…

Джин заметила, что настроение у Сухраба окончательно испортилось, и он даже не притронулся к кофе.

— Вы правы, доктор: Шахриара мы увидим нескоро, — сжалилась над ним Джин. — Но это не значит, что не увидим его никогда вообще. Напротив, я думаю, что в самом ближайшем будущем мы узнаем о нашем капитане достаточно хорошие вести.

— Что он стал генералом, например, — весело добавила Марьям. — И теперь занимает важный пост в Тегеране.

Её шутка повисла в воздухе, никто на нее не откликнулся. Оба доктора — Нассири и Маньер — внимательно смотрели на Джин.

— Что вы имеете в виду, Аматула? — осмелился спросить после довольно продолжительной паузы Маньер.

Ответить Джин не успела: её мобильный телефон пропел «Полет валькирий» Вагнера. Она взяла со стола трубку, взглянула на дисплей, узнала швейцарский номер матери.

— Прошу прощения, я покину вас на минуту, — сказала Джин и, поднявшись с кресла, быстро вышла вместе с телефоном в соседнюю комнату. Плотно прикрыла за собой дверь.

* * *

— Я слушаю вас, доктор, — произнесла в трубку, коснувшись сенсорной кнопки.

— Здравствуйте, Аматула.

Родной, чуть низковатый и переливчатый голос матери, немного похожий на голос бабушки Маренн. Мама всегда и во всем немного копировала бабушку. И от этого родного голоса, с детства сулившего покой и беспечность, сердце Джин сладко заныло: скоро она снова увидит всех своих родных.

— У меня для вас новости, Аматула, — голос матери звучал деловито, но одновременно чуть дрожал. Джин поняла: мама тоже разволновалась. — Ваш отъезд из Исфахана намечен на пятьдесят первую неделю года, скорее всего на пятницу. Так что Рождество вы встретите дома.

— Не самая плохая перспектива, доктор, — заставила себя улыбнуться Джин. — Благодарю за приятное известие.

«И мы сядем с тобой за стол, мама, — думала она, — и будем наслаждаться нашей любимой индейкой с яблоками и черносливом и рождественским тортом со сливками и клубникой. И с нами сядут папа и Джек. Джек обязательно приедет на Рождество из Вест-Пойнта, чтобы похвастаться новой кадетской формой».

Телефон ненадолго замолчал: наверное, мама думала о том же.

— Иранская сторона очень жестко настаивает на отъезде миссии, — продолжила она наконец нарочито сухо. — Возможно, у них есть для этого основания.

«Еще бы, — иронически усмехнулась про себя Джин. — Да будь их воля, они бы нас всех на мелкие кусочки тут растерзали».

— Комиссии ЮНЕП и МАГАТЭ будут продолжать работать в Иране на собственных базах, но уже без нашего участия. По крайней мере на первых порах. Не думаю, что знания и опыт наших врачей не понадобятся иранцам уже в скором будущем. Так или иначе, но я распорядилась, чтобы документы на выезд всех сотрудников миссии, а также тех, кого вы намереваетесь вывезти с собой из Ирана, были доставлены вам дипломатической почтой уже до конца этой недели. Иранская сторона хотя и со скрипом, но всё же дала согласие на выезд из страны своих граждан, подтвердила каждую запрошенную вами фамилию…

«Хм, а куда им было деваться? — хмыкнула Джин саркастически. — Да и русские поднадавили, конечно. Особенно после ареста их курьера в Шереметьевском аэропорту. Чтобы американцы дело на весь мир не раздули, лучше уж приструнить Иран: нечего, мол, упорствовать в эмиграции соотечественников. Всё ясно, как божий день».

— …В том числе и на выезд тех, кого доставили в посольство Франции сегодня, — тонко намекнула мать на родственников Лахути.

— Они уже на месте?! — сердце Джин радостно забилось.

— Да, атташе Франции привез сегодня в иракскую миссию двух пожилых супругов и их внуков, трех мальчиков. Самочувствие у всех нормальное. Они немного взволнованы, но это пройдет.

— Самый младший мальчик серьезно болен! — предупредила Джин. — У него тяжелый врожденный порок сердца. Открытый артериальный проток. Ему необходим строгий больничный режим. И эффективные лекарства, конечно же.

— Я попросила атташе Франции отсканировать и прислать мне по электронной почте медицинские документы мальчика, — сказала Натали. — На их основе мы выработаем рекомендации, предупреждающие возникновение непредвиденных осложнений. Не беспокойтесь, Аматула: без квалифицированной медицинской помощи ребенок не останется. Заодно поручу нашим специалистам рассмотреть возможность проведения операции сразу по прибытии мальчика из Тегерана в Швейцарию.

— Авиаперелет не причинит ему вреда? — спросила Джин тревожно.

— Нет. При соответствующем уходе он его даже не заметит, — заверила мать.

«Я никогда не сомневалась, мама, что ты, как и бабушка, не откажешь в помощи никому, кто в ней нуждается, — подумала Джин. — Не откажешь ни в тепле, ни в еде, ни в заботе. Никогда не заставишь просить себя дважды и никогда не останешься равнодушной, кто бы ни обратился к тебе за помощью — друг или бывший враг. А главное, ты никогда не попросишь за свои труды вознаграждения, потому что успешный результат уже сам по себе для тебя награда».

— Итак, готовьте документацию, Аматула, — всё так же деловито заключила Натали, — завершайте все необходимые операции и процедуры и начинайте договариваться с иранцами по поводу передачи им отдельных пациентов. Если возникнут какие-то сложности, немедленно сообщайте: будем действовать сверху. Приказ об отзыве вашей миссии из Исфахана поступит к вам от нас в ближайшие дни. Кстати, Аматула, хочу поделиться с вами радостью. — Джин почувствовала, что мать улыбнулась. — Вчера состоялось очередное заседание нашего Совета, и деятельность вашей миссии в Иране была удостоена самых высоких похвал. Наш президент, господин Келленбергер, просил меня передать вам благодарность. Мы гордимся, что в наших рядах работают смелые и бесстрашные люди, готовые жертвовать собой во имя торжества жизни на земле. Которые работают ради того, чтобы как можно сильнее ударить смерть по её отвратительной морде.

— Так говорила леди Клементина Черчилль. Я помню её слова, доктор.

«И моя бабушка тоже так говорила», — добавила Джин мысленно.

— Возвращайтесь скорее, Аматула. — Натали повесила трубку.

Джин нажала кнопку отбоя, прижала телефон к груди, подошла к окну. Ей казалось, что трубка каким-то чудесным образом всё еще хранит голос матери, её тепло.

* * *

— Прошу извинить меня за вторжение, Аматула, — приоткрыв дверь, в комнату заглянул доктор Нассири, — просто я хочу спросить у вас…

— Заходите, Сухраб, — кивнула ему Джин. — Только дверь за собой прикройте. — Она уже догадалась, что речь сейчас пойдет о капитане Лахути.

— Поверьте, я не подслушивал ваш разговор, Аматула, но случайно услышал несколько заключительных фраз, — признался Нассири шепотом, приблизившись к Джин почти вплотную. — Дело в том, что я очень волнуюсь за… — он нервно сцепил пальцы на груди.

— …Шахриара? — закончила она за него фразу.

— Да, — с готовностью кивнул доктор. — Понимаете, Аматула, он лично говорил мне, что не хочет ехать в Тегеран, поскольку знает, что его там арестуют. Арестуют за утечку информации об аварии на секретном заводе, за мой побег из госпиталя вместе с Али Агдаши и его матерью. Скажите мне правду, Аматула, где сейчас Шахриар? Его уже арестовали? Нынешней ночью?

— Нет, Сухраб, утром Шахриар был еще здесь, так что Марьям сказала вам правду, — ответила Джин. — А потом он действительно уехал. Но не в Тегеран. А вот точнее я не могу вам пока сказать, Сухраб, не обижайтесь. По крайней мере не сейчас. Надеюсь, вы меня понимаете. Кстати, с минуты на минуту, — она посмотрела на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, — к нам сюда заявятся не очень приятные гости. Они прибудут из Тегерана с целью как раз арестовать Шахриара. Которого, как вам теперь известно, здесь уже нет.

«Точнее, они приедут удостовериться, что капитан Лахути превратился в безжизненный труп, и большие неприятности им самим теперь не грозят, — подумала Джин с грустной иронией. — Иначе зачем бы они тогда „предупреждали“ Шахриара по столь сложной схеме?» Но вслух она этого говорить не стала, чтобы не напугать Нассири еще больше: он ведь скорее всего тоже знаком с аль-Балами, раз тот был другом Шахриара.

— Кто бы сюда ни приехал, Сухраб, и о чем бы вас ни спрашивал, — предупредила она доктора на всякий случай, — отвечайте одно: Шахриар рано утром уехал в Тегеран. Если же скажете что-нибудь другое — лишите тем самым своего друга шанса на спасение. Нам нужно потянуть время как можно дольше, и вы должны помочь мне в этом, Сухраб. Если всё сложится удачно, то, возможно, уже сегодня ночью мы узнаем, что Шахриар находится в безопасности.

— Я так и знал, что вы поможете ему избежать ареста! — всплеснул руками Нассири. — Я не ошибся в вас, Аматула: вы — истинный ангел Аллаха! Вы и все те, кто помогает вам творить добро. По случайно подслушанной вашей фразе о мальчике с пороком сердца и не закрывшимся артериальным протоком, — понизил он снова голос, — я догадался, что речь идет об Амире, младшем сыне Шахриара. Значит, его семья теперь тоже в безопасности, как и моя? Я позвоню Парванэ, узнаю, вместе ли они сейчас… — Нассири вынул из кармана трубку.

— Не надо пока никому звонить, Сухраб, — твердо перехватила его руку с телефоном Джин. — Это опасно. Всё, что вы хотите знать о семье Лахути, я скажу вам и сама. Да, речь в моем телефонном разговоре шла именно о сыне Шахриара. По просьбе нашей женевской штаб-квартиры французский атташе забрал сегодня в Тегеране родителей капитана Лахути и трех его сыновей и предоставил им всем надежное убежище. Но пока об этом никто не должен знать. Вы меня понимаете, Сухраб? — Тот растерянно кивнул. — Даже если ваша супруга позвонит вам и сообщит что-либо о семье Лахути, попросите её не обсуждать с вами эту тему по телефону. По крайней мере до тех пор, пока мы не будем убеждены, что Шахриар тоже находится в безопасности.

— Я всё понял, Аматула, — торопливо убрал трубку в карман Нассири, — простите меня, дилетанта. Я не подведу вас, обещаю! И вообще я преклоняюсь перед вами — бесстрашным белокрылым ангелом Аллаха! — расчувствовавшись, он наклонился и поцеловал забинтованную руку Джин.

— Ну полноте вам, Сухраб, — смутилась она. — Я просто выполняю свой долг врача.

— О нет, Аматула, к доброте нельзя принудить никакими приказами и медицинскими клятвами! — воскликнул доктор. — Смелость и самопожертвование невозможно воспитать в человеке, если они не были заложены в нем самой природой. У вас были благородные предки, Аматула!

«В этом вы правы, Сухраб, — мысленно согласилась Джин с коллегой. — И даже куда более благородные и достойные, чем я. Так что мне еще многому предстоит у них научиться».

— К нам кто-то приехал, ханум! — крикнула с порога Марьям, распахнув дверь. — Кажется, тот самый полковник!

— Я не понимаю, что ему здесь надо? — проворчал за спиной Марьям доктор Маньер. — Чего ради он сюда зачастил? Может, желает пройти обследование на европейском уровне? Так сразу бы так и сказал.

— Боюсь, что цель визита полковника далека от медицинского обследования, — задумчиво проговорила Джин.

Нассири подошел к окну, отдернул занавеску, доложил:

— Аль-Балами и его люди.

— Вы с ними знакомы, Сухраб? — спросила Джин и посмотрела на часы: без двадцати двенадцать. Явились на двадцать минут раньше, чем предполагал Лахути.

— Только с полковником, — признался Нассири, — Шахриар нас однажды познакомил. Не скажу, что мы были с аль-Балами друзьями: напротив, мне он всегда был отчего-то неприятен. А моя Парванэ и вовсе на дух не переносила ни его самого, ни двух его жен. У нее просто в уме не укладывается, как можно жить с мужчиной, зная, что он на таких же законных основаниях живет еще и с другой женщиной. Причем не где-нибудь на соседней улице, а в их же общем доме. Признаться, у моей Парванэ старые, дореволюционные представления о браке. Равно как и о жизни вообще. Впрочем, у меня тоже. Поэтому в свой дом мы аль-Балами никогда не приглашали.

Джин тоже подошла к окну, посмотрела вниз. Увидела легковую машину и мини-вэн. Полковник аль-Балами стоял около легковушки и о чем-то разговаривал с лейтенантом исламской стражи, оставшимся старшим за Шахриара.

— Франсуа, Сухраб, — обратилась она к коллегам, — прошу вас пойти к больным и заняться самыми неотложными делами. Если полковник аль-Балами нанесет вам визит и спросит вас о Шахриаре, скажите ему то, что знаете: что сегодня в девять часов утра капитан Лахути уехал в Тегеран. Марьям, ты можешь даже повторить слова капитана, которые он сказал тебе перед отъездом. — Джин взглянула на девушку, и та понимающе кивнула. — Вас, Франсуа, я думаю, полковник вообще ни о чем не будет спрашивать, поскольку вы не говорите на фарси, а сам он — ни на одном другом языке кроме родного. Так что зовите Кристофа и Жерома и начинайте готовить к операции Симин Туркини. А вот вас, дорогой Сухраб, полковник допросит всенепременно. Я надеюсь, вы помните всё, о чем мы с вами договорились? — Доктор ответил солидным молчаливым кивком. — Кстати, хочу вас всех предупредить: поскольку на территории миссии вы пользуетесь полной неприкосновенностью, то на время беседы с представителями местной власти имеете право пригласить юриста миссии. Для соблюдения юридических формальностей, так сказать. Во избежание возможных недоразумений советую вам именно так и поступить. Неизвестно, что предпримет аль-Балами, если кто-то из вас останется с ним наедине. Отказать ему в праве разговора с нами мы не можем, но осторожность не помешает. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, ханум, — ответил за всех Нассири. — Лично я обязательно приглашу на время беседы с полковником вашего юриста.

— Что ж, тогда разойдитесь пока по рабочим местам, — распорядилась Джин и снова выглянула в окно. Козырнув полковнику, лейтенант побежал к зданию, где располагались казармы охраны, а аль-Балами, одернув мундир, двинулся к входным дверям миссии. — Кажется, аль-Балами направляется сюда. Что ж, я поговорю с ним сама.

— Но, мадам, — предложил Маньер осторожно, — может быть, вы позволите мне поприсутствовать рядом? В качестве свидетеля, так сказать…

— Благодарю за поддержку, Франсуа, но не стоит, — отказалась Джин. — Полковнику прекрасно известно, о чем он может себе позволить беседовать со мной, а о чем — нет. В конце концов я ведь не гражданка Ирана, собирающаяся покинуть страну, а официальный представитель очень солидной и уважаемой в мире гуманитарной организации. Так что не волнуйтесь за меня, Франсуа: аль-Балами не позволит себе в моем присутствии ничего такого, что выходило бы за рамки общепринятых правил и приличий. Тогда как в присутствии постороннего лица разговор может не получиться. Поэтому возьмите с собой Марьям, Франсуа, и отправляйтесь с ней к Симин Туркини. — Она подошла к Марьям, ласково погладила по руке. — Всё обойдется, Марьям, не вешай носа.

— Ладно, мадемуазель, прошу следовать за мной, — тронул доктор Маньер готовую вот-вот расплакаться девушку за рукав. — Думаю, тут и без нас разберутся. Сухраб, вы с нами?

— Да, да, конечно, — взволнованно поправив очки, Нассири поспешил за французским доктором и Марьям. На пороге не выдержал — остановился. — Я вас очень прошу, Аматула, будьте с полковником осторожны, — попросил проникновенно, почти отечески. — Я знаю эту породу людей: они способны на любую пакость, на любой бесчестный поступок. Не доверяйтесь ему, ханум. Будьте начеку!

— Я знаю, Сухраб, с кем имею дело, — улыбнулась в ответ Джин. — Да и полковник знает, что я крепкий орешек и что у меня надежная защита, которую в сложившихся обстоятельствах ему лучше не испытывать на прочность. Так что, я думаю, он будет предельно вежлив со мной.

— Я буду молить Аллаха, чтобы всё закончилось благополучно. Для всех. — Нассири многозначительно посмотрел на Джин, и она поняла, что он имеет в виду и Шахриара.

— Надеюсь, что Аллах услышит ваши молитвы, Сухраб.

* * *

— Ага, Нассири, вот вы-то как раз мне и нужны! — раздался в коридоре грубоватый окрик полковника. — Кстати, почему, интересно, у вас сегодня не раздают противорадиационные фартуки? Радиация закончилась, а?!

— Господин полковник, будьте любезны оставить пока доктора Нассири в покое, — поспешила вмешаться Джин, увидев на лице Нассири растерянность, вызванную внезапностью появления аль-Балами. — Согласно международному закону о защите личности, господин Нассири имеет право объясняться с представителями властей страны, от которой потерпел политические притеснения, в присутствии адвоката. И наш адвокат, месье Буа-Канн, сейчас подойдет. Пожалуйста, Франсуа, пригласите его сюда, — попросила она французского доктора, в замешательстве застывшего от наглости полковника в коридоре. — И приготовьте вместе с ним помещение, где господин полковник мог бы побеседовать с доктором Нассири так, чтобы ничьи права не были при этом нарушены либо ущемлены.

— Хорошо, мадам, сейчас позову, — несколько севшим голосом ответил Франсуа. И прошипел вполголоса доктору Нассири: — Идемте уже скорее, Сухраб! Не мозольте ему глаза!

Джин же тем временем сухо осведомилась у незваного гостя:

— Не могу ли пока удовлетворить ваше любопытство я, полковник? Что вас привело к нам на этот раз? Пожалуйста, входите, — жестом пригласила она его в свой кабинет. — Не волнуйтесь, помещение уже обеззаражено, — наградила его Джин ехидной улыбкой, заметив, что тот слишком уж нерешительно переступает через порог. — Дело в том, господин полковник, что полоний… — на этом слове аль-Балами вздрогнул и втянул голову в плечи, — распространяется в окружающей среде с поистине молниеносной скоростью и цепляется ко всему, даже к частичкам пыли. Но незначительные количества его легко удаляются даже с помощью обычной влажной уборки. Моя же болезнь тоже уже практически побеждена, так что и меня вам бояться не следует. Присаживайтесь, — она указала ему на кожаный диван. — Я слушаю вас.

— Благодарю, ханум.

Аль-Балами тяжело, с сопением, опустился на диван. Поерзал, устраивая свое тучное тело поудобнее. Джин заметила, что выглядит он гораздо хуже, чем в предыдущую их встречу: лицо опухло, глаза, и без того малюсенькие, превратились в узкие щелочки, украшенные снизу массивными синеватыми мешками. Судя по всему, переживания минувшей ночи не прошли для полковника даром: явно трясется и за свою карьеру, и за будущее благополучие.

— Известно ли вам, ханум, — приступил к «допросу» аль-Балами, предварительно промокнув платком покрывшийся испариной лоб, — где сейчас находится капитан Лахути?

— А почему это должно быть известно мне? — ответила Джин встречным вопросом, недоуменно пожав плечами и присев в кресло напротив. — Разве капитан Лахути — мой подчиненный, чтобы докладывать мне о своих планах? Впрочем, со слов нашей медсестры Марьям — она встретила его сегодня утром, — мне известно, что капитан уехал в Тегеран. А уж зачем он туда отправился — это, я полагаю, вам, господин полковник, известно лучше, чем мне.

— В котором часу он уехал?

— Точно не знаю, — вновь пожала плечами Джин, — но Марьям говорила, что где-то около девяти часов утра.

Полковник опустил голову и замолчал. Его толстые, похожие на сосиски пальцы беспрестанно мяли берет, выдавая внутреннее нервное напряжение. Покатый шишковатый лоб снова покрылся испариной.

— Пока всё совпадает, — пробормотал он вполголоса, не отрывая взгляда от ковра. — Лейтенант аль-Карим сказал мне то же самое…

«А ты надеялся, что Шахриар пустит себе пулю в висок, и ты приедешь сюда лишь затем, чтобы забрать его труп и отчитаться перед начальством в ликвидации отступника, позволившего себе нарушить приказ и попрать столпы учения Хомейни? — позлорадствовала мысленно Джин. — Или рассчитывал, все-таки застав бывшего лучшего друга, который спас тебе когда-то жизнь, живым и невредимым, укокошить его самолично? Впрочем, вряд ли… Ты ведь для того и придумал звонок от доктора, чтобы Шахриар сделал всё сам, а ты бы лишь пенки сиял, не пачкаясь. Да еще и повышение в звании потом за это получил бы. Нет, Шахриар ошибался: ты никогда не был ему другом! Напротив, ты люто ненавидел его и всю жизнь завидовал ему. Он-то вырос в хорошей интеллигентной семье, учился на архитектора, а ты в это время мыл унитазы в отеле „Шератон“ и яростно ненавидел богачей, справлявших в эти унитазы нужду. Зато потом ты попал на „нужную“ волну, и, возможно, эта волна возносила бы тебя всё выше, если б на твоем пути не выросла вдруг эта тощая жердь-врачиха из миссии, как ты меня называешь. Однако неудачка у тебя вышла с генеральскими-то нашивками, разлюбезный ты наш полковник аль-Балами! Как бы теперь тебя вообще ни разжаловали за „упущенную рыбку“. Обидно, небось, да? Еще бы! Вся карьера насмарку…»

— Что ж, ханум, если вам добавить больше нечего, тогда я, пожалуй, потолкую с вашими сотрудниками. — Аль-Балами нарочито бодро шлепнул берегом себя по колену, но Джин заметила, что пальцы у него буквально ходуном ходят.

— Не возражаю, господин полковник, — ответила она с холодной любезностью. — Сейчас я приглашу сюда медсестру Марьям, но с ней вы обязаны будете говорить в моем присутствии. Девушке еще нет восемнадцати лет, и согласно имеющейся у меня доверенности от её отца, за соблюдением интересов Марьям слежу я. Вот подтверждающий мое право документ, — открыв ящик стола, она извлекла из него и показала аль-Балами бумагу, заверенную юристом. — Одну минуту. — Джин взяла трубку, быстро набрала номер. — Марьям, — произнесла ровно, чтобы не волновать девушку понапрасну, — зайди ко мне, пожалуйста. Полковник аль-Балами хочет задать тебе несколько вопросов. Да, разумеется, в моем присутствии. Сейчас она придет, — сказала Джин полковнику, отключив мобильник. — Может быть, желаете чаю, господин полковник? С сахаром вприкуску, например.

Она с трудом сдержала усмешку, вспомнив, сколь вальяжно вел себя аль-Балами за столом у бассейна в прошлый раз. Бедняга! Тогда он и помыслить не мог, что скоро будет сидеть на краешке дивана, прилагая неимоверные усилия, чтобы хозяйка кабинета не заметила, как у него зубы стучат от страха.

— Нет, нет, благодарю, — полковник отказался так поспешно и с таким неприкрытым ужасом, словно Джин предложила ему не чай, а змеиный яд.

— Как хотите, — равнодушно пожала она плечами.

Ей неприятно было находиться в одном помещении с полковником: он сильно потел, а пот от страха, как говорила бабушка Маренн, всегда отвратительно пахнет. Хуже даже, чем пот солдата после сражения или пот спортсмена после соревнований. Пот трусости источал буквально смрад, и сейчас Джин лично убедилась в этом. Ей хотелось поскорее выставить полковника восвояси и проветрить комнату.

В дверь постучали.

— Можно? — В дверной проем осторожно просунулось лицо Марьям.

— Входи, входи, Марьям, — разрешила Джин. — Садись сюда, — она уступила ей свое место, — чтобы вы с господином полковником хорошо видели друг друга. Он задаст тебе сейчас несколько вопросов, а ты ответишь на них всё, что знаешь.

— Хорошо, ханум, — Марьям робко присела на краешек кресла. — Я готова.

Конечно, полковник вряд ли ожидал, что Марьям сообщит ему что-то новое и важное, но допросить её он был обязан. Беседа тем не менее получилась довольно быстротечной и скучной. Насчет отъезда Шахриара Марьям послушно повторила всё, что утром рассказала всем за завтраком, а больше она ничего и не знала. «Ну и слава богу, что не знает», — подумала Джин.

Пока аль-Балами задавал Марьям разные уточняющие вопросы, Джин отошла к окну и оттуда, из-за спины полковника, взглянула на часы. Часовая стрелка приближалась к половине первого. Успел ли Шахриар добраться до Шираза и встретиться с Тарани? Если да, то сколько времени потребуется им обоим для того, чтобы покинуть страну? Судя по краткости допросов-расспросов, надолго удержать полковника аль-Балами в миссии не удастся. Сейчас он поговорит с Марьям, потом допросит Нассири, затем, возможно, еще раз поговорит с лейтенантом аль-Каримом. И далее последует звонок в Тегеран. А вслед за этим начнутся поиски беглеца. Итак, сколько на всё это уйдет времени? Часа полтора, максимум два. Хватит ли их Шахриару и Тарани, чтобы покинуть Шираз? Конечно, в ожидании темноты они могут укрыться в одном из тайных горных перевалочных пунктов, местоположение которых хорошо известно Тарани. Но до этих пунктов нужно еще добраться, не попавшись на глаза многочисленным полицейским постам. А через два часа фотография Шахриара будет уже у каждого постового…

Да, искать людей «Министерство информации» умеет — этого у него не отнять. Информаторы шныряют здесь всюду, даже в пустыне. Как говорит Дэвид, даже любая пролетевшая над головой птица может оказаться агентом «министерства».

— Хорошо, вы можете идти, — отпустил наконец девушку полковник, тяжело вздохнув.

Взглянув на него, Джин сразу заметила, что отчаяние и страх всё более овладевают им. Осознал, видимо, что случилось то, чего он никак не ожидал. Зверь, который считался уже загнанным, неожиданно ушел, добыча, которая, казалось, была уже в руках, просочилась словно сквозь пальцы и исчезла. Какой-то выскочка-капитан, неудавшийся архитектор вообразил вдруг, что он величественнее самого верховного рахбара! Жертва прозрела и выскочила из капкана еще до того, как капкан захлопнулся, и теперь охотников-загонщиков по головке за это не погладят.

Зазвонил телефон, на дисплее высветился номер адвоката Буа-Канна.

— Вы готовы, Адриен? — спросила Джин, поднеся трубку к губам.

— Да, мадам, мы с господином Нассири готовы, — ответил юрист.

— Доктор Нассири готов ответить на ваши вопросы, — устало сказала Джин полковнику, отключив кнопку вызова. — Идемте, я вас провожу. Или все-таки чаю?

— Оставьте.

Аль-Балами взглянул на нее не столько даже как на надоевшую муху, сколько как на главный источник всех своих неприятностей — с ненавистью. Его глаза были налиты кровью, в них страх чередовался с яростью. Подавшись массивным корпусом вперед и снова втянув голову в плечи, он и впрямь стал похож на быка, готового ринуться в схватку. Только вот сердце у этого «быка» было скорее не бычье, а крысиное, и теперь оно наверняка содрогалось от ужаса при мысли, что все усилия последних лет превратиться из крысы в настоящего боевого быка оказались тщетны.

«Зря Шахриар вынес тебя с поля боя во время войны с Ираком, — подумала Джин, наблюдая за аль-Балами. — Лучше бы оставил тебя там. Одним подлецом на свете стало бы меньше».

— Не смею настаивать. Сюда, пожалуйста.

Выйдя в коридор, Джин распахнула дверь в противоположное помещение, где обычно работал юрист. Буа-Канн сидел за столом, напротив него расположился доктор Нассири. Рядом был приготовлен стул для полковника.

— Входите, входите, полковник, не стесняйтесь. — Элегантный, улыбчивый Буа-Канн встал из-за стола и жестом указал посетителю на предназначенное для того место. — Присаживайтесь, начнем.

— Не буду вам мешать, — откланялась Джин, успев обратить внимание на расстроенный и мрачный вид Нассири. Ободряюще кивнув ему, она закрыла за собой дверь и тут же, в коридоре, столкнулась с явно поджидавшей её Марьям. — Что ты тут делаешь? — озадаченно спросила Джин.

— Мне страшно, ханум, — призналась девушка.

Джин заметила несвойственную помощнице бледность и отсутствие извечной веселости на лице. Марьям словно бы в одночасье постарела, превратившись в закутанную в черный платок старушку. «Да уж, эта вампирская власть из кого угодно выпьет все жизненные соки, — с грустью подумала Джин. — Приемы отработаны». Вслух же бодро и даже строго сказала:

— Отставить страхи! Всё уже позади, Марьям, никакого интереса для страшного полковника ты больше не представляешь. Забудь о нем! И отправляйся к доктору Маньеру, ему нужна твоя помощь.

— А в Швейцарию меня теперь с вами отпустят? — голос девушки предательски задрожал.

Джин подошла к ней, обняла, прижала к себе, словно старалась впитать в себя все страхи и неуверенность Марьям. Проговорила негромко, успокаивающе:

— Конечно же, ты поедешь с нами. Этот чертов полковник скоро уберется отсюда, ему здесь больше нечего делать. Он вернется к себе в Тегеран, а мы займемся нашими больными и подготовкой к отъезду в Швейцарию. Готова? — Она заглянула Марьям в глаза.

— Да, ханум! — лицо девушки прояснилось, она снова заулыбалась. — Я хочу поскорее уехать отсюда, ханум! Я больше не хочу здесь жить.

— Немного терпения, и твое желание сбудется, — поцеловала её в лоб Джин. — Сейчас иди к доктору Маньеру, помоги ему с больными, а вечером пойдешь домой и начнешь собирать вещи. Вместе со всей своей семьей.

— Хорошо, ханум! — на лице Марьям вновь заиграл румянец, она стала похожа на себя прежнюю. — Доктор Маньер как раз просил меня простерилизовать инструменты для операции Симин Туркини, вот я этим сейчас и займусь! — Напевая какой-то местный мотивчик, Марьям помчалась по коридору к лестнице, ведущей в крыло, где располагались палаты.

«Страх развеялся, гнетущее впечатление от разговора с аль-Балами рассосалось, — с улыбкой подумала Джин, глядя ей вслед. — Да, молодым свойственно быстро забывать недавние переживания и столь же быстро переключаться на прежние заботы и интересы. Дай бог, чтобы общение с аль-Балами стало для Марьям последним испытанием на её родине».

* * *

Джин вернулась в кабинет, распахнула окно: дувший с гор прохладный ветерок приятно освежил лицо. Сдернув платок, Джин посмотрела вниз: на стоявшие перед зданием миссии машины аль-Балами, на лениво прохаживающихся в ожидании своего командира солдат. Видимо, они тоже понимали, что приехали зря — птичка упорхнула. И теперь им оставалось только ждать, когда их начальник завершит все формальности.

Аль-Балами спустился к ним минут через двадцать. К Джин он больше не зашел. Возможно, какие-то вопросы у него к ней еще и были, просто он отлично понимал, что ответов на них всё равно не получит.

Полковник шел тяжело, скованно, точно какой-то груз давил ему на плечи. На мгновение Джин даже пожалела его. Но — лишь на мгновение. «Зло всегда наказывает само себя, — говорила ей в детстве бабушка, — просто не надо ему мешать. Надо оставить его в покое, и тогда оно само себя съест». Разумеется, в Тегеране аль-Балами ждала незавидная судьба. Но в конце концов это — его жизнь, он сам её выбрал и теперь сполна должен попользоваться её дарами. Пришло и для него время узнать, что за всё надо платить. Зло никогда не преподносит щедрых подарков, не спросив за них позднее втридорога. Старая истина.

Однако сейчас надо думать о другом. Джин снова взглянула на часы: стрелки приближались к часу дня. Успели Шахриар с Тарани покинуть Шираз или не успели — вот что сейчас главное. Расстояние между Исфаханом и Ширазом составляет около трехсот километров. Трасса хорошая, скоростная, одна из лучших в Иране, предназначена в основном для легкового транспорта и автобусов, грузовой транспорт следует по другой дороге. Это сделано специально, чтобы грузовики не мешали туристическим автобусам, ведь Шираз и Исфахан — очень древние города, и их обычно включают в общий туристический маршрут. По счастью, трасса не пострадала от землетрясения, так что двух с половиной часов Лахути должно было хватить, чтобы доехать до Шираза. Машина у него хорошая, представительская — новый «СААБ». Скорость до ста или ста пятидесяти километров в час для такой машины — игрушка. Следовательно, по всем расчетам, Шахриар должен был прибыть в Шираз уже в половине двенадцатого, то есть аккурат в то время, когда аль-Балами пожаловал в миссию. Еще час — на то, чтобы найти Тарани, поговорить с ним, собраться и покинуть город. Дэвид предупредил мастера, чтобы тот обошелся с гостем без долгих объяснений, значит, беглецы уже в пути. Если, конечно, не произошло каких-то непредвиденных неожиданностей. Но надо надеяться на лучшее.

Поговорив еще раз с лейтенантом аль-Каримом и отдав ему какие-то распоряжения, аль-Балами втиснул свое грузное тело в машину, солдаты заняли надлежащие им места. Одна за другой машины качали разворачиваться. Аль-Карим побежал к воротам, дабы проводить полковника с полагающимися почестями. Послышались зычные команды. Исламские стражники, стоявшие перед воротами, вскинули карабины на караул. Машины неторопливо проехали мимо них и… наконец покинули миссию. Джин облегченно вздохнула и подумала с иронией: «Вряд ли полковнику аль-Балами по душе старания подчиненных. Наверняка ведь понимает, что они провожают его к разжалованию и аресту. Ведь если бы не придумал „предупреждающий звонок“ для Шахриара, чтобы тот застрелился сам, планы „Министерства информации“ могли бы сложиться куда удачнее».

* * *

— Аматула, он уехал? — в кабинет ворвался доктор Нассири. Мятым платком, утратившим былую белизну, он нервно протирал очки в черепаховой оправе, Всегда аккуратно причесанные волосы были сейчас взъерошены, как у дикобраза, и вообще весь вид доктора говорил о его крайнем возбуждении.

— Да, Сухраб, уехал, — подтвердила Джин, махнув рукой в сторону окна. — Только что обе машины выехали за ворота.

— Слава Аллаху, — доктор устало опустился в ее кресло перед компьютером. — До чего же неприятный субъект этот аль-Балами! Нет, я и раньше особой симпатии к нему не питал, но в высшей степени отвращение испытал по отношению к нему сегодня впервые! Меня до сих пор не оставляет ощущение, что он вывернул меня наизнанку и вывалял в грязной луже! Даже не знаю теперь, как и отмыться… Знаете, Аматула, о чем он всё время меня спрашивал? — доктор придвинулся к Джин вместе с креслом. — А не боитесь ли вы, мол, доктор, что станете в чужой стране изгоем, что все будут показывать на вас там пальцем, как на обезьяну, и что никакой врачебной практики никто вам там не предоставит? Там, дескать, все эмигранты бездомными да попрошайками становятся. Господин Буа-Канн, конечно же, пресекал подобные его вопросы и утверждения, но я, грешным делом, и впрямь засомневался, что поступаю правильно, А еще он спрашивал о Шахриаре, и тоже не напрямую, а всё как-то исподволь, с подковыркой, то с одной стороны зайдет, то с другой. Я просто измучился, чтобы не угодить в ловушку.

— Это они умеют, — кивнула Джин, вздохнув. — Вогнать человека в сомнение, одновременно как бы ему сочувствуя. Пугая одиночеством и осуждением общества, для них главное — породить в душе человека страх и неуверенность в собственной правоте. И вот уже цель достигнута: человек и впрямь начал сомневаться в себе и своих поступках, а значит, он уже у них в руках. Или — на крючке, как они выражаются. Такие приемы давно отработаны, не забывайте, Сухраб, в какой структуре служит аль-Балами, — напомнила она. — Но поддаваться на его провокации ни в коем случае нельзя! Иначе полностью проиграете ему и его коллегам свое будущее, свою жизнь. Попросту отдадите её им собственными руками. Одна испанская пословица гласит: «Природный, естественный страх убивает половину человеческой жизни, а природный страх, помноженный на страх искусственный, навязываемый извне, убивает человеческую жизнь полностью, целиком». Аналогичным постулатом пользуются все авторитарные режимы, придумывая тысячи способов, как напугать человека покрепче. Но их уловкам надо сопротивляться, и очень хорошо, Сухраб, что вы это поняли.

— Но как же Шахриар? — Нассири налил себе в чашку остывший кофе из кофейника, глотнул, покачал головой: — Уф-ф, даже в горле пересохло после разговора с этим противным полковником. Однако как же Шахриар? — повторил он вопрос. — Ведь теперь они всей сворой бросятся искать его по всей стране! Есть ли надежда, что ему удастся спастись?

— Думаю, теперь уже есть, — уверенно ответила Джин. — Мы всё правильно рассчитали и вели себя достаточно спокойно и сдержанно, чтобы выиграть нужное нам и особенно Шахриару время. Надеюсь, в данный момент Шахриар находится в надежном месте, и опасность ему уже не угрожает. Но сказать точнее смогу только завтра утром: к тому времени я рассчитываю получить сообщение о судьбе Лахути от весьма компетентного источника.

— До следующего утра, — сокрушенно покачал головой Нассири. — Как долго ждать! Я, наверное, сойду с ума от беспокойства за него.

— Вы добрый и отзывчивый человек, Сухраб, — признательно улыбнулась ему Джин, — но не стоит торопить события. Иногда важнее — проявить выдержку. И сейчас у нас как раз тот самый случай. Я непременно расскажу вам во всех подробностях об уходе Шахриара из страны, когда это уже не сможет причинить ему никакого вреда. А пока, дорогой коллега, возвращайтесь к семейству Агдаши и порадуйте их получением разрешения на выезд из страны. Правда, иранцы дали лишь временное разрешение, снабдив его формулировкой «на время лечения», но для нас сейчас главное — вывезти их. А уж потом мы придумаем, как сделать, чтобы мать с сыном никогда более не вернулись назад. Заодно, Сухраб, подумайте, кстати, о мерах, которые нам нужно будет предпринять, чтобы Али перенес перелет как можно легче, — попросила Джин. — Займитесь этим, и время ожидания вестей о Шахриаре пролетит незаметно.

— Вы как всегда правы, Аматула, — Нассири встал, взял её руку, наклонился, поцеловал. — С приездом этого полковника я совсем забыл о своих подопечных, хотя и собирался сообщить им радостную весть сразу после завтрака. Сейчас же иду к ним, — заторопился он.

— Идите, Сухраб, — ободряюще улыбнулась ему Джин, — и ни о чем не волнуйтесь. Всегда помните, что есть люди, в любую минуту готовые позаботиться и о семействе Агдаши, и о нас с вами, и о Шахриаре. И, заметьте, это далеко не последние в мире и Европе люди. Напротив, за ними стоит такая сила, с которой руководители Ирана просто не смогут не считаться. Побоятся.

— Что ж, Аматула, мне остается только молить Аллаха, чтобы он помог нам всем, — сказал Нассири уже на выходе из кабинета.

* * *

— Бабушка, а почему Мону Лизу называют красавицей? — в полутемном зале Лувра пятилетняя Джин в строгом синем платьице с белым кружевным воротником разглядывала освещенный софитами шедевр Леонардо, скрытый за пуленепробиваемым стеклянным щитом. — Она же совсем не красивая! Вот тетя Коко — красивая, а Мона Лиза — нет. Правда ведь, бабушка, а?

Бабушка Маренн обняла внучку, погладила по аккуратно заплетенным в косу пепельным волосам.

— Да, тетя Шанель, конечно, намного красивее, — согласилась она, сдерживая улыбку. — А уж по характеру никакая Мона Лиза с ней и вовсе не сравнится. Наша тетя Коко — крепкий севеннский орешек, куда до нее каким-то там итальянкам! Хотя, как вспоминают современники Леонардо, одна из женщин, послуживших ему прототипом Моны Лизы, тоже отличалась изрядной строптивостью.

— А разве Леонардо писал её не со своей соседки? — недоуменно спросила Джин. — Мне так папа сказал, когда я похвасталась, что мы с тобой едем сегодня в Лувр смотреть Мону Лизу.

— Твой папа, как истинный американец, да к тому же военный, смотрит на искусство упрощенно, — иронично заметила бабушка. — Но он достоин похвалы уже за то, что ему известно о существовании портрета Моны Лизы. Среди сослуживцев твоего папы найдется немало тех, кто вообще не подозревает, что такая картина есть на белом свете, и уж тем более, кисти какого художника она принадлежит.

— А кто все-таки был прототипом Моны Лизы, бабушка?

— Этого никто точно не знает, девочка моя. Ни один даже самый сведущий искусствовед, — Маренн поправила воротник на её платье. — Думаю, даже сам Леонардо не знал этого.

— Даже сам Леонардо?! — Джин приоткрыла рот от изумления.

— Да, и сам Леонардо, — подтвердила Маренн. — Творчество всегда очень сложный процесс, дитя мое, оно вбирает в себя множество деталей, обстоятельств, влияний, воспоминаний автора, его собственный жизненный опыт и опыт жизни его поколения, порой даже всей страны. Всё это особым образом смешивается в его душе как в котле, и в результате он создает образы, на деле как бы совершенно самостоятельные, но одновременно и чем-то всем знакомые. Словно подсказка к художнику приходит из космоса, из Вселенной, от высшего всемирного Разума. Творцов, которым видения даруются свыше, мы, люди, называем гениями. И Леонардо — из их числа.

— Так Мона Лиза прилетела из космоса?! — спросила Джин шепотом, почти затаив дыхание.

— Можно сказать и так, — загадочно улыбнулась бабушка. — Во всяком случае думать так — намного правильнее, чем считать, что Леонардо срисовал Джоконду с обычной соседки. Мона Лиза, Джин, — это не просто женщина, это образ женственности! Её красота неуловима так же, как её улыбка. Она намного сложнее и прекраснее любого земного женского образа. Это воплощение вечной красоты, над которой не властно время. Только Леонардо, гений эпохи Возрождения, мог уловить тончайшее очарование невидимых космических лучей, озаряющих это женское лицо, и воплотить их на холсте. Поэтому Леонардо велик и, я думаю, в ближайшей исторической перспективе не будет превзойден никем. Время истинных гениев, к сожалению, ушло.

— Бабушка, бабушка…

…Джин хотела спросить, почему это время ушло, но сон растаял, и вместо зала Лувра и дорогого лица бабушки, тоска о которой не утихала с самого первого момента прощания с нею, она увидела перед собой белесый квадрат окна, закрытый прозрачной белой занавеской, и окутанные дымкой очертания гор за ним. Включенный компьютер размеренно пощелкивал, извещая о доставленном сообщении. Сообразив даже спросонья, что означает этот звук, Джин молниеносно вскочила с кровати и подбежала к рабочему столу. Всю ночь напролет она ждала сообщения от Дэвида, но усталость и вечерняя доза антидота все-таки одолели её, заставив задремать под утро.

Джин быстро подвела курсор к мелькающему значку. Так и есть: письмо от Ахмета из Эль-Кута! Пришло уже полчаса назад. Как раз тогда, когда она разговаривала во сне с бабушкой. Неожиданно Джин поняла, что бабушка приснилась ей неспроста: явилась в сновидении, чтобы предупредить и успокоить — всё будет хорошо, Джин, не волнуйся. «Я поцелую тебе пальчик, и боль пройдет. И Айстофель тоже поцелует. И больше ничего никогда болеть не будет».

Джин открыла письмо. Пробежала глазами по диагонали послание Ахмета с его вечными жалобами на службу и признаниями в любви к ней, Аматуле, потом извлекла из послания фотографию. Её двоюродный «возлюбленный» брат лакомился вместе с сыновьями мороженым из круглых синих стаканчиков на набережной Тигра в Эль-Куте. Джин облегченно вздохнула: раз есть фотография, значит, есть и зашифрованное в ней сообщение. Проделав здоровой левой рукой еще несколько операций, известных ей уже назубок, она добралась наконец до послания Дэвида.

«Великий Герцог Черному Орлу.

Сегодня около полуночи ваш протеже благополучно пересек границу и был в срочном порядке доставлен ко мне в Эль-Кут. Мы проговорили около двух часов; первое впечатление сложилось у меня о нем положительное. Полагаю, что в ближайшем будущем мы с ним даже определим основные направления нашего более тесного сотрудничества. Мастер, выполнив задачу, вернулся в Иран: ему приказано законспирироваться в горах вместе с другими членами группы, пока иранская контрразведка не прекратит поисков Капитана. В дальнейшем будем работать над новой легендой и легализацией Мастера в малонаселенной горной части Ирана. Насколько мне известно, все документы насчет эвакуации вашей миссии готовы и высланы вам дипломатической почтой. Эвакуация назначена на 23 декабря, так что Рождество вы встретите уже дома. Имею честь сообщить, что вы и ваша мать приглашены на рождественский прием в Белый дом, с чем вас обеих искрение и поздравляю. Наше представление на повышение вас в звании и награждение подтверждено высшими инстанциями и подписано. Судьбами лиц, которые прибудут из Ирана вместе с вами, занимается Международный комитет Красного Креста, так что есть все основания полагать, что их обустройство пройдет по высшему разряду. Благодарю вас за всё, что вы для нас сделали. Надеюсь выразить свою благодарность лично при первой же встрече. Отдельную благодарность передаю от израильских коллег. Они также рассматривают вопрос о вашем награждении от лица своей страны, поскольку предоставленная вами информация имеет для них чрезвычайно важное значение. Увидимся на Рождество.

Дэвид».

Итак, Шахриар в безопасности! Самое важное, самое сложное, что необходимо было сделать в эти оставшиеся перед отъездом из Ирана дни, сделано. Лахути и Тарани удалось-таки ускользнуть от ищеек «Министерства информации»! Всё, что планировалось и поначалу казалось невыполнимым, выполнено. Объект «Роза» рассекречен, производство полониевых запалов прекращено, и сведения об этой незаконной деятельности иранских мулл представлены мировой общественности со всеми неоспоримыми доказательствами.

Люди, которые помогли ей исполнить долг, спасены и находятся в безопасности. Никто не воспрепятствует их выезду в Швейцарию, а значит — началу новой, свободной жизни. Что еще?..

«Бабушка, если ты видишь меня сейчас, то должна быть довольна. Мы еще раз здорово съездили старухе-смерти по морде, и теперь она не скоро очухается, чтобы пугать жителей нашей маленькой планеты ядерным апокалипсисом. Мы вырвали у нее право на передышку и возвращаемся домой, в наш зеленый цветущий Шир. Как герои Толкиена Фродо и Сэм после путешествия в черную страну зла».

Джин нажала кнопку компьютера. Фотография Ахмета и его сыновей исчезла. Сообщение Дэвида самоудалилось еще раньше. Откинувшись на спинку кресла, Джин закрыла лицо руками и дала волю слезам. Теперь она могла позволить себе это. Как компенсацию за все те долгие мгновения отчаяния, когда приходилось собирать волю в кулак, концентрировать силы, подавлять эмоции.

Часы прозвонили шесть раз, повторив звучание гайчака — народного иранского инструмента, похожего на скрипку. Над горами забрезжили первые белые лучи восходящего солнца, с трудом пробивающиеся сквозь пелену медленно падающих снежных хлопьев. На минарете мечети Имама, возвышающейся на главной площади Исфахана, заголосил муэдзин, призывая правоверных мусульман к пятничной молитве.