Все страхи мира

Том Клэнси

Все страхи мира

Возьмите, к примеру, отважного матроса, смелого лётчика, храброго солдата, всмотритесь в них — и что вы обнаружите? Все их страхи.

Уинстон Черчилль

Израильские военные специалисты не приняли во внимание то обстоятельство, что арабов вооружал Советский Союз и вместе с поставками вооружения СССР внушил им свои тактические военные доктрины. Готовясь к борьбе с воздушной мощью НАТО, которую советские специалисты всегда считали превосходящей по силе, они разработали систему противовоздушной обороны, основанную на ракетах «земля — воздух», которая ничем не уступала западным образцам. Советские военные специалисты рассматривали предстоящую войну между Израилем и арабскими странами как великолепную возможность испытать в деле как своё новейшее тактическое оружие, так и оборонительную доктрину. Они решили не упустить эту возможность. На вооружение арабских стран поступили такие противовоздушные ракеты, о каких не могли мечтать ни страны Варшавского договора, ни Северный Вьетнам. Это была цельная система взаимосвязанных ракетных батарей и радиолокационных установок, развёрнутая не только по фронту, но и в глубину, поддерживаемая подвижными зенитными ракетными установками, сопровождающими танковые колонны. Таким образом создавался «зонтик», под прикрытием которого наземные войска развивали наступление, не опасаясь ответного удара с воздуха. Эта система ПВО обслуживалась личным составом, который получил тщательную подготовку в большинстве своём в Советском Союзе, осваивая методы и приёмы, используемые американскими ВВС во Вьетнаме; советские и арабские специалисты справедливо полагали, что израильские военно-воздушные силы будут во многом пользоваться американским опытом. Как стало известно позже, лишь эти солдаты и офицеры — из всех арабских войск — сумели выполнить поставленную перед ними задачу: в течение двух суток им удалось успешно бороться с самолётами Израиля. Если бы и наземные войска последовали их примеру, исход войны оказался бы иным.

Здесь, собственно, и начинается история происшедших далее событий. Положение на Голанских высотах было сразу признано крайне серьёзным. На основании скудной и запутанной информации, поступающей из штабов двух бригад, потрясённых неожиданным и мощным ударом, Генеральный штаб пришёл к выводу, что тактический контроль над ситуацией утрачен. Казалось, наступил тот самый кошмарный день, которого все боялись, — их застали врасплох, северные кибуцы под угрозой разрушения, старики, женщины и дети вот-вот погибнут под напором сирийских танков, катящихся по склонам Голанских высот. Первоначальная реакция офицеров Генерального штаба была едва ли не панической.

Однако опытные штабные специалисты всегда принимают меры, рассчитанные на возможность паники. Для страны, враги которой давно и решительно поклялись физически уничтожить её, не существовало мер защиты, которые считались бы чрезмерными. Ещё в 1968 году Израиль, подобно США и НАТО, пришёл к выводу, что в крайнем случае придётся прибегнуть к ядерному оружию. В 03.55 по местному времени 7 октября, всего через четырнадцать часов после начала боевых действий, приказ готовиться к «Операции Джошуа» был передан по телексу на базу ВВС недалеко от города Беершеба.

В то время у Израиля не было большого количества атомных бомб, и его правительство до сих пор отрицает, что располагает ядерным оружием. Однако, если бы и возникла такая потребность, нужды во множестве атомных бомб не было. На базе ВВС в Беершебе, в одном из бесчисленных подземных бункеров, где хранились боеприпасы, лежало двенадцать самых обычных предметов, внешне ничем не отличающихся от других бомб или сбрасываемых баков для горючего, которые подвешивают к истребителям-бомбардировщикам. Ничем, кроме серебристо-красных полосатых знаков по сторонам. У них не было стабилизаторов, да и вообще на обтекаемой поверхности из блестящего коричневого алюминия виднелись только едва заметные швы и несколько скоб для крепления под фюзеляжем самолёта. Это совсем не случайно. Неопытный или невнимательный человек вполне мог принять, их за топливные баки или канистры напалма — а подобные предметы не заслуживают особого внимания. Однако каждый из них представлял собой атомную бомбу с плутониевым зарядом мощностью в 60 килотонн — вполне достаточной, чтобы уничтожить центр крупного города или тысячи солдат на поле боя или — после того как к ним будет прикреплена дополнительная оболочка из кобальта, хранящаяся отдельно, но в непосредственной близости — заразить на многие годы огромную площадь смертоносной радиацией.

Этим утром на базе в Беершебе царила лихорадочная активность. Резервисты все ещё продолжали прибывать со всех уголков крошечной страны после отпусков, посвящённых религиозным обрядам или свиданиям с семьями. Те, что несли боевое дежурство, слишком устали для сложной работы, которой являлось снаряжение истребителей-бомбардировщиков боеприпасами и другим смертоносным грузом. Даже резервисты не успели как следует выспаться. Группа технических специалистов, которым по соображениям безопасности ничего не было известно о том, с какими бомбами они имеют дело, занималась креплением атомных бомб под фюзеляжами эскадрильи истребителей-бомбардировщиков «Скайхок А-4»; за их действиями следили два офицера, в обязанности которых входило непрерывное наблюдение за ядерным оружием. Бомбы подкатывали под центральную часть фюзеляжа каждого из четырех самолётов, поднимали лебёдкой и крепили за скобы. Те из наземных специалистов, кто ещё не устал до полного изнеможения, могли заметить, что к бомбам не прикреплены хвостовые стабилизаторы и детонаторы. Если они и обратили на это внимание, то, без сомнения, пришли к выводу, что офицер, ответственный за эту часть операции, просто немного запаздывает — как запаздывало все в это холодное и мрачное утро. В носовой части каждой из бомб находилось электронное снаряжение. Само взрывное устройство и капсула с плутонием — известные под названием «физический контейнер» — были, разумеется, размещены внутри бомб. Израильские атомные бомбы в отличие от американских не были предназначены для использования в мирное время на самолётах, постоянно находящихся в воздухе при боевом дежурстве, поэтому у них не было сложных предохранительных устройств, которые устанавливают на американских ядерных бомбах техники комбината «Пентакс» недалеко от Амарилло в Техасе, где их собирают и готовят к использованию. Детонаторы израильских атомных бомб представляли собой два металлических цилиндра, один из которых крепился в носовой части, а другой входил в конструкцию хвостовых стабилизаторов. Хранились они отдельно. В общем эти бомбы, с точки зрения американских или советских военных специалистов, были весьма простыми и далёкими от совершенства — подобно тому, как прост и несовершенен по сравнению с пулемётом пистолет. Однако вблизи пистолет не менее смертоносен, чем пулемёт.

После установки носового детонатора и хвостовых стабилизаторов со вторым детонатором оставалось только закрепить специальную панель в кабине каждого истребителя-бомбардировщика и присоединить электрический провод с разъёмом, ведущий из кабины к бомбе. Начиная с этого момента бомба передавалась в распоряжение молодого смелого лётчика, задачей которого было сбросить её при исполнении манёвра, носящего название «петля идиота»: при этом бомба падала по баллистической кривой, которая давала возможность — отнюдь не гарантированную — лётчику и его самолёту спастись после её взрыва.

В зависимости от обстоятельств по получении санкции офицеров-наблюдателей начальник склада боеприпасов в Беершебе получил право «вооружить» бомбы, установив на них детонаторы. К счастью, этот офицер оказался разумным человеком — его отнюдь не привлекала мысль о том, что у него на взлётной полосе будут стоять четыре истребителя-бомбардировщика с атомными бомбами, готовыми к сбрасыванию, в то время как из-за горизонта в любую минуту может появиться самолёт удачливого арабского лётчика. Кроме того, он был глубоко верующим — и опасность, угрожавшая его стране этим зловещим утром, не пошатнула основ его веры, а потому, когда трезвые головы в Тель-Авиве одержали верх и оттуда поступила соответствующая команда, он с облегчением вздохнул и отменил «Операцию Джошуа». Опытные лётчики, которым предстояло нанести атомный удар, вернулись в комнаты отдыха эскадрильи и постарались забыть о едва не выполненном задании. Начальник склада боеприпасов тут же приказал снять бомбы и отвезти в бункер.

2

Едва специальная группа, только что подвесившая атомные бомбы, о назначении которых представления не имела, к фюзеляжам «Скайхоков», — смертельно, невероятно усталая — принялась снимать их, чтобы отвезти обратно в подземный бункер, прибыли другие группы наземного обслуживания. Им поручили снарядить эти же самолёты ракетными снарядами «Зуни». Боевой приказ лётчикам гласил: уничтожить танковые колонны сирийской армии, двигающиеся в секторе бригады «Барак» на Пурпурной линии от Кафр-Шамс. Две группы техников начали поспешно работать — одни снимали бомбы, не подозревая о том, что имеют дело с атомными зарядами ужасной силы, другие подвешивали на специальные крепления под крыльями противотанковые ракеты.

Разумеется, в это время на аэродроме в Беершебе было не четыре истребителя-бомбардировщика, а гораздо больше. Уже возвращались самолёты после утреннего налёта на Суэцкий канал — вернее, возвращались те, которым удалось уцелеть. Разведывательный самолёт РФ-4С «Фантом» был сбит, а сопровождавший его истребитель Ф-4Е «Фантом» зашёл на посадку с топливом, бьющим струёй из пробитого бака в крыле, и на одном двигателе — второй вывели из строя. Лётчик уже передал по радио тревожное сообщение: их встретил огонь каких-то новых зенитных ракет, может быть, СА-6. Радиолокационные станции, наводящие на цель эти ракеты, не были зарегистрированы системой оповещения истребителя. Таким образом, разведывательный самолёт не успел заметить летящие к нему ракеты, а истребитель сопровождения чудом увернулся от четырех зенитных ракет. Ещё до того, как повреждённый самолёт коснулся посадочной полосы, это предупреждение было передано в штаб ВВС. Израненный истребитель направили в тот сектор авиабазы, где стояли истребители-бомбардировщики «Скайхок». Пилот «Фантома» следовал за джипом, указывающим ему путь, к пожарным машинам, приготовившимся тушить горящее крыло. Но едва самолёт остановился, лопнула шина на левом колесе шасси. Повреждённая стойка тоже подогнулась, и весь истребитель весом в 45 тысяч фунтов рухнул на асфальт, подобно посуде со стола, у которого подломились ножки. Авиационное топливо, бившее из крыла, вспыхнуло, и самолёт охватило небольшое, но смертельно опасное пламя. В следующее мгновение начали рваться боеприпасы одной из 20-миллиметровых пушек. Послышался крик второго пилота, кабину которого лизали языки пламени. Пожарные под прикрытием водной завесы бросились на помощь, но ближе всех к горящему самолёту оказались два офицера-наблюдателя. Они попытались спасти первого пилота и попали под смертельный град осколков от рвущихся боеприпасов. Тем временем один из пожарных спокойно поднялся ко второму пилоту и вынес его из пламени, обгоревшего, но живого. Остальные пожарники подобрали залитые кровью тела первого пилота и двух офицеров и погрузили их в машину «скорой помощи».

Истребитель, пылающий рядом, отвлёк внимание техников, работавших со «Скайхоками». Бомба, подвешенная под фюзеляжем одного из них, — истребителя-бомбардировщика № 3 — из-за неловкого движения техника упала на асфальт и раздробила ноги другому, стоявшему у пульта подъёмника. В результате неразбериха ещё усилилась, и техники обеих групп вообще потеряли представление о том, чем занимались. Пострадавшего с переломами ног срочно отправили в госпиталь, а три снятых из-под фюзеляжей атомных бомбы доставили в бункер. Каким-то образом в суматохе, царившей на базе ВВС в первый день войны, никто не заметил, что одна из четырех тележек осталась пустой. Несколько мгновений спустя к самолётам подошли механики и занялись предполётной проверкой двигателей и механизмов, причём даже эта процедура была сокращена до минимума. От комнаты отдыха приехал джип, из которого выскочили четверо лётчиков, каждый со шлемом в одной руке и полётной картой в другой — они спешили нанести удар по врагу.

— Что это? — бросил восемнадцатилетний лейтенант Мордекай Цадин. Друзья звали его Мотти — у него ещё не исчезла юношеская неуклюжесть, свойственная такому возрасту.

— Похоже на топливный бак, — ответил механик — опытный специалист пятидесяти лет. Он был резервистом и в мирное время ремонтировал автомобили в своём гараже в Хайфе.

— Черт побери! — рявкнул пилот, весь дрожа от нетерпения. — Мне не нужен запасной бак, чтобы долететь до Голанских высот и вернуться обратно.

— Если хочешь, я сниму его, но для этого потребуется несколько минут, — предложил пожилой механик.

Мотти оглянулся по сторонам. Он был сабра, родился в Израиле, жил в северном кибуце и стал лётчиком всего пять месяцев назад. Остальные пилоты уже сидели в кокпитах своих самолётов и затягивали пристяжные ремни. Сирийские танковые колонны рвались к дому его родителей, и внезапно юного лейтенанта охватил страх — его оставят на аэродроме и улетят без него, лишив возможности совершить первый боевой вылет.

— Ладно, снимешь после вылета. — Цадин взлетел по лестнице. За ним последовал механик, пристегнул ремни и проверил показания приборов.

— Все в порядке, Мотти! Только поосторожней.

— Приготовь чай к моему возвращению. — Юноша ухмыльнулся с ребяческой свирепостью. Механик хлопнул его по плечу.

— Ты уж только верни мне мой самолёт, парень. Ну, мазельтов, желаю счастья.

Он спрыгнул на асфальт и убрал лестницу. Затем быстро осмотрел самолёт, чтобы ещё раз убедиться, что ничего не упустил. Мотти проворачивал двигатель, перевёл дроссель в нейтральное положение, проверил указатели топлива и температуры. Всё было в порядке. Он посмотрел на командира эскадрильи и поднял руку в знак готовности, опустил фонарь кабины, наконец взглянул на своего механика и махнул рукой на прощание.

По стандартам израильских ВВС в свои восемнадцать лет Цадин не был таким уж молодым пилотом. Ещё четыре года назад его выбрали кандидатом за быстроту реакции и агрессивность, но ему пришлось бороться, чтобы стать лётчиком в лучших военно-воздушных силах мира. Мотти любил летать, мечтал стать пилотом с того самого момента, когда ещё ребёнком впервые увидел тренировочный самолёт БФ-109, который по иронии судьбы стал первым в ВВС Израиля. И ему нравился «Скайхок». Это был самолёт для настоящего лётчика, не то что электронное чудовище вроде «Фантома». А-4 походил на хищную птицу и повиновался малейшему движению его пальцев. И вот теперь Мотти предстоит первый боевой вылет. Он не испытывал ни малейшего страха. Ему и в голову не приходило опасаться за свою жизнь — подобно всем юношам, Мотти был уверен в своём бессмертии, а боевых пилотов выбирают по тому, что у них отсутствуют человеческие слабости.

И всё-таки он запомнил этот день. Ещё никогда ему не приходилось встречать такой прекрасный рассвет. Мотти испытывал какой-то сверхъестественный подъем, с небывалой остротой ощущал все вокруг: удивительный аромат кофе; свежесть утреннего воздуха в Беершебе; запах кожи и машинного масла в кокпите; атмосферные помехи в наушниках; ладони на ручках управления. Никогда ему ещё не приходилось испытывать столько ощущений в один день, и Мотти Цадину не приходило в голову, что судьба не даст ему снова увидеть рассвет.

Четыре истребителя-бомбардировщика в чётком строю вырулили в конец взлётной полосы «ноль один». Казалось, это хороший знак, что они взлетают на север, в сторону вражеских войск всего в пятнадцати минутах полёта. По команде командира эскадрильи — ему был всего двадцать один год — все четыре пилота включили двигатели на полную мощность, освободили тормоза и поднялись в прохладный, спокойный утренний воздух. Через несколько секунд самолёты уже достигли высоты пять тысяч футов, и пилоты внимательно следили за курсом, чтобы не мешать гражданским самолётам, заходящим на посадку и взлетающим в международном аэропорту Бен-Гуриона, который в безумной жизни Ближнего Востока функционировал как ни в чём не бывало.

В наушниках послышались короткие команды: лететь рядом друг с другом, проверить показания приборов, двигатель, боеприпасы, электропитание — все, как во время тренировочных полётов. Следить за возможным появлением МИГов и своих самолётов. Не сводить глаз с прибора «свой — чужой» — он должен быть всегда зелёным. Пятнадцать минут полёта от Беершебы до Голанских высот промелькнули в секунду. Мотти смотрел, напрягая зрение, пытаясь разглядеть вулканический утёс, защищая который всего шесть лет назад погиб его старший брат. Он поклялся, что не даст сирийцам захватить эту скалу.

3

— Внимание: поворачиваем на курс «ноль сорок три». Цель — танковые колонны в четырех километрах от линии. Следите за ракетами «земля — воздух» и зенитным огнём.

— Внимание, говорит четвёртый, — хладнокровно произнёс Цадин. — Вижу танки «на тринадцать». Похожи на наших «Центурионов».

— У тебя острый глаз, четвёртый, — послышался ответ капитана. — Это наши.

— Внимание, вижу запуск зенитных ракет! — послышался чей-то взволнованный возглас.

Глаза лётчиков обежали горизонт в поисках угрозы.

— Черт! Ракеты «на двенадцать» у земли, поднимаются к нам!

— Вижу. Эскадрилья, разворот налево и направо — начали! — послышалась команда капитана.

Четыре «Скайхока» мгновенно разошлись по своим курсам. Примерно дюжина зенитных ракет СА-2 поднималась к ним в нескольких километрах со скоростью в три Маха. Ракеты также заметили их манёвр и разделились налево и направо, но сделали это не лучшим образом: две, столкнувшись в полёте, взорвались. Мотти завалил самолёт на правый борт, потянул руль на себя, пикируя к земле. Черт бы побрал эти ракеты под крыльями — его «Скайхок» отчасти утратил манёвренность. Отлично, теперь зенитные ракеты не попадут в него. Он выровнял самолёт всего в ста футах от земли, продолжая лететь в сторону сирийцев со скоростью в четыреста узлов. Рёв его двигателя пробуждал смелость в сердцах солдат осаждённой бригады «Барак».

Мотти уже понял, что нанести сконцентрированный удар им не удастся, но это для него не имело значения. Он уничтожит сирийские танки — ещё не знает какие, но и это неважно, — лишь бы они были сирийскими. В это мгновение Мотти увидел ещё один А-4 и пристроился к нему в тот самый момент, когда тот устремился в атаку. Он посмотрел вперёд и, заметив куполообразные очертания башен сирийских Т-62, даже не глядя, толкнул рычажки приведения противотанковых ракет в боевую готовность. Перед ним появился отражённый прицел.

— Ага, ещё зенитные ракеты, на малой высоте, — послышался в наушниках по-прежнему спокойный голос капитана.

У Мотти дрогнуло сердце: множество ракет, небольших — может, это и есть СА-6, о которых его предупреждали? — мчались к нему над скалами. Он взглянул на экран — нет, аппаратура не сумела обнаружить эти мчащиеся навстречу ракеты. Электроника подвела его — лишь глаза обнаружили противника. Инстинктивно Мотти рванулся вверх, стараясь набрать высоту, необходимую для манёвра. Четыре ракеты последовали за ним. До них пока три километра. Он резко завалил самолёт на правый борт, затем нырнул вниз и повернул налево. Ему удалось обмануть три из четырех, но последняя следовала за ним неотступно. Мгновение спустя она взорвалась всего в тридцати метрах от его самолёта.

Мотти показалось, будто «Скайхок» отбросило метров на десять в сторону. Он вцепился в штурвал самолёта и сумел выровнять его над самой землёй. Посмотрел по сторонам и похолодел от ужаса. Вся плоскость левого крыла была изрешечена осколками. Сигналы тревоги звучали в наушниках, приборы показывали, что конец близок: гидравлика на нуле, радиосвязь не работает, генератор тоже вышел из строя. Но Мотти все ещё мог управлять самолётом вручную, а запуск ракет осуществлялся от запасного аккумулятора. И в это мгновение прямо по курсу в четырех километрах он увидел своих мучителей — весь комплекс СА-6 из четырех пусковых установок, диск радиолокатора на крыше фургона и тяжёлый грузовик, полный ракет для перезарядки. Острые глаза пилота разглядели даже, что сирийцы пытаются подготовить батарею к очередному залпу и укладывают ракеты на направляющие пусковых установок.

В это мгновение на земле увидели его самолёт, и началась дуэль, полная драматизма, несмотря на свою краткость.

Мотти осторожно отпустил штурвал самолёта, содрогающегося от полученных повреждений, и поместил батарею в центр прицела. Под крыльями его истребителя-бомбардировщика висело сорок восемь ракет «Зуни», запускаемых залпами по четыре ракеты. Когда до батареи оставалось два километра, он нажал на кнопку пуска. Каким-то чудом сирийские ракетчики сумели запустить в него ещё одну ракету. Гибель казалась неминуемой, однако зенитные ракеты СА-6 снабжены взрывателями, срабатывающими рядом с целью, и пролетающие мимо «Зуни» взорвали её. Взрыв произошёл в полукилометре от самолёта и не причинил ему никакого вреда. Мотти свирепо улыбнулся под маской шлема. Четвёрка за четвёркой ракеты срывались из-под крыльев его «Скайхока» и мчались к цели. И тут же Мотти открыл огонь из своих двадцатимиллиметровых пушек, поливая батарею снарядами, которые рвались среди людей и машин.

Третий залп попал точно в цель, затем ещё три ракетных залпа. Мотти нажал на педаль, изменив направление полёта, чтобы ракеты накрыли всю батарею. Противовоздушный комплекс превратился в ад рвущихся боеголовок, снарядов, топлива и запасных ракет. Прямо по курсу поднялся от земли гигантский огненный шар, и Мотти пролетел сквозь него с диким воплем радости — враг уничтожен, он отомстил за гибель товарищей.

Момент триумфа оказался коротким. Воздушный поток, мчащийся навстречу со скоростью четыреста узлов, срывал листы алюминия с левого крыла самолёта. «Скайхок» начал терять управление, и, когда Мотти повернул домой, крыло развалилось окончательно. Самолёт буквально распался в воздухе. Ещё через несколько секунд юноша-пилот разбился о базальтовые скалы Голанских высот — не первый и не последний. Из четырех истребителей-бомбардировщиков ни один не вернулся на базу.

От зенитной батареи САМ-6 не осталось почти ничего. Все шесть грузовиков с установленными на них пусковыми рельсами, радаром и запасом ракет были уничтожены. Из девяноста человек обслуживающего персонала удалось обнаружить только обезглавленное тело командира батареи. Оба — сирийский офицер и юный израильский лётчик — отдали жизни за свои страны, но, как случается слишком часто, эта жертва, которая в другое время и в другом месте удостоилась бы героических стихов Вергилия или Теннисона, осталась незамеченной. Три дня спустя мать Цадина получила телеграмму, из которой узнала, что весь Израиль скорбит вместе с ней, — слабое утешение для женщины, потерявшей двух сыновей.

У этой забытой истории, однако, осталось примечание. Атомная бомба, висевшая под фюзеляжем самолёта, совершенно безвредная из-за отсутствия детонаторов, сорвалась с разваливающегося в воздухе истребителя-бомбардировщика и продолжила свой полёт на восток. Она упала далеко от того места, куда рухнули горящие остатки самолёта, в пятидесяти метрах от дома фермера-друза. Только через трое суток израильтяне обнаружили, что исчезла одна из атомных бомб, и лишь после окончания октябрьской войны им удалось восстановить подробности её исчезновения.

И вот теперь перед израильтянами встала проблема, которую невозможно было разрешить даже тем из них, кто обладал богатым воображением. Бомба находилась где-то на сирийской территории — но где точно? Какой из четырех самолётов нёс её? Где он разбился? Израильтяне не могли обратиться к сирийцам с просьбой о поисках. А что сказать американцам, у которых они с немалой ловкостью сумели приобрести «специальный ядерный материал», причём обе стороны этот факт категорически отрицали?

Таким образом, атомная бомба лежала, погрузившись на два метра в грунт рядом с домом фермера, который, не подозревая о её существовании, продолжал возделывать своё поле, тут и там усеянное камнями.

Глава 1

Самое длинное путешествие…

Арнолд ван Дамм распростёрся в своём вращающемся кресле с элегантностью тряпичной куклы, небрежно брошенной в угол. Джек никогда не видел, чтобы на нём был пиджак, — разве что в присутствии президента, и то не всегда. Чтобы заставить Арни надеть смокинг на официальный приём, подумал Джек, понадобится присутствие агента Секретной службы с пистолетом в руке. Вот и сейчас воротник рубашки расстегнут и галстук болтается где-то внизу. Интересно, а вообще когда-нибудь его галстук бывает затянут и на месте? Рукава рубашки в синюю полоску, которую Арни купил в магазине Л. Л. Бима, были закатаны, а локти почернели от грязи, потому что он читал документы, опершись ими о свой письменный стол, заваленный множеством бумаг. Зато с посетителями он беседовал в другом положении. Если предстоял важный разговор, Арни откидывался на спинку кресла, а ноги клал на выдвинутый ящик стола. Ван Дамму едва исполнилось пятьдесят, но у него были редеющие седые волосы, а морщинистое лицо напоминало старую карту. Зато светло-голубые глаза были живыми и проницательными, и Арнолд ван Дамм никогда не упускал ничего, что происходило в поле их зрения — или за его пределами. Это качество было необходимым для руководителя аппарата Белого дома.

4

Он налил диетическую кока-колу в огромную кофейную кружку, на одном боку которой красовалась эмблема Белого дома, а на другом было выгравировано «Арни», затем посмотрел на заместителя директора Центрального разведывательного управления осторожным и одновременно дружеским взглядом.

— Не мучает жажда?

— С удовольствием выпил бы настоящей «колы» — если у тебя есть под рукой, — с усмешкой ответил Джек.

Левая рука ван Дамма исчезла из виду, а красная алюминиевая банка полетела по баллистической траектории, которая завершилась бы на коленях Джека, если бы он не поймал банку в воздухе. Сорвать кольцо при таких обстоятельствах было непросто, но Джек намеренно направил банку в сторону ван Дамма. Нравится он людям или нет, подумал Джек, но Арни знает, как себя вести. Положение, которое он занимает, не влияло на отношение к людям — если только это не вызывалось необходимостью. В данном случае такой нужды не было. Арнолд ван Дамм казался неприступным только для посторонних. В присутствии друзей притворяться не было смысла.

— Босс проявляет интерес к тому, что там у них происходит, — начал Арни.

— И я тоже. — В кабинет вошёл Чарлз Олден, советник президента по национальной безопасности. — Извини, Арни, я опоздал.

— Не только вы, джентльмены, — ответил Джек Райан. — Нас это интересует ничуть не меньше. И за последние пару лет интерес не уменьшился. Хотите познакомиться с источником самой надёжной информации, которую мы получаем оттуда?

— Конечно, — заметил Олден.

— В следующий раз, когда прилетите в Москву, разыщите большого белого кролика в жилете и с карманными часами. Если он пригласит вас в свою нору, не отказывайтесь и потом сообщите мне, что увидите там, — объяснил Райан с притворной серьёзностью. — Послушайте, я не принадлежу к числу тех крайне правых идиотов, которые мечтают о возвращении холодной войны, но в то время мы по крайней мере знали, чего ждать от русских. Сейчас эти шельмецы начинают вести себя вроде нас. Никто не возьмётся предсказать, какой фокус они выкинут завтра. Самое смешное состоит в том, что теперь я начинаю понимать, сколько неприятностей мы причиняли КГБ. Политическая обстановка там меняется каждый день. В настоящее время Нармонов является самым искусным политическим деятелем в мире, но всякий раз, когда он берётся за дело, начинается очередной кризис.

— Что он собой представляет, Джек? — спросил ван Дамм. — Ты встречался с ним.

Действительно, Олден был знаком с Нармоновым, а ван Дамм — нет, поэтому Джеку был понятен его интерес.

— Встречался, но всего лишь однажды, — предупредил Райан. Олден опустился в кресло и устроился поудобнее.

— Мы хорошо знакомы с твоим досье, Джек. И босс тоже. Черт побери, мне почти удалось убедить его проявить к тебе уважение. Две звезды за заслуги в разведке, эта подводная лодка, наконец, Бог мой, как ты провернул дело с Герасимовым! Я слышал, что в тихом омуте черти водятся, дружище, но мне и в голову не приходило, что это за черти. Немудрёно, что Эл Трент считает тебя таким умным.

Вообще-то у Джека Райана было три звезды за заслуги в разведке — такая звезда является высшей наградой разведчику за оперативную деятельность, — но третья звезда и удостоверение, где указывалось, за что была выдана столь высокая награда, были заперты в секретном сейфе, и даже новый президент не знал и никогда не узнает о ней.

— Так что докажи нам это. Рассказывай, — закончил Олден.

— Дело в том, что Нармонов — редкий экземпляр политического деятеля. Лучше всего он проявляет себя во время кризиса. Мне приходилось встречать подобных врачей. Их очень мало — это врачи, которые оказывают помощь при авариях, катастрофах, трудятся в операционных, когда их коллеги «спекаются» и становятся бесполезными. Есть люди, которые прямо-таки расцветают в атмосфере напряжения и стресса, Арни. Он один из них. Не думаю, что это очень ему нравится, но Нармонов отлично справляется с трудностями в такой обстановке. Должно быть, у него поразительно крепкий организм — как у лошади…

— Свойство большинства политических деятелей, — заметил ван Дамм.

— Счастливцы. Но главный вопрос состоит всё-таки в том, знает ли Нармонов, что нужно делать? Мне кажется, что ответ будет одновременно положительным и отрицательным. Думаю, он видит конечную цель, имеет — если уж быть точным — некоторое представление о том, какой должна стать его страна, но ему неизвестно, как добиться этого и что делать дальше, после достижения поставленной цели. Короче говоря, он смелый и целеустремлённый человек.

— Значит, он нравится тебе. — Это был не вопрос, а констатация факта.

— Нармонов мог прикончить меня с такой же лёгкостью, с какой я открываю банку «колы», но не сделал этого. Пожалуй, — улыбнулся Райан, — это одна из причин, по которой он привлекает меня. Нужно быть дураком, чтобы не восхищаться им. Даже если бы мы были врагами, он внушал бы уважение.

— Ты считаешь, что мы не враги? — спросил Олден с кривой улыбкой.

— А как же иначе? — Райан изобразил притворное удивление. — Президент заявил, что вражда между нашими странами осталась в прошлом.

Руководитель аппарата Белого дома фыркнул.

— Политики рады поговорить — им только дай волю. Им за это и платят. Сумеет Нармонов достичь своей цели?

Райан посмотрел в окно. Его охватило отвращение — главным образом потому, что он не в состоянии был ответить на этот вопрос.

— Давайте посмотрим на это следующим образом: Андрей Ильич — самый гибкий и ловкий политический деятель за всю их историю. Но ему приходится балансировать, всё время балансировать на туго натянутом канате, причём без страховки. Он, вне всякого сомнения, в совершенстве владеет этим искусством. Но помните, каким мастером был Карл Валленда? Его карьера закончилась, когда он превратился в кровавое пятно на тротуаре, потому что допустил ошибку в профессии, где нельзя допускать ни единой ошибки. Так вот, Андрей Ильич тоже балансирует на высоко натянутом канате. Удастся ли ему пройти весь путь без единой ошибки? Таким вопросом задаются все уже восемь лет! Мы считаем… я считаю, что это ему удастся. Но… ведь, черт побери, ещё никогда никто не пробовал совершить что-либо подобное! Такой вопрос поставлен перед нами впервые, Арни. Даже в метеорологических прогнозах основываются на какой-то определённой информации. Лучшие специалисты по истории России — это Джейк Кантровиц в Принстоне и Дерек Эндрюз в Беркли, и сейчас их позиции диаметрально противоположны. Всего две недели назад мы беседовали с ними в Лэнгли. Лично я склонен больше верить Джейку, но наш старший специалист по России, отличный аналитик, считает, что прав Эндрюз. Так что платишь деньги и делаешь ставку. Это все, на что мы способны. А если тебе нравится непогрешимость, читай газеты.

Ван Дамм хмыкнул:

— Где произойдёт очередной кризис?

— Хуже всего обстоит с национальным вопросом, — ответил Джек. — Ты и сам это знаешь — я мог бы не говорить об этом. Как произойдёт распад Советского Союза — какие республики выйдут из его состава, — будет этот распад мирным или произойдёт насильственным путём? Нармонов занимается этим вопросом ежедневно, но и события в этой сфере возникают каждый день.

— Именно об этом я твердил почти год. Когда события приобретут наибольшую остроту? — поинтересовался Олден.

— Кто знает? Я — тот самый человек, который предсказывал, что Восточной Германии потребуется не меньше года на воссоединение; мой прогноз был самым оптимистическим — и оказалось, что я ошибся на одиннадцать месяцев! Так что все конкретные даты — как мои, так и любого другого — не более чем догадки, взятые с потолка.

— Ещё горячие точки? — спросил ван Дамм.

— Нельзя забывать о Ближнем Востоке… — Райан заметил, как загорелись любопытством глаза Арни.

— Нам хотелось бы предпринять кое-какие шаги в этом направлении.

— Желаю удачи. Ближним Востоком мы занимались с полуфиналов 1973 года, когда Никсон и Киссинджер проявили к нему интерес. С тех пор там стало поспокойнее, но главные проблемы не были решены, и рано или поздно все разгорится заново. Правда, и здесь есть положительные сдвиги — Нармонов не станет ввязываться в этот конфликт. Может быть, он захочет поддержать старых друзей, да и продажа им оружия приносит немалую выгоду; но, если произойдёт взрыв, он не будет нажимать, как раньше. Ирак является хорошим примером. Нармонов, возможно, продолжит снабжать их оружием — я сомневаюсь в этом, хотя и не могу исключить такой вероятности, — но в случае нападения арабов на Израиль этим и ограничится. Никаких перемещений военных кораблей или приведения войск в боевую готовность. Я даже не уверен в его поддержке, если арабы просто захотят побряцать оружием. Андрей Ильич не устаёт повторять, что оружие, которое Советский Союз поставляет арабским странам, предназначено только для обороны, и мне кажется, что он убеждён в этом, несмотря на все предупреждения из Израиля.

5

— Это надёжная информация? — спросил Олден. — Госдеп утверждает обратное.

— Госдеп ошибается, — уверенно ответил Райан.

— Но и твой босс придерживается такой же точки зрения, — напомнил ван Дамм.

— В таком случае, сэр, при всём моем уважении я вынужден не согласиться с мнением директора ЦРУ.

— Вот теперь мне понятно, почему ты нравишься Тренту, — кивнул Олден. — Ты рассуждаешь не так, как полагается чиновнику. Не понимаю, как тебе удалось удержаться на своём посту так долго, если ты всегда говоришь то, что думаешь?

— Может быть, я представляю собой знамение будущего. — Райан засмеялся и снова посерьёзнел. — А вы сами подумайте. Ему столько приходится заниматься этническими проблемами, что попытки играть активную роль влекут за собой не только выгоду, но и немалую опасность. Нет, он просто продаёт оружие за твёрдую валюту, да и то лишь в том случае, если все чисто на горизонте. Для него это только бизнес, не больше.

— Значит, если бы нам удалось отыскать способ разрядить ситуацию… — задумчиво произнёс Олден.

— Думаю, он даже пойдёт нам навстречу. В крайнем случае Нармонов останется в стороне и будет ворчать, недовольный тем, что его не пригласили принять участие. Но как мы сможем разрядить ситуацию?

— Нажать на Израиль? — предложил ван Дамм.

— Это глупо — по двум причинам. Бессмысленно давить на Израиль до тех пор, пока не будут решены вопросы его безопасности, а эти вопросы нельзя решить без урегулирования ряда проблем.

— И что это за проблемы?

— Именно благодаря им и возник ближневосточный конфликт. — И которые не замечает никто, подумал Райан.

— В своей основе это религиозные проблемы, но эти кретины верят в одно и то же! — проворчал ван Дамм. — Чёрт возьми, месяц назад я прочитал Коран и убедился, что там говорится то же самое, чему учат в воскресной школе!

— Это верно, — согласился Райан, — ну и что? Католики и протестанты верят, что Иисус Христос — сын Божий, но это не помешало событиям в Северной Ирландии. Безопаснее всего быть евреем. Христиане с таким увлечением убивают друг друга, что у них не остаётся времени на антисемитизм. Видишь ли, Арни, какими бы крохотными ни были различия между религиями с нашей точки зрения, им они кажутся настолько большими, что из-за этих различий стоит убивать друг друга. А ничего иного и не требуется, приятель.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласился руководитель аппарата Белого дома. Он задумался. — Значит, дело в Иерусалиме?

— Ты угодил в самую точку. — Райан допил кока-колу, смял в кулаке банку и бросил её в мусорную корзину ван Дамма — точное попадание, два очка. — Иерусалим — священный город для трех религий — можно назвать их тремя племенами, — но принадлежит лишь одной, которая воюет с другой — одной из двух оставшихся. Изменчивая обстановка в этом регионе говорит о том, что было бы неплохо ввести туда вооружённые войска, но чьи? Не забудь, не так давно обезумевшие сторонники ислама устроили побоище даже в Мекке! Итак, если разместить в Иерусалиме арабские войска, создастся угроза безопасности Израиля. А при теперешней ситуации, когда там израильская армия, арабы считают себя оскорблёнными. Да, и не забудь про ООН! Это не понравится Израилю, потому что евреям не удалось там чего-либо добиться. Арабам же не нравится ООН потому, что там слишком много христиан. Нам же не понравится это потому, что в ООН нас не слишком любят. Единственная международная организация, обладающая каким-то влиянием, не пользуется доверием со стороны всех. Тупик.

— Президенту очень хочется предпринять что-то в этом направлении, — заметил руководитель аппарата Белого дома.

Нам нужно предпринять что-то, чтобы создалось впечатление, что мы не бездействуем, пронеслось у него в голове.

— Ну что ж, когда президент в следующий раз встретится с папой римским, пусть попросит о вмешательстве свыше. — Непочтительная усмешка сразу исчезла с лица Райана.

Ван Дамму показалось, будто Джек решил, что не стоит плохо отзываться о президенте, который не нравится ему. Но он ошибался. Лицо Райана мгновенно утратило всякое выражение. Ван Дамм был недостаточно хорошо знаком с ним и потому не распознал взгляда полной концентрации.

— Одну минуту…

Ван Дамм усмехнулся. А ведь неплохая мысль встретиться с папой. Это всегда привлекает внимание общественности. Затем президент побывает на торжественном ужине в организации «Бнай Брит» и продемонстрирует этим, что одинаково хорошо относится ко всем религиям. По правде говоря, ван Дамму было отлично известно, что теперь, когда дети стали взрослыми, президент ходит в церковь лишь для соблюдения приличий. Это являлось одним из забавных моментов жизни. Советский Союз возвращался к религии, пытаясь восстановить общественные ценности, тогда как политически левые американцы отвернулись от неё давно и не собирались снова обращаться к религии, опасаясь обнаружить в ней именно те ценности, которые искали русские. Ван Дамм начал свою карьеру верующим левого толка, но двадцать пять лет практического опыта общения с правительством перевоспитали его. В настоящее время он не доверял идеологам обоих направлений одинаково страстно. Он относился к тем, кто искал решение проблем лишь там, где оно имеет шанс на осуществление. Ван Дамм очнулся, заметив, что размышления о политике увели его от обсуждения текущего вопроса.

— О чём задумался, Джек? — спросил Олден.

— Знаешь, мне пришло в голову, что все мы верим в одну книгу, правда? — произнёс Райан, чувствуя, как у него в сознании формируется идея, постепенно выползающая из тумана.

— Ну и что?

— А Ватикан является настоящей страной, обладает дипломатическим статусом, но не имеет вооружённых сил… Они — швейцарцы, граждане нейтральной страны, ведь Швейцария даже не член Организации Объединённых Наций. Арабы пользуются швейцарскими банками и развлекаются там… Вот я и подумал, вдруг он согласится?.. — На лице Райана снова появилось отсутствующее выражение, и ван Дамм увидел, что где-то в глубине глаз разведчика словно зажглась электрическая лампочка. Всегда любопытно наблюдать за тем, как рождается идея; впрочем, не в том случае, когда не знаешь, в чём она заключается.

— Согласится? Кто согласится, на что? — в голосе руководителя аппарата Белого дома звучало раздражение. Олден, который знал Райана лучше, просто ждал.

Райан объяснил, что за мысль пришла ему в голову.

— Главное в том, что, по моему мнению, все эти неприятности в значительной степени возникли из-за обладания Святыми местами, верно? Я мог бы поговорить кое с кем у нас в Лэнгли. Ведь мы…

Арнолд ван Дамм откинулся на спинку кресла.

— У тебя надёжные контакты? Ты собираешься встретиться с папским нунцием?

Райан отрицательно покачал головой.

— Нунций, кардинал Джианкатти, — хороший старик, но он здесь всего лишь номинальный представитель Ватикана. Ты и сам хорошо знаешь это, Арни, — пробыл в Вашингтоне достаточно долго. Когда хочешь посоветоваться с человеком, действительно обладающим влиянием, обращайся к отцу Райли в Джорджтаунском университете. Он был моим наставником, когда я защищал докторскую диссертацию. Мы — добрые знакомые. У отца Райли прямая связь с генералом.

— С кем?

— С генералом «Общества Иисуса»[1]. Это испанец по имени Франсиско Алкальде. Вместе с отцом Тимом он преподавал в римском университете святого Роберта Беллармине. Оба — историки, а отец Тим — его неофициальный представитель в Вашингтоне. Ты не встречался с отцом Тимом?

— Нет. Он в самом деле заслуживает внимания?

— Несомненно. Один из лучших профессоров, с которым мне доводилось встречаться. Отличные связи здесь, в Вашингтоне, и в центре. — Райан усмехнулся, но ван Дамм не понял шутки.

— Ты берёшься организовать обед с ним где-нибудь в тихом месте? — спросил Олден. — Не здесь, где-нибудь ещё.

— Лучше всего — в клубе «Космос» в Джорджтауне. Отец Тим — один из его членов. Университетский клуб ближе, но…

— Отлично. Он умеет хранить секреты?

— Ещё спрашиваешь, умеет ли иезуит хранить секреты? — Райан рассмеялся. — Ты, видно, не католик?

— Как скоро сможешь устроить встречу?

— Завтра или послезавтра — это достаточно скоро?

— Насколько он благонадёжен? — неожиданно спросил ван Дамм.

— Отец Тим — гражданин США, и на него можно положиться. Но в то же самое время он священник и дал обет повиновения тому, кого, вполне естественно, считает властью, стоящей выше конституции. Ему можно доверить что угодно, и он исполнит свой долг, только не надо забывать, в чём этот долг заключается, — предостерёг Райан. — Да и приказам он не станет подчиняться.

— Хорошо, договорились насчёт обеда. Похоже, мне нужно встретиться с ним в любом случае. Скажи, что я хочу познакомиться с ним, — сказал Олден. — И не откладывай. Я буду свободен для обеда завтра и послезавтра.

— Будет исполнено, сэр. — Райан встал.

* * *

Вашингтонский клуб «Космос» расположен на углу авеню Массачусетс и Флорида. Райан подумал, что бывшая городская резиденция Самнера Уэллса выглядит как-то одиноко без четырехсот акров ухоженных владений, конюшни чистокровных лошадей и, быть может, постоянно проживающей где-то рядом лисы, за которой хозяин охотится, но не слишком рьяно. У этой усадьбы никогда не было подобных владений, и Райан не понимал, почему её бывшему хозяину пришло в голову строить дом в таком месте и в таком стиле — причём он был человеком, глубоко понимавшим природу и сущность американской столицы, а также скрытые процессы, происходящие здесь. Созданный в качестве клуба для интеллигенции — членство основывалось на положении в обществе, а не на размерах состояния, — «Космос» славился в Вашингтоне как место встречи эрудированных и высокообразованных людей, равно как отличался исключительно плохой кухней, что уже само по себе было немалым достижением для города, полного посредственных ресторанов. Райан провёл Олдена в небольшой кабинет на втором этаже.

Отец Тимоти Райли, представитель «Общества Иисуса», ждал их за столом, сжимая в зубах вересковую трубку. Перед ним лежала раскрытая «Вашингтон пост». Рядом стоял стакан с недопитым шерри. Отец Тим был одет в мятую рубашку и куртку, которую тоже не мешало бы выгладить, а не в сутану священника, сберегаемую им для официальных церемоний и сшитую у одного из лучших портных на Висконсин-авеню. Однако белый накрахмаленный воротничок виднелся из-под куртки, и внезапно Джек понял, что он, несмотря на многие годы обучения в католической школе, так и не знает, из чего делают воротнички у священников. Из хлопковой ткани? Или целлулоида, как это было принято во времена его деда? Как бы то ни было, очевидная жёсткость воротничка служила напоминанием о месте его владельца как в этом мире, так и в мире ином.

— Привет, Джек!

— Здравствуйте, святой отец. Познакомьтесь — Чарлз Олден, отец Тим Райли. — Обмен рукопожатиями, и пришедшие сели за стол. Появился официант, принял заказ и вышел, притворив дверь.

— Как новая работа, Джек? — спросил Райли.

— Многое стало более ясным, — признался Райан. Продолжать не имело смысла — священник и сам знал о проблемах, с которыми столкнулся Джек в Лэнгли.

— У нас возникла мысль о том, как изменить положение на Ближнем Востоке, и Джек сказал, что было бы неплохо обсудить все это с вами, — произнёс Олден, сразу принимаясь за дело.

В этот момент открылась дверь и вошёл официант, который принёс коктейли и меню. Олден замолчал и вернулся к теме разговора через несколько минут.

— Интересная мысль, — заметил Райли, когда Олден изложил суть идеи.

— Как вы оцениваете все это? — спросил советник по национальной безопасности.

— Любопытно… — Священник замолчал.

— Вы считаете, что папа… — Джек остановил Олдена, сделав предостерегающий жест. Он знал, что, когда Райли размышляет, его нельзя торопить. В конце концов, Райли был историком, а эта профессия не терпит спешки, свойственной другим — например, врачам.

— Да, мысль ясная и простая, — заметил Райли через тридцать секунд. — Немалые трудности, правда, будут с греками.

— С греками? — удивился Райан. — Почему?

— В настоящее время наибольшие разногласия существуют с греко-ортодоксальной — или православной — церковью. Мы то и дело спорим с ними из-за самых тривиальных административных вопросов. Можешь себе представить, сейчас раввины и имамы поддерживают между собой более сердечные отношения, чем христианские священники. Это и есть одна из странных особенностей верующих — трудно предсказать, как они будут реагировать на что-то. Как бы то ни было, разногласия между католическим и православным христианством касаются в основном административных вопросов — под чьей опекой будет находиться та или иная святыня и тому подобное. Год назад в Вифлееме произошёл целый скандал из-за того, кто будет проводить полуночную мессу в церкви Рождества Христова. Неприятно, правда?

— Вы утверждаете, что замысел неосуществим из-за того, что христианские церкви не могут…

— Я сказал, что могут возникнуть разногласия, доктор Олден. И совсем не утверждал, что замысел неосуществим. — Райли снова замолчал. — Вам придётся урегулировать отношения всей тройки… Однако, принимая во внимание саму природу замысла, мне кажется, что все стороны согласятся сотрудничать между собой. Привлечь православную церковь придётся в любом случае. У них отличные отношения с мусульманами.

— Неужели? — удивился Олден.

— Давным-давно, когда язычники, ещё до наступления мусульманской веры, выгнали Мухаммеда из Мекки, его приютили монахи в монастыре святой Катерины в Синае — это православный храм. Они помогли ему в час нужды. Мухаммед был благородным человеком, и этот монастырь все это время находился под покровительством мусульман. Прошло более тысячи лет, и никто не нарушал спокойствия монастыря, несмотря на все ужасы, происходившие в регионе. Видите ли, у ислама можно многому поучиться. Мы, на Западе, часто не обращаем на это внимания из-за безумцев, называющих себя мусульманами — словно среди христиан не бывает таких же. Там широко распространены благородные традиции, а их учёность и образование вызывают уважение. Правда, у нас мало кто знает об этом, — заключил Райли.

— И больше никаких серьёзных препятствий? — спросил Джек. Отец Тим рассмеялся.

— А Венский конгресс! Неужели ты забыл о нём, Джек?

— Что такое? — раздражённо выпалил Олден.

— Тысяча восемьсот пятнадцатый год. Все знают о нём! После окончательного урегулирования, которое последовало после завершения наполеоновских войн, швейцарцы были вынуждены пообещать, что прекратят экспорт наёмников. Я уверен, однако, что мы сумеем дипломатично обойти это препятствие. Ах да, извините меня, доктор Олден. Дело в том, что охрана папы римского состоит из швейцарских наёмников. В своё время и охрана французского короля была из швейцарцев — они все погибли, защищая короля Луи и королеву Антуанетту. То же самое едва не случилось однажды с охраной папы, но им удалось сдержать противника до того момента, пока небольшая группа швейцарских гвардейцев не вывезла святого отца в безопасное место — если не ошибаюсь, в замок Гандольфо. Швейцарские наёмники были в своё время основным товаром, который поставляла Швейцария, и они внушали страх повсюду. Гвардейцы Ватикана служат сейчас, конечно, главным образом приманкой для туристов, но в своё время нужда в них была вполне реальной. Как бы то ни было, швейцарские наёмники пользовались известностью и завоевали репутацию настолько свирепых, что специальная статья в документах Венского конгресса — того самого, что решил массу европейских проблем после войн Наполеона, — потребовала от швейцарцев торжественной гарантии, что отныне гражданам их страны запрещено воевать повсюду — кроме защиты своей родины и Ватикана. Но я уже сказал, что эта проблема не столь уж важная. Швейцарцы будут счастливы, если их пригласят принять участие в решении такой задачи. Это только поднимет их престиж в регионе, где так много денег.

7

— Конечно, — согласился Джек. — Особенно если мы снарядим их должным образом. Танки М-1, боевые машины Брэдли, сотовые сети связи…

— Брось, Джек, — упрекнул его Райли.

— Нет, отец, сама природа такой миссии потребует современного тяжёлого вооружения — хотя бы для психологического воздействия. Нужно сразу показать, насколько серьёзны наши намерения. После того как все убедятся в этом, остальные войска могут носить костюмы гвардейцев времён Микеланджело, вооружаться алебардами и улыбаться в объективы туристам — и всё-таки понадобится держать под рукой «Смит-Вессон», чтобы побить четыре туза, особенно там.

Райли согласно кивнул.

— Мне нравится простота и элегантность этой идеи, джентльмены. Она пробуждает благородство. Все принимающие участие утверждают, что верят в Бога, хотя и называют Его разными именами — а мы взываем к ним от Его имени… Ведь именно в этом вся суть, не так ли? Город Бога. Когда вам нужен ответ?

— В общем-то здесь нет особой срочности, — ответив Олден. Райли понял, что он хочет сказать этим. Белый дом заинтересован в решении проблемы, но излишняя спешка может только повредить. С другой стороны, не следует и медлить. Короче говоря, нужен запрос по тайным каналам, неотложный и не привлекающий лишнего внимания.

— Ну что ж, все равно нужно обратиться наверх. Надеюсь, вы знаете, что Ватикан представляет собой самую древнюю бюрократию в мире — из числа непрерывно функционирующих.

— Именно поэтому мы просим вашей помощи, — подчеркнул Джек. — Генерал обладает достаточной властью, чтобы преодолеть все это дерьмо.

— Разве можно так говорить о князьях церкви, Джек! — Райли с трудом удержался от смеха.

— Я — католик, отец Тим, так что разбираюсь в этом лучше многих.

— Хорошо, я напишу ему пару строк, — пообещал Райли. Сегодня, добавил его взгляд.

— Без свидетелей, — напомнил Олден.

— Без свидетелей, — согласился Райли.

Десять минут спустя отец Тимоти Райли сидел в автомобиле, возвращаясь к себе в кабинет в Джорджтаунском университете, который находился совсем рядом. Его мозг уже лихорадочно трудился. Райан был прав относительно связей отца Тима и их важности. Райли составлял письмо на классическом греческом — языке философов, на котором никогда не говорили больше пятидесяти тысяч человек, но именно на нём отец Тим учил творения Платона и Аристотеля в Вудстокской семинарии в Мэриленде столько лет назад.

Войдя в кабинет, он попросил секретаря не соединять его по телефону ни с кем, запер дверь и сел за свой персональный компьютер. Сначала он вставил дискету, позволяющую пользоваться греческим алфавитом. Райли плохо печатал — когда в твоём распоряжении секретарь и компьютер, этот навык быстро исчезает, — и ему понадобился целый час, чтобы сочинить документ, удовлетворивший его. Он представлял собой письмо на девяти страницах, напечатанное через два интервала. Затем Райли выдвинул ящик стола и набрал несколько цифр на замке маленького, но надёжного кабинетного сейфа, который был спрятан в шкафчике, на первый взгляд кажущемся картотекой. Здесь, как уже давно подозревал Райан, находилась шифровальная книга, тщательно написанная от руки молодым священником из ближайших сотрудников генерала «Общества Иисуса». Взглянув на шифровальную книгу, Райли не удержался от улыбки. Подобные вещи имеют так мало общего со священным саном. В 1944 году, когда адмирал Честер Нимитц высказал предположение кардиналу Спеллману, занимавшему должность верховного католического викария в вооружённых силах США, что было бы неплохо, чтобы на Марианских островах появился новый епископ, кардинал извлёк свою шифровальную книгу и назначил нового епископа по радиоканалам связи американского Военно-морского флота. Подобно любой другой организации, католической церкви временами приходилось прибегать к надёжному каналу связи, и шифровальная служба Ватикана функционировала столетиями. В данном случае ключом на сегодняшний день служил длинный отрывок из трактата Аристотеля «Бытие», из которого было удалено семь слов, а четыре искажены до неузнаваемости. Остальное было делом коммерческой шифровальной программы. Теперь Райли пришлось заново перепечатать письмо, которое он отложил в сторону. Наконец он выключил компьютер, полностью уничтожив все следы работы. Полученный текст Райли послал по факсу в Ватикан и уничтожил все предыдущие копии. На это ему потребовалось три нелёгких часа, и после того, как Райли сообщил секретарю, что готов снова приступить к повседневной работе, стало ясно, что придётся трудиться допоздна. В отличие от обычных бизнесменов Райли не пользовался ругательствами.

* * *

— Это мне совсем не нравится, — произнёс Лири, глядя в бинокль.

— Мне тоже, — согласился Паулсон. Поле зрения в его телескопическом прицеле десятикратного увеличения было уже, но намного более чётким.

Действительно, в создавшейся ситуации было мало приятного. ФБР преследовало его уже больше десяти лет. Причастный к убийству двух специальных агентов бюро и федерального чиновника, Джон Расселл (известный также как Мэтт Мёрфи, Ричард Бёртон и «Рыжий медведь») исчез в гостеприимных объятиях организации, именуемой «Союз воинов племён сиу». Джон Расселл мало напоминал воина. Родившись в Миннесоте, вдали от резервации индейцев сиу, он был мелким преступником до тех пор, пока не получил серьёзный срок. Только в тюрьме он начал отождествлять себя с индейской нацией и создал собственный искажённый образ коренного американца — по мнению Паулсона, в этом образе было куда больше от Михаила Бакунина, чем от Кочизе или Тухухулзота. Присоединившись к ещё одной группе, созданной в тюрьме, — Американскому индейскому движению — Расселл принял участие в полудюжине актов насилия, которые закончились гибелью трех федеральных агентов, и затем исчез. Рано или поздно, однако, преступники неизбежно допускают ошибку, и сегодня наступила очередь Джона Расселла. «Союз воинов» пошёл на рискованный шаг: чтобы раздобыть деньги, взялся переправить наркотики в Канаду; и эти планы стали известны в ФБР, куда обратился подслушавший их осведомитель.

Всё это происходило в призрачных развалинах бывшего фермерского городка в шести милях от канадской границы. Спецгруппа ФБР по спасению заложников — как обычно, здесь не было никаких заложников, которых надлежало спасать, — исполняла роль отборного подразделения по борьбе с терроризмом. Десять человек, входящие в состав группы, подчинялись своему руководителю Деннису Блэку, но общее руководство осуществлялось специальным старшим агентом ФБР, начальником местного отделения. Из-за этой путаницы пришёл конец высокому профессионализму сотрудников бюро. Специальный агент Федерального бюро расследований, на территории которого действовала спецгруппа, разработал слишком сложный план засады. В результате операция началась неудачно и едва не закончилась катастрофой — три агента ФБР попали в госпиталь из-за автомобильной аварии и ещё двое были эвакуированы с тяжёлыми огнестрельными ранениями. Среди членов преследуемой банды тоже оказались потери — один убитый и второй, возможно, раненый, но точных сведений не было. Остальные преступники — трое или четверо, и это было неизвестно — укрылись в бывшем мотеле. А вот что было известно наверняка — в мотеле оказался исправный телефон или, что более вероятно, у преступников был с собой аппарат сотовой связи; как бы то ни было, они вышли на средства массовой информации. И вот теперь возникла такая феноменальная неразбериха, которой мог бы гордиться и сам Финеас Т. Барнум, великий мастер цирка. Руководитель местного отделения ФБР, пытаясь спасти остатки своей профессиональной репутации, решил прибегнуть к помощи средств массовой информации. Ему и в голову не пришло, что командовать группами телевизионных репортёров из таких далёких городов, как Денвер и Чикаго, совсем не так легко, как местными репортёрами, недавними выпускниками школ журналистики. Профессионалы не любят, чтобы им давали приказы.

— Билл Шоу потребует себе завтра на ленч яйца этого парня, — негромко заметил Лири.

8

— А нам чем это поможет? — фыркнул Паулсон. — К тому же какие яйца? Думаешь, они у него есть?

— Ну, что видно? — донёсся голос Блэка, говорящего по защищённому радиоканалу.

— Движение, но не можем никого опознать, — ответил Лири. — Слишком темно. Эти ребята, может быть, и глупы, но не сумасшедшие.

— Они потребовали телевизионного репортёра и оператора с камерой. Специальный агент согласился.

— Деннис, а ты сказал… — Паулсон оторвался от объектива.

— Да, сказал, — ответил Блэк. — Он заявил, что сам руководит операцией. — Посредник из ФБР, врач-психиатр, накопивший немало опыта в делах подобного рода, прибудет лишь через два часа, и специальному агенту, начальнику местного отделения, хотелось попасть в вечерние новости. Блэк был готов задушить его, но это, разумеется, было невозможно.

— Жаль, что нельзя арестовать человека за глупость, — заметил Лири, закрыв ладонью микрофон. Итак, у этих мерзавцев пока нет лишь заложников, подумал он. Почему бы не предоставить им такую возможность? Посреднику будет о чём вести переговоры.

— Есть что для меня, Деннис? — спросил Паулсон.

— Инструкция о ведении огня вступает в силу — я принимаю на себя ответственность, — послышался ответ руководителя спецгруппы. — Репортёр — женщина, двадцать восемь лет, блондинка, голубые глаза, рост примерно пять футов шесть дюймов. Оператор — чернокожий, очень тёмное лицо, рост шесть футов три дюйма. Я объяснил ему, где идти. Он не дурак и последовал нашему совету.

— Понятно.

— Ты уже сколько времени у винтовки? — спросил Блэк. В соответствии с инструкцией снайпер не может оставаться в полной готовности более тридцати минут, после этого наблюдатель и снайпер меняются местами. Деннис Блэк пришёл к выводу, что кому-то нужно соблюдать правила.

— Минут пятнадцать, Деннис. У меня все в порядке… да, вижу репортёра и оператора.

Лири и Паулсон лежали совсем недалеко от дома, всего в ста пятнадцати ярдах от двери. Освещение было плохим. Через полтора часа солнце зайдёт. День оказался ветреным. Через прерию, с юго-запада, проносились горячие порывы. Пыль ела глаза. Ещё хуже было с ветром — он дул со скоростью сорока узлов и поперёк линии огня. При таких условиях можно промахнуться на целых четыре дюйма.

— Группа захвата наготове, — сообщил Блэк. — Нам только что передали, что мы имеем право на самостоятельные действия.

— По крайней мере он не полный идиот, — отозвался Лири. Он так разозлился, что ему было наплевать, слышит его по радио местный агент или нет. Скорее всего слышит и не решается ответить.

На снайпере и наблюдателе были охотничьи комбинезоны. Им понадобилось два часа, чтобы занять эту позицию, зато сейчас они были практически невидимы — их пятнистый камуфляж сливался с низкими ветвистыми деревьями и высокой травой. Лири следил за приближением репортёров. Девушка, наверно, красивая, подумал он, хотя её макияж сильно пострадает от резкого сухого ветра. Оператор с видеокамерой походил на футболиста из команды «Викингов», мощный и высокий, достаточно быстрый, чтобы защитить сенсацию года, нового полузащитника Тони Уиллса. Лири спохватился и потряс головой.

— На операторе — пуленепробиваемый жилет. Девушка отказалась. — Ну и глупая же ты, сука, подумал Лири. Уверен, Деннис предупредил вас, с какими мерзавцами имеете дело.

— Деннис сказал, что оператор — парень не дурак. — Паулсон приник к прицелу и повернул его. — Движение в дверях!

— Только бы никто не выкинул какого-нибудь фокуса, — пробормотал Лири.

— Объект номер один в поле зрения, — произнёс Паулсон. — Расселл выходит из дома. Снайпер держит его на мушке.

— Видим, — послышалось эхо трех голосов одновременно. Джон Расселл был огромным мужчиной. Ростом шесть футов пять дюймов и весом не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Когда-то его гигантское тело играло могучими мышцами, но теперь оно одрябло и разжирело. На нём были джинсы, однако торс — голый, головная повязка охватывала чёрные длинные волосы. На груди татуировка, отчасти исполненная профессиональными мастерами, но главным образом кустарная, сделанная в тюрьме. Расселл выглядел мужчиной, которого полицейские предпочитают встречать, держа в руке револьвер. Он двигался с ленивым высокомерием человека, готового нарушить правила в любую минуту.

— Объект номер один держит большой темно-синий револьвер, — произнёс в микрофон Лири, оповещая всю группу. — Похоже, это крупнокалиберный «Смит»… Деннис, его поведение кажется мне странным…

— Чем? — послышался мгновенный ответ Блэка.

— Да, Майк прав, — заметил Паулсон, глядя на лицо Расселла в поле зрения прицела. Ему показалось, что глаза у того какие-то дикие. — Деннис, он принял большую дозу наркотиков! Немедленно отзови репортёров! — Но было уже поздно.

Паулсон держал голову Расселла в фокусе прицела. Теперь Расселл не был для него больше человеком. Он стал объектом, целью. Спецгруппа получила право на самостоятельные действия. По крайней мере руководитель местного отделения ФБР в этом отношении поступил правильно. Это значило, что, если события начнут развиваться в опасном направлении, спецгруппа могла предпринять такие действия, какие сочтёт необходимыми старший агент. Более того, в соответствии с инструкцией о ведении огня права Паулсона как снайпера были определены совершенно чётко. Если объект, по мнению снайпера, угрожает жизни другого агента или любого гражданского лица, его указательный палец нажмёт с силой в четыре фунта три унции на спусковой крючок прецизионной винтовки, в телескопический прицел которой он сейчас смотрел.

— Только бы все вели себя спокойно, ради Христа, — прошептал снайпер. Его телескопический прицел системы «Юнертл» имел в поле зрения крест нитей и знаки для измерения расстояния до цели. Паулсон автоматически проверил расстояние и попытался ввести поправку на порывы ветра. Перекрестие прицела остановилось на голове Расселла, чуть вправо от уха — отличная убойная точка.

В происходящем у двери было что-то комичное и одновременно ужасное. Девушка-репортёр улыбалась, поднося микрофон то к Расселлу, то к себе. Высокий оператор направлял на них видеокамеру, освещая мощным лучом лампы, работающей от батареи, что была закреплена у него на пояснице. Расселл говорил что-то гневно и убедительно, но ни Лири, ни Паулсон из-за воя ветра не слышали ни единого слова. Выражение его лица было злобным и ничуть не смягчилось в процессе разговора. Вот левая рука сжалась в кулак и пальцы правой, держащей револьвер, ещё крепче стиснули рукоятку. Порывы ветра прижимали тонкую шёлковую блузку к груди девушки, и было видно, что на ней нет бюстгальтера. Лири вспомнил, что Расселл, по слухам, любил женщин, предпочитая брать их силой. Но сейчас на его лице господствовала какая-то отрешённость. Выражения на нём менялись от равнодушия до страсти, что было результатом химически вызванной неустойчивости, усугублённой безысходностью — он не мог не понимать, что находится в ловушке ФБР и из неё нет выхода. Внезапно он успокоился, но это спокойствие было ненормальным.

Ну и кретин, снова подумал Лири про местного агента. Нужно всего лишь отойти от дома и ждать, когда они сдадутся. Положение стабилизировалось. Теперь они никуда не денутся. Можно вести переговоры по телефону и просто ждать…

— Тревога!

Левой рукой, свободной от револьвера, Расселл схватил девушку за плечо. Она попыталась вырваться, но её сила была всего только маленькой частью силы индейца. Тут вмешался оператор. Он снял одну руку с видеокамеры. Оператор был сильным мужчиной и сумел бы, возможно, помочь девушке, но это движение вывело Расселла из себя. Его рука, сжимающая револьвер, шевельнулась.

— Цель, цель, цель! — произнёс Паулсон в микрофон. Остановись, идиот, подумал он, ОСТАНОВИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Он не мог допустить, чтобы рука с револьвером поднялась достаточно высоко. Паулсон лихорадочно оценивал ситуацию. Большой «Смит-Вессон», судя по всему, сорок четвёртого калибра. Выпущенные из него пули оставляют огромные кровавые раны. Возможно, объект всего лишь хотел подчеркнуть свои слова движением руки с револьвером, но Паулсон не знал — да и ему было все равно, — что это были за слова. Может быть, Расселл требовал от чернокожего оператора, чтобы тот не вмешивался; револьвер всё ещё был направлен, казалось, в его сторону, а не в сторону девушки, но он продолжал подниматься и…

9

Резкий щелчок винтовочного выстрела остановил время подобно мгновенной фотографии. Палец Паулсона нажал на спусковой крючок, словно по своей воле, но это было профессиональной реакцией снайпера. Винтовка ударила в плечо силой отдачи, и его рука уже поднялась к затвору, выбросила использованную гильзу и загнала новый патрон. В самый момент выстрела налетел порыв ветра, и пуля чуть сместилась вправо. Вместо того чтобы пробить середину головы Расселла, она ударила заметно впереди уха и, коснувшись лицевой кости, раскололась. В результате крошечного взрыва лицо объекта оторвалось от черепа. Нос, глаза и лоб исчезли в красном тумане. Нетронутым остался только рот, открывшийся в крике. Умирающий, но ещё не мёртвый, Расселл инстинктивно дёрнул за спусковой крючок револьвера, направленного в сторону оператора, и упал на девушку-репортёра. Затем и оператор рухнул на землю, и осталась стоять лишь девушка, которая даже не успела отреагировать на кровь и человеческие ткани, хлынувшие ей на лицо и блузку. Рука Расселла поднялась к тому, что ещё несколько секунд назад было его лицом, и он затих. Из наушников Паулсона доносился крик: «ВПЕРЁД, ВПЕРЁД, ВПЕРЁД!», но он не замечал его. Ствол со вторым патроном в патроннике снайпер направил на окно здания. Там показалось лицо. Паулсон узнал его по фотографиям. Это был второй объект, опасный преступник. И тут Паулсон увидел его оружие — по-видимому, старый «винчестер» с откидным затвором. Ствол «винчестера» начал высовываться из окна. Второй выстрел Паулсона оказался лучше первого — точно в лоб объекта номер два по имени Уильям Эймз.

Застывшее было время двинулось снова. Сотрудники группы захвата, одетые в чёрные комбинезоны «Номекс», защищённые нательной броней, бросились вперёд. Двое оттащили в сторону репортёра. Ещё двое поступили так же с оператором, который всё ещё прижимал к груди видеокамеру «Сони». Ещё один агент бросил в разбитое окно гранату, назначением которой было оглушить и ослепить находящихся внутри, а Деннис Блэк и трое остальных ворвались в дом через дверь. Выстрелов больше не было. Через пятнадцать секунд из наушников донеслось:

— Внимание, говорит старший. Обыск помещения закончен. Двое убитых. Объект номер два — Уильям Эймз. Объект номер три — Эрнест Тори, похоже, он умер раньше от двух ран в груди. Оружие собрано. Все в безопасности. Повторяю, в безопасности.

— Боже мой! — За десять лет службы в Федеральном бюро расследований это был первый случай для Лири, когда использовалось оружие.

Паулсон встал на колени, смахнул грязь с винтовки, убрал сошку, на которую опирался её ствол, поднялся и пошёл к зданию. Местный агент опередил его и встал рядом с трупом Расселла, сжимая в руке пистолет. Ему повезло, что лицо трупа было повёрнуто в сторону — вся кровь, что содержалась в теле Расселла, вытекла уже на потрескавшийся бетон тротуара.

— Отличная работа! — воскликнул он, обращаясь ко всем окружающим. Это была его последняя ошибка на протяжении дня, полного ими.

— Ах ты, безмозглый кретин! — Паулсон схватил его за рубашку и грохнул о стену здания. — Они погибли из-за твоей глупости! — Лири быстро протиснулся между ними и оттолкнул Паулсона от изумлённого руководителя местного отделения. Из дома вышел Деннис Блэк. Лицо его было непроницаемым.

— Наведите порядок, — сказал он, уводя своих людей, пока не случилось что-нибудь ещё. — Как дела у репортёра?

Оператор лежал на спине, прижимая к глазу объектив камеры. Девушка-репортёр стояла на коленях, сотрясаясь от приступов рвоты. Один из агентов уже вытер ей лицо, но дорогая шёлковая блузка превратилась в кровавый ужас, который будет преследовать девушку в ночных кошмарах не одну неделю.

— А ты как? — спросил Деннис. — Да выключи этот чёртов свет!

Он взял камеру, положил её на землю и выключил яркую лампу. Оператор сел, покачал головой и потрогал больное место чуть ниже рёбер.

— Спасибо за совет, приятель. Пошлю благодарственное письмо фирме, изготовившей этот жилет. Я действительно… — Он замолчал. Наконец оператор понял, что произошло, и впал в шок.

— Господи Боже ты мой, милосердный Господи!

Паулсон подошёл к фургону «шевроле» и уложил винтовку в жёсткий чехол. Лири и ещё один агент всё время оставались рядом с ним, повторяя, что он поступил совершенно правильно. Они не отойдут от него до тех пор, пока Паулсон не преодолеет стресс. Снайпер застрелил уже не одного преступника, но всё-таки, несмотря на то, что это были разные люди, убитые при различных обстоятельствах, убийство оставалось и о нём приходилось сожалеть. Вслед за настоящей перестрелкой не следует реклама.

Девушка-репортёр переживала обычную истерию, следующую за тяжёлой моральной травмой. Она сорвала блузку, забыв, что под ней обнажённая грудь. Один из агентов набросил ей на плечи одеяло и попытался успокоить. Начали прибывать новые группы телевизионщиков, причём большинство направлялись прямо к зданию. Деннис Блэк собрал свою группу, приказал агентам убрать оружие и оказать помощь гражданским лицам. Через несколько минут девушка-репортёр уже пришла в себя. Она спросила, действительно ли была необходимость убивать преступников, затем узнала, что оператор получил пулю в живот и уцелел лишь благодаря жилету «второй шанс» — а ведь бюро рекомендовало надеть такие жилеты им обоим и она отказалась. У неё сразу наступила фаза бурной радости, эйфории, вызванная тем, что она осталась в живых и продолжает дышать. Скоро состояние шока опять вернётся, но девушка показала, что она — отличная журналистка, несмотря на молодость и недостаток опыта, и уже узнала нечто важное. В следующий раз она будет прислушиваться к советам, и ночные кошмары только подчеркнут значение приобретённого урока. Не прошло и тридцати минут, как она стояла без посторонней помощи, одетая в запасную блузку, и, глядя в камеру, рассказывала о происшедшем более или менее спокойным, хотя и чуть напряжённым голосом. Однако наибольшее впечатление на руководителей компании Си-би-эс, штаб-квартира которой находилась в Блэк-Рок, произведёт видеозапись. Оператор получит благодарственное письмо от руководителя службы новостей, и есть за что — на плёнке запечатлено все: драматические события, смерть, бесстрашная (и привлекательная) девушка-репортёр. Этот сюжет станет главным событием вечерних новостей — в особенности, когда сам день не богат другими событиями, — а затем повторится во всех утренних передачах компании. И всякий раз комментатор будет предупреждать телезрителей о том, что последующие кадры могут оказать нежелательное воздействие на излишне чувствительных и нервных, исподволь оповещая всех, что далее последует нечто особенно интересное и впечатляющее. Поскольку плёнка будет прокручена несколько раз, многие зрители получат возможность записать кадры на своих видеомагнитофонах. Одним из таких зрителей оказался глава «Союза воинов». Его звали Марвин Расселл.

* * *

Началось все достаточно невинно. Утром, когда он просыпался, болел желудок. Работа, которую приходилось выполнять, стала более утомительной. Да и чувствовал он себя не в своей тарелке. Тебе уже за тридцать, повторял он. Ты больше не юноша. К тому же он всегда был энергичным и бодрым. Может быть, это всего лишь простуда, вирусное заболевание, некипячёная вода, расстроенный желудок. Надо потерпеть, и все уладится. Он увеличил вес тренировочного рюкзака, носил винтовку с заряженным магазином. Скорее всего просто леность, последствия которой легко исправить. Уж в решительности ему не откажешь.

На протяжении месяца принятые им меры оказали благоприятное воздействие. Правда, к вечеру он чувствовал себя усталым, но это можно было объяснить лишними пятью килограммами, которые прибавились к нагрузке. Он был рад этой усталости, потому что она подтверждала его достоинства как бойца; перешёл на простую пищу, заставил себя дольше спать. Результаты не замедлили сказаться. Мышцы болели ничуть не больше, чем до того момента, когда он заставил себя вести более напряжённый образ жизни, и он отлично спал. То, что было трудно раньше, стало ещё труднее, потому что он заставлял работать своё непослушное тело. Неужели ему не справится с каким-то микробом? Разве он не одерживал гораздо более значительные и важные победы? Такая мысль была даже не вызовом, а скорее поводом для улыбки. Как у большинства решительных и целеустремлённых людей, вся его жизнь заключалась в соревновании между телом и умом — ум приказывал, тело сопротивлялось.

10

Однако плохое самочувствие не исчезло полностью. Хотя тело стало худощавым и мускулистым, боль и тошнота продолжали мучить его. Это вызывало раздражение, которое проявлялось сначала в шутках. Когда старшие коллеги обратили внимание на его плохое самочувствие, он назвал это утренней болезнью, что вызвало взрыв хохота, хриплого и грубого. Ещё месяц он терпел, и затем ему стало ясно, что придётся уменьшить вес амуниции, чтобы не отставать от товарищей. В первый раз за всю жизнь в его сознании появились смутные сомнения — подобно клочковатым облакам на ясном небе, неуверенность в себе. Шутки прекратились.

И ещё месяц он заставлял себя выносить страдания, не ослабляя режима напряжённой подготовки — если не считать часа дополнительного сна. Несмотря на это, его самочувствие ухудшалось — не то чтобы ухудшалось, просто ничуть не становилось лучше. Наконец, он вынужден был признать, что виной всему годы. В конце концов, он был всего лишь человеком, хотя и стремящимся к физическому совершенству. В этом нет ничего позорного, несмотря на все усилия не допустить ухудшения самочувствия.

Наконец, он начал ворчать, не в силах сдержаться. Товарищи понимали его и не упрекали. Каждый из них был моложе, чем он, многие служили под его руководством пять лет или дольше. Они чтили его за стойкость и выносливость, и если в этих качествах появились крошечные трещины, разве это могло иметь какое-то значение? Подобные слабости, не влияющие на имидж командира, просто говорили о том, что и он человек, а настойчивость, с которой он преодолевал их, вызывала в них восхищение. Кое-кто из товарищей советовал принимать домашние лекарства, однако один близкий друг заявил, что глупо не обратиться за помощью к одному из местных врачей — мужу его сестры, он был превосходным доктором, выпускником английского медицинского колледжа.

Врач действительно оказался превосходным. Сидя за столом в белоснежном накрахмаленном халате, он расспросил его о состоянии здоровья в прошлом, включая ранние недуги, затем провёл предварительный осмотр. И не обнаружил ничего. Врач говорил о стрессе — хотя в лекциях на эту тему пациент ничуть не нуждался, — потом напомнил, что напряжение и стрессовые нагрузки накапливаются в течение многих лет и со временем начинают сказываться на здоровье людей, подверженных им. Он упомянул о необходимости хорошего питания, упражнений и о важности отдыха. Врач пришёл к выводу, что плохое самочувствие является результатом множества причин, каждая из которых не имеет большого значения. Он не исключил вероятность незначительного, но неприятного заболевания кишечника и прописал лекарство. В заключение врач указал на то, что те пациенты, которые проявляют напрасную гордость и не следуют советам, поступают глупо. Пациент одобрительно кивал, во всём соглашаясь с врачом, завоевавшим всеобщее уважение. Ему самому приходилось произносить подобные речи, обращаясь к подчинённым, и всё же он принял решение во всём поступать так, как советовал доктор.

В течение недели лекарство оказывало благотворное воздействие. Боли в желудке почти исчезли. Ему стало заметно лучше, но он отметил с растущим раздражением, что прежнее великолепное самочувствие так и не восстановилось. Или он ошибался? В конце концов, признался он самому себе, трудно помнить такие тривиальные вещи, как самочувствие сразу после пробуждения. Его сознание, ум и воля были устремлены на решение великих задач, достижение поставленных целей, так что тело само должно заботиться о себе и не мешать мозгу. Нечего беспокоить ум и отрывать его от работы. Мозг распоряжается, а тело должно повиноваться, вот и все. Ведь цель его жизни стала ясной и определённой раз и навсегда много лет назад.

Но ему всё-таки пришлось снова обратиться к врачу. Тот провёл более тщательное обследование. Он позволил доктору ощупывать своё тело, не возражал, когда врач взял кровь для анализа с помощью тонкой иглы вместо более жестоких инструментов, против использования которых он не стал бы возражать. Не исключено, сказал врач, что заболевание вызвано чем-то более, серьёзным, скажем постоянным инфицированием. Существуют лекарства, излечивающие от таких инфекций. Например, у малярии, когда-то широко распространённой в этой местности, схожие симптомы, хотя и выраженные более резко. Есть немало болезней, серьёзных и трудноизлечимых в прошлом, но сейчас легко поддающихся воздействию современной медицины. Он проведёт анализы, обнаружит причину заболевания и вылечит своего пациента. Врач знал о цели его жизни и разделял его стремления, хотя и с большого и безопасного расстояния.

Через два дня он вернулся к врачу и сразу понял, что произошло нечто крайне серьёзное. На лице доктора было такое же выражение, какое он часто видел на лице своего начальника разведки. Что-то неожиданное, нарушающее все планы. Врач начал объяснять, тщательно выбирая слова, стараясь найти такие выражения, чтобы не расстроить пациента. Тот, однако, потребовал прямого и ясного ответа. Он выбрал опасную дорогу в жизни и всегда добивался, чтобы к нему поступала чёткая и надёжная информация. Врач с уважением кивнул и ответил коротко, ясно и недвусмысленно. Пациент воспринял новость бесстрастно. Он привык к тому, что жизнь полна разочарований, знал, чем она заканчивается для каждого живущего на земле, и много раз сам содействовал её скорейшему завершению. И вот теперь смерть стояла у него на пути. Её нужно избежать, насколько это возможно, но конец придёт — рано или поздно. Он спросил, что надо предпринять, и ответ доктора оказался более оптимистичным, чем он ожидал. Врач не попытался оскорбить его словами утешения; вместо этого он прочёл мысли пациента и выложил перед ним одни факты. Следует предпринять определённые шаги. Они могут оказаться успешными, а могут и не дать результатов. Лишь время покажет. Важным фактором в его пользу является природная сила и выносливость, а также железная воля. Кроме того, напомнил врач, необходимо настроиться соответствующим образом. Пациент едва не улыбнулся, но сдержался. Лучше продемонстрировать бесстрашие стоика, чем оптимизм дурака. Да и что такое смерть? Разве он не подчинил всю свою жизнь достижению справедливости? Воле Бога? Разве он не принёс свою жизнь в жертву великой и благородной цели?

Но именно тут и таилась загвоздка. Он не привык к неудачам. Он подчинил жизнь достижению этой цели и много лет назад принял решение, что его ничто не сможет остановить — ни опасность, угрожающая ему самому, ни смерть других, если это понадобится. На алтарь этой цели он положил все: своё будущее; мечты и устремления своих теперь уже мёртвых родителей; образование, о котором они мечтали, надеясь, что он использует его на благо людей; семью, женщину, от которой у него могли быть сыновья, — все это он отверг ради труда и опасностей, ради абсолютной решимости достичь одной-единственной манящей цели.

Так что же теперь? Неужели все это пошло прахом? Неужели вся его жизнь не принесёт результатов, не имела никакого значения? Разве может Бог оказаться настолько жестоким? Все эти мысли проносились в уме, тогда как лицо оставалось бесстрастным и равнодушным, а глаза смотрели насторожённо. Нет, он не допустит этого. Бог не покинет его. Он, увидит великий сверкающий день — или по крайней мере будет свидетелем его приближения. Его жизнь не окажется потраченной понапрасну. Она и раньше имела смысл и будет иметь смысл в будущем. В этом он был убеждён.

Исмаил Куати исполнит все предписания врача для того, чтобы продлить свою жизнь, чтобы попытаться одержать верх над гнездящимся внутри его организма врагом, коварным и подлым, как и те враги, что окружали его снаружи. Он удвоит усилия, до предела использует внутренние силы и выносливость, обратится к Богу за советом, будет ждать знака высочайшей воли. Он будет сопротивляться этому новому врагу с таким же ожесточением, бесстрашием и решительностью, с каким боролся против других врагов. Никогда в жизни он не просил милосердия — не попросит его и сейчас. Если у него на пути смерть, то гибель остальных людей значит ещё меньше. Однако он не станет наносить слепые удары, поддавшись отчаянию. Он будет продолжать исполнять предначертание, ожидая, когда наступит тот счастливый миг, который, как учила его вера, обязательно придёт ещё до его смерти. Его решительность всегда подчинялась интеллекту. Именно поэтому действия Куати приносили свои плоды.

11

Глава 2

Лабиринты

Письмо из Джорджтауна прибыло в римскую канцелярию всего через несколько минут после отправления. Здесь, как и в любой другой бюрократической организации, ночной служащий (в разведывательных органах его называли бы дежурным офицером) просто положил его на стол соответствующего сотрудника и вернулся к своим занятиям, которые заключались в подготовке к экзамену по метафизическим трактатам Фомы Аквинского. На следующее утро ровно в семь молодой священник-иезуит Герман Шернер, личный секретарь Франсиско Алкальде, отца-генерала «Общества Иисуса», принялся разбирать почту, прибывшую за ночь. Факс из Америки оказался третьим сверху и сразу привлёк внимание молодого священника. Шифрованные документы не были чем-то новым в его работе, но всё-таки и не являлись каждодневным событием. Код, предшествующий посланию, указывал на имя его автора и срочность. Отец Шернер поспешно просмотрел остальную корреспонденцию и взялся за расшифровку.

Процедура являлась зеркальным отражением того, чем занимался отец Райли в Вашингтоне, только всё было наоборот. Вдобавок Шернер отлично печатал. С помощью оптического сканера он перенёс текст на персональный компьютер и включил программу дешифровки. Отклонения от текста, намеренно введённые для того, чтобы затруднить расшифровку, вызвали некоторые затруднения, но отец Шернер легко справился с ними, и расшифрованный экземпляр письма — все ещё на классическом греческом языке, разумеется, — выскользнул из принтера. На все потребовалось только двадцать минут, тогда как Райли потратил три нелёгких часа. Молодой священник сварил кофе для себя и своего патрона и, держа в руке вторую чашку, прочитал письмо. Как это поразительно, подумал Шернер.

Его преподобие Франсиско Алкальде был пожилым, но на удивление энергичным мужчиной. В свои шестьдесят шесть лет он неплохо играл в теннис и, по слухам, катался на лыжах с его святейшеством папой римским. Высокий и худой, ростом в шесть футов четыре дюйма, с густой гривой седых волос, ниспадающих на глубоко посаженные проницательные глаза, Алкальде был человеком изумительной образованности и интеллекта. Он блестяще владел одиннадцатью языками и, не стань священником, занял бы место лучшего специалиста по средневековой истории в Европе. Однако Франсиско являлся прежде всего священником, верховным главой иезуитов, и административные обязанности постоянно сталкивались с его стремлением преподавать и служить пастором в какой-нибудь отдалённой церквушке. Пройдёт несколько лет, он оставит пост главы самого большого и мощного ордена римской католической церкви и опять вернётся к любимому занятию — чтению лекций в университете, просвещению юных умов и будет покидать университетский кампус лишь затем, чтобы отслужить мессу в небольшом рабочем приходе, занимаясь там обычными человеческими заботами прихожан. Это, думал он, станет величайшим благословением в его жизни, переполненной разными событиями. Отец Алкальде не был идеальным человеком, и нередко ему приходилось выдерживать борьбу с собственной гордыней, всё время сопутствующей его высочайшему интеллекту, стараясь — не всегда успешно — соблюдать смирение, так необходимое для выбранного им занятия. Что поделаешь, вздохнул он, совершенство — это цель, которой никогда не достигаешь, и тут же улыбнулся юмору ситуации.

— Гутен морген, Герман! — произнёс Алкальде, входя в дверь.

— Бонжиорно, — ответил немецкий священник и тут же перешёл на греческий:

— Сегодня утром есть кое-что интересное.

Кустистые брови Алкальде поползли вверх, когда он взглянул на послание и жестом пригласил секретаря войти в кабинет. Шернер, взяв кофейник, последовал за ним.

— Теннисный корт в нашем распоряжении с четырех, — сказал он, наливая кофе в чашку.

— Чтобы вы получили ещё одну возможность унизить меня? — Поговаривали, что Шернеру неплохо стать теннисистом-профессионалом и передавать заработанные деньги «Обществу Иисуса», члены которого при вступлении в орден давали клятву бедности. — Ну ладно, от кого получено это послание?

— От Тимоти Райли из Вашингтона. — Шернер передал расшифрованный текст Алкальде.

Генерал ордена иезуитов надел очки и принялся за чтение. Так и не прикоснувшись к стоящей перед ним чашке, он прочитал письмо и начал читать его во второй раз. Учёность являлась его второй натурой, и Алкальде редко говорил о чем-нибудь, не обдумав предмет разговора.

— Поразительно. Я где-то уже слышал об этом Райане… Он не из разведки?

— Заместитель директора Центрального разведывательного управления США. Получил образование в наших учебных заведениях — Бостонский колледж и университет в Джорджтауне. Вообще-то он чиновник, но принимал участие в полевых операциях. Подробности неизвестны, но все операции закончились успешно. У нас собрано на него небольшое досье. Отец Райли самого высокого мнения о нём.

— Это очевидно. — Алкальде задумался. Дружеские отношения между ним и Райли поддерживались вот уже тридцать лет. — Он считает, что это предложение осуществимо. А каково ваше мнение, Герман?

— Потенциально — это прямо-таки дар Божий. — В словах Шернера не было и следа иронии.

— Действительно. Но оно потребует срочных и решительных мер. Какова позиция американского президента?

— Думаю, ему ещё не сообщили об этом, но вот-вот сообщат. Возможно, вас интересуют особенности его характера? — Шернер пожал плечами. — Он мог бы иметь и побольше положительных качеств.

— У каждого из нас есть недостатки. — Алкальде не отрываясь смотрел на стену.

— Да, святой отец.

— Что намечено у меня на сегодня?

Шернер тут же зачитал расписание дня Алкальде.

— Хорошо… свяжитесь с кардиналом Д"Антонио и передайте, что у меня есть нечто крайне важное. Постарайтесь как-нибудь урегулировать назначенные встречи. Это послание требует неотложных шагов. Позвоните Тимоти, поблагодарите от моего имени и скажите, что я взялся за дело.

* * *

В половине шестого Райан с трудом вынырнул из глубины сна. Утреннее солнце освещало оранжево-розовым сиянием ряды деревьев в десяти милях от дома, на восточном берегу Мэриленда. Его первым бессознательным желанием было плотно задёрнуть шторы. Кэти не едет сегодня в Больницу Хопкинса, вспомнил он, хотя на это потребовалось время, достаточное, чтобы пройти половину расстояния до ванной. Его следующим сознательным действием стало то, что, протянув руку, он достал две таблетки тиленола, который снимал головную боль, и проглотил их. Вчера он слишком много выпил, напомнил себе Райан, и так уже третий день подряд. Но разве у него был выбор? Засыпать становилось все труднее, несмотря на то что работать приходилось больше, и усталость…

— Проклятье, — пробормотал Райан, посмотрев в зеркало. Выглядел он действительно ужасно. Он повернулся и пошёл босиком в кухню. Жизнь всегда становилась лучше после выпитой чашки кофе. При виде винных бутылок, все ещё стоящих на столе, его желудок сжался в тугой болезненный шар. Полторы бутылки, снова напомнил он себе. Полторы, а не две. Он не мог выпить две полные бутылки. Одна была уже откупорена. В общем не так уж плохо. Райан включил автомат, готовящий кофе, и пошёл в гараж. Там он сел в машину и поехал к воротам за утренней газетой. Ещё недавно он пошёл бы пешком, но, черт побери, для этого нужно одеться, попытался он убедить себя. Да, конечно, причина именно в этом. Радиоприёмник в автомобиле был установлен на частоту станции, передающей одни новости, и Райан узнал, что произошло за ночь в мире. Результаты матчей по футболу и бейсболу. «Ориолес» проиграл снова. Вот ведь как плохо — а он обещал взять маленького Джека на стадион. Дал твёрдое обещание — после того как опоздал на игры Малой лиги. И теперь когда, спросил себя Райан, ты собираешься выполнить обещание? В следующем апреле? Проклятье.

Впрочем, сезон только начался. Даже занятия в школах не кончились. Он выполнит обещание, это точно. Райан бросил утренний выпуск «Вашингтон пост» на сиденье и поехал обратно к дому. Кофе был готов — первая хорошая новость наступившего дня. Райан налил чашку и решил обойтись без завтрака. Снова не завтракаешь утром, напомнила ему частица мозга. Это плохо. Желудок и без того в неважном состоянии, да и две чашки крепкого кофе не улучшат положение. Он уткнулся в газету, чтобы заставить замолчать этот внутренний голос.

12

Мало кто знает, какое значение разведывательные службы придают средствам массовой информации. Отчасти потому, что и те и другие занимаются поисками информации, и разведывательным службам не удалось завоевать монополию на умных сотрудников. Ещё важнее то, подумал Райан, что газеты не платят за полученную информацию — их конфиденциальные источники передают сведения из чувства сознательности или негодования. Это, как правило, самая надёжная информация — любой сотрудник разведки подтвердит. Да, именно гнев или принципиальность заставляет людей передавать особенно интересные сведения, это уж точно. И наконец, несмотря на то что в средствах массовой информации полным-полно лентяев, там немало умных и находчивых репортёров, привлечённых огромными заработками, занимаются сбором информации. Райан уже давно понял, какие разделы следует читать особенно внимательно, — в первую очередь это зависело от имени автора. Кроме того, он обращал внимание и на выходные данные.

Занимая пост заместителя директора ЦРУ, Райан знал, кто из руководителей службы новостей был сильнее и кто — слабее. Например, «Вашингтон пост» неизменно давала более надёжную и интересную информацию по германским странам, чем его собственный отдел. Итак, на Ближнем Востоке все ещё тихо. Ситуация с Ираком постепенно нормализуется. Наконец-то дела там урегулированы. Вот если бы удалось добиться чего-то с Израилем… Как было бы здорово, подумал он, восстановить спокойствие во всём регионе! И Райан считал, что такое возможно. Конфронтация между Востоком и Западом, появившаяся на свет ещё до его рождения, отошла теперь в прошлое, стала предметом для историков, а кто мог поверить в это совсем недавно? Райан налил себе ещё чашку кофе — похмелье давало ему на это право. И как быстро все произошло, всего за несколько лет — уже после его прихода в ЦРУ. Действительно, кто мог рассчитывать на такое?

А теперь происшедшее кажется настолько удивительным, что книги будут об этом писать на протяжении целого поколения, подумал Райан, никак не меньше. На следующей неделе в Лэнгли приезжает представитель КГБ, чтобы посоветоваться относительно промашки, допущенной во время парламентских дебатов. Райан рекомендовал не пускать его в Лэнгли — тем более, что поездка будет осуществляться в обстановке абсолютной секретности, — потому что на ЦРУ все ещё работают русские, которые придут в ужас при известии о том, что КГБ и ЦРУ установили официальные контакты (что не менее справедливо и в отношении американцев, по-прежнему работающих на КГБ… чего нельзя исключить, по-видимому). И приезжает не кто иной, как старый приятель Сергей Головко. Приятель, фыркнул Райан, открывая газету на спортивной странице. Недостаток утренних газет в том, что они никогда не сообщают результатов игр, проходивших накануне…

Возвращение в ванную было уже легче. Теперь Джек проснулся окончательно, хотя желудок продолжал протестовать против всего мира. Две таблетки лекарства, снижающего кислотность, как-то решили эту проблему, да и тиленол уже начал действовать. Райан решил, что укрепит это воздействие ещё двумя таблетками, уже на работе. К шести пятнадцати он принял душ, побрился и оделся, поцеловал все ещё спящую жену, услышав в качестве благодарности еле слышное «х-м-м», и успел открыть дверь именно в тот момент, когда к воротам подкатил автомобиль. Райана продолжало беспокоить, что его шофёру приходилось вставать ещё раньше, чтобы успеть заехать за ним. И ещё больше его беспокоило то, кто сидел за рулём его лимузина.

— Доброе утро, док, — поздоровался Джон Кларк и улыбнулся. Райан открыл дверцу и сел рядом. Здесь было более просторно, можно вытянуть ноги, и он полагал, что оскорбит водителя, если сядет на заднее сиденье.

— Привет, Джон, — ответил Райан.

Что, опять вчера как следует поддал, док, а? — подумал Кларк. — Ну и дурак же ты! Для такого умного мужика ты ведёшь себя поистине глупо. И, конечно, прекратил утренние пробежки? — Взгляд Кларка скользнул по животу Райана, туго обтянутому брючным ремнём. Ничего не поделаешь, узнаешь на своём опыте — как это узнал сам Кларк, — что работа до позднего вечера и слишком много спиртного годятся только для глупой молодёжи. Джон Кларк превратился в идеал здоровой добродетели ещё до того, как достиг возраста Райана. И это спасло ему жизнь, по крайней мере один раз.

— Ничего особенного за ночь, — произнёс вслух Кларк, выезжая из ворот.

— Отлично. — Райан взял портфель с секретными документами и набрал шифр. Подождал, пока не вспыхнула зелёная лампочка, и открыл замок. Кларк оказался прав — ничего срочного в портфеле не было. К тому моменту, когда они проехали половину расстояния до Вашингтона, Райан успел прочитать все материалы и сделать несколько пометок.

— Собираетесь навестить сегодня Кэрол с детишками? — спросил Кларк, когда автомобиль проезжал по мэрилендскому шоссе №3.

— Да, это ведь сегодня?

— Сегодня.

Райан регулярно навещал Кэрол Циммер, уроженку Лаоса, вдову сержанта ВВС Бака Циммера, потому что, когда тот умирал, дал ему обещание заботиться о его семье. Мало кто знал об этом — ещё меньше имели представление об операции, во время которой погиб Бак. Райан исполнял своё обещание не только регулярно, но и получал от этого огромное удовлетворение. Теперь семье Циммер — точнее, Кэрол — принадлежал магазин «7-11», расположенный между Вашингтоном и Аннаполисом. Получаемый от него доход вместе с пенсией погибшего сержанта вполне обеспечивал семью, а созданный Райаном фонд гарантировал, что каждый из восьми детей получит высшее образование, когда вырастет, — подобно старшему сыну, уже закончившему колледж. На завершение всего процесса потребуется немало времени, потому что самый младший ещё не вылез из пелёнок.

— Эти хулиганы больше не возвращались? — спросил Джек. Кларк только посмотрел на него и ухмыльнулся. На протяжении первых месяцев, когда Кэрол купила магазин, несколько местных хулиганов слонялись вокруг него, отпугивая посетителей. Им не нравилось, что женщина лаосского происхождения с детьми от смешанного брака проживает в этом полугородском районе и управляет магазином. Кэрол долго терпела и сказала наконец Кларку. Джон встретился с парнями и предостерёг их. Хулиганы, однако, оказались слишком глупы и не приняли предостережения всерьёз. Скорее всего они приняли Кларка за полицейского, сменившегося с дежурства. Тогда Джон вместе со своим другом — испанского происхождения — взялся за них как следует. После того как главарь банды вышел наконец из больницы, ни, один из них не осмелился приблизиться к магазину. Местные полицейские отнеслись к расправе с пониманием, и оборот торговли в магазине немедленно возрос на двадцать процентов. Интересно, подумал Кларк, насколько зажило колено у главаря и будет ли он ходить? Возможно, после полученного урока он выберет другой путь — путь порядочного человека…

— Как ребятишки, Джон?

— Вы знаете, непросто, оказывается, привыкнуть к тому, что один из твоих сыновей учится в колледже, док. Да и Сэнди… послушайте, док…

— Да, Джон?

— Извините, что я вмешиваюсь не в свои дела, но вы плохо выглядите. Лучше бы вести более спокойный образ жизни.

— Кэти говорит то же самое. — Джек подумал, а не стоит ли сказать Кларку, чтобы он не совал нос куда не следует? Нет, такое не говорят человеку вроде Кларка, к тому же близкому другу. Не говоря уже о том, что он прав.

— Врачи обычно дают хорошие советы, — напомнил Джон.

— Знаю. Дело в том, однако, что сейчас у нас большая нагрузка на работе. Кое-что происходит, и вообще…

— Упражнения куда лучше снимают напряжение, чем спиртное. Вы, док, один из самых умных людей, которых мне приходилось встречать. Так поступайте по-умному. Конец совета. — Кларк пожал плечами и устремил взгляд на шоссе, по которому мчались автомобили тех, кто хотел пораньше попасть на работу.

— Знаешь, Джон, если бы ты стал доктором вместо разведчика, твои советы были бы исключительно эффективными, — засмеялся Райан.

— Почему это?

13

— Судя по тому, как ты поступил с главарём хулиганов, мало кто из пациентов осмелился бы не последовать твоему совету.

— Я — самый мягкий и добрый человек из всех, что мне попадались, — запротестовал Кларк.

— Совершенно верно, Джон, никому не удалось дотерпеть до того момента, когда ты по-настоящему приходишь в ярость. Они умирают задолго до того, стоит тебе лишь стать слегка недовольным.

Именно поэтому Кларк и стал шофёром Райана. Джек добился его перевода из управления секретных операций на должность агента по безопасности и охране. Кабот, заняв пост заместителя директора ЦРУ по разведке, сократил общее количество полевых агентов на двадцать процентов, причём первыми были уволены те, кто имел боевой опыт. Компетентность Джона Кларка была такова, что Райану не хотелось терять столь ценного агента. Он нарушил два правила ЦРУ и не обратил внимания на третье, чтобы достичь своей цели. В этом ему помогла Нэнси Каммингс, а также знакомый в управлении кадров. К тому же Джек чувствовал себя в безопасности под охраной Кларка, который успешно готовил молодых агентов в отделе безопасности и охраны, не говоря уже о том, что Кларк оказался превосходным водителем, и, как всегда, автомобиль спустился в подземный гараж вовремя.

Служебный «бьюик» замер на месте, отведённом Райану, и он вышел из автомобиля. Сунул руку в карман и достал оттуда связку ключей. Выбрал ключ к двери лифта для руководителей управления и через две минуты оказался на седьмом этаже, шагая по коридору в направлении своего кабинета. По традиции кабинет заместителя директора ЦРУ по разведке примыкает к нескольким узким и длинным комнатам, где размещается директор. Кабинет заместителя директора — узкий и поразительно скромный для человека номер два в главной разведывательной организации страны — выходит окнами на стоянку автомобилей, отведённую для посетителей Лэнгли. А за стоянкой виднеется сосновый бор, отделяющий ЦРУ от шоссе Джордж Вашингтон-паркуэй и долины реки Потомак. Райан оставил Нэнси Каммингс в качестве своего секретаря, поскольку высоко ценил её деловые способности ещё с того времени, когда исполнял обязанности заместителя директора ЦРУ. Кларк расположился в её комнате, просматривая донесения, связанные с его обязанностями, и готовился к утреннему совещанию отдела — сегодня им предстояло выяснить, какая группа террористов сейчас наиболее опасна. На протяжении многих лет существования ЦРУ ни один из его руководителей не подвергался нападению, но прошлое мало заботило отдел безопасности и охраны. А вот будущее представляло немалый интерес, и даже ЦРУ не всегда было в состоянии правильно предсказать его курс.

Райан вошёл в кабинет и увидел, что на письменном столе разложены материалы настолько секретные, что их нельзя было доверить даже портфелю с донесениями, который забирал с собой Кларк, выезжая за ним домой. Он опустился в кресло и начал готовиться к утреннему совещанию руководителей управлений, которое он вёл вместе с директором ЦРУ. В углу кабинета стояла автоматическая машина, готовившая крепкий кофе, а рядом — чистая, но никогда не бывающая в употреблении чашка, принадлежавшая человеку, который вовлёк его в деятельность ЦРУ, вице-адмиралу Джеймсу Гриру. Об этом неустанно заботилась Нэнси, и Райан никогда не начинал рабочий день, не вспомнив своего покойного босса. Итак, Джек потёр руки, провёл ладонями по лицу и принялся за работу. Что нового и интересного приготовил для него мир на сегодня?

* * *

Лесоруб, подобно большинству представителей его профессии, был высоким и сильным. Ростом шесть футов четыре дюйма и весом двести двадцать фунтов, раньше он играл в команде штата защитником, но потом вместо того, чтобы поступить в колледж, стал морским пехотинцем. Разумеется, он мог бы поступить в колледж, пронеслась мысль, получить спортивную стипендию в Оклахоме или Питтсбурге, но это не привлекало его. Он знал, что никогда не сможет навсегда покинуть Орегон, а после окончания колледжа ему пришлось бы сделать такой шаг. Возможно, стал бы профессиональным футболистом или превратился в чиновника, надел бы костюм. Хотелось ему этого? Нет. С самого детства он привык жить среди природы, на свежем воздухе. Сейчас он хорошо зарабатывал, жил со своей семьёй в маленьком городке среди друзей, работал в трудных условиях, к которым привык, и имел заслуженную репутацию лучшего лесоруба в компании. Ему всегда поручали наиболее ответственную работу.

Он с силой дёрнул шнурок на большой, рассчитанной на двоих бензопиле. По его молчаливой команде помощник поднял с земли свой конец пилы одновременно с лесорубом. На стволе дерева уже была сделана зарубка топором. Они работали медленно и тщательно. Лесоруб следил за пилой, а его помощник наблюдал за деревом. Это было подлинное искусство, и он гордился тем, что валит деревья точно, не расходуя понапрасну ни дюйма ствола. Не то что парни на лесопилке. Правда, ему сказали, что эта «крошка» на лесопилку не пойдёт. Сделав глубокий надпил, они вынули пилу и принялись за второй, даже не переводя дыхания. На этот раз им потребовалось четыре минуты. Теперь лесоруб напряг все своё внимание. Он почувствовал дуновение ветра и поднял голову, чтобы убедиться в том, что ветер дует именно в том направлении, как ему хотелось. Дерево, каким большим бы ни было, всего лишь игрушка для ветра — особенно когда пропил достиг середины.

Вершина дерева покачнулась… пора. Он осторожно извлёк пилу из ствола и махнул помощнику. Следи за моими глазами, за моими руками! Парень кивнул. Ещё фут — и дело сделано. Они завершили работу очень медленно, хотя нагрузка на пилу ввиду этого была огромной. Ничего не поделаешь, сейчас наступает самое опасное. Наблюдатели следили за ветром и… вот сейчас!

Лесоруб достал пилу из ствола и опустил её на землю. Помощник понял его и попятился ярдов на десять, следуя примеру своего шефа. Оба не сводили глаз с основания дерева. Если оно дрогнет, это сразу предупредит их об опасности.

Но основание даже не шелохнулось. Как всегда, падение дерева начиналось медленно, как при замедленной съёмке (именно это любили снимать энтузиасты «Клуба Сьерры», и лесорубу было понятно почему), так медленно, так мучительно медленно, словно дерево понимало, что умирает, и боролось со смертью, и теряло надежду, и скрип дерева походил на стон отчаяния. Действительно, подумал он, похоже на это — но перед ним всего лишь дерево! Надпил расширялся, и ствол начал клониться в сторону. Верхушка дерева двигалась сейчас очень быстро, но опасность заключалась в основании, и лесоруб напряжённо следил за ним. Когда ствол прошёл наклон в сорок пять градусов, дерево полностью отделилось от пня. В это мгновение ствол рванулся в сторону, соскользнул с пня фута на четыре — это походило на предсмертные судороги человека. И послышался шум. Нарастающий свист гигантской кроны, рассекающей воздух. Интересно, мелькнула мысль у лесоруба, с какой скоростью движется верхушка дерева? Может быть, со скоростью звука? Нет, вряд ли, не так быстро… и тут ТРР-А-А-Х! — дерево рухнуло на землю и подпрыгнуло, но только чуть-чуть, после того как коснулось сырого грунта. И замерло. Теперь оно превратилось в бревно. Это всегда было печально — такое прекрасное, такое величественное дерево!

К удивлению лесоруба, к лежащему дереву подошёл японский чиновник. Он коснулся ствола и пробормотал что-то, похожее на молитву. Это изумило лесоруба. Казалось, такое мог бы сделать только индеец. Как интересно, подумал он. Он не знал, что синтоизм — анимистическая религия, во многом сходная с религиозными обычаями первобытных американцев. Разговаривает с душой дерева? Гм-м. После этого японец подошёл к лесорубу.

— Вы обладаете подлинным мастерством, — произнёс маленький японец, вежливо поклонившись.

— Благодарю вас, сэр. — Лесоруб кивнул. Это был первый японец, с которым ему довелось встретиться. По-видимому, неплохой парень. И обращение с молитвой к дереву… Это признак благородства, пришло в голову лесорубу.

— Как жаль, что приходится убивать нечто столь величественное.

14

— Да, вы правы. Это верно, что его поместят в церковь, или как?

— Совершенно верно. У нас больше нет таких деревьев, и нам понадобилось четыре огромных балки — каждая по двадцать метров. Надеюсь, что из этого дерева получатся все четыре. — Японец взглянул на лежащего великана. — Традиция храма гласит, что все балки должны быть изготовлены из одного дерева.

— Думаю, получатся, — кивнул лесоруб. — Сколько лет храму?

— Тысяча двести. Старые балки были повреждены два года назад во время землетрясения и нуждаются в срочной замене. Если ничего не случится, эти балки простоят не меньше. Это — великолепное дерево.

Под наблюдением японского чиновника гигантский ствол распилили на части, которые с трудом, но всё же поддавались транспортировке. Понадобилось немало специального оборудования, чтобы вывезти из леса подобное чудовище, компания «Джорджия-Пасифик» потребовала за эту работу огромные деньги. С этим никаких проблем не возникло. Японцы, выбравшие дерево, платили не моргнув глазом. Их представитель даже извинился за то, что не позволяет лесопилке «Джорджия-Пасифик» обработать дерево. Он объяснил, медленно и отчётливо, что это связано с религиозными обычаями и не должно оскорбить американских рабочих. Один из руководителей компании, присутствовавших при этом, кивнул. Для компании это уже не имело значения. Дерево принадлежало японцам. Они хотят, чтобы его двадцатиметровые отрезки подсохли и потом на борту американского корабля-лесовоза были переправлены через Тихий океан. Там, в Японии, бревна подвергнутся окончательной обработке руками искусных мастеров в соответствии с религиозными традициями — представитель «Джорджия-Пасифик» только изумлённо мигнул, узнав, что вся работа будет проводиться вручную. Ни один из присутствующих не подозревал, что бревна так и не достигнут берегов Японии.

* * *

Термин «уполномоченный по улаживанию конфликтов» звучит весьма двусмысленно для сотрудника агентства по охране правопорядка, подумал Мюррей. Конечно, откинувшись на спинку своего кожаного кресла, он чувствовал тяжесть автоматического пистолета «Смит-Вессон» десятимиллиметрового калибра, пристёгнутого к поясу. Его следовало бы оставить в ящике стола, но Мюррею нравилось ощущение того, что пистолет всегда при нём. На протяжении почти всей карьеры он пользовался револьверами, но теперь ему сразу пришлась по душе компактная мощь «Смита». И Билл понимал его. Впервые за многие годы директором Федерального бюро расследований стал полицейский, который начал свою карьеру с самого низа, борясь с преступниками. Более того, Мюррей и Шоу в молодости работали в одном подразделении. Билл Шоу проявил несколько более значительные административные способности, но никто не рискнул бы принять его за канцелярскую крысу, просиживающую штаны за столом. Впервые Шоу обратил на себя внимание руководства, когда ему удалось убедить сдаться двух вооружённых бандитов, ограбивших банк. Разумеется, ему никогда не приходилось применять оружие — вообще-то к оружию прибегало ничтожное количество агентов ФБР, — но он сумел убедить двух гангстеров, что без труда уложит обоих, если возникнет такая необходимость. Под бархатной внешностью интеллигента скрывался стальной характер и незаурядный ум. Именно поэтому Дэн Мюррей, помощник заместителя директора ФБР, с радостью работал в качестве личного представителя Билла Шоу в тех случаях, когда требовалось уладить какое-то опасное или особенно щекотливое дело.

— Как же нам поступить с этим парнем? — спросил Шоу, не скрывая отвращения.

Мюррей только что закончил докладывать о «Союзе воинов». Он отпил кофе и пожал плечами.

— Ты ведь знаешь, Билл, что он — настоящий гений, когда речь заходит о расследовании коррупции. Просто он ничуть не разбирается в настоящих полевых операциях (как в этом случае). К счастью, ничего страшного не произошло.

И тут Мюррей был совершенно прав. Средства массовой информации были настолько благодарны ФБР за спасение репортёра, что отнеслись к случившемуся с поразительной лояльностью. Но что оказалось поистине изумительным, так это то, что ни одному журналисту не пришло в голову, что телевизионщикам вообще не следовало находиться рядом с бандитами. В результате они расхваливали, местного специального агента за то, что он позволил двум репортёрам взять интервью у опасного преступника, а группу по борьбе с терроризмом — за спасение этих же репортёров в критической ситуации. Не в первый раз бюро удалось с триумфом выйти из почти катастрофического положения, да ещё получить такие хвалебные отзывы в газетах и на телевидении. ФБР в большей степени, чем другие правительственные организации, ревностно относилось к своей репутации в глазах общественности, и трудность, с которой столкнулся Шоу, заключалась лишь в том, что увольнение специального агента Уолта Хоскинса может отрицательно повлиять на эту репутацию.

— Пойми, Билл, он многому научился, — настаивал Мюррей. — В конце концов, Уолт не такой уж дурак.

— Действительно, ему ловко удалось прихватить губернатора в прошлом году, — поморщился Шоу. Говоря по правде, Хоскинс проявил себя с лучшей стороны при расследовании дел, связанных с политической коррупцией. Благодаря его усилиям губернатор одного из штатов думал сейчас о смысле жизни в камере федеральной тюрьмы. Именно поэтому Хоскинса и выдвинули на должность специального агента — руководителя местного отделения. — У тебя есть конкретное предложение, Дэн? — спросил Шоу.

— Есть. Заместитель руководителя отделения в Денвере, — с лукавой улыбкой произнёс Мюррей. — Это решит все проблемы. Хоскинс переходит из маленького отделения в крупное, играющее большую роль. В результате повышения он покидает командную структуру и снова начинает заниматься тем, в чём лучше всего разбирается; а если слухи, доходящие к нам о событиях в Денвере, соответствуют действительности хотя бы отчасти, у него там будет работы по уши. Предварительные данные, поступившие к нам относительно взяток, связанных с плотиной, указывают на огромный масштаб коррупции, Билл, — из рук в руки переходит двадцать миллионов долларов.

Шоу присвистнул.

— И все это за помощь одного сенатора и одного конгрессмена?

— Скорее всего это минимальная сумма. Последние сведения, которые мы получили, говорят, что подкуплены и те, кто кричал о вреде, причиняемом окружающей среде и природе, — как в правительственном агентстве, так и за его пределами. Кому другому мы сможем поручить распутать такое крупное дело? Уолт обладает нюхом на подобные штуки. Правда, он не может выхватить револьвер, не прострелив себе ногу, но у него нос настоящей ищейки! — Мюррей закрыл папку. — Как бы то ни было, ты поручил мне разобраться и сделать предложение. Вот я и говорю — пошли Уолта в Денвер или отправь на пенсию. Майк Делэни хочет вернуться — его сын поступает осенью в университет, и Майку хотелось бы стать преподавателем в академии. У тебя появляется вакансия. Все аккуратно, комар носа не подточит, но это зависит от вашего решения, мистер директор.

— Спасибо, мистер Мюррей, — серьёзно кивнул директор ФБР Билл Шоу и тут же широко улыбнулся. — Помнишь, как нашей единственной заботой было ловить бандитов? Я просто ненавижу эти административные проблемы!

— Может быть, нам не следовало ловить их так успешно, — согласился Дэн. — Мы все ещё бродили бы по набережным Филадельфии, а вечерами пили бы пиво с полицейскими. И почему только люди так стремятся достичь вершины своей профессии? В итоге страдает твоя же жизнь.

— Ты рассуждаешь, как старый козёл.

— А мы и есть два старых козла, — напомнил Мюррей. — По крайней мере в моих поездках меня не сопровождает охрана.

— Сукин ты сын, Дэн! — воскликнул Шоу, отхлебнул из чашки и пролил кофе на галстук. — Боже мой, Дэн, посмотри, что ты наделал!

— Это плохой знак, когда у мужчины льётся изо рта, директор, — серьёзно заметил Мюррей.

— Вон! Убирайся, пока я не разжаловал тебя в рядового полицейского.

— Только не это, мистер директор, только не это! — Мюррей перестал смеяться и стал почти серьёзным. — Слушай, чем сейчас занимается Кенни?

15

— Получил назначение на подводную лодку «Мэн». У Бонни в декабре будет ребёнок. Вот что, Дэн.

— Слушаю, Билл.

— Это ты здорово придумал насчёт Хоскинса. Мне нужно было выпутаться из этой ситуации как можно лучше. Спасибо.

— Не стоит благодарности, Билл. Уолт будет счастлив. Хотелось бы мне, чтобы все наши проблемы решались так же легко.

— Ты будешь следить за этим «Союзом воинов»?

— Я поручил это Фредди Уордеру. Думаю, через несколько месяцев все они будут в тюрьме.

Оба знали, что тогда будет ликвидирован ещё один опасный очаг. Доморощенных террористических групп почти не осталось, и сократить их число на одну — крупный успех для этого года.

* * *

В пустынной прерии Дакоты забрезжил рассвет. Марвин Расселл, стоя на коленях на шкуре бизона, смотрел в сторону восходящего солнца. На нём были джинсы, и это составляло весь его наряд — он был голым до пояса и босым. Марвин был невысоким мужчиной — всего пять футов восемь дюймов, но мощи его тела позавидовали бы многие. Во время своего первого — и единственного — пребывания в тюрьме за вооружённое ограбление он познал пользу занятий атлетизмом. Началось это просто как попытка направить куда-то избыток энергии, переросло в убеждение, что в тюрьме лишь физическая сила может защитить человека, и стало, наконец, качеством, неразрывно связанным с воином народа сиу. Марвин весил, несмотря на средний рост, больше двухсот фунтов, и это были одни мышцы и сухожилия, ни унции жира. Его бицепсы походили на бёдра иных мужчин. У него была талия балерины и плечи атлета, играющего на месте защитника в одной из команд Национальной футбольной лиги. Правда, у Марвина не всё было в порядке с головой, но он не подозревал этого.

Жизнь жестоко обошлась как с ним, так и с его братом. Их отец был алкоголиком и работал лишь для того, чтобы получить немного денег, которые тут же переправлял в ближайшую лавку, где продавали спиртное. Горькими были воспоминания Марвина о детстве: стыд за постоянно пьяного отца и ещё больший стыд за то, чем занималась мать, пока отец спал в соседней комнате. После возвращения семьи из Миннесоты в резервацию они питались на деньги, которыми правительство снабжало индейцев. Учителя, преподававшие в школе, давно отчаялись чему-нибудь научить детей. Жили они с братом в разных домах, построенных правительством, но они были одинаково голыми и негостеприимными. Ни один из братьев Расселл никогда не знал, что такое перчатка для бейсбола. Ни один из них не представлял себе, что такое Рождество — разве что неделя или две, когда не нужно было ходить в школу. Оба выросли в пустоте пренебрежения и с ранних лет научились сами заботиться о себе.

Сначала это было неплохо, потому что самостоятельность для индейцев сиу представляла собой образ жизни, однако всем детям нужно воспитание, а родители не могли воспитывать их. Мальчики научились метко стрелять и охотиться ещё до того, как овладели букварём. Нередко обедом служило то, в чём были раны от пуль двадцать второго калибра. Почти всегда они сами готовили пищу. Марвин и его брат не были единственными индейскими детьми, жившими в нищете и забвении, но они, вне всякого сомнения, оказались на самом дне своего поселения, и, хотя кое-кто из детей сумел вырваться из резервации и найти иную дорогу в жизни, для братьев Расселл прыжок от нищеты к нормальной жизни был непреодолим. С того самого момента, когда они научились управлять автомобилем, — что произошло задолго до достижения возраста, разрешающего это, — братья садились в ржавый и ветхий пикап отца и отправлялись холодными ясными ночами за сто и более миль на поиски тех вещей, которыми не в состоянии были обеспечить их родители. Удивительным оказалось то, что их поймали при первой же попытке — это сделал другой индеец сиу с ружьём в руках. После жестокой порки, которую они выдержали как настоящие мужчины, и суровых наставлений они вернулись домой. Это оказалось для обоих превосходным уроком — начиная с этого момента они грабили только белых.

Прошло время, и их поймали снова, прямо на месте преступления, внутри сельского магазина. Братьям очень не повезло — в соответствии с законом любое преступление, совершенное на территории, принадлежащей федеральным властям, рассматривается как федеральное преступление. Однако им не повезло ещё больше по другой причине — новый окружной судья оказался человеком, у которого сострадание перевешивало чувство проницательности. Получи братья суровый урок в этот момент, не исключено, что они избрали бы иной путь в жизни; вместо этого они отделались строгим предупреждением и их заставили присутствовать на лекциях о воспитании и правильном поведении. Весьма серьёзная молодая женщина, только что получившая диплом Университета Висконсин, на протяжении месяцев убедительно объясняла, что им никогда не завоевать репутацию уважающих себя юношей, если они будут красть вещи, принадлежащие другим. Молодые люди, говорила она, обретут чувство собственного достоинства и гордость, если только займутся чем-нибудь стоящим. Выслушав цикл подобных лекций, они никак не могли понять, почему воины народа сиу допустили, чтобы над ними одержали верх эти белые идиоты. Отныне братья решили планировать ограбления более тщательно.

Оказалось, всё-таки недостаточно тщательно, потому что женщина, читавшая им лекции, не могла дать братьям такие же знания, которые они получили бы в тюрьме. Год спустя их снова арестовали, на этот раз за пределами резервации, и приговорили к полутора годам тюрьмы, потому что они пытались ограбить оружейный магазин.

Время, проведённое в тюрьме, было самым страшным в их жизни. Юноши, привыкшие к просторам и звёздному небу над головой, провели год в клетке, которая не годилась бы для барсука в зоопарке, причём в обществе людей, настолько свирепых и жестоких, что их раздутое представление о своей собственной жестокости и свирепости мгновенно лопнуло. В первую же ночь крики убедили их, что изнасилование не является преступлением, жертвами которого становятся одни женщины. В поисках защиты они тут же попали в объятия заключённых-индейцев, членов движения американских индейских народов.

Раньше братья Расселл не задумывались о своём происхождении. Подсознательно они чувствовали, наверно, что их соотечественники не обладают качествами, свойственными индейцам на экране телевизора, если телевизор был исправен. Возможно, братья испытывали стыд — каким бы смутным он ни был — оттого, что они всегда отличались от них. Они научились презрительно насмехаться над вестернами, в которых «индейские» актёры были главным образом мексиканцами или белыми и произносили фразы, написанные голливудскими сценаристами, представление которых о Диком Западе ничем не отличалось от их представления об Антарктике. Несмотря на это, даже из фильмов братья вынесли отрицательный образ тех, кем они были и из чьих корней родилась их жизнь. Движение американских индейцев изменило все это коренным образом. Во всём виноваты белые. Отстаивая идеи, представляющие собой мешанину модной антропологии, возникшей на восточном побережье, мыслей Жан-Жака Руссо, кое-чего почерпнутого из вестернов Джона Форда (что, в конце концов, представляет собой американское культурное наследие?) и не правильно понятой истории, братья Расселл пришли к выводу, что их предки отличались благородством, были идеальными воинами-охотниками, которые жили в гармонии с окружающей природой и своими богами. То обстоятельство, что коренные американцы вели такой же мирный образ жизни, как и европейцы (слово «сиу» на индейском диалекте означает «змея» и племя Расселлов получило такое наименование отнюдь не в знак любви и расположения), и начали скитаться по Великим равнинам лишь в последнее десятилетие восемнадцатого века, было каким-то образом упущено вместе с жесточайшими войнами между племенами. Жизнь в то время была намного лучше. Индейцы жили на своей земле как её хозяева, охотились на буйволов, их образ жизни под чистым, усеянным звёздами небом был здоровым и спокойным, а время от времени они сталкивались друг с другом в коротких героических войнах — нечто вроде рыцарских турниров. Даже пытки захваченных пленников объяснялись тем, что воины получали возможность продемонстрировать свой стоицизм и бесстрашие под взглядами восхищённых — пусть даже садистски настроенных — мучителей.

16

Каждый человек стремится к благородству духа, и не вина Марвина Расселла в том, что первая такая возможность была получена им от заключённых в тюрьму преступников. Он и его брат узнали о богах земли и неба, вера в которых жестоко подавлялась ложной религией белых. Они познакомились с братством широко раскинувшихся равнин, с тем, как белые дикари украли у индейцев то, что принадлежало им по праву, истребили буйволов, снабжавших их пищей, разделяли, подавляли, убивали и наконец заключили в резервации индейские племена, не оставив им ничего, кроме пьянства и отчаяния. Как это обычно случается со всякой успешной ложью, и в этой было немало правды.

Марвин Расселл приветствовал оранжевые лучи солнца, распевая что-то, что могло быть подлинным гимном небесному светилу, а могло и не быть — никто не знал теперь этого и он меньше всех. Однако пребывание в тюрьме не было полностью бесполезным делом. Он прибыл туда с уровнем образования ученика третьего класса, а вышел, уже овладев программой средней школы. Марвин Расселл не был тупицей, и не его вина, что он оказался преданным, стал жертвой школьной системы, которая отвела ему место неудачника ещё до рождения. Он регулярно читал книги, особенно те, где говорилось об истории его народа. Строго говоря, не все книги. Его выбор отличался большой избирательностью. Всякий неблагоприятный отзыв о своём народе Марвин относил на счёт предубеждения белых. Племена сиу не знали пьянства до их прихода, не жили в грязных деревушках и уж, конечно, не обращались плохо со своими детьми. Все это — выдумки белых.

Но как изменить существующее положение? — спросил Марвин у солнца. Сверкающий газовый шар был сегодня краснее обычного из-за пыли, которую поднимал ветер этим жарким сухим летом, и напомнил ему лицо брата, когда на экране застывали отдельные кадры, переданные службой новостей. Местная станция проделала с плёнкой то, что не делала телевизионная компания. Каждый отдельный кадр трагедии замирал на телеэкране. Вот пуля ударяет в лицо Джона, далее два кадра, показывающие, как лицо его брата отделяется от головы. Затем ужасные последствия попадания пули. Выстрел из револьвера в руке Джона — черт бы побрал этого ниггера с его пуленепробиваемым жилетом! — и вверх взлетают руки, подобно чему-то из фильма Роджера Кормана. Марвин наблюдал за этим пять раз, и каждая, самая крошечная, подробность каждого кадра так прочно запечатлелась в его памяти, что теперь он никогда не забудет её.

Ещё один мёртвый индеец. «Да, я видел хороших индейцев, — сказал однажды генерал Уильям Текумсе (настоящее имя коренного американца!) Шерман. — Они были мёртвыми». Джон Расселл был мёртв, убит, подобно многим индейцам, даже не получив возможности защищаться в честной схватке, как животное, которым считали белые коренного американца. Только более зверски, чем остальные. Марвин не сомневался в том, что выстрел был заранее рассчитан. Работает видеокамера. Эта сука-репортёр в модной одежде. Ей захотелось узнать, как всё обстоит на самом деле, и эти убийцы из ФБР решили помочь. Вроде кавалерии старых времён у Санди-Крик, Вундед-Кни, сотен других безымянных, забытых сражений.

И вот теперь Марвин Расселл смотрел на восходящее солнце, одного из богов его народа, и искал ответ. Здесь нет ответа, сказало ему солнце. На товарищей ты не можешь положиться. Джон умер, узнав об этом в последнюю минуту. Пытались раздобыть деньги с помощью наркотиков! И сами стали их жертвой. Как будто виски, которым белые уничтожили его народ, было недостаточно. А другие «воины» — люди из окружения, созданного белыми. Они даже не подозревали, что это окружение уже уничтожило их. Называли себя воинами сиу, хотя на самом деле были пьяницами, мелкими преступниками, не сумевшими добиться успеха даже в таком несложном деле. В редкой вспышке честности — разве можно обманывать перед лицом одного из своих богов? — Марвин признал, что они были хуже его. И брат Джон был хуже. Глупо вместе с ними стремиться к деньгам, связанным с наркотиками. Глупо и бессмысленно. Чего они сумели добиться? Убили агента ФБР и федерального чиновника, но это было в прошлом. А с тех пор? С тех пор они только говорили о том, когда наступит момент их славы, их звёздный час. Но что это был за час? Чего они добились? Ничего. Резервация осталась на месте. Виски — тоже. И безнадёжность. Разве кто-нибудь заметил их существование и дело их рук? Нет. Они добились одного — навлекли на себя гнев сил, продолжающих подавлять его народ. Теперь за «Союзом воинов» началась охота даже на территории резервации. Теперь они перестали быть воинами и превратились в животных, по следам которых мчались охотники. Но ведь именно сиу должны быть охотниками, напомнило ему солнце, охотниками, а не добычей.

Эта мысль взволновала Марвина. Он должен стать охотником. Белые должны бояться его. Когда-то все обстояло именно так, но теперь всё изменилось. Он должен быть волком в овечьем стаде, но белые овцы стали такими сильными, что даже не подозревали о существовании волка. К тому же они прятались за спинами свирепых псов, которые не только охраняли стада, но и охотились за волками, причём настолько успешно, что именно волки, а не овцы, превратились в испуганных, загнанных, нервных существ, пленников своей резервации.

Вот почему он должен уехать отсюда.

Он должен разыскать братьев-волков, тех, для кого охота все ещё оставалась успешной.

Глава 3

Единственная работа

Наступил день. Его день. Карьера капитана Бенджамина Цадина в национальной полиции Израиля была стремительной. Он стал самым молодым капитаном, единственный уцелевший из трех сыновей, сам отец двоих — Давида и Мордекая. И до самого недавнего времени находился на пороге самоубийства. Смерть любимой матери и тут же, в течение одной недели, исчезновение его прелестной, но неверной жены. Это произошло всего два месяца назад. Несмотря на то что он добился всего, к чему стремился, перед капитаном Цадином открылась перспектива пустой и бесцельной жизни. Его звание и большое жалованье, уважение подчинённых, незаурядный ум и хладнокровие в моменты напряжённости и кризиса, военные заслуги, проявленные при нелёгкой и опасной службе на границе, — всё это было ничем по сравнению с пустым домом, где в каждом уголке таилось воспоминание. Несмотря на то что Израиль часто рассматривают как «еврейское государство», за этим скрывается тот упрямый факт, что всего лишь небольшая часть населения страны проявляет религиозную активность. Бенни Цадин, несмотря на уговоры матери, был равнодушен к религии. Скорее он наслаждался свободной жизнью современного гедониста и после своего бар-митцва не переступал порога синагоги. Он говорил и читал на иврите, потому что это был в необходимо — иврит — государственный язык Израиля, — однако традиции прошлого казались ему забавным анахронизмом, проявлением отсталости в жизни страны, которая во всём остальном была одной из самых передовых. Его жена только подчёркивала это. Он часто шутил, что религиозный энтузиазм в Израиле сравним с размерами купальных костюмов на его бесчисленных пляжах. Родившаяся в Норвегии, его жена Элин Цадин, высокая худая блондинка, походила на еврейку ничуть не больше, чем Ева Браун, — они часто так шутили между собой — и все ещё любила хвастать своей фигурой, появляясь в самом крошечном бикини, а нередко и вообще только в его нижней половине. Их семейная жизнь была страстной и пылкой. Разумеется, он знал, что она любила посматривать по сторонам, да и сам не упускал возможности поразвлечься, но когда Элин внезапно бросила его и ушла к другому, он был потрясён. Больше того, обстоятельства случившегося поразили его настолько, что Бенни оказался не в силах плакать или умолять. Элин просто ушла и оставила его одного в пустом доме, наедине с несколькими заряженными пистолетами и автоматами, каждый из которых мог мгновенно избавить его от страданий. Только мысль о сыновьях остановила Бенни. Он не мог предать их, как предали его, не мог переступить чувство мужской гордости. Однако боль — нестерпимая, страшная — осталась.

17

Израиль слишком маленькая страна, чтобы в ней можно было хранить тайну. Тут же стало известно, что Элин ушла к другому мужчине, и эта новость быстро достигла полицейского участка капитана. Подчинённые увидели по осунувшемуся лицу и ввалившимся глазам командира, что он страдает. Некоторые из них задумались о том, когда в нём победит сила духа и Цадин станет прежним капитаном, но прошла неделя, и всем стало ясно, что нужно думать о другом — сможет ли он вообще перенести такой удар. Начиная с этого момента за дело взялся один из сержантов. Однажды вечером четверга он постучался в дверь дома, в котором жил капитан, и тот увидел, что вместе с сержантом пришёл раввин Израэль Кон. В этот вечер Бенджамин Цадин снова обрёл Бога. И не только это, подумал он, глядя на Цепную улицу старого Иерусалима, он снова познал, что значит быть евреем. То, что случилось с ним, — это Божья кара, не больше и не меньше. Наказание за то, что он не обратил внимания на слова матери, за нарушение супружеской верности, за разгульные вечеринки, которые он проводил вместе с женой и друзьями, за двадцать лет грязных мыслей и плохих поступков, которые он вершил, притворяясь образцовым офицером и командиром солдат и полицейских. Но сегодня он изменит все это. Сегодня он нарушит человеческий закон и искупит свои грехи перед Словом Божьим.

Было раннее утро дня, обещавшего стать обжигающе жарким, и сухой восточный ветер дул из аравийских пустынь. За капитаном выстроилось сорок полицейских, вооружённых автоматами, гранатами со слезоточивым газом и ружьями, что стреляли «резиновыми пулями», а если быть более точным — снарядами из эластичного пластика, которые легко сбивали с ног взрослого мужчину и при очень точном попадании могли остановить биение сердца в результате закрытой травмы. Полицейские были нужны капитану Цадину, чтобы допустить нарушение закона — начальники капитана отнюдь не это имели в виду, посылая сюда подразделение полицейских — и остановить вмешательство посторонних, готовых нарушить высший закон и не дать ему выполнить порученную задачу. В конце концов, раввин Кон воспользовался именно этим аргументом. Чей это закон? Это было метафизической проблемой, чем-то слишком сложным для простого полицейского офицера. Гораздо проще было другое, как объяснил ему раввин: место, где находился храм Соломона, представляло собой святыню, духовное прибежище иудаизма и евреев. Место на Храмовой горе было выбрано Богом, и если люди оспаривали этот факт, их возражения не имели значения. Наступило время для евреев вернуть себе то, что было дано им Господом. Сегодня группа из десяти консервативных раввинов-хасидов обозначит вехами участок, на котором будет сооружён новый храм в точном соответствии со Священным писанием. Капитану Цадину был отдан приказ помешать этому, не пропускать их через Цепные ворота, но он принял решение не повиноваться приказу. Полицейские выполнят его команды, защитят раввинов от арабов, которые могут явиться сюда с теми же намерениями, что и в отданном ему приказе.

Его удивило, что арабы прибыли сюда так рано. Животные, твари, которые убили Давида и Мотти. Его родители рассказывали своим сыновьям, что значило быть евреями в Палестине в тридцатые годы: нападки, ужас, зависть, открытая ненависть. Рассказывали о том, как англичане отказались защищать тех, кто сражался вместе с ними в Северной Африке, от тех, кто встал на сторону нацистов. Евреям нельзя было полагаться ни на кого, кроме самих себя и Бога, а чтобы сохранить веру в своего Бога, требовалось восстановить Его храм на скале, где Авраам заключил соглашение между своим народом и его Спасителем. Правительство либо не понимало этого, либо позволило вовлечь себя в политические игры, затрагивающие судьбу единственной страны в мире, где евреи чувствовали себя в полной безопасности. Его долг как еврея был выше этого, хотя он оставался в неведении ещё совсем недавно.

Раввин Кон прибыл в назначенное время. Вместе с ним пришёл раввин Элеазар Голдмарк, переживший Освенцим, с клеймом лагеря на руке — там он познал важность веры перед лицом самой смерти. В руках у них были колья для разметки и геодезическая рулетка. Они сделают разметку, и начиная с этого момента площадка будет охраняться посменно до тех пор, пока правительство не согласится очистить её от мусульманской нечисти. Взрыв народного энтузиазма по всей стране и поток денег из Европы и Америки позволят завершить строительство через пять лет — и после этого уже никто не осмелится говорить о том, чтобы отнять эту землю у тех, кому завещана самим Богом.

— Черт побери, — пробормотал кто-то позади, но суровый взгляд заставил замолчать того, кто осмелился богохульствовать в этот судьбоносный момент.

Бенни кивнул двум раввинам, которые двинулись вперёд. Полицейские последовали за своим капитаном в пятидесяти метрах за ними. Цадин молился о безопасности Кона и Голдмарка, хотя и знал, что они полностью примирились с угрожающей им опасностью, подобно тому, как Авраам примирился со смертью своего сына как условием Закона Божьего.

Однако вера, которая привела Цадина сюда, ослепила его и помешала принять тот очевидный факт, что Израиль действительно слишком маленькая страна для хранения секретов и что такие же, как он, евреи, его соотечественники, которые считали Кона и Голдмарка просто разновидностью иранских аятолл-фундаменталистов, знали о происходящем, и потому слухи распространились очень широко. На площади, у подножия Стены плача, толпились телевизионные репортёры и операторы. Кое-кто из них были в касках строительных рабочих, ожидая града камней, который, по их мнению, был неизбежен. Может быть, все это к лучшему, подумал капитан Цадин, следуя за раввинами к вершине Храмовой горы. Мир должен знать о том, что происходит. Бессознательно он ускорил шаг, чтобы приблизиться к Кону и Голдмарку. Несмотря на то что они готовы принять мученическую смерть, он должен охранять их. Правая рука скользнула к кобуре, и капитан проверил, не слишком ли туго она застёгнута. Не исключено, что ему может понадобиться пистолет — и скоро.

Арабы заняли гору. С разочарованием Цадин увидел, как их много — как блох, как крыс, занявших место, отведённое вовсе не им. Неважно, лишь бы не мешали. Разумеется, они не сдадутся так просто, и Цадин знал это. Они пошли наперекор воле Господа.

Что-то захрипело в портативном приёмопередатчике капитана, но он не отреагировал. Не иначе начальник желает узнать, почему он не выполнил его распоряжение, и приказывает сейчас же отступить. Нет, только не сегодня. Кон и Голдмарк бесстрашно шли к арабам, стоящим у них на пути. При виде такой смелости и веры у Цадина на глазах едва не выступили слезы. Пусть же Господь будет милосерден к ним, не даст им погибнуть. Позади капитана, не отставая, следовали около половины его полицейских — и не мудрено, ведь он сам перетасовал смены, собрав в эту тех, на кого мог положиться. Не оглядываясь назад, он знал, что они не прикрывались прозрачными щитами из лексана; слышались только щелчки снимаемых предохранителей. Как трудно ждать, как трудно предвосхитить, откуда обрушится первый град камней — вот-вот или в любой другой момент.

Господи Боже мой, пусть они живут, сохрани их и защити. Сжалься над ними, как ты сжалился над Исааком, молил Цадин.

Теперь он был всего метрах в пятидесяти от двух бесстрашных раввинов: одного, что родился в Польше, сумел выжить в ужасных концлагерях, где погибли его жена и ребёнок, где он сумел каким-то образом укрепить дух и понять важность веры; и второго, что родился в Америке, приехал в Израиль, воевал, защищая эту страну, и только после этого вернулся к Богу, подобно тому, как это совсем недавно сделал сам Бенни.

Раввины были в десяти метрах от мрачных грязных арабов, когда все произошло. Только арабы видели, как безмятежны их лица, с какой радостью они встретили это утро, и только арабы видели шок и удивление на лице поляка и потрясение и боль на лице американца, когда раввины поняли, что им уготовила судьба.

По команде первый ряд арабов — одни юноши, долгое время стремившиеся к конфронтации, — сели на землю. Сто молодых мужчин позади последовали их примеру. Затем первый ряд принялся хлопать в ладоши. И петь. Бенни не сразу разобрал слова, хотя он знал арабский язык не хуже любого палестинца:

18

Мы все преодолеем,

Мы все преодолеем,

Мы все преодолеем — когда-нибудь.

Телевизионщики стояли сразу за полицейскими. Несколько репортёров изумлённо рассмеялись, ощутив жестокую иронию происходящего. Одним из них был корреспондент компании Си-эн-эн Пит Фрэнке, который выразил общее мнение возгласом: «Вот сукины дети!». В это мгновение Фрэнке понял, что мир снова изменился. Он присутствовал в Москве на первом демократическом заседании Верховного Совета, в Манагуа — тем вечером, когда сандинисты проиграли выборы, в успехе которых не сомневались, и в Пекине наблюдал гибель богини Свободы. И вот теперь это? — подумал он. — Арабы наконец-то поумнели. Боже мой!

— Надеюсь, Мики, ты ведёшь съёмку?

— Они действительно поют то, что мне кажется?

— Чертовски похоже. Давай подойдём поближе.

Руководителем арабов был двадцатилетний студент-социолог по имени Хашими Мусса. Его рука была навсегда повреждена израильской дубинкой, а половина зубов выбита резиновой пулей стрелка, который был особенно зол в тот день. Его храбрость была вне сомнений, он сумел убедительно доказать это. Десяток раз он смотрел в лицо смерти, пока наконец не утвердилось его положение вожака, но теперь он заставил людей прислушиваться к его словам, и ему удалось осуществить мысль, которую он вынашивал на протяжении пяти бесконечных лет терпения. Понадобилось три дня, чтобы уговорить их, затем ему невероятно, сказочно повезло: один из еврейских друзей, испытывающий отвращение к тирадам религиозных консерваторов собственной страны, слишком громко упомянул о планах на этот день. Возможно, это судьба, подумал Хашими, или воля Аллаха, а может, просто везение. Как бы то ни было, наступил момент, ради которого он жил пять лет, после того как пятнадцатилетним юнцом узнал о Ганди и Кинге, о том, как они победили, проявив простую пассивную смелость. Нелегко было уговорить товарищей, ведь это значило подавить их почти генетическую склонность к войне, но он одержал верх. И теперь его идея должна выдержать испытание.

Бенни Цадин увидел только одно — путь перекрыт. Раввин Кон сказал что-то раввину Голдмарку, но ни один из них не оглянулся в сторону полицейских — ведь повернуться назад означало признать поражение. Он никогда не узнает, были они потрясены видом сидящих арабов или испытали гнев. Капитан Цадин повернулся к своим полицейским.

— Газ! — скомандовал он.

Эта часть операции была спланирована заранее. Четверо, что сжимали в руках гранатомёты со слезоточивым газом, были глубоко религиозными. Они опустили ружья и дали залп прямо в толпу. Гранаты со слезоточивым газом опасны, и было поразительно, что никто не пострадал. Через несколько секунд среди сидящих арабов появились облака серого дыма. Тут же, по команде, они надели защитные маски. В результате пение прекратилось, но хлопки и решимость остались прежними. Капитан Цадин пришёл в ярость, когда восточный ветер подул в сторону его людей, унося облако газа от арабов. Затем руки в толстых перчатках схватили горячие гранаты и швырнули их обратно. Уже через минуту арабы сняли защитные маски, и теперь в их пении слышался смех.

Цадин отдал приказ стрелять резиновыми пулями. Шестеро полицейских с таким оружием на расстоянии пятидесяти метров могли обратить в бегство кого угодно. Первый залп оказался точным — пули поразили шестерых арабов, сидевших в первом ряду, причём двое из них вскрикнули от боли, а один упал. Однако никто не встал со своего места — за исключением тех, кто оттащил раненых в тыл. Следующий залп был нацелен не в грудь, а в голову, и Цадин с удовлетворением заметил, что одно из лиц взорвалось красным облачком.

Руководитель арабов — Цадин знал его по предыдущим столкновениям — встал и что-то скомандовал. Израильский капитан не расслышал слов, но смысл их ему тут же стал ясен. Пение усилилось. Последовал ещё один залп. Кое-кто из полицейских был уже разъярён, догадался капитан, и одна из тяжёлых пуль ударила точно в лоб того араба, который только что получил попадание в лицо. Его тело обмякло, словно в нём не было костей, и он свалился замертво. Это должно было предупредить Бенни, что ситуация вышла из-под его контроля, но он не обратил на это внимания. Более того, он стал терять контроль над самим собой.

Хашими не видел гибели своего товарища. Напряжение в этот момент достигло предела. На лицах обоих раввинов отразилось оцепенение. Он не мог видеть лиц полицейских, скрытых масками, но их действия ясно показывали, что они испытывают сейчас. И в этот миг, подобный удару молнии, он понял, что одерживает победу, и крикнул своим друзьям, чтобы они удвоили усилия. Перед лицом огня и смерти они выполнили его приказ.

Капитан Бенджамин Цадин сорвал с головы шлем и решительно пошёл к арабам, миновав по пути раввинов, которые замерли в нерешительности. Неужели Божья воля не сумеет преодолеть беспорядочное пение каких-то грязных дикарей?

— Ну-ну, — пробормотал Пит Фрэнке, из глаз которого текли слезы от накрывшего репортёра облака газа.

— Я снимаю, — не ожидая команды, ответил оператор и направил объектив видеокамеры на израильского офицера, приближающегося к арабам. — Сейчас что-то произойдёт, Пит. Это парень вне себя от ярости!

Божей мой, подумал Фрэнке. Он сам был евреем, испытывал странное чувство единения с этой голой, но любимой землёй; сейчас он снова понял, что перед его глазами вершится история, и начал уже сочинять те две или три минуты комментариев, которые будут наложены на плёнку, снятую оператором для последующих поколений. Неужели, подумал он, ему ещё раз дадут желанную премию «Эмми» за великолепное исполнение своих трудных и опасных обязанностей?

Всё происходило стремительно, чересчур стремительно — капитан направился прямо к Хашими. Теперь руководивший арабами вожак уже знал, что один из его друзей мёртв — его череп размозжило прямым попаданием резиновой пули, которая в принципе не должна убивать. Он молился про себя за душу своего товарища и надеялся, что Аллах оценит мужество, которое потребовалось для того, чтобы принять такую смерть. Оценит, обязательно оценит. Хашими не сомневался в этом. Ему было знакомо лицо израильского офицера. Цадин, его имя Цадин. Хашими уже не раз встречался с ним: ещё один израильтянин, прячущийся за маской и лексановым щитом, с пистолетом в руке, не способный увидеть в арабах людей, человеческих существ. От мусульманина такие израильтяне ждут только брошенных камней или бутылок с зажигательной жидкостью. Но сегодня он встретится с чем-то иным, подумал Хашими. Сегодня Цадин встретит людей, полных мужества и решимости.

Бенни Цадин видел перед собой животное, нечто вроде упрямого мула, нечто вроде — чего? Он не был уверен, кто стоял перед ним, но это был не человек, не израильтянин. Арабы просто изменили тактику, вот и все, и эта тактика была трусливой, как у женщин. Неужели они думают, что могут встать на пути его прозрения? Подобно тому, как жена сказала ему, что уходит к другому мужчине, предпочитает спать с тем, кто лучше его, что он может оставить себе детей, что его угрозы избить её всего лишь пустые слова, что он не способен и на это, не с его силами исполнять обязанности главы семьи. В его воображении возникло прелестное пустое лицо жены, и он не мог понять, почему не проучил её, — вот она, стоит прямо перед ним, всего в метре, смотрит на него и улыбается, смеётся над его неспособностью проявить мужество и видит, как пассивная слабость одерживает верх над силой.

Нет, такое больше не повторится.

— Прочь с дороги! — скомандовал по-арабски Цадин.

— Нет.

— Я убью тебя!

— И все равно не пройдёшь.

— Бенни! — крикнул один из полицейских, лучше других оценивший ситуацию. Но было уже поздно. Для Бенджамина Цадина смерть двух его братьев, погибших от руки арабов, то, как от него ушла жена, и, наконец, эта толпа, не пропускающая его, — все это переполнило чашу. Одним движением он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил Хашими в лоб. Юноша упал вперёд, к его ногам, и пение внезапно прекратилось. Один из арабов попытался встать, но двое других, сидящих рядом, схватили его. Остальные начали молиться за убитых товарищей. Цадин направил дуло пистолета на одного из них, и хотя его палец нажал на спусковой крючок, что-то не дало ему — всего на какой-то грамм давления — произвести выстрел. Это были взгляды сидящих арабов, их мужество и что-то ещё — не вызов, нет… может быть, решимость… и жалость, потому что на лице Цадина отражалось страдание, выходящее далеко за пределы человеческой боли. Ужас за только что совершенное им проник в его сознание. Он нарушил свою веру, убил хладнокровно и намеренно, лишил жизни того, кто не угрожал ничьей жизни. Он — убийца. Цадин повернулся к раввинам, ища чего-то — и не зная чего. Когда Цадин отвернулся, пение возобновилось. Сержант Моше Левин подошёл к нему и взял пистолет из руки капитана.

19

— Пошли, Бенни, уйдём отсюда.

— Что я наделал!

— Поздно. Пошли со мной.

Левин повёл прочь своего командира, но затем всё-таки обернулся и взглянул на происшедшее, на то, что они натворили этим утром.

Тело Хашими лежало там, где он упал, и кровь текла между булыжниками мостовой. Сержант понимал, что должен сказать что-то. Всё должно было обернуться по-другому. Он приоткрыл рот и молча покачал головой. И в этот момент последователи Хашими поняли, что одержали победу.

* * *

Телефон Райана зазвонил в 2.03 местного времени. Он успел схватить трубку ещё до второго звонка.

— Слушаю.

— Говорит Сондерс из оперативного центра. Включите телевизор. Через четыре минуты Си-эн-эн покажет что-то потрясающее.

— Что именно? — Рука Райана пыталась найти пульт дистанционного управления; наконец, он включил телевизор в спальне.

— Вы не поверите, сэр. Мы сняли передачу со спутника Си-эн-эн, Атланта сейчас посылает её в сеть. Не знаю, как израильские цензоры пропустили такое. В любом случае…

— Хорошо, сейчас начинается. — Райан успел вовремя протереть глаза. Он заглушил звук, чтобы не разбудить жену. Впрочем, комментарии не требовались.

— Господи Боже мой…

— Так точно, сэр, этим сказано все, — согласился старший дежурный.

— Немедленно вышлите за мной машину. Свяжитесь с директором — пусть немедленно прибудет в Лэнгли. Позвоните дежурному офицеру в отделе связи Белого дома. Он сообщит кому надо. Нам понадобятся все заместители директора, руководители отделов Израиля, Иордании — чёрт возьми, вызывайте всех, кто связан с Ближним Востоком. Позаботьтесь, чтобы Госдеп не остался в неведении…

— У них есть свои…

— Знаю. Все равно, сообщите им. Никогда не полагайтесь на кого-то в таком деле, ясно?

— Так точно, сэр. Что ещё?

— Ещё? Пришлите мне четыре часа сна. — Райан положил трубку.

— Джек… это было… — Кэти приподнялась в постели. Она успела увидеть повторение эпизода.

— Совершенно верно, милая.

— Что это значит?

— Это значит, что арабы нашли способ уничтожить Израиль.

Если только мы не придём к нему на помощь, промелькнуло в голове Райана.

* * *

Девяносто минут спустя Райан включил свою автоматическую кофеварку «Уэст Бенд», стоящую позади его стола, прежде чем взяться за бумаги, оставленные ночным персоналом. Сегодня ему понадобится немало кофе. Райан побрился в машине по дороге в Лэнгли, однако взгляд в зеркало убедил его, что качество бритья оставляет желать лучшего. Джек подождал, пока наполнится чашка, взял её и направился в кабинет директора ЦРУ. У Кабота там сидел Чарлз Олден, советник президента по национальной безопасности.

— Доброе утро, — поздоровался доктор Олден.

— Доброе, — ответил заместитель директора хриплым голосом. — Только что в нём доброго? Президенту уже сообщили?

— Нет. Я не хочу беспокоить его, пока нам не будет известно что-то определённое. Поговорю с ним, когда он проснётся — сразу после шести. Маркус, что ты думаешь сейчас о своих израильских друзьях?

— Что нам известно, Джек? — повернулся директор ЦРУ к своему заместителю.

— Стрелявший — капитан полиции, судя по нашивкам на мундире. Имя пока неизвестно, а следовательно, и его прошлое. Израильтяне заперли его где-то и молчат. На основании плёнки можно заявить, что двое точно убиты и несколько человек, наверно, ранены. Наш представитель в Израиле не знает подробностей, кроме того, что произошло, а это видели и мы на плёнке. По-видимому, никому не известно, где телевизионная группа, которая вела съёмку. В момент случившегося на Храмовой горе у нас не было агентов, поэтому все наши заключения основаны только на средствах массовой информации. — Как всегда, хотелось добавить Райану, но он сдержался. Утро и без того выдалось тяжёлое. — Храмовая гора оцеплена подразделениями израильской армии, никого не впускают и не выпускают. То же самое относится и к Стене плача. Это, по-видимому, произошло впервые. Наше посольство не делает никаких заявлений, ждут инструкций из Вашингтона. Другие посольства тоже. Из Европы пока не последовало никакой официальной реакции, но в течение часа, я полагаю, это изменится. Там начался рабочий день, и они получили ту же плёнку по каналу своей «Службы новостей с неба».

— Сейчас почти четыре, — заметил Олден, устало взглянув на часы. — Пройдёт ещё три часа, и у людей, садящихся за завтрак, испортится настроение: с самого утра такое страшное зрелище. Джентльмены, мне кажется, что это вызовет взрыв негодования. Райан, вы собрали нас. Я помню, что вы говорили в прошлом месяце.

— Рано или поздно арабы должны были поумнеть и выбрать правильную тактику, — сказал Джек. Олден кивнул. С его стороны это очень любезно, отметил Райан, он упомянул то же самое в одной из своих книг несколько лет назад.

— Мне кажется, Израиль выдержит и этот шторм, как всегда…

Тут Райан прервал своего директора:

— Вы ошибаетесь, босс, — сказал он, понимая, что кто-то должен указать директору ЦРУ на суровые факты. — К данному случаю применимы слова Наполеона о физическом и моральном. Израиль во всём полагается на свою моральную правоту. Их характерной чертой является то, что они — единственная демократическая страна в регионе, носители справедливости. Эта концепция умерла три часа назад. Теперь они походят на Булла — кем бы он ни был — в Сельме, штат Алабама, только он прибегнул к пожарным шлангам. Узнав о случившемся, все защитники гражданских прав придут в ярость. — Джек помолчал, отпил кофе из чашки. — Всё дело в элементарной справедливости. Когда арабы бросали камни и бутылки с зажигательной жидкостью, полиция могла говорить, что она прибегает к силе в ответ на силу. Но только не в данном случае. Оба убитых сидели и никому не угрожали.

— Но ведь случившееся — это поступок психически ненормального человека! — сердито воскликнул Кабот.

— Вы ошибаетесь, сэр. Выстрел из пистолета можно объяснить как поступок безумца, однако первая жертва была результатом попадания двух этих резиновых пуль из однозарядного ружья с расстояния в двадцать ярдов — двух прицельных выстрелов. Это — хладнокровное убийство, и его нельзя объяснить случайностью.

— Вы уверены в том, что он действительно мёртв? — спросил Олден.

— Моя жена — врач, и она пришла к такому заключению. Его тело дёрнулось и сразу ослабло, что указывает, вероятно, на смерть от тяжёлой черепной травмы. Израильтяне не смогут утверждать, что он споткнулся и упал на край тротуара. Это меняет все самым коренным образом. Если палестинцы не дураки, они увеличат ставки. Будут и дальше придерживаться такой тактики и ждать, пока не отзовётся мировое общественное мнение. И если они поступят именно так, их выигрыш неизбежен, — закончил Джек.

— Я согласен с Райаном, — кивнул Олден. — Сегодня ещё до обеда в ООН будет принята резолюция, осуждающая действия Израиля. Нам придётся поддержать её, и это покажет арабам, что ненасильственные действия являются лучшим оружием, чем камни. Какой тогда будет реакция Израиля?

Олден знал ответ и задал этот вопрос лишь для того, чтобы просветить директора ЦРУ. Райан взялся сформулировать ответ за своего директора.

— Сначала они прибегнут к обструкции. Сейчас они, наверно, ругают себя за то, что не сумели перехватить плёнку, но это — запоздалая реакция. Происшедшее было почти наверняка незапланированным инцидентом, то есть, я хочу сказать, что правительство Израиля удивлено всем этим не меньше нас, иначе они сразу захватили бы телевизионщиков. В настоящее время этого полицейского капитана проверяют на предмет психической ненормальности. К обеду уже заявят, что он сумасшедший — черт побери, так наверно и есть — и что это был отдельный случайный поступок. Насколько успешной будет такая попытка оправдаться, трудно сказать, но…

— У них ничего не получится, — прервал его Олден. — Президенту придётся выступить с заявлением не позже девяти утра. Мы не можем назвать происшедшее «трагическим случаем». Это — хладнокровное убийство невооружённого демонстранта официальным представителем государства.

20

— Послушай, Чарли, но это действительно трагическая случайность, — повторил Кабот.

— Может быть, но мы предсказывали такое в течение пяти лет. — Советник по национальной безопасности встал и подошёл к окну. — Маркус, единственное, что сохраняло Израиль на протяжении последних тридцати лет, — это глупость арабов. Они или отказывались признать, что законность государства Израиль полностью основана на моральных принципах, или им было просто наплевать на это. Теперь Израиль оказался в безвыходном положении — с точки зрения этики. Если он — подлинно демократическое государство, уважающее права своих граждан, ему придётся гарантировать арабам более широкие права. Но тогда будет нанесён серьёзнейший ущерб его политической целостности, которая основывается на том, чтобы успокаивать собственных религиозных фундаменталистов — а тем в высшей степени наплевать на права арабов, правда? Но если израильтяне уступят религиозным фанатикам и прибегнут к обструкции, попытаются загладить случившееся, тогда Израиль не является демократическим государством и не может рассчитывать на политическую поддержку со стороны Америки, без которой ему грозит экономическая катастрофа или военное поражение. К нам применима та же дилемма. Наша поддержка Израиля основывается на его политической законности как действующей либеральной демократии, но эта законность больше не существует. Страна, чья полиция убивает безоружных людей, не обладает законностью, Маркус. Мы больше не сможем поддерживать Израиль, где происходят подобные трагедии, равно как не поддерживали таких диктаторов, как Сомоса в Никарагуа или Маркое на Филиппинах, или других самозваных правителей…

— Черт побери, Чарли! Израиль — не…

— Я знаю, Маркус. Израиль не относится к их числу. Никак не относится. Однако доказать это они могут лишь одним способом — измениться, осуществить то, что они всё время провозглашали. Если они попытаются игнорировать общественное мнение, Израиль обречён. Они захотят опереться на своё политическое лобби и увидят, что оно больше не существует. Если дело зайдёт настолько далеко, они поставят наше правительство перед ещё более значительными трудностями, чем сейчас, и тогда придётся подумать о том, чтобы открыто лишить их всяческой поддержки. Мы не можем пойти на это. Нужно найти другую альтернативу. — Олден отвернулся от окна. — Райан, ваша идея выдвигается теперь на первое место. Я беру на себя президента и Госдеп. Есть только один способ вытащить Израиль из кучи неприятностей — разработать план мирного урегулирования, который будет реально осуществимым. Свяжитесь со своим другом в Джорджтауне и передайте ему, что это перестало быть исследованием и стало проектом. Назовём его — проект «Паломничество». К завтрашнему утру мне понадобится план того, что нам нужно и как мы собираемся осуществить это.

— Придётся работать очень быстро, сэр, — заметил Райан, — Тогда не буду вас задерживать, Джек. Если мы не предпримем самых срочных мер, один Бог знает, что может произойти. Вы знакомы со Скоттом Адлером из Госдепа?

— Встречались несколько раз.

— Он — правая рука Брента Талбота. Думаю, вам нужно встретиться с ним — после того как договоритесь со своими друзьями. Он прикроет ваш тыл с фланга Государственного департамента. Мы не можем ждать и надеяться, что их бюрократия будет двигаться достаточно быстро. Лучше упакуйте-ка чемодан, дружище, он вам понадобится. Мне нужны факты, позиции заинтересованных сторон и надёжная — самая надёжная — оценка всего этого, причём срочно. Наконец, эта операция должна быть чернее угольной шахты. — Последнее замечание относилось к директору ЦРУ. — Если мы хотим добиться успеха, ничто не должно просочиться.

— Будет исполнено, сэр, — ответил Райан. Кабот просто кивнул.

* * *

Джеку ещё ни разу не приходилось бывать в столовой для преподавательского состава Джорджтаунского университета. Это показалось ему странным, однако он отбросил эту мысль и принялся за завтрак. Их столик был у окна, выходящего на автомобильную стоянку.

— Ты был прав, Джек, — заметил Райли. — Моё пробуждение оказалось не слишком приятным.

— Получили ответ из Рима?

— Им нравится такая идея, — ответил профессор Джорджтаунского университета.

— Насколько нравится? — спросил Райан.

— Ты так серьёзно относишься к ней?

— Два часа назад Олден сказал мне, что теперь она выдвинулась на первое место.

Райли выслушал это сообщение и кивнул.

— Хотите спасти Израиль, Джек?

Райан не знал, содержится ли юмор в этом вопросе, да и его физическое состояние не располагало к веселью.

— Святой отец, я просто выполняю поручение — знаете, что-то вроде приказа?

— Мне знаком этот термин. Ты удивительно хорошо рассчитал время для осуществления такого намерения.

— Возможно, однако вопрос о заслугах и Нобелевской премии оставим на другой раз, ладно?

— Ешь свой завтрак. Мы ещё успеем застать всех на своих рабочих местах, а вот выглядишь ты ужасно.

— Я и чувствую себя ужасно, — признался Райан.

— После сорока нужно кончать пить, — заметил Райли. — Достигнув этого возраста, становится трудно справляться с последствиями.

— Но вы-то не кончили, — напомнил Джек.

— Верно, но я — священник. Мне приходится пить. Итак, что тебе требуется?

— Если мы получим предварительное согласие всех главных сторон, можно будет приступить к серьёзным переговорам, но эту часть уравнения понадобится решить как можно тише, не привлекая внимания. Президенту нужна быстрая оценка ситуации и способов её решения. Этим я и занимаюсь.

— Согласится ли Израиль?

— Если не согласится, будет сидеть в говне — один. Извините меня, но именно так обстоят дела.

— Ты прав, разумеется, однако смогут ли они понять создавшееся положение?

— Святой отец, моя задача состоит в сборе и оценке информации. Все спрашивают меня, что ждёт нас в будущем, но я не знаю этого. Мне известно лишь одно — то, что мы увидели по телевидению, может разжечь самый крупный огненный шторм после Хиросимы, и мы готовы приложить все усилия, чтобы не допустить пожара в целом регионе.

— Ешь. Мне нужно подумать, а самые лучшие мысли приходят мне в голову, когда я что-то жую.

Спустя несколько минут Райан понял, насколько хорошим был этот совет. Пища впитала кислоту в его желудке, образовавшуюся от нескольких чашек кофе, а энергия, полученная от этой пищи, даст ему силы на весь день. Не прошло и часа, как он снова сидел в автомобиле — на этот раз его путь лежал в Государственный департамент. К обеду он приехал домой и даже ухитрился немного поспать. Дома он собрал чемодан и вернулся в Белый дом, где принял участие в совещании, затянувшемся до поздней ночи. Олден действительно серьёзно отнёсся к решению проблемы, и обмен мнениями в его кабинете охватил массу вопросов. Ещё до рассвета Джек выехал на базу ВВС Эндрюз и сумел позвонить жене из зала ожидания для особо важных пассажиров. Он надеялся взять сына на бейсбольный матч в течение уик-энда, но теперь для него уик-энда не будет. Наконец прибыл последний курьер из ЦРУ, Госдепа и Белого дома, который доставил две сотни страниц документов, и Джеку предстояло прочитать их во время перелёта через Атлантику.

Глава 4

Земля обетованная

База американских ВВС в Рамштейне, на территории Германии, расположилась в окружённой лесом долине, что показалось Райану необычньм. Его представление о настоящем аэродроме рисовало картину ровного поля, протянувшегося до самого горизонта. Он знал, что это не имеет особого значения, но такая картина составляла для него одну из привычных прелестей воздушного перелёта. На этой базе расположилось целое авиакрыло истребителей-бомбардировщиков F-16, и каждый из них находился в своём собственном ангаре-бомбоубежище, в свою очередь окружённом деревьями. Немцы вообще испытывают глубокую любовь ко всему живому в природе, что производит впечатление на всякого американского эколога. Здесь на удивление удачно совпали устремления любителей зелёных насаждений и военная необходимость. Заметить ангары с воздуха было практически невозможно, а те из них, что были построены французами, скрывали деревья, растущие прямо на их крышах, что было замечательно как с военной, так и с эстетической точки зрения. На базе находилось также несколько больших правительственных самолётов, в том числе приспособленный для высших чинов «Боинг-707» с надписью «Соединённые Штаты Америки» на борту, который тут называли «Мисс Свинка». Им пользовался для полётов по Европе командующий ВВС в этой части мира. Райан не мог удержаться от улыбки. Здесь стояло более семидесяти боевых самолётов, нацеленных на советские дивизии, которые теперь отводились с территории Германии. Эти истребители-бомбардировщики расположились на идеальной в экологическом отношении базе, и тут же было место стоянки «Мисс Свинки». Воистину безумный мир.

21

С другой стороны, когда летаешь самолётами ВВС, тебе гарантирован по-настоящему отличный приют. В данном случае Райана ожидал номер-люкс в отеле с весьма привлекательным названием «Кэннон»[2]. Полковник, командир базы, встретил Райана у трапа самолёта «Гольфстрим» и тут же доставил в роскошный номер, где портативный бар содержал отличный набор спиртного, что помогло Джону преодолеть последствия стремительного перелёта и смены часовых поясов: девятичасовой сон его был особенно крепок благодаря вниманию, которое он уделил содержимому бутылок. К тому же Райан ничего не потерял — местный телевизор работал всего на одном канале. Он проснулся в шесть утра по местному времени, обнаружив, что его внутренние часы почти совпадают с часами Рамштейна. Правда, тело ломило, он испытывал голод, зато почти уцелел после очередной схватки с продолжительным перелётом. По крайней мере так ему казалось.

Этим утром Джек не был расположен к пробежке — так он сказал самому себе. Да и, откровенно говоря, вряд ли он сумел бы пробежать полмили даже под дулом пистолета. Вместо этого Райан решил совершить энергичную прогулку. Скоро его стали то и дело обгонять местные любители утреннего бега. Большинство из них были пилотами — уж очень молодо и подтянуто они выглядели. Среди деревьев по сторонам дороги все ещё висели обрывки утреннего тумана. Здесь было намного прохладнее, чем дома, и тихий воздух то и дело разрывал рёв реактивных двигателей — «звук свободы», отчётливо слышный символ военной мощи, которая более сорока лет гарантировала мир Европе. Теперь, разумеется, этот звук вызывал в Германии недовольство. Отношения меняются столь же быстро, как и времена. Американская военная мощь выполнила свою задачу и превратилась в нечто, относящееся к прошлому — по крайней мере для немцев. Границы, рассекавшей Германию, больше не существовало. Вместе с ней исчезли сторожевые башни и колючая проволока, минные поля и заграждения. Вспаханная полоса земли, в течение жизни двух поколений остававшаяся нетронутой, — чтобы видны были отпечатки ног тех, кто пытался найти убежище на Западе, — засажена травой и цветами. Восточные районы, которые ещё недавно беспрестанно фотографировали спутники, передавая снятое на землю для дешифровки и изучения, куда разведслужбы засылали своих агентов, тратя немалые деньги и рискуя человеческими жизнями, находились теперь во власти туристов с камерами. Приезжающие вместе с ними специалисты-разведчики были скорее потрясены, чем озадачены стремительными переменами, нахлынувшими подобно весеннему разливу. «Я знал, что был прав относительно данного расположения», — думали одни. «Боже, какую ошибку мы совершили, изучая этот район», — изумлялись другие.

Райан покачал головой. Ситуация была более чем поразительной. Вопрос двух Германий лежал в основе конфликта между Востоком и Западом ещё до его рождения. Казалось, этот конфликт вечен и навсегда останется предметом докладов, разведывательных оценок и статей в прессе, объём бумаг на эту тему будет непрерывно расти, пока не заполнит весь Пентагон. И вот всем усилиям, всякому изучению микроскопических деталей, всем мелким разногласиям — всему пришёл конец. Пройдёт ещё немного времени — и все это канет в Лету. Даже учёные-историки не смогут изучить все данные, считавшиеся когда-то такими важными, необходимыми, критическими, решающими, ради которых рисковали жизнью, а теперь превратившиеся в гигантское примечание к результатам второй мировой войны. База в Рамштейне стала частью прошлого. Она была предназначена для размещения самолётов, которые должны были очистить небо от русских истребителей-бомбардировщиков и нанести удар по наступающим дивизиям. Теперь эта база превратилась в дорогой анахронизм, и скоро в квартирах её офицеров будут жить немецкие семьи. Интересно, как поступят с бетонными ангарами — вроде этого? Превратят в винные погреба? Здесь готовят прекрасные вина.

— Стоять! — Райан мгновенно остановился и взглянул в сторону, откуда донёсся окрик часового. Это оказалась женщина — сотрудник службы безопасности ВВС. Скорее девушка, хотя её автомат М-16 смотрел на него весьма серьёзно, без всякой скидки на пол и возраст.

— Я что-то натворил?

— Удостоверение, пожалуйста. — Девушка была весьма привлекательной и действовала вполне профессионально. Кроме того, её прикрывал другой часовой, стоявший за деревьями.

Райан передал ей своё удостоверение сотрудника ЦРУ.

— Первый раз вижу такое удостоверение, сэр.

— Я прибыл вчера вечером на самолёте VC-20 «Гольфстрим». Остановился в отеле, комната 109. Позвоните полковнику Паркеру.

— У нас объявлена тревога, сэр, — девушка взяла в руку радио.

— Исполняйте свои обязанности, мисс, извините, сержант Уилсон. Мой самолёт отправляется только в десять. — Джек опёрся плечом о ствол дерева и потянулся. Утро было слишком прекрасным, чтобы беспокоиться о чём-то — даже если тебя держат на мушке двое вооружённых часовых, не подозревающих, кто ты такой.

— Слушаюсь. — Сержант Бекки Уилсон выключила радио. — Вас разыскивает полковник, сэр.

— Где мне повернуть на обратном пути, у «Кингбургера»?

— Совершенно верно, сэр. — Она вернула ему удостоверение и улыбнулась.

— Спасибо, сержант. Сожалею, что побеспокоил вас.

— Хотите, вас отвезут к полковнику, сэр? Вы очень ему нужны.

— Лучше уж прогуляюсь. А полковник подождёт, он явился на службу слишком рано.

Райан повернулся и пошёл обратно, оставив позади недоумевающую девушку-сержанта, которая пыталась понять, насколько важен этот человек, если заставляет самого командира базы сидеть у входа в отель «Кэннон». Райану понадобилось несколько минут, чтобы вернуться к отелю; ощущение пространства все ещё не оставило его, несмотря на незнакомое окружение и смену шести часовых поясов.

— Доброе утро, полковник! — Райан перепрыгнул через ограду, отделяющую площадку для стоянки автомобилей.

— Я тут организовал маленький завтрак с сотрудниками аппарата командующего ВВС в Европе. Нам хотелось бы узнать вашу точку зрения на происходящие здесь события.

Джек рассмеялся.

— Просто великолепно! А мне хочется выслушать вашу точку зрения по тому же вопросу. — Он направился к своему номеру, чтобы переодеться. Почему они считают, что я знаю больше их? — подумал Райан. К моменту вылета самолёта он действительно узнал четыре вещи, о которых не подозревал раньше: советские войска, покидавшие территорию того, что раньше было Восточной Германией, были крайне недовольны тем, что им приходилось передислоцироваться в районы, совсем для них неподготовленные и где их никто не ждал. Далее, части бывшей армии ГДР были ещё более недовольны своим вынужденным увольнением, чем думали в Вашингтоне; возможно, у них оказались сочувствующие среди бывших сотрудников распущенной ныне службы безопасности — Штази. Наконец, хотя ровно дюжина членов «Фракции Красной армии» была арестована в Восточной Германии, по крайней мере столько же узнали о предстоящих арестах и исчезли до того, как за ними прибыла германская федеральная полиция. Райану сообщили, что именно этим и объясняется тревога на базе ВВС в Рамштейне.

Правительственный VC-20 «Гольфстрим» взлетел с аэродрома сразу после десяти утра и направился на юг. Бедные террористы, подумал Райан, посвятившие свою жизнь, силы и разум чему-то, что исчезало быстрее, чем германская территория позади. Они похожи на детей, у которых умерла мать. Никаких друзей. Они скрывались в Чехословакии и ГДР, не подозревая о приближающемся распаде обоих коммунистических государств. Где теперь искать им убежище? В России? Там их не примут. В Польше? А это уже совсем смешно. Мир изменился у них под ногами — и скоро изменится ещё раз, задумчиво сказал себе Райан. Их оставшиеся друзья тоже станут свидетелями меняющегося мира. Может быть, станут, поправил он себя. Может быть…

* * *

— Привет, Сергей Николаевич, — произнёс Райан, когда гость неделю назад вошёл в его кабинет.

— Здравствуй, Иван Эмметович, — ответил русский, протягивая руку. Райан вспомнил, что последний раз они стояли так близко друг к другу на бетоне Шереметьевского аэродрома в Москве. Тогда у Головко в руке был пистолет. Для каждого из них это был не лучший день, но, как часто бывает, забавно вспоминать, чем все обернулось. Головко, который почти — хотя и неудачно — сумел предотвратить величайшее в советской истории бегство, занимал теперь пост первого заместителя председателя КГБ. Добейся он успеха, вряд ли ему удалось бы подняться столь высоко, но за то, что он так проявил себя — хотя его усилия кончились неудачей, — его заметил президент страны, и карьера стремительно двинулась вверх.

Личный телохранитель Головко расположился в кабинете Нэнси вместе с Джоном Кларком, а самого Головко Райан проводил к себе в кабинет.

— Ничего особенного. — Русский разочарованно обвёл глазами голые стены. Только посреди одной Райан повесил довольно приличную картину, взятую в федеральном хранилище, и над вешалкой был прикреплён, разумеется, совсем не обязательный для государственного учреждения фотопортрет президента Фаулера.

— Зато у меня прекрасный вид из окна — не то что у тебя. Скажи, статуя Железного Феликса все ещё стоит посреди площади?

— Пока стоит. — Головко улыбнулся. — Насколько я понял, твой директор куда-то срочно уехал?

— Да, президент решил, что ему нужно безотлагательно с ним посоветоваться.

— По какому вопросу? — На лице Головко появилась лукавая улыбка.

— Представления не имею, — пожал плечами Райан и тоже улыбнулся. По многим вопросам, подумал он.

— Мы оба оказались в нелёгком положении, правда?

Новый председатель КГБ тоже не был профессиональным разведчиком — по сути дела это не было чем-то необычным. Очень часто на посту председателя этой организации, пользующейся такой мрачной славой, появлялся партийный функционер, однако партия тоже уходила в прошлое, и Нармонов выбрал для этой должности учёного, специалиста по информатике. Предполагалось, что он вдохнёт новую жизнь в главное шпионское агентство страны, сделает его более эффективным. Райан знал, что сейчас на столе Головко в его московском кабинете стоит персональный компьютер фирмы «Ай-би-эм».

— Сергей, я всегда говорил, что, если в мире восторжествует здравый смысл, у меня не станет работы. Посмотри, что происходит вокруг нас. Хочешь кофе?

— С удовольствием, Джек.

Через несколько минут гость удовлетворённо заметил, что кофе весьма хорош.

— Нэнси готовит его каждое утро. Итак, чем могу тебе помочь?

— Мне часто приходится слышать такой вопрос, но впервые в подобном заведении. — Из груди русского вырвался гулкий смешок. — Боже мой, Джек, тебе не кажется, что нынче происходит нечто похожее на наркотический сон?

— Нет, не кажется. Недавно я порезался во время бритья и не проснулся.

Головко пробормотал что-то по-русски, но Райан не разобрал слов. Впрочем, это не имело значения — переводчики доложат ему, когда примутся за обработку звукозаписи.

— Мне поручено отчитываться перед нашим парламентом о деятельности комитета. Твой директор благожелательно отнёсся к нашей просьбе о совете.

— Что ты, Сергей Николаевич, никаких проблем, — не мог удержаться Райан. — Я готов знакомиться со всей информацией КГБ и буду счастлив дать совет относительно того, что докладывать парламенту и от чего воздержаться.

— Спасибо, Джек, но председатель может не понять нас.

Покончив с шутками, они перешли к делу.

— Мы рассчитываем на принцип «услуга за услугу», — заметил Райан. Переговоры начались.

— И какая услуга вам требуется?

— Информация о террористах, которых вы раньше поддерживали.

— Мы не можем пойти на это, — покачал головой русский.

— Но почему?

— Ни одна разведывательная организация не может предать доверившихся ей людей и функционировать дальше.

— Вот как? Тогда скажи это Кастро во время очередной встречи, — заметил Райан.

— Ты набираешься опыта, Джек.

— Спасибо, Сергей. Моё правительство весьма благодарно вашему президенту за его недавнее заявление относительно терроризма. Черт побери, мне нравится Нармонов как человек, и ты знаешь это. Сейчас мы изменяем мир, дружище, перестраиваем его. Давай избавимся ещё от нескольких неприятных проблем. Ты ведь сам был против того, чтобы твоё государство поддерживало террористов.

— Почему ты сделал такой вывод? — спросил первый заместитель председателя КГБ.

— Сергей, ты — профессиональный разведчик. Трудно представить, чтобы ты одобрял действия неуправляемых преступников. Я, разумеется, придерживаюсь такой же точки зрения, хотя в моём случае большое значение имеет личное отношение к ним.

Райан откинулся на спинку кресла, и его лицо приняло холодное выражение. Он никогда не забудет Шина Миллера и других членов Армии освобождения Ольстера, которые совершили две серьёзные попытки убить Джека Райана и его семью. Всего три недели назад, после нескольких лет юридических манёвров, трех обращений в Верховный суд, после демонстраций и требований, чтобы губернатор Мэриленда и президент Соединённых Штатов помиловали преступников, Миллер и его сообщники один за другим вошли в газовую камеру в Балтиморе и через полчаса были вынесены оттуда — мёртвыми. И пусть Бог сжалится над их душами, подумал Райан. Если у Него отсутствует отвращение к убийцам. Теперь одна глава в его жизни закрылась навсегда.

— А этот недавний инцидент?..

— С индейцами? Только подтверждает мою точку зрения. Эти «революционеры» торговали наркотиками ради денег. Эти люди, которых вы финансировали, обратятся против вас самих. Пройдёт несколько лет, и у вас будет с ними куда больше неприятностей, чем когда-то у нас. — Это было совершенно точно, и оба понимали справедливость слов Райана. Комбинация терроризма с торговлей наркотиками вызывала все большую озабоченность русских. Свободное предпринимательство быстро развивалось в преступном мире России, что беспокоило как Райана, так и Головко.

— Итак, каким будет твой ответ? Головко задумался.

— Я поговорю с председателем. Он согласится.

— Помнишь, что я сказал в Москве два года назад? Зачем для ведения переговоров дипломаты, когда есть настоящие люди, способные сами решить все проблемы?

— Я ожидал цитату из Киплинга или что-то не менее поэтичное, — сухо заметил русский. — Так каковы же ваши отношения с конгрессом?

— Если говорить коротко — рассказывай правду, — усмехнулся Райан.

— Неужели мне понадобилось пролететь одиннадцать тысяч километров, чтобы услышать подобное объяснение?

— Выбери в своём парламенте нескольких человек, которым ты доверяешь, которые не разгласят полученную от тебя информацию и которым сам парламент доверяет и считает совершенно честными (вот это будет действительно трудно), и посвящай их во все, что, по твоему мнению, им следует знать. Тебе придётся установить правила поля…

— Правила поля?

— Это — бейсбольный термин, Сергей. Он означает, что к каждому игровому полю применяется специфический набор правил.

Глаза Головко сверкнули.

— Понимаю. Это — полезное выражение.

— Далее — каждый из них должен признать незыблемость правил и никогда не нарушать их. — Райан замолчал. Он заметил, что говорит назидательным тоном, а это было несправедливо по отношению к коллеге по профессии.

Головко нахмурился. Именно это будет самым трудным — никогда, ни при каких условиях не нарушать правила. Деятельность разведчика редко бывает чёткой и определённой, а конспирация была одной из составляющих русской души.

— У нас все прошло успешно, — добавил Райан. Действительно ли успешно? — подумал он. Сергей знает, правда это или нет… пожалуй, ему известно кое-что, недоступное для меня. Он мог бы сказать мне, есть ли у нас утечка закрытой информации в конгрессе после разоблачения Петера Гендерсона… Однако он знает и то, что мы сумели проникнуть во многие операции КГБ, несмотря на маниакальную страсть русских к абсолютной секретности. Да и они сами открыто признали это — утечка сотрудников КГБ на Запад подорвала десятки тщательно задуманных и великолепно подготовленных операций против Америки и других демократических государств. В России, как и в США, секретность была необходима не только для достижения успеха, но и для того, чтобы скрыть неудачу.

23

— В конце концов, главное — доверие, — добавил Райан после короткого молчания. — Члены вашего парламента — патриоты. Если им не нравится родина, почему они согласились мириться со всеми недостатками общественной жизни? У нас то же самое.

— Жажда власти, — тут же отозвался Головко.

— Нет, не у тех, с кем ты установишь хорошие отношения, не у самых умных. Разумеется, найдётся несколько идиотов. В нашем конгрессе есть такие. Дуракам не угрожает опасность исчезновения как вида, их не надо заносить в «Красную книгу». Но всегда есть немало таких, кто понимает, что власть, которую приносит с собой правительственная служба, — всего лишь иллюзия. А вот долг перед нацией — всегда более весом. Нет, Сергей, в основном ты будешь иметь дело с такими же умными и честными людьми, как ты сам.

Головко кивнул в знак того, что понимает мнение коллеги-профессионала. Как он заметил несколько минут назад, Райан действительно приобрёл опыт. Головко задумался над тем, что они с Райаном больше не противники. Соперники — пожалуй, но не противники. Теперь между ними установились отношения более прочные, чем чисто профессиональные.

Райан доброжелательно посмотрел на своего гостя, внутренне улыбнувшись тому, что сумел удивить его; В голове у него промелькнула мысль: вот было бы хорошо, если бы Головко выбрал для этих целей из числа парламентариев Олега Кирилловича Кадышева, проходящего в картотеке ЦРУ под кодовым именем «Спинакер». Кадышев, известный средствам массовой информации как один из самых блестящих ораторов и членов парламента — этой ещё окончательно не оформившейся законодательной организации, пытающейся утвердиться и построить новое государство, — с общепризнанной репутацией умного, честного и порядочного человека, был на самом деле одним из лучших агентов ЦРУ, завербованным несколько лет назад Мэри Пэт Фоули. Игра продолжается, подумал Райан. Правила изменились. Мир тоже изменился. Но игра продолжается и, наверно, будет продолжаться всегда. При этой мысли Райан со смутным сожалением понял, что это правда. Но, черт побери, Америка всегда шпионила за Израилем — это называлось «следить за происходящим» и никогда — «проводить операцию». Бдительные конгрессмены на Капитолийском холме тут же позаботились бы о том, чтобы такая новость просочилась в прессу. Да, Сергей, тебе придётся познакомиться с массой новых вещей!

Наступило время ленча. Райан прошёл со своим гостем в столовую для руководящего состава ЦРУ, и Головко пришёл к выводу, что там кормят лучше, чем в КГБ, чему Райан с трудом поверил. Русский также узнал, что с ним хотят встретиться высшие руководители ЦРУ. Начальники отделов и их заместители выстроились в ряд, пожимали Головко руку и фотографировались с ним. Наконец, прежде чем Головко спустился к своему автомобилю в специальном лифте, была сделана групповая фотография. А затем специалисты из научно-технического отдела вместе с сотрудниками отдела безопасности обшарили каждый дюйм каждого коридора и каждой комнаты, в которых побывали Головко и его телохранитель. Ничего не обнаружив, они проделали всю работу заново. И ещё раз. И ещё, пока не пришли к заключению, что Головко не воспользовался возможностью выкинуть какой-нибудь фокус. Один из сотрудников научно-технического отдела с горечью заметил, что жить в этом мире становится все скучнее.

* * *

Вспомнив это замечание, Райан улыбнулся. События развивались с поразительной быстротой. Он устроился в кресле и застегнул ремень безопасности. Его VC-20 приближался к Альпам, и воздух там мог оказаться неспокойным.

— Желаете газету, сэр? — послышался голос, на этот раз женский. Стюардесса оказалась прелестной, к тому же замужней и беременной. Райан почувствовал неловкость от того, что его обслуживает беременный сержант ВВС.

— Что у вас?

— «Интернэшнл геральд трибьюн».

— Давайте! — Райан взял газету — и открыл рот от удивления. Фотография оказалась на первой странице. Какой-то кретин переправил её в газету. Вот они все — Головко, Райан, директора научно-технического, оперативного, разведывательного отделов, отдела кадров и архива — увлечённо обедают. Ни один из американцев не скрывался от репортёров, и их лица были известны, но всё-таки…

— Не слишком удачная фотография, сэр, — улыбнулась женщина-сержант. Райан тоже засмеялся.

— Когда ждёте пополнения, сержант?

— Ещё пять месяцев, сэр.

— Ну что ж, надеюсь, ваш ребёнок будет жить в гораздо лучшем мире, чем тот, в котором оказались мы с вами. А сейчас присядьте и отдохните. Я ещё не достиг такой степени эмансипации, чтобы за мной ухаживала беременная женщина.

* * *

Газета «Интернэшнл геральд трибьюн» представляет собой совместное детище «Нью-Йорк таймc» и «Вашингтон пост». Это единственная газета в Европе, позволяющая путешествующим американцам следить за матчами любимых команд и самыми интересными комиксами, что позволило ей увеличить тираж и проникнуть в те страны, которые раньше входили в Восточный блок. Теперь в бывшие коммунистические страны хлынул поток американских бизнесменов и туристов, а вслед за ними попала и газета, удовлетворяющая их интересы. Местные жители тоже покупают её — как средство улучшить своё знание английского языка, а также как источник информации о событиях, которые происходят в Америке, что представляет собой предмет острого любопытства для тех, кто хочет брать пример со страны, с детства являвшейся для них объектом ненависти. К тому же отличный источник информации — лучший из всех, что были раньше доступны в этих странах. Газету начали покупать так активно, что американская дирекция приняла меры, направленные на расширение круга читателей.

Одним из таких читателей был Гюнтер Бок. Он жил в Софии, столице Болгарии, после того как несколько месяцев назад в изрядной спешке покинул Германию — её восточную часть, получив предупреждение от бывшего приятеля из Штази. Дело в том, что Бок вместе со своей женой Петрой был руководителем подразделения банды Баадер-Майнхоф, а после разгрома этой группировки западногерманской полицией перешёл во «Фракцию Красной армии». Два ареста, произведённых федеральной полицией, спугнули его, и Бок вместе со своей семьёй успел скрыться в Чехословакии, а потом переехал в ГДР, где и жил спокойно жизнью полупенсионера. У него были новые документы на другое имя, хорошая работа — он никогда там не показывался, но его служебные бумаги находились в полном порядке — in Ordnung. Он считал себя в безопасности. Ни он, ни Петра не сумели предугадать начала народного восстания, которое свергло правительство Германской Демократической Республики, но решили, что переживут эти перемены под прикрытием анонимности. Они не сумели предугадать также и штурма штаб-квартиры секретной службы госбезопасности ГДР — Штази, во время которого были уничтожены буквально миллионы документов. Однако очень много документов осталось. Среди тех, кто штурмовал Штази, было немало агентов Бундеснахрихтендинст — Западногерманского разведывательного управления, — которые находились в первых рядах и точно знали, какие комнаты им нужно громить. Прошло несколько дней, и люди из «Фракции Красной армии» начали таинственно исчезать. Сначала этим исчезновениям не придавали значения. Телефонная сеть в ГДР была настолько ветхой, что позвонить друг другу всегда казалось непросто, и по очевидным причинам бывшие сотрудники ФКА старались не жить рядом. Но когда ещё одна семейная пара не явилась на заранее назначенный обед, Гюнтер и Петра заподозрили неладное. Было, однако, слишком поздно. Пока муж поспешно готовился к тому, чтобы увезти семью за границу, пятеро вооружённых до зубов коммандос выбили тонкую дверь квартиры Баков в Восточном Берлине. В квартире они обнаружили Петру, ухаживающую за одной из своих дочерей-близняшек, однако не проявили чувства сострадания при виде такой трогательной сцены. Всякое доброе чувство исчезало при воспоминании о том, что Петра убила трех западногерманских граждан, причём с исключительной жестокостью. Сейчас Петра находилась в тюрьме строгого режима, отбывая пожизненное заключение в стране, где этот термин означал, что преступник может покинуть тюрьму только в гробу — или не покинуть совсем. Двойняшек удочерила семья капитана полиции в Мюнхене.

24

Как странно, думал Гюнтер, что это причиняет ему такую боль. В конце концов, он — революционер, участвовал в заговорах и убивал ради достижения блистающей вдали цели. Просто абсурдно испытывать такую ярость из-за попавшей в тюрьму жены… и утраты своих детей. Но у девочек были глаза и нос Петры, и они улыбались, завидев его. Гюнтер знал, что их не будут учить ненависти к нему. Девочкам даже не скажут, кем были он и Петра. Он посвятил свою жизнь делу, намного более значительному и величественному, чем простое телесное существование. Он и его коллеги приняли сознательное и обоснованное решение построить новый, более справедливый мир для простого народа и всё-таки… всё-таки они с Петрой решили, тоже сознательно и обдуманно, принести в этот мир детей, которые узнают о том, на какие жертвы шли их родители, станут новым поколением Боков, пожнут плоды героических усилий своих родителей. И вот теперь Гюнтера охватила ярость из-за, того, что этому не суждено сбыться.

Но ещё хуже было его замешательство. Он не мог примириться с происшедшим. Всё это было Unmoglich, Unglaublich[3]. Народ, простой народ ГДР восстал подобно самим революционерам, отбросил в сторону своё почти совершенное социалистическое государство и решил вместо этого смешаться с эксплуататорским чудовищем, созданным империалистическими государствами. Их соблазнили автомобили «мерседес» и электронные аппараты «Блаупункт» и… и что ещё? Гюнтер Бок совершенно искренне не мог понять этого. Несмотря на природный интеллект, он не в силах был связать происшедшие события таким образом, чтобы они образовали какую-то чёткую систему. Чтобы народ его страны, испытав на себе «научный социализм», решил, что эта общественная система нежизнеспособна и никогда не будет таковой, — подобный прыжок воображения был для Гюнтера невозможным. Он посвятил марксизму слишком значительную часть своей жизни, чтобы прийти к его отрицанию. В конце концов, если забыть о марксизме, кто он такой? Всего лишь преступник, обыкновенный убийца. Один лишь героический революционный облик выделял его деятельность из ряда уголовных деяний, ставил Гюнтера Бока выше бандитов. Однако теперь его революционные подвиги оказались небрежно отброшенными в сторону теми, кому он их посвятил. Понять такое было выше его сил. Unmoglich.

Что-то несправедливое заключалось в том, что сразу происходило столько невозможных событий. Когда Гюнтер раскрыл газету, купленную им в семи кварталах от квартиры двадцать минут назад, его внимание привлекла фотография на первой странице — именно к этому и стремился редактор.

ЦРУ ПРИНИМАЕТ ПОЧЁТНОГО ГОСТЯ ИЗ КГБ — гласила надпись под фотографией.

— Was ist das denn fur Quatsch?[4] — недоуменно пробормотал Гюнтер. «Произошло ещё одно невероятное событие за невероятно короткое время. Центральное разведывательное управление принимало у себя первого заместителя председателя КГБ для обмена мнениями по „вопросам, интересующим обе стороны“, — так начиналась статья. „Две самые крупные разведывательные империи в мире приняли решение, как сообщили нам из хорошо информированных источников, обмениваться данными по ряду вопросов, включая международный терроризм и торговлю наркотиками. ЦРУ и КГБ установят более тесные отношения…“

Бок отложил газету и посмотрел в окно. Он знал, что такое быть предметом охоты. Это чувство знакомо всем революционерам. Он сам выбрал такой путь, выбрал вместе с Петрой и всеми своими друзьями. Перед ними виднелась ясная цель. Они противопоставят свою ловкость и мастерство ловкости и мастерству врагов. Силы света против сил мрака и реакции. Разумеется, силам света приходится убегать и скрываться, но это было второстепенной проблемой. Рано или поздно положение изменится — когда простые люди увидят свет истины и встанут на сторону революционеров. Правда, возникла маленькая проблема. Простые люди сделали иной выбор и решили присоединиться к врагам революции. А международное сообщество террористов столкнулось с трудноразрешимой проблемой — стало резко сокращаться количество тёмных мест, где могли укрыться силы света.

Гюнтер Бок выбрал Болгарию по двум причинам. Из всех стран бывшего Восточного блока эта страна была самой отсталой и потому сумела осуществить переход от коммунистического правления наиболее упорядоченным способом. Более того, во главе Болгарии по-прежнему стояли коммунисты, хотя и прикрывшись другими названиями, и страна все ещё оставалась безопасной — или по крайней мере нейтральной. Болгарский разведывательный аппарат, из которого когда-то черпали наёмных убийц руководители КГБ, пришедшие к выводу, что не стоит пачкать собственные руки, продолжал находиться под управлением прежних друзей. Друзей… подумал Гюнтер. Однако болгары по-прежнему находились в рабской зависимости от русских повелителей — теперь уже скорее коллег, — и если КГБ действительно решил сотрудничать с ЦРУ… Количество надёжных убежищ сократилось ещё на порядок.

Гюнтеру Боку следовало испугаться при известии о возросшей для него опасности. Однако вместо этого лицо его покраснело от ярости и сердце учащённо забилось. Будучи революционером, он часто хвалился, что весь мир обращён против него, но всякий раз, говоря это, внутренне был убеждён, что на самом деле положение иное. И вот его похвальба стала действительностью. Правда, ему всё ещё были известны места, где его примут и укроют. Но сколько таких мест? Когда его преданные друзья и товарищи по борьбе почувствуют перемены в мире и изменят свою позицию? Советский Союз предал мировой социализм, и следом за ним — немцы, поляки, чехи, венгры, румыны. Кто станет следующим?

Неужели они не понимают, что это ловушка? Да-да, настоящая ловушка, хитроумный заговор контрреволюционных сил. Ложь. Народы этих стран отказываются от того, что могло стать — должно было стать — идеальным общественным порядком, свободой от нищеты, строем упорядоченной эффективности, справедливости и равенства.

Неужели всё это было ложью? Неужели это могло быть ужасной ошибкой? Значит, он и Петра убивали этих трусливых эксплуататоров напрасно?

Но ведь это не имеет значения, не так ли? Не для Гюнтера Бока и не в настоящий момент. Скоро по его следам снова кинутся ищейки. Ещё одно безопасное место вот-вот превратится в охотничий заповедник. Если болгары все ещё делятся секретами с русскими, если у русских есть несколько надёжных агентов с правом доступа к соответствующим документам, не исключено, что его адрес и новое имя уже посланы в Вашингтон, откуда информация сразу поступит в штаб-квартиру БНД. Тогда через неделю он окажется в камере рядом с Петрой.

Петра, с её каштановыми волосами и смеющимися голубыми глазами. Женщина, смелость которой не уступает смелости любого мужчины. Такая холодная к врагам и такая поразительно мягкая со своими друзьями. Какой прекрасной матерью стала она для Эрики и Урсулы, как образцово выполняла все порученные ей задания. Преданная бывшими друзьями, посаженная в клетку подобно дикому зверю. Мать, у которой украли детей. Его любимая Петра, товарищ, возлюбленная, жена, она верила в торжество их общего дела. И вот теперь его гонят ещё дальше от неё. Неужели он не придумает способа изменить положение?

Сначала, однако, нужно скрыться. Бок отложил газету и навёл порядок на кухне, затем уложил чемодан и вышел из квартиры. Лифт опять не работал. Он спустился с четвёртого этажа по лестнице, вышел на улицу и сел в трамвай. Ещё через полтора часа Гюнтер оказался в аэропорту. У него был дипломатический паспорт. В общем-то в чемодане, изготовленном в России, под матерчатой обивкой тщательно спрятано шесть паспортов. Будучи аккуратным человеком, Гюнтер Бок не оставлял ничего на волю случая, так что три паспорта имели номера подлинных паспортов других болгарских дипломатов: это обстоятельство было неизвестно Министерству иностранных дел, в архивах которого хранились соответствующие материалы. Это обеспечивало ему свободный доступ к самому важному союзнику международных террористов — воздушному транспорту. Ещё до обеда его самолёт развернулся на бетонной дорожке аэропорта и взлетел, направляясь на юг.

* * *

Самолёт Райана приземлился на военном аэродроме недалеко от Рима перед самым полуднем по местному времени. По случайному совпадению он коснулся посадочной дорожки сразу вслед за другим VC-20B 89-го транспортного авиакрыла ВВС США, который всего несколько минут назад прибыл из Москвы. На поле аэродрома стоял чёрный лимузин, ожидающий оба самолёта.

Когда Райан спустился по трапу, его приветствовал заместитель Государственного секретаря Скотт Адлер. На лице дипломата играла лукавая улыбка.

— Ну? — спросил Райан, стараясь перекричать шум аэропорта.

— Они согласны.

— Черт побери, — сказал Райан, пожимая руку Адлеру. — Сколько ещё чудес можно ожидать в этом году?

— Сколько тебе надо? — усмехнулся Адлер. Он был профессиональным дипломатом и прошёл все ступени русского отдела Государственного департамента. Он свободно говорил по-русски, отлично разбирался в политике — как прошлой, так и настоящей, а главное — понимал советских лучше всех в правительственных кругах, в том числе и русских.

— Знаешь, что было для меня самым трудным?

— Привыкать к тому, что теперь вместо «нет» слышишь «да»?

— Вот именно. Понимаешь, пропадает всякий интерес. Вообще дипломатия становится скучной, когда обе стороны проявляют здравый смысл.

— Ну что ж, то, что нам предстоит, точно окажется новым — и для тебя и для меня, — заметил Джек. Он обернулся и посмотрел на «свой» самолёт, который готовили к срочному вылету. До конца поездки они с Адлером будут путешествовать вместе.

Чёрный лимузин тронулся с места и устремился к центру Рима. Как всегда, их сопровождала многочисленная охрана. «Красные бригады», почти уничтоженные несколько лет назад, снова взялись за дело; но даже если бы ситуация была спокойной, охрана была бы не менее серьёзной — итальянцы оберегали важных гостей с особым тщанием. Рядом с шофёром на переднем сиденье сидел охранник с автоматом «Беретта» наготове. Впереди чёрного лимузина ехали два автомобиля с вооружённой охраной и ещё два — позади. Расчищали дорогу, ехали по бокам и замыкали стремительно летящий вперёд кортеж столько мотоциклов, что их хватило бы для организации мотогонок. Машины мчались по древним улицам Рима с такой скоростью, что Джек пришёл к выводу — полёты в самолёте куда безопаснее. У него создалось впечатление, будто каждый итальянец, едва сев за руль автомобиля, считал себя участником гонок на первенство мира среди профессионалов. С чувством ностальгии он подумал, насколько безопаснее ездить в ничем не выделяющемся автомобиле с Кларком за рулём, причём всякий раз по другому маршруту. Правда, в его настоящем положении меры безопасности были одновременно церемониальными. Разумеется, было ещё одно соображение…

— Если они хотят, чтобы с нами ничего не случилось, было бы куда лучше провезти нас тихо и незаметно, — пробормотал Райан.

— Успокойся, Джек. Всякий раз, когда я приезжаю сюда, повторяется одно и то же. Ты здесь впервые?

— Да. Первый раз в Риме. Жаль, что никогда раньше мне не удавалось побывать здесь — а ведь всегда хотелось. Понимаешь… история и тому подобное.

— Действительно, этого здесь сколько угодно, — согласился Адлер. — Думаешь, мы сумеем кое-что добавить?

Райан повернулся и взглянул на спутника. Ему не приходило в голову, что приближается новая эпоха в истории мира — причём поворот может оказаться опасным.

— У меня другая работа, Скотт.

— Ты знаешь, что случится, если мы добьёмся успеха.

— Откровенно говоря, я не задумывался над этим.

— Напрасно. Хорошие поступки не остаются безнаказанными.

— Ты имеешь в виду госсекретаря Талбота?..

— Нет, что ты. Мой босс здесь ни при чём.

Райан посмотрел вперёд и увидел, как грузовик поспешно свернул на обочину. Полицейский, ехавший на мотоцикле на самом краю кортежа, не свернул в сторону даже на миллиметр.

— Я занимаюсь этим не ради награды. Просто мне пришла в голову хорошая мысль, вот и все. А сейчас всего лишь веду подготовительную работу.

Адлер недоуменно покачал головой, но промолчал. Боже мой, подумал он, как же ты сумел удержаться на службе в правительстве так долго?

Полосатые мундиры швейцарских гвардейцев были изготовлены по эскизам Микеланджело. Подобно красным мундирам британской гвардии, они представляли собой анахронизм давно ушедших времён, когда солдат одевали в яркую форму, чтобы их было легче отличать от противника. А сейчас полосатые мундиры швейцарских гвардейцев, подобно красным у их британских коллег, больше рассчитаны на привлечение туристов, чем для каких-либо практических целей. Как сами гвардейцы, так и их вооружение выглядят столь эксцентрично. Стражники Ватикана держат в руках алебарды — пугающие на вид топоры с длинными ручками, первоначально предназначенные для того, чтобы сражаться с конными рыцарями, закованными в латы. Нередко цель — сбросить рыцаря с коня — достигалась тем, что ужасные раны получали не рыцари, а кони; животным трудно обороняться от вооружённых воинов, а война — дело сугубо практическое. Рыцарь в тяжёлых латах, оказавшийся на земле, уже не мог сопротивляться, и его умерщвляли с такой же лёгкостью, как чистят омаров, — ничуть не испытывая чувства сожаления. Многие почему-то считают средневековое оружие романтическим, придумал Райан, но в его предназначении ничего романтического не было. Современная винтовка пробивает дыры в телах своих жертв, тогда как средневековые мечи и алебарды рассекали их на части. И те и другие — орудия убийства, правда, убитых винтовочными пулями легче хоронить.

Швейцарские гвардейцы, впрочем, имели на вооружении и автоматы, изготовленные фирмой «СИГ». Далеко не все охранники Ватикана носят мундиры эпохи Возрождения, а после покушения на папу Иоанна Павла II многие из гвардейцев получили дополнительную подготовку по применению самого современного оружия, причём незаметно и не привлекая внимания, потому что владение оружием не соответствует тому образу Ватикана, который стремятся создать у своей паствы сами священники. Интересно, подумал Райан, какова позиция Ватикана относительно применения смертоносного оружия и доволен ли начальник охраны теми правилами, что требуют от него высшие сановники католической церкви, не понимающие серьёзность опасности и необходимость решительных действий. И всё-таки охрана делает все, что от неё зависит в пределах навязанных ограничений, ворча между собой и выражая свою точку зрения в удобное время, как все, кто отвечает за безопасность других.

Их встретил епископ, ирландец по имени Шеймус О"Тул, его рыжие волосы дико не соответствовали цвету рясы. Райан вышел из лимузина первым и потому сразу столкнулся с проблемой — следует ли ему целовать перстень на руке О"Тула или нет? Он вспомнил, что не встречал настоящего епископа со дня своей конфирмации — а это случилось много лет назад, когда он учился в шестом классе балтиморской школы. Епископ, однако, сразу решил проблему, стиснув руку Райана своей медвежьей лапой.

— Подумать только, мир полон ирландцев! — широко улыбнулся он.

— Кому-то нужно поддерживать в нём порядок, святой отец.

— Ну конечно, конечно! — Затем О"Тул пожал руку Адлера. Скотт был евреем и не собирался целовать чьи-либо перстни.

— Прошу следовать за мной, джентльмены.

Епископ О"Тул провёл их внутрь здания, история которого легко заполнила бы три тома научных исследований плюс иллюстрированный путеводитель, посвящённый искусству и архитектуре. Джек все же заметил два металлодетектора, через которые они прошли на третьем этаже. Детекторы были столь искусно замаскированы внутри дверных коробок, что сделали бы честь Леонардо да Винчи. Ничуть не хуже, чем в Белом доме, решил Райан. Действительно, заметил он, далеко не все швейцарские гвардейцы носят полосатые мундиры — несколько мужчин, прогуливающихся по залам и одетых в штатское, были слишком молодыми и подтянутыми для священников, но общее впечатление было чем-то средним между старинным музеем и монастырём. Служащие — священники и монахи — носили сутаны, а монахини, которых было тоже немало, были одеты в строгое монашеское платье, а не в полугражданскую одежду, как их сестры в Америке. Райана и Адлера попросили подождать в приёмной — Джек решил, что это сделали для того, чтобы предоставить им ещё одну возможность полюбоваться окружением, а не ради протокола. На противоположной стене висела мадонна кисти Тициана. Райан с восхищением смотрел на неё, пока епископ О"Тул пошёл сообщить о прибытии высокопоставленных гостей.

26

— Интересно, — пробормотал Райан, — неужели ему никогда не приходило в голову написать картину поменьше?

Адлер улыбнулся.

— Зато он умел схватывать выражение лица и ощущение мгновения, правда? Ну, ты готов?

— Да, — кивнул Райан. Он чувствовал, как его охватывала странная уверенность.

— Джентльмены! — О"Тул распахнул двери. — Прошу вас. — Они прошли через ещё одну приёмную. В ней были два стола для секретарей — оба пустовали — и впереди двустворчатые двери высотой, как показалось Райану, футов в четырнадцать.

Кабинет кардинала Джиованни Д"Антонио можно было бы использовать в Америке для балов или государственных приёмов. Потолок его был украшен фресками, стены обиты голубым шёлком, а древний паркет из драгоценных пород дерева устилали ковры, каждый из которых был достаточен для средней гостиной. Мебель, изготовленная по крайней мере пару столетий назад, была, по-видимому, самым поздним приобретением: парчовая ткань туго обтягивала подушки диванов и кресел на резных позолоченных ножках. По серебряному кофейному сервизу на столике они поняли, куда им следует сесть.

Кардинал встал и направился к посетителям, улыбаясь, словно король несколько веков назад при встрече с любимым министром. Д"Антонио был мужчиной невысокого роста и, судя по тому, что весил фунтов на сорок больше, чем следовало, обожал вкусно поесть. В кабинете пахло табаком, и Райан понял, что кардинал курит. Ему следовало бы давно расстаться с этой привычкой, потому что возраст кардинала стремительно приближался к семидесяти. Старое морщинистое лицо смотрело на Райана с достоинством, свойственным простым людям. У Д"Антонио, сына сицилийского рыбака, были лукавые карие глаза, говорящие о прямоте и искренности, от которых он не сумел полностью избавиться за пятьдесят лет служения церкви. Райан ознакомился с биографией кардинала и легко представлял себе, как тот вытаскивает сети рядом с отцом много лет назад. Вдобавок простота являлась полезным прикрытием для дипломата, которым и был старик — несмотря на высокий сан кардинала. Подобно многим представителям Ватикана, Д"Антонио блестяще владел несколькими языками и на протяжении тридцати лет успешно выполнял свои обязанности. Невозможность прибегать к вооружённой силе для перестройки мира стала всего лишь дополнительным импульсом к совершенствованию хитрости и поистине невероятной изворотливости. На жаргоне разведчика Д"Антонио был агентом высшего класса, чувствующим себя как дома в самой разной обстановке, всегда готовым выслушать собеседника или дать полезный совет. Стоит ли говорить, что сначала он повернулся к Адлеру.

— Так приятно опять встретиться с вами, Скотт.

— Обоюдное чувство, ваше преосвященство. — Адлер пожал протянутую руку и улыбнулся вежливой, улыбкой дипломата.

— А вы, должно быть, доктор Райан. Мы так много слышали о вас.

— Спасибо за доброе слово, ваше преосвященство.

— Садитесь, будьте так любезны. — Кардинал сделал знак в сторону кушетки такой изысканной красоты, что Райан опустился на неё с душевным трепетом. — Кофе?

— С удовольствием, ваше преосвященство, — ответил Адлер за себя и за Райана. Епископ О"Тул налил кофе, затем сел и приготовил блокнот. — Мы очень благодарны за то, что вам удалось так быстро найти время для беседы.

— Глупости. — Не без изумления Райан увидел, что кардинал сунул руку под сутану и достал портсигар. Крошечная гильотинка, на вид серебряная, но сделанная, по-видимому, из нержавеющей стали, отсекла кончик сигары, и Д"Антонио поднёс к ней пламя золотой зажигалки. Он даже не извинился за то, что земные наслаждения не чужды высшим сановникам Ватикана. Не исключено, кардинал сделал вид, что отбрасывает свой высокий сан, дабы гости чувствовали себя свободно в этом роскошном кабинете. Впрочем, подумал Райан, Д"Антонио, наверно, просто лучше думал с сигарой в руке — как и Бисмарк.

— Вы знакомы с основными пунктами нашего предложения? — начал Адлер.

— Si. Должен заметить, что мне оно кажется очень интересным. Разумеется, вы знаете, что святой отец высказывал нечто подобное несколько лет назад.

Райан с удивлением посмотрел на кардинала. Он не знал этого.

— Когда я впервые услышал об этой идее, то составил доклад, в котором подчеркнул её достоинства, — заметил Адлер. — Слабой стороной является неспособность обеспечить безопасность, однако теперь, после войны в Персидском заливе и поражения Ирака, у нас появилась такая возможность. Кроме того, вы понимаете, разумеется, что наше предложение не совсем…

— Мы согласны с вашим предложением, — прервал его Д"Антонио, по-королевски махнув рукой с дымящейся сигарой. — Неужели возможна иная позиция?

— Именно это, ваше преосвященство, мы и хотели услышать. — Адлер взял со стола чашку кофе. — У вас нет никаких замечаний?

— Вы увидите, какую гибкость мы готовы проявить, пока между активными участниками процесса сохраняется добрая воля. Если все стороны находятся в равном положении, мы согласны с этим предложением полностью и безоговорочно. — Старые выцветшие глаза сверкнули. — Но вы уверены, что можете гарантировать равенство для всех сторон?

— Мы уверены в этом, — серьёзно ответил Адлер.

— И мне так кажется — в противном случае все мы всего лишь шарлатаны. Как отнесётся к этому Советский Союз?

— Они не станут вмешиваться. Более того, мы рассчитываем на их поддержку. Впрочем, с теми трудностями, которые они испытывают…

— Да, вы правы. Они только выиграют от стабилизации обстановки в регионе, от расширения рынков и укрепления доброй воли в мире.

Поразительно, думал Райан. Просто невероятно, как обыденно восприняли люди изменения в мире. Словно их ожидали. Но это не так. Они были внезапными для всех. Если бы кто-то предсказал нечто похожее десять лет назад, его сочли бы ненормальным.

— Совершенно верно. — Заместитель государственного секретаря поставил чашку на стол. — Теперь, что касается сообщения… Ещё один широкий взмах сигарой.

— Разумеется, вы хотите, чтобы выступил святой отец.

— Вы читаете мои мысли, — заметил Адлер.

— Просто я ещё не выжил из ума, — ответил кардинал. — Как вы относитесь к тому, чтобы что-то просочилось в прессе?

— Нам бы не хотелось этого.

— Для нас это просто, но у вас? Кто посвящён в эти события?

— Очень немногие, — впервые открыл рот Райан. — И пока все идёт хорошо.

— Но на следующем этапе? — Д"Антонио не был посвящён в то, каким будет следующий этап, хотя это было очевидно.

— Могут возникнуть затруднения, — осторожно заметил Райан. — Посмотрим, как будут развиваться события.

— Мы со святым отцом будем молиться за успех этого предприятия.

— Может быть, на этот раз ваши молитвы возымеют действие, — сказал Адлер.

* * *

Ещё через пятьдесят минут VC-20B взлетел с аэродрома и начал набирать высоту, затем повернул на юго-восток, пересекая Италию на пути к очередному месту назначения.

— Бог мой, как стремительно развиваются события, — заметил Райан, когда погас сигнал, предупреждающий о необходимости застегнуть ремни и воздержаться от курения. Свой ремень он, разумеется, не расстёгивал. Адлер закурил сигарету и выдохнул дым в сторону иллюминатора.

— Джек, в делах такого рода нужно или делать все как можно быстрее — или дело срывается. — Он повернулся к Райану, и на его лице появилась улыбка. — Такое случается редко, но всё-таки случается.

Стюард — на этот раз мужчина — подошёл к ним и вручил распечатку документов, только что принятых телефаксом самолёта.

— Что это? — недовольно заметил Райан. — Что такое?

* * *

Не все жители Вашингтона имеют время читать газеты — по крайней мере не все газеты. Для сотрудников правительственных агентств, которым нужно следить за тем, что пишет пресса, готовится краткое изложение наиболее интересных статей в виде бюллетеня, рассчитанного на внутреннее потребление и называющегося «Ранняя птичка». Утренние выпуски всех основных американских газет доставляются в Вашингтон первыми же рейсами авиакомпаний, и ещё до рассвета их просматривают и извлекают ту информацию, которая имеет отношение к правительству. Такие материалы вырезают, снимают ксерокопии и рассылают в тысячи организаций, где сотрудники повторяют этот процесс и выбирают те статьи, что представляют особый интерес для их руководителей. Подобный процесс особенно сложен в Белом доме, сотрудники которого по роду своей работы интересуются всем.

27

Доктор Элизабет Эллиот занимала должность специального помощника президента по национальной безопасности. Её непосредственным начальником был доктор Чарлз Олден, чья должность именовалась точно так же, но без приставки «специальный». Элизабет, или Лиз, которую называли также Э.Э., была одета в модное полотняное платье. Современная мода требовала, чтобы одежда женщин, занимающихся своей карьерой, была скорее женственной, чем мужеподобной. Объяснялось это тем, что, поскольку даже самые тупые мужчины были способны отличить себя от женщин, не требовалось скрывать правду. А правда заключалась в том, что доктор Эллиот была привлекательной женщиной и любила одеваться так, чтобы подчеркнуть это ещё больше. Высокая — пять футов и восемь дюймов — со стройной фигурой, сохранившейся в результате длительного рабочего дня и скудной пищи, она воспринимала как оскорбление должность, при которой ей приходилось подчиняться доктору Олдену. К тому же Чарли Олден был выпускником Йельского университета. Элизабет же до самого последнего времени занимала пост профессора политических наук в Беннингтоне, и сознание того, что Йельский университет считался более престижным, вызывало у неё негодование.

В настоящее время работа в Белом доме была легче, чем у их предшественников всего несколько лет назад — по крайней мере в сфере национальной безопасности. Президент Фаулер не требовал, чтобы с самого утра его информировали по этим вопросам. Ситуация в мире стала намного спокойнее, чем раньше, и президенту основное внимание приходилось уделять внутриполитическим вопросам. Информацию по положению в стране можно было получить из утренних телевизионных новостей — Фаулер так и делал, наблюдая одновременно за экранами двух и более телевизоров. Это некогда приводило в ярость его жену и ставило в тупик помощников. В результате доктор Олден приезжал в Белый дом только часов в восемь или даже чуть позже, получал необходимую информацию и после этого, в половине десятого, докладывал президенту. Фаулер не любил выслушивать информацию от сотрудников ЦРУ. Таким образом, Элизабет была вынуждена приезжать в Белый дом сразу после шести утра, знакомиться с депешами, читать поступившую информацию, выслушивать дежурных офицеров ЦРУ (ей они тоже не нравились), а также их коллег из Госдепа и Министерства обороны. Ей также приходилось просматривать «Раннюю птичку» и помечать наиболее интересные места для босса, почтенного доктора Чарлза Олдена.

Подумать только, возмущалась она, приходится выполнять обязанности самой рядовой секретарши с куриными мозгами!

По её мнению, Олден был человеком, полным противоречий. Либерал, преследующий жёсткую линию, бабник, отстаивающий права женщин, добрый и отзывчивый мужчина, получающий, по-видимому, удовольствие от того, что может распоряжаться ею. Элизабет не принимала во внимание его достоинств: Олден был, вне всякого сомнения, проницательным наблюдателем, обладающим поразительным даром предвидения, автором двенадцати книг, каждая из которых являлась содержательной и заглядывала далеко вперёд. Все это не имело значения. Он занимал должность, предназначенную для неё. Ещё в то время, когда Фаулер был всего лишь кандидатом без особых шансов на успех в президентской гонке, ей обещали пост помощника по национальной безопасности. Компромисс, в результате которого Олден оказался в своём кабинете в Западном крыле Белого дома, а она — в подвале, был всего лишь одним из многих политических манёвров, которыми пользуются политики, чтобы нарушить данное ими слово и затем наспех извиниться. Вице-президент поставил условием назначение своего сторонника на пост помощника по национальной безопасности — и добился своего. В результате один из его людей оказался в кабинете на главном этаже, а Лиз посадили в эту самую престижную из темниц. В качестве благодарности вице-президент стал одним из видных членов команды Фаулера и приложил массу усилий во время предвыборной компании, что, по мнению многих, и склонило чашу весов в пользу президента. Вице-президент сумел убедить Калифорнию голосовать за Фаулера, а без Калифорнии Дж. Роберт Фаулер все ещё занимал бы пост губернатора Огайо. И теперь Элизабет сидела в крошечном кабинете размером двенадцать на пятнадцать футов в подвале Белого дома, исполняя обязанности то ли секретаря, то ли помощника этого проклятого йельца, который раз в месяц выступал по телевидению и водил дружбу с главами государств, тогда как она была чем-то вроде его фрейлины.

Настроение у доктора Элизабет Эллиот этим утром было обычным, то есть отвратительным, и любой из сотрудников Белого дома с готовностью подтвердил бы это. Она встала и направилась в кафетерий Белого дома за очередной чашкой кофе. От крепкого кофе её настроение делалось только хуже — она почувствовала это и заставила себя улыбнуться. Такой улыбки никогда не видели охранники, которые проверяли у неё пропуск каждое утро при входе в западные ворота. Ну и что? В конце концов это всего лишь полицейские, а полицейские не вызывали у неё никакой симпатии. В кафетерии сотрудников аппарата Белого дома обслуживали стюарды из Военно-морского флота, единственным достоинством которых было то, что большинство из них принадлежали к национальным меньшинствам, главным образом филиппинцам. Элизабет считала это позорным пережитком того периода, когда Америка была колониальной державой и эксплуатировала другие страны. Секретарши и другой обслуживающий персонал работали в Белом доме, как правило, в течение длительного времени и к политике не имели никакого отношения. Влиянием в Белом доме пользовались те, кто занимался политикой, поэтому все то очарование, которое удавалось мобилизовать Элизабет, она сохраняла для них. Агенты секретной службы наблюдали за её передвижениями с таким же — если не меньшим — интересом, какое уделили бы собаке президента. Впрочем, собаки у президента не было. Как агенты, так и обслуживающий персонал, обеспечивающий бесперебойное функционирование Белого дома, равнодушно следили за тем, как приезжают сюда люди, имеющие о себе такое высокое мнение. Они смотрели на Элизабет Эллиот как на очередную выскочку, вознесённую к вершине власти волной политических амбиций, понимая, что рано или поздно все эти временщики уедут, а они, профессионалы, знающие и любящие своё дело, останутся и будут исполнять обязанности в соответствии с принятыми обязательствами. Кастовая система Белого дома существовала уже очень долго, и каждая прослойка смотрела на другую свысока.

Элизабет вернулась к своему столу, поставила чашку и потянулась. Вращающееся кресло было удобным — вообще здесь уделялось немалое внимание комфорту и удобству персонала, намного большее, чем в Беннингтоне, — однако бесконечные недели, когда приходилось рано вставать и работать допоздна, сказывались на её самочувствии, отнюдь не улучшая характер. Элизабет не раз давала себе слово, что займётся физическими упражнениями, как это делала раньше. По крайней мере будет совершать прогулки. Многие сотрудники пользовались частью обеденного перерыва, чтобы прогуляться по улице. Более энергичные совершали пробежки. Некоторые девушки из обслуживающего персонала, особенно молодые и одинокие, делали пробежки вместе с военными, работавшими в Белом доме. По-видимому, их привлекали короткая стрижка и упрощённое мышление, свойственные профессии военных. Но у Элизабет Эллиот для этого не оставалось времени, поэтому она ограничивалась тем, что потягивалась всем телом и лишь затем опускалась в кресло, бормоча ругательства себе под нос. Декан одного из факультетов самого престижного американского колледжа для женщин — и вот ей приходится исполнять обязанности секретарши какого-то проклятого йельца! Однако ворчание не слишком помогает, и она вернулась к работе.

Элизабет просмотрела уже половину бюллетеня и открыла новую страницу, держа наготове жёлтый фломастер, которым помечала особо интересные места. Статьи в «Ранней птичке» были расположены неровно, что вызывало раздражение у специального помощника, привыкшей к аккуратности и патологически не выносившей беспорядка. Страница начиналась с маленькой заметки из «Хартфордского вестника». Заголовок гласил: «ИСК О ПРИЗНАНИИ ОТЦОВСТВА ОЛДЕНА». Чашка кофе, которую Элизабет взяла со стола, замерла, так и не коснувшись её губ. Что?

28

«На этой неделе мисс Марша Блюм обратилась в суд Нью-Хейвена с исковым заявлением, в котором утверждает, что отцом её недавно родившейся дочери является профессор Чарлз В. Олден, бывший декан факультета политологии Йельского университета, занимающий в настоящее время должность советника президента Фаулера по национальной безопасности. Утверждая, что на протяжении двух лет она сожительствовала с доктором Олденом, мисс Блюм, готовящаяся к защите докторской диссертации по истории России, добивается от Олдена уплаты алиментов…»

— Похотливый старый козёл, — пробормотала Элизабет. Сомневаться в этом не приходилось. Эта мысль пронеслась у неё в голове, подобно ослепительной вспышке молнии. Конечно, Олден не сможет оспаривать этого. Любовные похождения Олдена уже были предметом насмешливых заметок в «Вашингтон пост». Чарли не пропускал ни одной юбки — или брюк — и вообще любой одежды, внутри которой находилась женщина.

Марша Блюм… Еврейка? Похоже. Этот идиот трахал одну из своих аспиранток. Устроил ей ребёнка. Интересно, почему она не сделала аборт? Готова побиться об заклад, что эта Блюм быстро ему надоела, он бросил её, а та настолько разозлилась…

Боже мой, но ведь сегодня Олден вылетает в Саудовскую Аравию…

Нельзя этого допустить…

Вот кретин. Даже не предупредил о возможном скандале, не сказал ни единого слова. Да, конечно, в противном случае мне стало бы известно. Подобные тайны остаются секретами до тех пор, пока их не упоминают в сортире. А что если ему самому не было известно об этом? Может быть, эта Блюм разозлилась на него до такой степени, что?.. На лице Элизабет появилась ядовитая усмешка. Вполне могла.

Эллиот подняла трубку телефона… и задумалась. Звонить президенту в спальню — нарушение всяких правил. Особенно если из случившегося ты получаешь прямую выгоду.

С другой стороны…

Что скажет вице-президент? В конце концов, Олден — его креатура. Но вице-президент в высшей степени нетерпим в вопросах морали. Разве он не предупреждал Олдена, чтобы тот не увлекался охотой за юбками? Точно, предупреждал, три месяца назад. Итак, Чарли совершил худший политический грех — его поймали за руку. Впрочем, даже не за руку, а за другую часть тела. Элизабет хихикнула. Трахать одну из аспиранток! Ну и дурак! А теперь он советует президенту, как лучше руководить государством. Элизабет с трудом удержалась от хохота.

Насколько велик политический ущерб для администрации Фаулера?

Феминистки прямо-таки озвереют. Они не обратят никакого внимания на глупость этой самой Блюм, не пожелавшей избавиться от нежеланного — нежеланного ли? — ребёнка. В конце концов, стоит ли говорить об этом? Она сделала выбор — и точка. Для сторонниц феминистского движения всё было до смешного просто: какой-то кобель воспользовался слабостью одной из сестёр, а сейчас занимает одну из высших должностей в администрации президента, который на словах поддерживает женщин.

Сторонники запрещения абортов тоже выразят негодование… и, может быть, ещё яростнее. Совсем недавно им удалось добиться кое-чего разумного — по мнению Элизабет, их успех был поистине удивительным. Двое весьма консервативных сенаторов предложили законопроект, который принудит «незаконных отцов» оплачивать воспитание своих детей. Этим неандертальцам наконец-то пришло в голову, что после запрещения абортов кому-то придётся взять на себя расходы по содержанию незаконнорождённых детей. Более того, эта компания увлеклась морализмом и крыла администрацию Фаулера за массу других промахов. Для этих чокнутых консерваторов Олден окажется ещё одним безответственным развратником, белым — что ещё лучше — и входящим в правительство, которое они ненавидели.

Элизабет обдумывала различные аспекты проблемы ещё несколько минут, стараясь быть беспристрастной, пытаясь встать на место Олдена. Как он поступит? Будет отрицать, что это его ребёнок? Генетическое тестирование сразу опровергнет его отрицания, да и вряд ли Олден решится на такое. Если он признает ребёнка своим… совершенно очевидно, что он не сможет жениться на девушке (в статье указывался её возраст — всего двадцать четыре года). Уплата алиментов будет означать признание отцовства, а это грубейшее нарушение академических традиций, отношений между профессором и аспиранткой. Действительно, не принято, чтобы профессор спал со своей ученицей. То, что это случалось сплошь и рядом, не имело отношения к делу. В университетских кругах действовало то же правило, что и среди политиков, — главное, чтобы тебя не поймали. То, над чем можно было посмеяться, рассказывая анекдоты в преподавательской среде, становилось позором в глазах широкой общественности.

Итак, Чарли уходит, и момент для этого…

Элизабет решительно набрала номер телефона в спальне президента.

— Прошу к телефону президента. Это доктор Эллиот. Наступила тишина — агент Секретной службы спрашивает у президента, возьмёт ли он трубку. Боже мой, внезапно подумала Элизабет, только бы я не застала его в сортире! Но сейчас было уже поздно беспокоиться об этом.

Рука убрана с микрофона трубки, и Элизабет услышала жужжание электрической бритвы президента, потом его хриплый голос:

— Что случилось, Элизабет?

— Господин президент, у нас тут небольшая проблема и мне кажется, что вам следует ознакомиться с ней немедленно.

— Прямо сейчас?

— Да, сэр. Она может оказаться потенциально опасной для администрации. Надо вызвать и Арни.

— Это не связано с предложением, которое…

— Нет господин президент. Нечто совершенно иное. Мне не до шуток. Эта проблема может перерасти в нечто крайне серьёзное.

— Ну хорошо, поднимайтесь ко мне через пять минут. Надеюсь, я успею почистить зубы. — Образец президентского юмора.

— Через пять минут, сэр.

Послышались гудки. Элизабет медленно положила трубку. Через пять минут. Она рассчитывала на более продолжительное время. Элизабет достала из стола косметичку и поспешила в ближайший туалет. Быстрый взгляд в зеркало… нет, сначала нужно избавиться от последствий утреннего кофе. Лёгкая боль в желудке подсказала ей, что неплохо проглотить таблетку, снижающую кислотность. Приняв необходимые меры, Элизабет взглянула на лицо и волосы. Сойдёт, решила она. Надо только подновить макияж на щеках…

Элизабет Эллиот, доктор философских наук, вернулась, с трудом переставляя негнущиеся ноги, в свой кабинет. Ей потребовалось ещё тридцать секунд, чтобы восстановить самообладание. Затем она взяла со стола «Раннюю птичку» и направилась к лифту. Кабина была уже наготове, и двери открыты. Внутри стоял агент Секретной службы, приветливо улыбающийся этой высокомерной суке только потому, что он был неисправимо вежлив, даже по отношению к таким людям, как Э.Э.

— Куда?

На лице Элизабет появилась очаровательная улыбка.

— На президентский этаж, — сказала она удивлённому агенту.

Глава 5

Перемены и охранники

Райан расположился в апартаментах посольства США, отведённых для особо важных гостей, ожидая, когда передвинутся стрелки часов. Он заменил доктора Олдена, который должен был нанести визит в Эр-Рияд, но, поскольку предстояла встреча с принцем, а принцы не любят менять время своих аудиенций, Райану пришлось сидеть и ждать, глядя на часы, того момента, когда самолёт с Олденом на борту мог бы приземлиться в аэропорту. Через три часа Райан устал от телевизора, транслирующего программы со спутника, и решил прогуляться в сопровождении телохранителя, который старался казаться незаметным. В любом другом случае Райан воспользовался бы услугами телохранителя в качестве гида, но только не сегодня. Сейчас ему хотелось не думать ни о чём серьёзном. Это был его первый визит в Израиль, и Райан предпочёл остаться наедине со своими собственными впечатлениями, думая о том, что увидел на экране телевизора.

На улицах Тель-Авива было жарко — но ещё жарче, разумеется, будет там, куда он скоро отправится. По улицам спешили толпы — люди делали покупки или занимались бизнесом. Здесь и там виднелись полицейские. Их было много, хотя и не больше, чем в других странах. Удивляло появление гражданских лиц с автоматами «Узи» — это возвращались с очередного занятия резервисты израильской армии. Подобное зрелище потрясло бы американцев, выступающих против оружия в руках лиц, не принадлежащих к армии или полиции (или, наоборот, согрело бы сердца тех, кто поддерживал право владения оружием). Райан решил, что появление на улицах вооружённых граждан резко сокращает уровень преступности в стране. Он знал, что количество обычных преступлений в Израиле крайне невелико. Однако число взрывов бомб, подложенных террористами, и Других малоприятных акций не сокращалось. Более того, положение неуклонно ухудшалось. Впрочем, в этом не было ничего нового.

29

Святая земля, подумал он, священная для христиан, мусульман и евреев. История сурово обошлась с ней — издавна она находилась на перекрёстке дорог между Европой и Африкой, с одной стороны (Римская, Греческая и Египетская империи), и Азией — с другой (вавилоняне, ассирийцы и персы); а одним из непреложных фактов военной истории является то, что перекрёстки дорог постоянно оспариваются одной из враждующих сторон. Возникновение христианства и семь веков спустя рождение ислама не оказали значительного влияния на ход событий, хотя и несколько перераспределили силы, а также придали большее религиозное значение перекрёсткам, переходившим из рук в руки на протяжении уже трех тысячелетий. И войны стали от этого только ожесточённее.

Сейчас просто думать об этом с циничной усмешкой. Первый крестовый поход, который начался в 1096 году, — впрочем, Райан не был полностью уверен в дате — был вызван главным образом излишком людей. Рыцари и аристократы отличались страстностью, и в результате у них рождалось больше потомков, чем могли прокормить замки, имения и соборы. Сын аристократа не мог, разумеется, заниматься землепашеством подобно рядовому крестьянину, и тем из них, кто уцелел от болезней детства, приходилось искать занятие. Так что, когда папа Урбан II призвал христиан освободить гроб Господень от власти неверных, для них появилась возможность начать агрессивную войну для завоевания земель, важных для их религии, и одновременно заполучить и владения крестьян, а также занять важные торговые пути на Восток, облагая пошлиной купцов. Какая из целей выдвигалась на первое место, зависело от каждого конкретного случая, но все они имели немалое значение. Интересно, подумал Джек, сколько разных ног прошло по булыжникам этих улиц и каким образом они примирили свои личные, коммерческие и политические устремления с мнимо религиозной целью. Несомненно, то же самое относилось и к мусульманам, поскольку в течение трехсот лет, прошедших после смерти Мухаммеда, ряды правоверных, несомненно, пополнились массой корыстных лиц подобно тому, как случилось у христиан. Между двумя враждующими сторонами оказались евреи — те из них, кто не был изгнан римлянами, или те, кто успел вернуться обратно. Можно предположить, что в начале второго тысячелетия христиане относились к евреям более жестоко; это менялось с тех пор, и не раз.

Как кость, бессмертная кость, из-за которой дерутся бесконечные стаи голодных собак.

Однако причиной, из-за которой кость оставалась на месте и привлекала к себе собак — столетие за столетием, была история, которую олицетворяла эта земля. Здесь родились и жили десятки исторических лиц, включая Сына Божьего, в которого верила католическая душа Райана. Далеко превосходя значение географического положения этой земли, важность узкого моста между континентами и культурами, существовали мысли, идеалы и надежды, жившие в сознании людей, каким-то образом воплотившись в песках и камнях этого поразительно непривлекательного клочка земли, который любить-то могли только скорпионы. По мнению Джека, в мире существовало пять великих религий и всего лишь три из них вышли за пределы места своего рождения. Эти три религии возникли на расстоянии нескольких миль от города, по улице которого он сейчас шёл.

Таким образом, именно здесь, конечно, велись войны.

Подобное богохульство потрясало. Тут родилось единобожие, не правда ли? Начиная с евреев, оно было развито христианами и затем мусульманами, но возникла-то вера в единого Бога здесь и ни в каком другом месте. Евреи — название «израильтяне» казалось ему слишком странным — защищали свою веру на протяжении тысячелетий с упрямой свирепостью, продолжая существовать, несмотря на все нападки анимистов и язычников, и выдержав затем самое суровое испытание от рук тех, религии которых развились на представлениях, созданных ими. Такое казалось несправедливым — что говорить, оно и было несправедливым, — однако религиозные войны были самыми варварскими. Если люди вставали на защиту самого Бога, они могли поступать, как считали нужным. Ведь их противники в таких войнах выступали против Бога, а это было ужасно и отвратительно. Оспаривать власть самой высшей Власти — ну что ж, в этом случае каждый солдат считал себя карающим мечом Господа. Ничто не сдерживало воинов. Кары, направленные против врагов-грешников, были заранее и полностью оправданы. Насилие, убийство, грабёж — все самые гнусные человеческие преступления становились чем-то более значительным, чем просто справедливым, превращались в обязанность, святое Дело, вершителям которого отпускались все грехи. Им не то что платили за совершаемые ими ужасные поступки, не то чтобы они грешили из любви к греху — нет, им внушали, что им простится буквально все, ибо Господь на их стороне. Даже в могилу их сопровождало искупление. В Англии рыцари, принимавшие участие в крестовых походах, находили покой под плитами с изображением воина, у которого были скрещены ноги — знак священного крестоносца, — чтобы во все века было известно, что они защищали гроб Господень, орошая свой меч кровью детей, убивая всех, кто попадался им на глаза, насилуя и грабя, похищая все то, что не было надёжно закреплено в земле. И это относилось ко всем. Евреи были в основном жертвами, но и они не упускали случая взмахнуть мечом, потому что все люди похожи друг на друга в своих достоинствах и пороках.

Уж не иначе мерзавцы получали огромное удовольствие от всего этого, мрачно подумал Джек, следя за тем, как полицейский разбирается с транспортным происшествием на оживлённом перекрёстке. Но ведь и тогда жили по-настоящему добрые, честные люди. Как поступали они? О чём думали? Интересно, что думал о происходящем сам Бог?

Но Райан не был священником, раввином или имамом. Он был заместителем директора ЦРУ и находился здесь, исполняя долг перед своей страной, собирая и передавая полученную информацию. Райан огляделся по сторонам и выкинул из головы историю.

Люди вокруг были одеты легко, чтобы противостоять томительной жаре, и толкотня на улицах напоминала ему Манхэттен. У многих на плече висели портативные радиоприёмники. Райан прошёл мимо ресторана со столиками, стоящими прямо на тротуаре, и увидел не менее десятка человек, слушавших новости, которые передавались каждый час. Джек улыбнулся. Они так похожи на него! Когда он ехал в машине, радиоприёмник был постоянно настроен на волну станции, непрерывно передающей новости. Глаза прохожих всё время двигались, осматривая происходящее вокруг. Ощущение насторожённости было таким, что Райану понадобилось несколько секунд, чтобы понять его. Подобно глазам его телохранителя — всё время смотрят по сторонам в поисках опасности. Ну что ж, у них есть оправдание. Трагедия на Храмовой горе вызвала вспышку насилия, но такой вспышки ждали: Райана ничуть не удивило, что те, на кого он смотрел, не сумели осознать, что более серьёзная угроза таится в отсутствии насилия. Израиль страдал близорукостью, которую было нетрудно понять. Его жители, окружённые странами, стремящимися стереть Израиль с лица земли, возвели паранойю до уровня искусства, а национальная безопасность превратилась в навязчивую идею. Спустя тысячу девятьсот лет после Масады и изгнания евреев из родной страны они вернулись обратно, на священные для них земли, спасаясь от порабощения и геноцида, и в результате… навлекли на себя то же самое. Разница заключалась лишь в одном — теперь меч был в их руках и, они знали, как пользоваться им. Однако и это вело в тупик. Войны должны заканчиваться миром, но их войны не заканчивались совсем. Они прекращались, прерывались — и не более. Мир для Израиля оставался всего лишь передышкой, необходимой для того, чтобы похоронить павших и подготовить новое поколение бойцов. Евреи сумели избежать почти полного уничтожения от рук христиан, положившись на свою способность одержать верх над мусульманскими народами, которые тут же выразили готовность закончить то, что начал Гитлер. И Бог думал, наверно, о том же, как и во времена крестовых походов. К сожалению, пересекать море посуху и останавливать движение солнца на небе возможно лишь в Ветхом завете. Теперь люди сами должны были решать свои проблемы. Однако далеко не всегда они занимались тем, чем надлежало. Когда Томас Мор написал свою «Утопию», где нарисовал государство, граждане которого вели высоконравственный образ жизни, он дал книге и государству одно и то же название. «Утопия» переводится как «место, которого нет». Джек покачал головой и повернул за угол ещё на одну улицу, вдоль которой выстроились оштукатуренные, выкрашенные в белое здания.

30

— Здравствуйте, доктор Райан.

Стоящий перед ним мужчина был пожилым — за пятьдесят — ниже Джека и коренастее. С бородой, аккуратно подстриженной, но припорошенной сединой, он скорее походил на кого-то из военачальников ассирийской армии Тиглатпаласара, чем на еврея. Меч или булава выглядели бы вполне уместно у него в руке. Если бы не улыбка на его лице, Райану захотелось бы иметь рядом с собой Джона Кларка.

— Привет, Ави. Ну и встреча!

Генерал Авраам Бен-Иаков занимал должность заместителя директора Моссада — израильского управления внешней разведки и был, таким образом, коллегой Райана. До 1968 года он служил в армии, где занимался специальными операциями в десантных войсках. Затем его способности оказались слишком заметными даже для войск специального назначения, и Рафи Эйтан добился перевода Ави в Моссад. Их дороги — Иакова и Райана — не однажды пересекались за последние годы, но всякий раз в Вашингтоне. Райан уважал Бен-Иакова как превосходного разведчика. Он не знал, что думает о нём его израильский коллега. Генерал Бен-Иаков умело скрывал свои чувства и мысли.

— Что нового в Вашингтоне, Джек?

— Все, что мне известно, я видел по каналу Си-эн-эн в посольстве. Пока ничего официального, и даже если бы я и знал что-нибудь, ты знаком с правилами лучше меня. Нельзя ли где-нибудь перекусить, Ави?

Райан не сомневался, что встреча была заранее подготовлена. Через две минуты, пройдя сто ярдов, они расположились в задней комнате семейного ресторанчика, где их надёжно прикрывали телохранители. Бен-Иаков попросил принести две бутылки «Хайнекена».

— Tуда, куда ты направляешься, пива не купишь.

— Дешёвый фокус, Ави, очень дешёвый, — упрекнул его Райан, отпив из бутылки.

— Насколько мне известно, ты летишь вместо Олдена в Эр-Рияд.

— Каким образом человек вроде меня сможет где-нибудь заменить доктора Олдена?

— Ты начнёшь там переговоры в то же самое время, как и Адлер с нами. Нас очень интересует, о чём пойдёт речь.

— В этом случае остаётся всего лишь немного подождать.

— Даже никакого намёка — от одного профессионала другому?

— Особенно это касается профессионалов, Ави. — Джек снова поднёс бутылку к губам и жадно глотнул холодного пива. Он уже обратил внимание на то, что меню ресторана было на иврите. — Придётся заказывать тебе, Ави… — Подумать только, какой идиот! Меня дурачили и раньше, но ещё никогда до такой степени, подумал Райан.

— Олден. — Это не было вопросом. — Мы с ним одного возраста. Уж ему-то следует знать, что опытные женщины не только более надёжны, но и не нуждаются в обучении. — Терминология Ави звучала профессионально даже при обсуждении интимных вопросов.

— Он мог бы уделить больше внимания своей жене.

Бен-Иаков ухмыльнулся.

— Я вечно забываю, что ты — католик.

— Дело не в этом, Ави. Какому сумасшедшему требуется больше одной женщины в жизни? — спросил Райан с каменным лицом.

— Ему конец. Такова оценка нашего посольства.

Но что это значит? — подумал израильтянин.

— Возможно. Однако никто не спрашивал моего мнения. А я испытываю глубокое уважение к нему. Он даёт президенту хорошие советы. Прислушивается к нашей точке зрения и в тех случаях, когда не согласен с Управлением, обычно ссылается на разумную причину. Шесть месяцев назад он указал мне на мой собственный промах. У него блестящий ум. Но ему не следовало развлекаться таким образом… Однако мы все не без недостатков. И всё-таки потерять работу из-за того, что не сумел сохранить штаны застёгнутыми…

Причём все это в такой момент, подумал Райан в приступе негодования.

— Таких людей нельзя держать на правительственной службе, Джек. Они слишком лёгкая добыча для шантажистов.

— Русские перестали заниматься медовыми ловушками… а ведь девушка оказалась еврейкой, Ави, не так ли? Уж не твоих ли рук дело?

— Доктор Райан! Неужели вы считаете меня способным на подобное? — Умей медведь смеяться, его смех весьма походил бы на похохатывание Ави Бен-Иакова.

— Ты прав, Ави. Это не твоя операция — ведь Олдена не пытались шантажировать. — Райан произнёс эту фразу особенно чётко. Глаза генерала сузились.

— Мы не имели никакого отношения к делу Олдена. Ты считаешь нас сумасшедшими? Теперь его место займёт доктор Эллиот!

Райан впервые подумал об этом. Проклятье…

— Да-да, доктор Эллиот — твой друг и наш тоже, — подчеркнул Ави.

— Скажи, Ави, за последние двадцать лет тебе часто приходилось не соглашаться с мнением своих министров?

— Ни разу, разумеется.

Райан фыркнул и осушил бутылку.

— Ты тут что-то говорил по поводу отношений между профессионалами?

— Мы делаем одно дело. Иногда нам везёт и к нашему мнению прислушиваются.

— И нередко в этих случаях ошибаемся мы…

Генерал Бен-Иаков не сводил пристального взгляда с Райана. Да, он приобретает опыт и становится все более зрелым. Ави действительно испытывал глубокое уважение к Райану — и как к человеку, и как к профессионалу, однако личные симпатии почти не играют роли в профессии разведчика. Происходило нечто крайне важное. Скотт Адлер побывал в Москве. Оба — Адлер и Райан — нанесли визит кардиналу Д"Антонио в Ватикане. Первоначально планировалось, что Райан останется с Адлером в Тель-Авиве и поможет ему во время переговоров с израильским Министерством иностранных дел, но поразительный промах Олдена изменил все.

Ави Бен-Иаков был блестяще информированным человеком даже для офицера разведки. На вопрос, является ли Израиль самым надёжным союзником Соединённых Штатов на Ближнем Востоке, Райан дал двусмысленный ответ. Такое можно ожидать от историка, решил Ави. Какой бы ни была позиция Райана, большинство американцев считали Израиль своим верным другом, и в результате израильтяне получали больше информации о том, что происходит внутри американского правительства, чем любая другая страна, — даже больше англичан, связанных с американскими разведывательными службами официальным соглашением.

Эти источники сообщили офицерам разведки Бен-Иакова, что причиной происходящего является Райан. В это было трудно поверить. Джек был очень умён и почти не уступал, например, Олдену, но Райан сам чётко определил свою роль — он слуга, а не хозяин, занимается осуществлением политики, а не её формированием. Вдобавок американский президент не испытывал к Райану особо тёплых чувств и даже не скрывал этого от своих ближайших помощников. Ходили слухи, будто Элизабет Эллиот ненавидит его. Причиной было что-то, происшедшее во время выборов: резкое слово или воображаемая обида. Ну что ж, высшие чины правительства отличались повышенной чувствительностью, это известно. Не то что мы с Райаном, подумал генерал Бен-Иаков. Как он, так и Райан не раз смотрели смерти в глаза, и это, возможно, связывало их. Им не нужно было придерживаться одинаковой точки зрения по всем вопросам. Они уважали друг друга.

Москва, Рим, Тель-Авив, Эр-Рияд. Что это может значить?

Скотт Адлер был верным помощником государственного секретаря Талбота, искусным профессиональным дипломатом. Но Талбот исключительно умён. Может быть, президент Фаулер сам по себе и не отличался особенным блеском, но он подобрал великолепных министров и советников. За исключением Эллиот, напомнил себе Ави. Талбот использовал своего заместителя Адлера для самой важной подготовительной работы, и когда сам Талбот вступал в переговоры, Адлер всегда находился рядом.

Разумеется, самым поразительным было то, что ни один из осведомителей Моссада не мог сообщить о происходящем ничего конкретного. «Что-то важное на Ближнем Востоке. Что — неизвестно… Я слышал, что Джек Райан из ЦРУ как-то с этим связан…» Вот и все.

Такое могло вывести из себя, но Ави привык к этому. Разведка являлась игрой, в которой тебе никогда не открывают все карты. Его брат был детским врачом и сталкивался с аналогичными проблемами. Больной ребёнок редко говорит о том, что с ним. Конечно, брат может задавать вопросы, делать анализы, прощупывать…

31

— Джек, мне нужно что-то сказать своим начальникам, — произнёс генерал Бен-Иаков умоляюще.

— Брось, Ави. — Райан повернулся и сделал знак, чтобы ему принесли ещё бутылку пива. — Лучше расскажи, что там у вас случилось на Храмовой горе?

— Капитан был — как и сейчас — психически ненормальным. В госпитале пришлось постоянно следить за тем, чтобы он не покончил с собой. Незадолго до этого от него ушла жена, он попал под влияние религиозного фанатика и… — Бен-Иаков пожал плечами. — Смотреть на случившееся было ужасно.

— Ты совершенно прав, Ави. Надеюсь, ты понимаешь, в какой политической ситуации вы оказались?

— Джек, мы решали подобные проблемы на протяжении…

— Я так и думал. Ты — опытный разведчик, Ави, но сейчас ты не понимаешь, что происходит. Совсем не понимаешь.

— Тогда просвети меня.

— Я не это имел в виду, и ты знаешь, что я хотел сказать. Происшедшее на Храмовой горе навсегда изменило положение, генерал.

— Изменило в каком смысле?.

— С этим тебе придётся подождать. Я тоже подчиняюсь приказам.

— Твоя страна угрожает нам?

— Угрожает? Этого никогда не случится, Ави. Разве такое возможно? — Райан подумал, что ему нужно быть сдержаннее. Передо мной умный человек, напомнил он себе.

— Вы не имеете права диктовать нам, какую политику выбирать.

Джек с трудом удержался от резкого ответа.

— Ты хочешь выпытать что-то у меня, Ави, но тебе всё-таки придётся подождать. Мне очень жаль, что твои люди в Вашингтоне не сумели ничего выведать, но я просто не имею права.

Бен-Иаков изменил тактику.

— Видишь, Джек, я плачу за твой ленч, а ведь моя страна куда беднее твоей.

Джек рассмеялся, выслушав упрёк, произнесённый так жалобно.

— Да и пиво здесь отличное. К тому же, как ты сам сказал, там, куда я направляюсь, пива не купишь. Если я действительно направляюсь туда, куда ты думаешь…

— Пилот твоего самолёта представил маршрут полёта, как полагается по закону. Я проверил.

— Вот и говори после этого о секретах. — Джек взял из рук официанта новую бутылку «Хайнекена» и улыбнулся ему. — Ави, прошу тебя, потерпи. Неужели ты думаешь, что мы хотим ослабить безопасность твоей страны?

Да! — подумал генерал, но произнести этого вслух он, разумеется, не мог. Он просто промолчал. Но подобный манёвр не обманул Райана, и теперь он изменил ход разговора.

— Я слышал, что ты стал дедушкой.

— Да. Дочь добавила мне седины в бороду. Теперь у неё своя дочь. Её зовут Ли.

— Даю тебе слово, Ави: Ли вырастет в стране, которой ничто не угрожает.

— И кто позаботится об этом? — спросил Бен-Иаков.

— Те же, кто занимались этим и раньше. — Райан поздравил себя за удачно выбранный ответ. Генералу была отчаянно нужна хоть какая-то информация, и Райан сожалел, что это проявилось так очевидно. Ничего не поделаешь, даже лучшие из нас оказываются иногда загнанными в угол, подумал он.

Бен-Иаков напомнил себе, что досье на Райана нуждается в обновлении. К следующей встрече он будет осведомлён о нём куда лучше. Генерал не относился к числу людей, которые любили проигрывать.

* * *

Доктор Чарлз Олден сидел у себя в кабинете и смотрел по сторонам. Конечно, время покинуть Белый дом ещё не наступило. Его отставка нанесёт ущерб администрации Фаулера. Само прошение об отставке, уже подписанное, было датировано концом месяца. Но все это лишь для соблюдения приличий. Начиная с сегодняшнего дня от него не требовалось исполнять обязанности. Разумеется, он будет участвовать в совещаниях, читать документы, составлять записки, однако информировать президента придётся Элизабет Эллиот. Президент был вежлив, но, как всегда, холоден. «Мне очень жаль терять тебя, Чарли, очень жаль, особенно сейчас, но я не вижу иного выхода…» Несмотря на переполнявшую его ярость, Олден сумел сдержаться во время разговора в Овальном кабинете. Лишь один Арни ван Дамм проявил достаточно человеческих чувств, чтобы заметить: «Черт побери, Чарли!» Несмотря на испытываемое им недовольство из-за того, что политическая репутация его босса несколько пострадает вследствие случившегося, ван Дамм по крайней мере продемонстрировал сочувствие и какую-то мужскую солидарность. Но не Боб Фаулер, защитник бедных и беспомощных.

Но ещё хуже проявила себя Лиз, эта высокомерная молчаливая сука с таким красноречивым взглядом. Теперь все его заслуги, все успехи, которых ему удалось добиться, будут отнесены на её счёт. Она знала это и уже купалась в лучах славы.

Объявление о его отставке будет сделано завтра утром. Информацию об этом уже передали прессе. Только кем? Эллиот, пожелавшей продемонстрировать своё удовлетворение? Арни ван Даммом, старающимся уменьшить ущерб, понесённый администрацией? Одним из дюжины других?

Переход от власти к забвению происходит в Вашингтоне быстро. Смущённое выражение на лице секретарши. Натянутые улыбки остальных чиновников в Западном крыле Белого дома. Однако забвение наступает только после вспышки гласности, когда объявляют о событии, — подобно ослепительному свету взорвавшейся звезды, закату видного представителя администрации предшествует шум фанфар. Этим занимаются средства массовой информации. Телефонная трубка была снята с аппарата и лежала на столе. Утром, когда он вышел из дома, его ждали два десятка репортёров с камерами и включёнными прожекторами, зная заранее, каким будет ответ ещё до первого вопроса.

А эта глупая стерва! С её коровьими глазами, коровьим выменем и широкими коровьими бёдрами. Но и он хорош — сделать такую глупость! Профессор Чарлз Олден сидел в своём дорогом кресле и смотрел на свой дорогой стол. Его голова разрывалась от боли, которую он отнёс за счёт стресса и ярости. В этом он был прав. Но Олден не заметил, что давление крови у него почти вдвое превысило нормальное. Он также упустил из виду, что в течение последней недели не принимал лекарство, прописанное ему для лечения гипертонии. Подобно типичному профессору, он постоянно забывал о повседневных вещах, и в то же время его блестящий ум справлялся с самыми трудными проблемами.

Вот почему это застало его врасплох. Нестерпимая боль возникла в затылке, в кольце Уиллиса, представляющем собой кольцевой сосуд, снабжающий мозг кровью. Этот сосуд был предназначен природой переносить кровь ко всем участкам головного мозга, являясь запасным на случай закупорки тех сосудов, которые с годами переставали функционировать. Таким образом он нёс огромное количество крови. Двадцать лет повышенного артериального давления, в течение которых Олден принимал прописанное ему лекарство лишь тогда, когда вспоминал о предстоящем медицинском осмотре у своего врача, усугублённые стрессом от гибели карьеры, причём позорной гибели, привели к разрыву кровеносного сосуда в правой стороне головы. То, что раньше было головной болью, превратилось в саму смерть. Олден широко открыл глаза и обхватил руками голову, словно пытаясь удержать её от распада. Но было уже поздно. Разрыв расширялся, и сосуды теряли все больше крови. Это одновременно лишало важные участки головного мозга кислорода, необходимого для его нормального функционирования, и повышало внутричерепное давление до такой степени, что другие клетки мозга, сжатые до предела, отмирали.

Уже парализованный, Олден не терял сознания в течение длительного времени, и его блестящий ум регистрировал происходящее с поразительной чёткостью. Он утратил способность двигаться и знал, что смерть совсем рядом. Я был так близок к цели, думал он, пока умирающий мозг напрягал все силы, чтобы обогнать смерть. Тридцать пять лет — чтобы оказаться здесь. Все эти книги, семинары, молодые талантливые студенты. Лекции, дискуссии, кампании. Сколько усилий — и вот я здесь. Казалось, стоит протянуть руку, и я достигну чего-то значительного, ради чего стоило жить. Боже милосердный! Умереть сейчас, на пороге будущего! Но он понимал, что умирает, что с этим надо смириться. Он надеялся, что его простят. Всё-таки он был не таким уж плохим человеком, верно? Он так старался сделать мир лучше, так отчаянно старался, и вот, когда осталось совсем немного… до чего-то такого важного… Для всех было бы лучше, если бы такое случилось с ним, когда он влезал на эту глупую корову… и ещё лучше, подумал он в последний момент просветления, если бы его преподавательский талант, его интеллект были единственным…

32

О смерти Олдена узнали так поздно из-за его увольнения и позорной отставки. При обычных условиях секретарша звонила бы ему каждые несколько минут — а сейчас на это ушёл почти час. Она отвечала на все адресованные ему звонки и не подзывала его к телефону. Впрочем, это все равно не имело бы значения, хотя секретарша будет чувствовать себя виноватой на протяжении нескольких недель. Наконец, уже собираясь уходить домой, она решила, что должна предупредить об этом своего бывшего босса. Нажала на кнопку внутренней связи и… не получила ответа. Нахмурившись, она подождала и вызвала Олдена снова. Молчание. Она встала, подошла к двери и постучала. Внутри царила тишина. Тогда секретарша открыла дверь и закричала так громко, что её услышали агенты Секретной службы, дежурившие у дверей Овального кабинета на другом конце здания. Первой прибежала Элен Д"Агустино, одна из личных телохранителей президента, которая прогуливалась по коридору, чтобы размяться — она засиделась.

— Черт побери! — воскликнула она и «Смит-Вессон» мгновенно оказался у неё в руке. Никогда в жизни Элен не приходилось видеть столько крови — она вытекала из правого уха Олдена и накапливалась лужей на поверхности стола. Элен тут же объявила тревогу по своему портативному радиопередатчику. По-видимому, решила она, пуля попала в голову. Её острый взгляд обежал кабинет, следуя за дулом револьвера. Окна целы. Она бросилась вперёд. Да, комната пуста. Что же случилось?

Тут же её левая рука протянулась к сонной артерии, чтобы проверить у Олдена наличие пульса. Разумеется, пульса не было, но в соответствии с правилами она была обязана убедиться в этом. За пределами кабинета все выходы из Белого дома были закрыты, агенты стояли с револьверами наготове, посетители замерли там, где их застала тревога. Группа агентов обшаривала все здание — от чердака до подвала.

— Боже мой! — заметил Пит Коннор, войдя в кабинет Олдена.

— Осмотр закончен, — послышалось в наушниках. — Здание в порядке, ничего не обнаружено. Ястреб в безопасности. — «Ястреб» было кодовым наименованием президента для агентов Секретной службы. В нём проявлялся свойственный им едкий юмор, игра слов как на фамилии президента (Фаулер — птицелов), так и на ироническом несоответствии с проводимой президентом политикой.

— «Скорая» прибудет через две минуты! — сообщение из центра связи. Была вызвана именно «скорая помощь», потому что это быстрее, чем вызов вертолёта.

— Успокойся, Дага, — посоветовал Коннор. — Думаю, у него кровоизлияние в мозг.

— С дороги, быстро с дороги! — Это появился военный врач. Агенты Секретной службы обучены приёмам первой помощи, но в Белом доме всегда есть группа медицинского персонала, и врач сумел прибыть на место происшествия первым, опередив остальных. В руке у него был чемоданчик, который обычно носят врачи, но на этот раз он даже не раскрыл его. На столе было слишком много крови, и на поверхности она начала уже свёртываться. Врач принял решение не прикасаться к телу — не исключено, что Олден пал жертвой преступления, и агенты Секретной службы объяснили ему, как поступать в таких случаях, — кровь вытекла главным образом из правого уха, хотя и из левого показалось несколько капель. Посмертная бледность уже покрыла те части лица, которые были видны. Диагноз был очевиден.

— Он мёртв, умер, по-видимому, примерно час назад. Кровоизлияние в мозг. Удар. Он страдал гипертонией?

— По-моему, да, — ответила агент Д"Агустино после короткого раздумья.

— Понадобится вскрытие, чтобы убедиться в причине смерти, но умер он именно от этого.

Тут же в кабинет Олдена вошёл другой врач, капитан ВМС. Он подтвердил диагноз коллеги.

— Говорит Коннор, передайте «скорой», чтобы не слишком торопились. «Паломник» мёртв, и смерть наступила скорее всего от естественных причин. Повторяю, «Паломник» мёртв, — произнёс старший агент в радиопередатчик.

Посмертное вскрытие установит, конечно, много обстоятельств. Вероятность отравления. Возможное заражение пищи или воды. Однако все это в Белом доме подвергалось непрерывному контролю. Д"Агустино и Коннор обменялись взглядами. Да, Олден страдал от повышенного кровяного давления, и день выдался для него дьявольски тяжёлый. Может быть, самый тяжёлый в жизни.

— Ну, как дела? — Головы присутствующих повернулись в сторону двери. Вошёл «Ястреб», сам президент, окружённый тесным кольцом телохранителей. И доктор Эллиот вслед за ним. Д"Агустино подумала, что теперь им придётся изобрести для неё новое кодовое наименование — может быть, «Гарпия» будет подходящим. Элен не любила стерву. Никто из группы личных телохранителей президента не испытывал к ней тёплых чувств. Но им платили не за то, чтобы они любили её, и если уж говорить откровенно, и не за то, чтобы любили президента.

— Он мёртв, господин президент, — объяснил врач. — Похоже, кровоизлияние в мозг.

Президент выслушал доктора без видимой реакции. Агенты Секретной службы напомнили себе, что он был рядом с женой в течение многих лет, когда она боролась с тяжёлой формой склероза и наконец умерла, пока он всё ещё занимал пост губернатора Огайо. Это, должно быть, притупило в нём человеческие чувства, думали они, надеясь, что дело обстоит именно так. Он научился скрывать эмоции. И действительно, президент покачал головой, по его лицу пробежала гримаса боли. Все. Он отвернулся.

На его месте появилась Лиз Эллиот, посмотревшая через плечо одного из агентов. Элен Д"Агустино внимательно следила за её лицом.

Дага знала, что Эллиот любила макияж, и заметила, как побледнела новый помощник президента по национальной безопасности, несмотря на румяна. Д"Агустино понимала, что картина была действительно ужасной — словно на стол вылили ведро красной краски.

— Боже мой! — прошептала доктор Эллиот.

— С дороги, дайте пройти! — послышался чей-то голос. Это был агент Секретной службы с носилками. Ему пришлось оттолкнуть в сторону Лиз Эллиот. Дага заметила, что доктор Эллиот все ещё не пришла в себя от потрясения; её глаза тупо смотрели перед собой, и лицо оставалось смертельно бледным, поэтому она никак не отреагировала на грубый толчок. Может быть, она считает себя сильной личностью, подумала специальный агент Д"Агустино, однако на самом деле она совсем не такая сильная. При этой мысли Элен почувствовала удовлетворение.

Дрожат колени, верно, Лиз? Элен Д"Агустино, всего месяц назад закончившая академию Секретной службы, вела скрытое наблюдение, когда объект — фальшивомонетчик — заметил её и по какой-то непонятной причине выхватил большой автоматический пистолет. Ему даже удалось выпустить в неё одну пулю. Этим, однако, все и закончилось. Элен заслужила прозвище «Дага» — кинжал — тем, что выстрелила в него из своего «Смит-Вессона» и всадила все три пули вплотную одна к другой на расстоянии тридцати семи футов, подобно тому как привыкла выбивать десятки в картонной мишени на стрельбище. После этого её не преследовали никакие кошмары. Ей даже ничего не снилось. Вот почему Дага была одним из членов команды пистолетчиков Секретной службы, когда они одержали верх над элитой армии, стрелками-коммандос группы «Дельта». Дага обладала железными нервами, а вот Лиз Эллиот не могла с ней сравниться, какой бы высокомерной ни казалась. Смелости не хватает, дамочка? Специальному агенту Элен Д"Агустино в этот момент даже не пришло в голову, что Лиз Эллиот отныне занимает должность главного советника Ястреба по национальной безопасности.

* * *

Их встреча была спокойной, первая встреча такого рода на памяти Гюнтера Бока. Никакой неистовой риторики, которую так любят солдаты революции. Его старый товарищ по оружию, Исмаил Куати, обычно пламенный оратор, произносящий речи на пяти языках, сегодня выглядел необычно тихим, заметил Бок. Исчезла его свирепая улыбка. Размашистые жесты, которыми он сопровождал разговор, стали более сдержанными, и Бок подумал, что Куати чувствует себя, по-видимому, не слишком хорошо.

— Я был опечален, когда услышал о том, что случилось с твоей женой, — сказал Куати, заговорив о личных проблемах.

33

— Спасибо, мой друг. — Бок решил не выдавать своих чувств. — По сравнению с тем, что пришлось вынести твоему народу, это не так уж важно. Когда ведёшь борьбу, неудачи неизбежны.

Но в данном случае неудач было больше, чем обычно, и оба знали это. Их лучшим оружием всегда была надёжная разведывательная информация. Но источники Бока больше не приносили плодов. На протяжении многих лет «Фракция Красной армии» получала разведывательные данные отовсюду — от своих сторонников внутри правительства ФРГ, из спецслужб Восточной Германии, от всех организаций Восточного блока, находящихся на службе у своего общего повелителя — КГБ. Несомненно, значительная часть этой информации поступала из Москвы через каналы меньших государств — этого требовали политические соображения, и Бок никогда не интересовался ими. В конце концов, мировой социализм сам по себе является борьбой, требующей множества тактических манёвров. Являлся, поправил он себя.

Теперь все это исчезло, вся помощь, на которую он мог рассчитывать. Разведывательные службы стран Восточного блока набросились на своих революционных товарищей подобно стае злых псов. Чехи и венгры в самом буквальном смысле слова продавали информацию о них Западу! Восточная Германия отдала все во имя общегерманского сотрудничества и братства. Восточная Германия — Германская Демократическая Республика — перестала существовать. Теперь она превратилась всего лишь в придаток капиталистической Германии. Что касается русских… Та помощь; которую они получали от Советского Союза, поступавшая по разным каналам, никогда не прямо, кончилась, и, может быть, навсегда. После краха социализма в Европе все их источники в различных правительственных агентствах арестованы, перевербованы и стали двойниками или просто перестали поставлять информацию, потеряв веру в социалистическое будущее. В мгновение ока лучшее и самое эффективное оружие революционных бойцов Европы оказалось выбитым у них из рук.

К счастью, здесь ситуация оставалась иной — иной для Куати. Израильтяне были не только жестокими, но и глупыми. Бок и Куати понимали, что единственное в мире, что остаётся неизменным, — это неспособность евреев пойти на политические уступки. Они были таким же грозным противником на поле боя, как и безнадёжно беспомощным в мирное время. К этому нужно прибавить их способность диктовать такую политику своим собственным повелителям, словно мир им совершенно ни к чему. Бок не так уж хорошо разбирался в истории мира, но ему казалось, что никогда раньше не было прецедента подобному поведению. Продолжающееся восстание арабов, проживающих в Израиле, и палестинцев, порабощённых на оккупированных территориях, подобно кровоточащей язве разъедало душу Израиля. Израильская полиция и внутренние органы безопасности, способные когда-то без труда проникать в организации арабов, борющихся за освобождение, теперь сталкивались с растущими трудностями. Причина заключалась в том, что широкая поддержка восстания все более укреплялась в душах их противников. По крайней мере Куати продолжал руководить операциями. Какой бы ни была тактическая ситуация. Бок завидовал ему. Эффективность противника была ещё одним преимуществом Куати, нарушающим все правила. Уже на протяжении жизни двух поколений разведка Израиля вела необъявленную войну против арабских борцов за свободу. В течение этого времени слабые и глупые погибли от пуль агентов Моссада. Те, кто уцелел, подобно Куати, были наиболее приспособленными, сильными, умными, преданными бойцами, что в точности соответствовало закону естественного отбора, открытому Дарвином.

— Что вы делаете с доносчиками? — спросил Бок.

— Как раз на прошлой неделе обнаружили одного. — На лице Куати появилась жестокая улыбка. — Перед смертью он сообщил нам имя офицера, с которым поддерживал связь. Теперь мы следим за офицером.

Бок кивнул. Раньше они просто убили бы израильского офицера, но теперь Куати многому научился. Установив за ним слежку — очень тщательную и периодически прерывающуюся, — они смогут, наверно, опознать и других осведомителей.

— А русские?

Реакция на этот вопрос была резкой.

— Свиньи! Они отказались оказывать нам помощь. Мы остались одни. Впрочем, нам и раньше никто не помогал. — На лице Куати отразились редкие для сегодняшнего вечера эмоции, которые тут же исчезли, и чувства араба снова скрыла маска усталости и равнодушия.

— Мне кажется, ты устал, мой друг.

— Это был длинный день. И для тебя тоже.

Бок позволил себе зевнуть и потянуться.

— До завтра?

Куати кивнул, встал и проводил гостя в его комнату. Перед тем как расстаться на ночь. Бок пожал ему руку. Они знали друг друга почти двадцать лет. Куати вернулся в гостиную, затем вышел наружу. Часовые были на месте и не смыкали глаз. Он поговорил с каждым из них, как всегда, потому что преданность основывалась на внимании к нуждам людей. После этого отправился спать. Перед отходом ко сну нашёл время для вечерней молитвы. Его немного беспокоило то, что друг и соратник Гюнтер принадлежал к числу неверных. Несмотря на то что Бок был смелым, умным и преданным делу революции, он не был верующим, и Куати не понимал, как можно вести борьбу без этого.

Вести борьбу? А ведёт ли он борьбу на самом деле, подумал Куати, ложась спать. Усталые руки и ноги смогли, наконец, отдохнуть, и хотя боль в них не уменьшилась, по крайней мере она изменилась. Боку пришёл конец, не так ли? Было бы куда лучше для него, если бы Петра погибла от рук германских коммандос. Они, должно быть, хотели убить её, но, судя по слухам, ворвавшись в квартиру увидели, что она кормит грудью своих детей. Мужчина не может убить женщину в таком положении. Куати, несмотря на его ненависть к израильтянам, не смог бы сделать этого. Это было бы оскорблением самого Бога. Петра, подумал он и улыбнулся в темноте. Однажды он взял её, когда Гюнтер был далеко. Петра чувствовала себя одинокой, а сам он был полон ликования после успешной операции в Ливане — они убили израильского советника, скрывавшегося в рядах христианской милиции, — так что в течение двух жарких часов они делили революционную страсть.

Знает ли об этом Гюнтер? Рассказала ему Петра или промолчала?

Может быть, и рассказала. Это не имело значения. Бок был другим человеком, не таким, как араб, для которого подобное стало бы кровной обидой. Европейцы вообще удивительно равнодушно относятся к подобному. Это изумляло Куати, но в мире было много странных вещей. Бок — настоящий друг. В этом он не сомневался. В душе Гюнтера горело такое же чистое и жаркое пламя, как и у самого Куати. Жаль, что события в Европе сделали жизнь его друга такой невыносимой. Его женщина в тюрьме. Дети украдены и переданы другой семье. При одной мысли об этом кровь леденела у него в жилах. Они поступили глупо, что решили иметь детей. Сам Куати не был женат и редко бывал в компании женщин. В Ливане десять лет назад — столько европейских девушек, некоторые совсем молоденькие. Он вспоминал их с грустной улыбкой. Такие страстные, стремились продемонстрировать свою преданность общему делу, вели себя так, как не решится ни одна арабская девушка. Он знал, что они наслаждались его телом точно так же, как он получал удовольствие от них. Но тогда Куати был моложе и в нём пылал страстный огонь молодости.

Эти чувства остались в прошлом. Интересно, вернутся ли они когда-нибудь? Хотелось бы. Но больше всего он надеялся на то, что хоть немного оправится и у него хватит сил для последнего дела.

Врач сказал, что лечение проходит успешно, что Куати переносит его намного лучше остальных. Если он всегда испытывает усталость, если время от времени его застигают приступы тяжёлой рвоты — он всё равно не должен отчаиваться. Это нормально — нет, даже нормальное положение вещей не бывает таким хорошим. Во время каждого визита доктор заверял его, что есть надежда на полное выздоровление. Это не просто слова, которые говорит каждый врач, чтобы ободрить своего пациента, сказал ему доктор на прошлой неделе. У него действительно дела идут неплохо и есть отличные шансы. Куати был уверен — самое важное знать, ради чего живёшь. У него есть цель. Именно это, подумал он, придаёт мне сил.

34* * *

— Как у вас дела?

— Продолжайте действовать, — ответил доктор Кабот по закрытой спутниковой линии. — У Чарли произошло кровоизлияние в мозг. — Наступила пауза. — Может быть, это лучшее, что могло случиться с беднягой.

— Лиз Эллиот заняла его должность?

— Да.

Райан крепко сжал губы, словно только что принял особенно горькое лекарство. Он взглянул на часы. Кабот встал сегодня особенно рано, чтобы связаться с ним и передать инструкции. Нельзя сказать, что он был в особенно приятельских отношениях со своим боссом, но важность предстоящей миссии заставляла его забыть об этом. Может быть, то же самое будет и с Э. Э., подумал Райан.

— Ну что ж, босс, я вылетаю через девяносто минут, и мы начнём переговоры одновременно в соответствии с планом.

— Счастливо, Джек.

— Спасибо, директор. — Райан нажал кнопку выключения линии на специальном телефонном аппарате, вышел из центра связи и вернулся к себе в комнату. Чемодан был уже приготовлен. Оставалось одно — повязать галстук. Плащ Райан перекинул через плечо. Надевать его он не стал — слишком жарко, а там, куда он летит, ещё жарче. Там ему придётся ходить в костюме. От него этого ожидали — одно из странных правил поведения при официальных переговорах: максимальная степень неудобства для достижения соответствующего уровня хорошего тона. Райан взял чемодан и вышел из комнаты.

— Сравним время на наших часах? — Адлер ждал его в коридоре с улыбкой на губах.

— Боюсь, Скотт, в этом нет необходимости.

— И всё-таки в этом есть смысл… какой-то.

— Пожалуй. Ну, мне пора. Нужно успеть на самолёт.

— Без тебя он не улетит, — напомнил Адлер.

— Одно из преимуществ правительственной службы, верно? — Райан посмотрел в обе стороны коридора. Он был пуст, хотя Джека не оставляла мысль, что израильтяне установили здесь подслушивающие устройства. Но если и так, то музыка, льющаяся из динамиков, заглушит их жучки.

— Как ты думаешь?

— Равные шансы.

— Ты действительно такой оптимист?

— Да, — улыбнулся Адлер. — Это именно то, что требовалось.

Тебе пришла в голову отличная мысль, Джек.

— Не только мне. Да никто и не поставит это мне в заслугу. Даже не узнают.

— Но мы-то знаем. Ну, за работу.

— Сообщи мне о результатах. Счастливо, Скотт.

— Думаю, что «мазельтов» подходит больше. — Адлер пожал руку Райану. — Мягкой посадки.

Посольский лимузин доставил Райана прямо к трапу самолёта, двигатели которого уже работали. Им немедленно дали разрешение на взлёт, и самолёт оторвался от дорожки менее чем через пять минут после того, как Райан расположился в его салоне. VC-20 устремился на юг, вдоль вытянувшегося Израиля, похожего очертаниями на кинжал, затем через залив Акаба и в воздушное пространство Саудовской Аравии.

Как всегда, Райан смотрел в иллюминатор. Он ещё раз подумал о том, что ему предстояло выполнить, но всё это было отработано неоднократно в течение прошлой недели, и потому его мозг не спеша пробегал по основным пунктам переговоров, пока Райан глядел на проносящийся далеко внизу пейзаж. Воздух был чист, небо безоблачно, и самолёт летел над голой пустыней из песка и камней. Если приземистые кусты и придавали ей какой-то цвет, они были слишком малы, чтобы различать их по отдельности, и в целом создавалось впечатление небритого лица. Джек знал, что большая часть Израиля выглядит именно так, не исключая Синая, где происходили все ожесточённые танковые сражения, и не мог понять, почему люди умирают, защищая такую землю. Но люди сражались за неё на протяжении почти всего периода своего существования на планете. Первые настоящие войны велись здесь — и не прекращались. По крайней мере пока.

Эр-Рияд, столица Саудовской Аравии, находится почти в самом центре страны, которая по размеру равняется территории Соединённых Штатов к востоку от Миссисипи. Правительственный самолёт быстро снизился прямо к посадочной дорожке, поскольку воздушное движение здесь не было особенно оживлённым. Погода была отличной, поэтому пилот плавно зашёл на посадку в международном аэропорте Эр-Рияда. Ещё через несколько минут самолёт подкатил к грузовому вокзалу, и стюард распахнул передний люк.

После двухчасового пребывания в прохладном кондиционированном воздухе самолёта Джеку показалось, что на него пахнуло жаром раскалённой печи. Температура в тени превышала 45 градусов — но тени не было. Солнечные лучи отражались от бетонной поверхности аэродрома, как от зеркала, причём с такой силой, что жгли лицо. Райана встречали советник-посланник посольства США и группа телохранителей. Через несколько секунд он сидел внутри очередного посольского лимузина.

— Как долетели? — спросил заместитель посла.

— Неплохо. Все подготовлено?

— Да, сэр.

Приятно, когда тебя называют «сэр», подумал Джек.

— Ну что ж, за работу.

— Я получил указание проводить вас до самой двери.

— Совершенно верно.

— Вам, наверно, будет интересно, что никто из прессы к нам не обращался. Вашингтон сохраняет происходящее в полной тайне.

— Часов через пять все изменится.

Эр-Рияд выглядел чистым городом, хотя и резко отличался от западных столиц. Контраст с израильскими городами был поразителен. Почти все здесь казалось новым. Всего в двух часах, но зато самолётом. Этот город никогда не был перекрёстком цивилизаций, как Палестина. Древние торговые пути далеко обходили Аравию с её свирепой жарой. Несмотря на то что прибрежное рыболовство и торговые города процветали на протяжении тысячелетий, кочевые народы внутри полуострова вели полуголодное существование, вместе их удерживала только вера в ислам, которая в свою очередь основывалась на святых городах Мекке и Медине. Две вещи изменили все это. Англичане во время первой мировой войны использовали этот регион, чтобы отвлечь силы Оттоманской империи от тех районов, где она могла бы принести гораздо больше пользы своим союзникам — Германии и Австро-Венгрии. И затем, в тридцатые годы, здесь открыли нефть, причём в таком огромном количестве, что нефтяные месторождения Техаса сразу отступили на второй план. После этого сначала изменился арабский мир, а вслед за ним произошли перемены во всём остальном мире.

С самого начала отношения между народами Саудовской Аравии и Западом были весьма деликатными. Саудовцы все ещё представляли собой удивительную смесь примитивного и современного. Некоторые племена полуострова всего на одно поколение ушли от кочевой жизни, мало чем отличающейся от жизни в бронзовый век. В то же время существовали замечательные традиции Корана, последователи которого вели суровый, но одновременно поразительно справедливый образ жизни, которые удивительно походили на талмудические традиции иудаизма. Эти племена за короткое время привыкли к богатству, настолько колоссальному, что оно потеряло смысл. «Утончённый» Запад смотрел на них, как на комических прожигателей жизни, тогда как на самом деле они представляли собой всего лишь новых претендентов на место в длинном ряду стремительно разбогатевших наций, среди которых были и Соединённые Штаты. Райан, сам разбогатевший совсем недавно, поглядывал на некоторые здания с сочувствием. Люди со «старыми» деньгами — которые они унаследовали от своих бесцеремонных предков, чьи грубые манеры постарались как можно быстрее забыть, — всегда чувствовали себя неловко в компании тех, кто не получил в наследство, а заработал сам своё состояние. Так обстояло с отдельными лицами, и точно так же относились к нациям. Саудовцы и их арабские братья все ещё учились искусству быть единой нацией, не говоря уже о том, как освоить качества богатого и влиятельного народа, однако этот процесс был интересным и увлекательным как для них самих, так и для их друзей. Часть преподанных им уроков была простой и лёгкой, зато другая часть оказалась тяжёлой и жестокой, особенно за последнее время — от их северных соседей. Но арабы усваивали эти уроки в основном успешно, и теперь Райан надеялся, что следующий шаг окажется не слишком трудно осуществимым. Нация становится великой, помогая другим народам достигнуть мира, а не демонстрируя свою военную или экономическую мощь. Чтобы понять это, Америке потребовалось пройти путь от Джорджа Вашингтона до Теодора Рузвельта, чья Нобелевская премия украшает комнату в Белом доме, названную его именем. На это ушло почти сто двадцать лет, подумал Райан, когда автомобиль повернул и замедлил ход. Тедди получил Нобелевскую премию за посредничество в урегулировании крохотного пограничного конфликта, а сейчас мы обращаемся с предложением помочь нам ликвидировать самый опасный очаг напряжённости в цивилизованном мире после всего лишь пятидесяти лет действующей государственности. По какому праву позволяем мы себе смотреть свысока на этих людей? Церемония прибытия лиц, уполномоченных своими правительствами, следует правилам таким же деликатным и одновременно нерушимым, как хореография балета. Автомобиль — раньше экипаж — прибывает и останавливается. Должностное лицо — раньше им был ливрейный слуга — открывает дверь. Официальный представитель ждёт, полный достоинства, пока гость не выйдет из автомобиля. Гость — если он вежлив, а Райан был вежлив — благодарит кивком слугу. Другое должностное лицо, уже более высокого ранга, сначала приветствует гостя, затем подводит его к официальному представителю. По обеим сторонам дорожки выстроены солдаты — в данном случае это были вооружённые, одетые в военную форму гвардейцы. По очевидным причинам фотографы отсутствовали. Такие церемонии всегда удобнее проводить при температуре ниже сорока градусов, но под навесом была по крайней мере тень. Райана подвели к официальному представителю, ожидавшему его.

35

— Добро пожаловать в нашу страну, доктор Райан. — Принц Али бин Шейк протянул ему крепкую руку.

— Спасибо, ваше высочество.

— Пройдём внутрь?

— С радостью, сэр. — Скорее, пока я не растаял, подумал Райан. Али провёл Райана и заместителя посла внутрь дворца, и здесь дипломат оставил их наедине. Это был действительно дворец — в Эр-Рияде много дворцов, потому что здесь столько принцев королевской крови, — однако Райан подумал, что этот будет правильнее назвать «рабочим» дворцом. По своим размерам он был меньше английских, в которых довелось побывать Райану, и к своему удивлению он заметил, что этот дворец чище. Возможно, это объяснялось более чистым и сухим воздухом региона по сравнению с влажной, с примесью копоти атмосферой Лондона. Кроме того, в нём действовали кондиционеры. Температура внутри помещения вряд ли превышала тридцать градусов, что показалось Райану вполне сносным. Принц был в ниспадающих одеждах, платок на голове удерживала пара колец (или как они там называются, Райан не знал). Слишком поздно он подумал о том, что следовало всем этим поинтересоваться. Правда, сюда должен был прилететь Олден. Чарли знаком с этой частью мира намного лучше его — но Чарли Олден умер, и Джеку пришлось взять это поручение на себя.

В Государственном департаменте и ЦРУ Али бин Шейк считался принцем без портфеля. Он был выше ростом, моложе и худощавее Райана. Судя по имеющимся сведениям, он исполнял обязанности советника короля Саудовской Аравии по вопросам, связанным с иностранными делами и деятельностью спецслужб. По-видимому, саудовская разведка — подготовленная и обученная англичанами — докладывала ему о собранной информации, но и это было неопределённо — ещё одно наследие англичан, относящихся к тайнам куда более серьёзно, чем американцы. Несмотря на то что досье на принца Али было весьма толстым, оно состояло главным образом из общих сведений. Принц получил образование в Кембридже, стал армейским офицером и продолжал изучать военное дело в Ливенуорте и центре подготовки в Карлайле, в Соединённых Штатах. В Карлайле принц был самым молодым офицером в своём классе — получил звание полковника в двадцать семь лет, судя по всему, положение принца королевской крови содействовало успешной карьере — и закончил обучение третьим из группы офицеров, в которой первая десятка получила назначение на должности командиров дивизий или равные им. Армейский генерал, рассказывавший Райану об Али, отзывался о своём однокашнике как о молодом человеке с высоким интеллектом и удивительными способностями командира. Али сыграл исключительную роль, когда во время войны с Ираком потребовалось уговорить короля принять американскую военную помощь. Его считали серьёзным государственным деятелем, всегда готовым быстро принять решение, но в то же время способным ещё быстрее выразить своё неудовольствие — несмотря на изысканные манеры, — стоило только ему прийти к выводу, что его время тратится напрасно.

Райан сразу увидел вход в кабинет принца — у дверей стояли два офицера. Третий распахнул их, низко поклонившись, когда принц в сопровождении Райана вошёл в кабинет.

— Я много слышал о вас, — словно мимоходом бросил Али.

— Надеюсь, ничего плохого, — ответил Райан, стараясь чувствовать себя непринуждённо.

Али повернулся и посмотрел на него с лукавой улыбкой.

— У нас немало общих друзей в Англии, сэр Джон. Вы по-прежнему хорошо стреляете из пистолета?

— К сожалению, не всегда хватает времени на тренировки, сэр.

Али жестом пригласил Райана сесть.

— Есть вещи, для которых нужно всегда находить время.

Они опустились в кресла и приступили к серьёзному разговору. Вошёл слуга с серебряным подносом, налил кофе и исчез.

— Я искренне сожалею о случившемся с доктором Олденом. Такой умный человек — и так глупо кончил… Пусть же Бог смилуется над его душой. В то же самое время мне давно хотелось встретиться с вами, доктор Райан.

Джек отпил кофе из чашки. Кофе был густым, горьким и невероятно крепким.

— Спасибо, ваше высочество. Хочу также поблагодарить вас за то, что вы согласились принять меня вместо человека, занимавшего намного более значительный пост в нашем правительстве.

— Наиболее успешные переговоры в дипломатической сфере часто начинаются неофициально. Итак, чем могу служить? — Али улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Пальцы его левой руки поглаживали бородку. Глаза были тёмными и жёсткими, и, хотя они смотрели на гостя приветливо, атмосфера в кабинете сразу стала деловой.

Он действительно не любит терять время, подумал Райан.

— Моя страна хотела бы выяснить возможность… то есть представить общие контуры плана, направленного на уменьшение напряжённости в этом регионе.

— С Израилем, разумеется. Насколько я понимаю, в данный момент Адлер ведёт аналогичные переговоры с израильтянами?

— Совершенно верно, ваше высочество.

— Да, это решительный шаг, — заметил принц с интересом и улыбнулся. — Продолжайте, прошу вас.

— Само собой разумеется, нашим основным мотивом в этом плане является сохранение безопасности государства Израиль, — начал Джек. — Ещё до того, как мы с вами родились, Америка и другие страны не предприняли почти никаких мер, чтобы не допустить уничтожения шести миллионов евреев. Моя страна испытывает глубокое чувство вины за этот позорный поступок.

Прежде чем ответить, Али серьёзно кивнул головой.

— Мне так и не удалось понять это. Может быть, вы могли бы действовать более успешно, но стратегические решения, принятые Рузвельтом и Черчиллем, были сделаны добросовестно и с лучшими намерениями. А вот случай, когда корабль, полный евреев, отказались принять в портах накануне начала войны, относится к совершенно иной категории. Мне кажется поразительным, что ваша страна отказалась предоставить политическое убежище этим изгнанникам. Строго говоря, однако, никто не предполагал, что может произойти в ближайшем будущем — ни евреи, ни христиане, — а когда все это стало ясным, Гитлер захватил практически всю Европу, и вы уже не могли непосредственно вмешаться в развивающиеся события. К этому времени ваши руководители пришли к выводу, что лучше и проще всего положить конец бойне — это выиграть войну как можно быстрее. Такое решение представляется логичным. Разумеется, они могли придать политическую окраску операции по «окончательному решению» еврейской проблемы — насколько я помню, именно так называлось происходящее в Германии, но они решили, что с практической точки зрения такой шаг будет малоэффективен. Глядя в прошлое, можно признать, что это оказалось, возможно, не правильным шагом, однако принятое решение не имело целью злой умысел. — Али задумался, давая возможность Райану глубже понять исторический урок. — Как бы то ни было, мы понимаем и условно принимаем причины, заставившие вашу страну стремиться к сохранению государства Израиль. Наше одобрение — как вы сами отлично понимаете это — зависит от вашего признания прав других народов. Эта часть мира не населена одними евреями и дикарями.

— Вот на этом и основывается наше предложение, сэр, — ответил Райан. — Если мы сумеем выработать формулу, при которой признаются все права этих народов, согласитесь ли вы принять план, при котором Америка станет гарантом безопасности Израиля? — Джеку не пришлось, затаив дыхание, ждать ответа на свой вопрос.

— Разумеется. Разве мы не заявляли об этом ясно и недвусмысленно? Какая другая страна, кроме Америки, может гарантировать мир? Если вам понадобится разместить в Израиле войска, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности, если вы считаете необходимым заключить договор, чтобы официально закрепить эту гарантию, мы готовы принять это, но что будет с правами арабов?

— Как, по вашему мнению, следует отнестись к этим правам? — спросил Джек.

Принц Али был потрясён таким вопросом. Разве в задачу Райана не входило представить американский план? Он едва не впал в ярость, но сдержался. Али был слишком умён для таких скоропалительных выводов. Он понял, что это отнюдь не ловушка, а коренной поворот в американской политике.

36

— Доктор Райан, вы умышленно задали этот вопрос, и всё-таки он является риторическим. По моему мнению, ответ на него должны дать вы сами.

На изложение Райану потребовалось три минуты.

Али печально покачал головой.

— Мы, доктор Райан, возможно, и будем готовы принять это предложение, но израильтяне никогда не согласятся с ним, даже если мы одобрим его, или, точнее, они отклонят его именно по той причине, что мы согласимся. Им следовало бы принять его, но они не сделают этого.

— Но является ли наше предложение приемлемым для вашего правительства, сэр?

— Мне, разумеется, придётся ознакомить с ним остальных министров, но я считаю, что наш ответ будет положительным.

— У вас нет никаких возражений?

Принц поднёс ко рту чашку и выпил кофе, затем направил свой взгляд на стену, над головой Райана.

— Мы могли бы предложить несколько иных формулировок, но ни одна из них не меняет сути вашего плана. Мне представляется, что переговоры по этим маловажным вопросам завершатся легко и быстро, поскольку не затрагивают проблем, касающихся других заинтересованных сторон.

— Кто, по вашему мнению, может стать представителем мусульманской стороны?

Али наклонился вперёд.

— Мне легко ответить на ваш вопрос. Тут ни у кого не может быть сомнений. Имам мечети Аль-Акса Ахмед бин Юсуф является выдающимся учёным и лингвистом. С ним советуются по вопросам теологии учёные исламского мира. Сунниты, шииты — все прислушиваются к его мнению по этим проблемам. К тому же он родился в Палестине.

— Неужели это так просто? — Райан на мгновение закрыл глаза и с облегчением вздохнул. Значит, он оказался прав. Юсуфа нельзя назвать человеком умеренных политических взглядов, и он призывал к уходу Израиля с Западного берега. Но он одновременно осуждал терроризм с теологических позиций. Юсуф не был идеальным кандидатом, но если он устраивал мусульман, то вполне годился в качестве их представителя.

— Меня удивляет ваша уверенность, доктор Райан, — покачал головой Али. — Я бы даже сказал — излишняя уверенность. Я готов признать, что ваш план является более справедливым, чем рассчитывали я или моё правительство, но ему не суждено осуществиться. — Али замолчал и посмотрел прямо в глаза Райану. — Теперь мне придётся спросить себя, являлось ли это вообще серьёзным предложением или просто чем-то рассчитанным на видимость беспристрастия.

— Ваше высочество, президент Фаулер выступает перед Генеральной Ассамблеей Организации Объединённых Наций в следующий четверг. Там он представит именно этот план, без всяких изменений, чётко и ясно. Моё правительство уполномочило меня пригласить ваше правительство принять участие в официальных переговорах в Ватикане.

Принц был настолько изумлён, что прибегнул к чисто американскому выражению.

— Вы действительно считаете, что удастся осуществить такую штуку?

— Ваше высочество, мы готовы сделать как возможное, так и невозможное, чтобы попытаться.

Али встал и подошёл к своему письменному столу. Там он снял телефонную трубку, нажал кнопку и быстро заговорил на языке, совершенно непонятном Райану. Джека охватило внезапное ощущение нереальности происходящего. На арабском языке, как и на иврите, пишут справа налево вместо того, чтобы писать слева направо, и Райан не мог понять, как справляется с этим мозг.

Черт побери, подумал он, это действительно может осуществиться!

Али положил трубку и повернулся к гостю.

— Думаю, настало время встретиться с его королевским величеством.

— Так быстро?

— Одним из преимуществ нашей формы правления является то, что, если один министр хочет встретить другого, ему требуется всего лишь позвонить дяде или двоюродному брату. У нас правительство одной семьи. Надеюсь, ваш президент привык держать своё слово.

— Речь для ООН уже написана. Я сам видел её. Он надеется обезоружить этим выступлением израильское лобби. Президент готов сделать такой шаг.

— Мне пришлось быть свидетелем их силы, доктор Райан. Даже когда мы сражались бок о бок с американскими солдатами, защищая свою страну, они отказывались предоставить нам снаряжение, необходимое для обеспечения нашей безопасности. Вы полагаете, что теперь это изменится?

— Советский коммунизм умер. Варшавский договор утратил силу. Исчезло столько вещей, что влияли на судьбу мира, в котором я вырос, исчезло навсегда. Настало время избавиться от остатков напряжённости на земном шаре. Вы спрашиваете: сумеем ли мы добиться своего? А почему нет? Единственным постоянным фактором в человеческом существовании является движение вперёд, сэр. — Джек подумал, что он берет на себя невероятно много, будучи настолько уверенным в своей правоте. Интересно, как справляется со своей задачей Скотт Адлер в Иерусалиме? Адлер не привык бить кулаком по столу, но умел настаивать на своём. Такого не происходило с израильтянами в течение столь продолжительного времени, что Джек не знал, когда это делали — или пытались сделать — в прошлом. Но президент твёрдо встал на этот путь. Если израильтяне попытаются остановить процесс урегулирования, они могут неожиданно убедиться в своём одиночестве.

— Вы забыли упомянуть Бога, доктор Райан.

— Нет, ваше высочество, — улыбнулся Джек. — В этом всё дело, правда?

Принцу Али тоже захотелось улыбнуться, но он сдержался. Время для этого ещё не настало. Он сделал жест в сторону двери.

— Автомобиль ждёт нас.

* * *

В Пенсильвании, на нью-камберлендском армейском складе, где хранились знамёна и флаги всех американских воинских подразделений, начиная с времён Революции, бригадный генерал и профессиональный хранитель положили на стол пыльное полковое знамя, принадлежавшее когда-то Десятому кавалерийскому полку армии США. Вполне возможно, подумал генерал, что частицы пыли на знамени сохранились с последнего похода полковника Джона Грирсона против апачей. Это знамя снова вернётся в полк. Им будут пользоваться очень редко — может быть, раз в год. Но по его образцу будет изготовлено новое знамя. Странным казалось то, что подобное происходило именно сейчас — в годы сокращения воинских частей формировалось новое подразделение. Генерал не возражал против этого. Десятый кавалерийский полк прошёл славный боевой путь, однако Голливуд не уделил ему внимания, которого он заслуживал. Так, был снят всего один фильм о Чёрных полках. Десятый кавалерийский полк был одним из четырех полков — это были Девятая и Десятая кавалерийские и Двадцать четвёртая и Двадцать пятая пехотные части, — которые сыграли видную роль в завоевании Запада. А полковое знамя восходит к 1866 году. В центре знамени изображён буйвол, потому что индейцы, воевавшие против Десятого кавалерийского полка, считали, что их волосы походят на грубую шерсть американского бизона. Чернокожие солдаты принимали участие в победе над Джеронимо и спасли молодого Тедди Рузвельта во время атаки на холм Сан-Хуан. Это было известно генералу. Пришло время должным образом оценить их заслуги, и, если президент руководствовался политическими соображениями, отдавая такой приказ, какое это имеет значение? Невзирая на политику, у Десятого кавалерийского полка славное прошлое.

— Мне понадобится неделя, — сказал хранитель склада. — Я лично займусь этим. Боже мой, что подумал бы Грирсон, если бы узнал о техническом снаряжении и вооружении своих «буйволов»!

— Действительно, это впечатляет, — согласился генерал. Несколько лет назад он командовал Одиннадцатым механизированным кавалерийским полком. Этот полк все ещё находился в Германии, хотя, по мнению генерала, скоро его перебросят домой. Однако историк был прав. Со 129 танками, 228 бронетранспортёрами, 24 самоходными орудиями, 83 вертолётами и личным составом в пять тысяч солдат и офицеров современный механизированный кавалерийский полк представлял собой скорее усиленную бригаду, способную быстро передвигаться и наносить мощные удары.

— Где будет их база?

— Формироваться полк будет в Форт-Стьюарте. Что произойдёт потом, не знаю. Может быть, послужит пополнением Восемнадцатого воздушно-десантного корпуса.

37

— Значит, окрасим их в коричневый цвет?

— Наверно. В конце концов, полк воевал в пустыне, правда? — Генерал пощупал знамя. Да, конечно, все ещё чувствовались песчинки в ткани — из Техаса, Нью-Мексико и Аризоны. Он подумал: а могли ли солдаты, следовавшие за этим знаменем, предположить, что их полк возродится заново? Может быть.

Глава 6

Манёвры

Церемония передачи командования в военно-морском флоте, которая мало изменилась со времени Джона Пола Джонса, завершилась точно по расписанию в 11.24. Её провели на две недели раньше, чем предполагалось, чтобы дать возможность капитану, оставляющему командование, быстрее приступить к исполнению своих обязанностей в Пентагоне, от которых он с удовольствием бы отказался. Капитан первого ранга Джим Росселли провёл подводную лодку «Мэн» через восемнадцать заключительных месяцев её строительства на верфях «Электрик боутс дивижн» фирмы «Дженерал дайнемикс» в Гротоне, штат Коннектикут: спуск на воду, период окончательного снаряжения, испытания, проводимые самой фирмой, затем ходовые испытания, ввод в строй, первое пробное плавание, окончательное пробное плавание, день испытательных запусков ракет рядом с Порт-Канаверал; прошёл на ней через Панамский канал и доставил подводную лодку на базу ракетоносцев в Бангоре, штат Вашингтон. После этого ему оставалось выполнить последнее задание — лодка должна была провести своё первое оборонительное патрулирование в Аляскинском заливе; конечно, «Мэн» был огромным подводным кораблём, но на языке моряков всё-таки оставался «лодкой». Теперь патруль закончился, и сейчас, через четыре дня после возвращения в порт, Росселли порывал свои связи с подводной лодкой, передав командование сменщику — капитану первого ранга Гарри Риксу. Разумеется, на самом деле всё было несколько сложнее. Ракетные подлодки, начиная с самой первой атомной подводной лодки «Джордж Вашингтон», — уже давно превратившейся в бритвенные лезвия и другие не менее полезные потребительские товары — имели две полные команды, называемые «синей» и «золотой». Смысл этого заключался в том, чтобы ракетные подлодки проводили больше времени в море. И хотя содержание двух команд оказалось дорогим, эффективность подлодок сразу возросла. Теперь ракетные подводные лодки класса «Огайо» в среднем больше двух третей времени находились в море, осуществляя патрулирование, продолжающееся семьдесят дней с перерывами в двадцать пять дней для снаряжения и переоснащения. Поэтому Росселли на самом деле передал Риксу половину командования гигантской подлодкой и полное командование «золотым» экипажем, который сейчас уходил с корабля, освобождая его для «синего» экипажа — именно этот экипаж и будет вести следующий патруль.

После окончания церемонии Росселли последний раз удалился в свою каюту. Он был «опорным» командиром подлодки, и ему принадлежали некоторые особые сувениры нового корабля. Среди них отрезок палубной тиковой доски с просверлёнными отверстиями для игры в крибидж — владение этой доской являлось частью традиции. То, что командир после одной неудачной попытки больше никогда в жизни не играл в крибидж, не имело значения. Эти традиции не были такими же старыми, как капитан Джон Пол Джонс, но оставались твёрдыми и нерушимыми, как и полагается традициям. Его бейсбольная фуражка с яркой надписью золотыми буквами «Опорный командир» составит часть постоянной коллекции Росселли, равно как и мемориальная доска с именем подлодки, фотография с подписями всей команды и различные подарки от верфи «Электрик боутс».

— Боже мой, как мне хотелось бы получить один из них! — заметил Рикс.

— Действительно, они очень привлекательны, капитан, — ответил Росселли с печальной улыбкой. Да, жизнь была так несправедлива. Разумеется, лишь самым лучшим офицерам поручали такие задания, которые выполнял он. Росселли командовал атакующей подлодкой «Гонолулу» и на протяжении двух с половиной лет поддерживал её репутацию стремительного и удачливого судна. Затем ему передали «золотой» экипаж подлодки «Текумсе», и там он снова проявил себя с лучшей стороны. Третье и наиболее необычное командование по необходимости оказалось коротким. Его задачей было наблюдать за окончанием строительства корабля в Гротоне, затем подготовить подлодку для её первого настоящего командира и экипажа. Сколько времени он командовал подлодкой на плаву? Сто дней? Что-то около того. Он едва успел как следует познакомиться с красавицей.

— Ты сам затрудняешь себе расставание, Росси, — напомнил командир группы подлодок капитан первого ранга (ставший уже кандидатом в контр-адмиралы) Барт Манкузо.

Росселли попытался отшутиться:

— Эй, Барт, между нами, макаронниками, говоря, пожалей меня.

— Знаю, пайзан. Расставаться всегда нелегко. Росселли повернулся к Риксу.

— У меня ещё никогда не было такого экипажа. Первый помощник станет отличным командиром — когда придёт его время. Корабль в идеальном состоянии. Все системы в полном порядке. Можно не заниматься переоснащённом — напрасная трата времени. Единственное, что вызывает нарекания, это электропроводка в буфетной кают-компании. Какой-то электрик ещё на верфи перепутал кабели, и на рубильниках стоят не правильные наименования. В соответствии с правилами придётся переделать проводку, вместо того чтобы переставить наименования на рубильниках. Вот и все. Ничего больше.

— Двигатель?

— В отличном состоянии, как сама машина, так и обслуживающий персонал. Ты видел результаты проверки предохранительных систем реактора, правда?

— Да, — кивнул Рикс. Подлодка закончила испытания предохранительных систем реактора с почти идеальными результатами, а это было святая святых атомного сообщества.

— Сонар?

— Мы получили лучшее на флоте оборудование — ещё до того, как оно начало поступать на остальные корабли. Нам помог один из твоих старых сослуживцев, Барт, доктор Рон Джонс. Сейчас он работает в «Соносистемз» и даже провёл неделю в плавании. Лучевой анализатор функционирует как в сказке. Нужно бы пригладить кое-что в торпедном отсеке, но совсем немного. Думаю, они сумеют сократить время ещё на тридцать секунд. Там молодой командир. Между прочим, в торпедном отсеке все ребята молодые. Ещё не успели сработаться, хотя и так они ненамного хуже, чем парни на «Текумсе». Будь у меня чуть больше времени, я привёл бы их в полный порядок.

— Ничего страшного, — удовлетворённо заметил Рикс. — Черт побери, Джим, мне ведь тоже нужно заниматься чем-то. Сколько контактов тебе удалось установить во время патрулирования?

— С одной подлодкой класса «Акула» — «Адмирал Лунин». Три раза засекал его, ни разу не ближе шестидесяти тысяч ярдов. Вряд ли ему удалось услышать нас. «Адмирал Лунин» так и не повернулся в нашу сторону. Однажды мы сохраняли контакт в течение шестнадцати часов. Там была удивительно спокойная вода, ну и, — Росселли улыбнулся, — я решил следить за ним подольше, с большого расстояния, разумеется.

— Сразу видно командира атакующей подлодки, — усмехнулся Рикс. Сам он всю жизнь плавал на ракетоносцах, и поведение Росселли ему не нравилось. Ну и что? Сейчас не время для критики.

— Действительно, ты собрал немало данных о нём, — вмешался Манкузо, чтобы показать, что он не возражает против действий Росселли. — Хорошая лодка, а?

— «Акула»? Очень хорошая. И всё-таки недостаточно хорошая, — ответил Росселли. — Однако меня ничто не будет беспокоить до тех пор, пока мы не научимся следить за этими красавицами. — Он ткнул большим пальцем в сторону палубы «Мэна». — Однажды на «Гонолулу» я попытался угнаться за Ричи Сейцем на «Алабаме», и он ускользнул от меня. Это была моя единственная неудача. Думаю, что Господь Бог сможет найти «Огайо» в океане, но для этого и ему понадобится немало везения.

Росселли совсем не шутил. Атомные ракетные подлодки класса «Огайо» не просто не издавали лишнего шума во время подводного плавания. Уровень шума, излучаемого ими, был даже ниже фоновых звуков океана — что-то вроде шёпота во время концерта рок-музыки. Чтобы заметить их, нужно было подплыть к ним почти вплотную, однако на этот случай у подлодок класса «Огайо» были лучшие в мире сонарные системы. Для своих ракетоносцев Военно-морской флот США сделал всё возможное. В контракте с фирмой, взявшей на себя строительство подлодок этого класса, оговаривалась предельная скорость не ниже 26 — 27 узлов. Уже первый ракетоносец достиг скорости 28,5 узлов, а «Мэн» во время ходовых испытаний развил 29,1 благодаря новой и удивительно обтекаемой суперполимерной краске. Его винт с семью лопастями позволял развивать скорость почти в 20 узлов без малейшего намёка на шумную кавитацию, а реактор почти во всех режимах работал на естественной конвекционной циркуляции, что исключало нужду в потенциально шумных насосах. В этом классе подводных лодок маниакальное стремление военно-морского флота свести шум до минимума достигло своей вершины. Даже лопасти миксера в камбузе были покрыты винилом, чтобы не допустить касания металла о металл. Ракетоносцы класса «Огайо» были такими же аристократами среди подводных лодок, как автомобили «роллс-ройс» среди машин. Росселли повернулся к Риксу.

38

— Ну что ж, Гарри, теперь она твоя.

— Ты не смог бы передать её мне в лучшем состоянии, Джим. Пошли, клуб «О» все ещё открыт. Я угощу тебя пивом.

— Идём, — ответил бывший командир внезапно охрипшим голосом.

Они вышли из каюты и направились к трапу. Члены экипажа выстроились вдоль коридора, чтобы последний раз пожать руку Росселли. К тому моменту, когда он подошёл к трапу, у него на глазах выступили слезы, при спуске на пирс слезы скатывались по щекам. Манкузо понимал чувства Росселли. На его месте он испытывал бы то же самое. Хороший командир всегда питает к своему кораблю и экипажу подлинную любовь, а для Росселли положение было особым. Он командовал несколькими подводными лодками — больше чем сам Манкузо, — и потому оставлять последнюю оказалось особенно трудно. Теперь для Росселли оставалась только штабная работа. Отныне он будет командовать всего лишь письменным столом и больше никогда не станет командиром военного корабля, не займёт пост, равный для морского офицера разве что престолу. Разумеется, он будет плавать на кораблях, давать оценку действиям их командиров, проверять идеи и тактическое мышление — но с этого момента он превратится только в гостя, которого терпят по необходимости и никогда не считают желанным. Наиболее неприятным станет то, что отныне ему придётся избегать посещения корабля, которым командовал, чтобы экипажу не пришло в голову сравнивать его стиль со стилем нового командира, подрывая таким образом авторитет капитана. Подобная ситуация, подумал Манкузо, походила, наверно, на прощание эмигрантов с родиной — как это было с его предками, последний раз оглядывающимися на берега Италии, зная, что больше никогда не вернутся сюда и что жизнь их изменилась бесповоротно.

Все три офицера разместились в служебном автомобиле Манкузо, чтобы ехать на приём в офицерский клуб. Росселли положил на пол свои сувениры, достал носовой платок и вытер слезы. Как это несправедливо! Оставить мостик такого корабля, чтобы превратиться в какого-то телефониста в штабе морских операций. Должность в объединённом комитете начальников штабов! Черт бы побрал эту должность! Росселли высморкался и задумался над береговой службой, где пройдёт остаток его карьеры морского офицера.

Манкузо отвернулся, уважая чувства соратника.

Рикс недоумевающе покачал головой. Стоит ли проявлять такие эмоции. Он уже думал о том, что сделать в первую очередь. Значит, торпедный отсек ещё не сумел добиться быстроты, положенной по нормативам? Ничего, он примет меры! А первый помощник — мастер своего дела. Гм… Какой командир не любит похвалить своего помощника? Если этот Росселли считает, что помощник уже готов занять пост капитана, это значит, что сам помощник чувствует свою силу и не станет с готовностью выполнять приказы. Риксу уже приходилось встречаться с такими. Им нужно напомнить, кто хозяин на корабле. Рикс знает, как сделать это. Но были и хорошие новости, самые лучшие — атомный реактор в полном порядке. Рикс был воспитан в традициях военно-морских сил, одержимых заботой об атомном реакторе. Командир группы ракетоносцев Манкузо слишком равнодушно относится к этому вопросу, подумал Рикс. Так же, как, наверно, и Росселли. Допустим, предохранительные системы реактора выдержали испытание — ну и что? На его корабле БЧ-5 должна быть готова к таким испытаниям каждый день! Одной из проблем подлодок класса «Огайо» является то, что системы работают слишком хорошо и надёжно, поэтому команда воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. И особенно после успешных испытаний предохранительных систем реактора. Самодовольство — предвестник катастрофы. А эти парни, командовавшие атакующими подлодками, и их глупый склад ума! Преследовать подлодку класса «Акула»! Даже на расстоянии шестидесяти тысяч ярдов — только безумец пойдёт на подобный риск. Понимает ли он, что делает?

Сам Рикс придерживался лозунга сообщества командиров ракетоносцев: мы прячемся с гордостью (менее вежливая интерпретация этого же лозунга звучала так: морские цыплята). Но чего стыдиться? Если тебя не могут найти, никто не причинит тебе вреда. Ракетоносцы не должны искать неприятностей. Задача этих судов заключалась в том, чтобы избегать их. Если уж на то пошло, атомные ракетоносцы не предназначены для ведения боевых действий против других кораблей. Рикса поразило, что Манкузо не выразил своего неудовольствия тем, что Росселли рисковал своим кораблём.

Всё-таки это придётся принять во внимание. Манкузо не сделал выговора Росселли, даже похвалил.

Манкузо командовал группой ракетоносцев, одним из которых был «Мэн». Он был награждён двумя медалями за безупречную службу. Разумеется, несправедливо, что прирождённому командиру ракетоносца приходится подчиняться кретину, привыкшему командовать атакующими подлодками, но что поделаешь? Манкузо, судя по всему, нравились агрессивные капитаны — а ведь именно он будет составлять доклад о профессиональном соответствии командира его должности. В этом и заключалось зерно истины, правда? Рикс был честолюбив. Ему хотелось занять пост командира группы ракетоносцев, затем провести некоторое время в Пентагоне, получить далее звезду контр-адмирала, назначение командующим соединения подлодок — было бы неплохо переехать в Пирл-Харбор, потому что ему нравились Гавайские острова, — затем ещё некоторое время в Пентагоне… Рикс был человеком, который наметил свою карьеру ещё до того, как стал лейтенантом. И пока он в точности следовал Морскому уставу, точнее любого другого офицера, и не свернёт с избранного им пути.

Вот только он не предполагал, что получит в начальники бывшего командира атакующих подлодок. Придётся перестроиться. Ну что ж, он и на это способен. Если русская «Акула» попадётся ему во время очередного патрулирования, он поступит точно так, как поступил Росселли, — только, разумеется, более эффективно. У него не будет другого выхода. Манкузо ожидает от него именно такого поведения, и Рикс понимал, что он соревнуется с командирами тринадцати других ракетоносцев. Чтобы стать командиром группы подлодок, ему нужно оказаться лучшим из четырнадцати. А чтобы оказаться лучшим, придётся проделать то, что произведёт впечатление на командира группы. Итак, решено — чтобы его карьера и дальше развивалась столь же успешно, как и предыдущие двадцать лет, он должен предпринять некоторые шаги, новые и странные для него. Риксу не хотелось бы делать этого, но ведь нужно заботиться о своей карьере, правда? Он знал — наступит время и когда-нибудь в углу его кабинета в Пентагоне будет висеть адмиральский флаг. Таково его предназначение, и ради него Рикс готов перестроиться. Вместе с адмиральским флагом он получит штаб, лимузин с шофёром, личное место для стоянки автомобиля на акрах асфальтовых площадок вокруг Пентагона и дальнейшее стремительное продвижение наверх, в результате которого, если ему повезёт, он окажется в кабинете Управления морскими операциями — или, ещё лучше, на посту директора Морских реакторов, который, хотя формально и уступает посту директора Управления, но автоматически влечёт за собой восемь лет исполнения обязанностей. Рикс знал, что он более пригоден именно для такой должности. Директор Морских реакторов устанавливает стратегию развития всего ядерного сообщества ВМС. Именно им подписываются правила. Подобно тому как Библия открывает путь спасения для евреев и христиан, устав и правила эксплуатации морских реакторов прокладывают дорогу к адмиральским погонам. Рикс всегда следовал уставу и правилам. Он был блестящим инженером.

* * *

Дж. Роберт Фаулер показал, что человеческие качества не чужды и ему, подумал Райан. Совещание проводилось на жилом этаже Белого дома, потому что система кондиционирования воздуха в Западном крыле ремонтировалась, и обжигающие лучи солнца, врываясь сквозь окна Овального кабинета, делали пребывание в нём невозможным. Вместо этого они разместились в верхней гостиной, той самой, где во время проведения «неофициальных» ужинов для пятидесяти — или что-то в этом роде — гостей, которые любил президент, выстраивалась очередь к буфету за закусками. Старинные кресла стояли вокруг большого обеденного стола в комнате, стены которой были расписаны фресками, изображающими исторические сцены. Более того, совещание проводилось в неофициальной атмосфере. Фаулер так и не смог привыкнуть к требованиям, которые предъявляла к нему должность президента. Когда-то он был федеральным прокурором, затем адвокатом, защищавшим преступников в суде, наконец, с головой погрузился в политику. Таким образом, вся его жизнь протекала в рабочей обстановке, где предпочитали носить развязанные галстуки и закатывали до локтя рукава рубашек. Райану казалось очень странным, что, несмотря на всё это, президент был холоден и строг в своих отношениях с подчинёнными. И уж совсем странным было то, что он вошёл в комнату, держа в руках спортивный раздел газеты «Балтимор сан», который президент предпочитал спортивным разделам всех столичных газет. Президент Фаулер был отчаянным футбольным болельщиком. Первые товарищеские игры Национальной футбольной лиги стали уже достоянием истории, и теперь он рассчитывал шансы команд в наступающем сезоне. Заместитель директора ЦРУ пожал плечами и решил остаться в пиджаке. Джек знал, что у президента сложный и противоречивый характер, а поступки таких людей обычно непредсказуемы.

39

Ради этого совещания президент заранее предпринял шаги, чтобы изменить намеченный распорядок дня. Он сел во главе стола прямо под вентиляционным отверстием, откуда вырывался поток прохладного воздуха, и даже улыбнулся присутствующим, которые размещались вокруг стола. Слева от Фаулера сидел Дж. Деннис Банкер, министр обороны. Перед тем как занять этот пост, он был исполнительным директором фирмы «Аэроспейс инкорпорейтед», а ещё раньше — лётчиком-истребителем и совершил сотню боевых вылетов в начале вьетнамской войны. Затем Банкер ушёл с военной службы и основал компанию, которую превратил в гигантский концерн с многомиллионным оборотом, охвативший южную часть Калифорнии. Когда Фаулер пригласил его занять пост министра обороны, Банкер отказался от всех коммерческих дел и сохранил под своим контролем только одно предприятие — футбольную команду «Нападающие из Сан-Диего». Во время его утверждения Конгрессом было немало шуток по этому поводу — ходили слухи, что президент назначил Банкера на пост министра обороны именно из-за его любви к американскому футболу. Банкер составлял исключение в администрации Фаулера — по своим политическим взглядам являлся «ястребом», знающим специалистом в вопросах обороны, так что к его мнению прислушивались профессиональные военные. Хотя Банкер оставил ВВС в звании капитана, он имел три креста за проявленную храбрость — неоднократно пробивался на своём F-105 к центру Ханоя. Деннис Банкер повидал жизнь. С капитанами он мог беседовать по тактическим вопросам, а с генералами — обсуждать стратегию. Его уважали как военные, так и политические деятели, а такое было редкостью.

Рядом с Банкером сидел Брент Талбот, государственный секретарь. Бывший профессор политологии в Северо-западном университете, Талбот в течение ряда лет был другом и союзником президента. Ему было семьдесят лет и со своими роскошными седыми волосами, окаймляющими его бледное умное лицо, Талбот выглядел не столько учёным, сколько старомодным джентльменом — правда, у него имелось поразительно развитое чувство, когда следует нанести решающий удар. Много лет Талбота приглашали участвовать в президентском совете по иностранным делам, а также в бесчисленном множестве других комиссий. Наконец он занял пост, где мог сам формировать политику в отношениях с иностранными государствами. Талбот не проявлял особой симпатии к политическим деятелям и вот теперь, после стольких лет, ему удалось сделать ставку на Фаулера — и выиграть. Нужно отдать ему справедливость — Талбот обладал даром предвидения. Изменения в отношениях между Востоком и Западом показали государственному секретарю, что представилась историческая возможность изменить лицо мира, и он захотел, чтобы его имя было связано с этими переменами.

Справа от президента занял место Арнолд ван Дамм, руководитель его аппарата. В конце концов, это было совещание, посвящённое политическим проблемам, и совет по этим вопросам был исключительно важен. Рядом с ван Даммом сидела Элизабет Эллиот, новый помощник президента по национальной безопасности. Райан заметил, что сегодня она выглядела подчёркнуто строго и была одета в дорогое платье с тонким дымчатым шарфом, повязанным на красивой стройной шее. Справа от неё разместился Маркус Кабот, директор ЦРУ, начальник Райана.

Менее важные участники совещания занимали, разумеется, места в стороне от сильных мира сего. Райан и Адлер сидели у дальнего конца стола, подальше от президента. Кроме того, отсюда им было хорошо видно главных участников совещания, что являлось немаловажным, когда они начнут излагать свою точку зрения.

— Думаешь, настало твоё время, Деннис? — обратился президент к своему министру обороны.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — кивнул Банкер. — Мне пришлось долго ждать, однако с двумя новыми линейными мы точно пробьёмся в Денвер в этом году.

— И там встретитесь с «Викингами», — заметил Талбот. — Скажи, Деннис, у тебя было право выбора. Почему ты не воспользовался этим и не пригласил Тони Уиллса?

— У меня уже есть три хороших полузащитника. Теперь мне были нужны линейные, а этот парень из Алабамы — просто чудо.

— Ты пожалеешь об этом, — покачал головой государственный секретарь. Тони Уиллс был студентом Северо-западного университета, членом студенческой футбольной команды звёзд, стипендиатом Родса, обладателем премии Хайсмана. Именно он почти в одиночку восстановил славу футбольной команды своего университета. К тому же Уиллс был любимцем Талбота. По общему мнению, он являлся исключительно одарённым молодым человеком, и уже начались разговоры о его политической карьере. Райану это казалось преждевременным, даже в быстро меняющейся политической атмосфере Америки. — Он ещё покажет тебе — уже в третьей игре футбольного сезона. И затем при розыгрыше суперкубка, если твоя команда сумеет добраться до финала, в чём я сомневаюсь, Деннис.

— Посмотрим, — фыркнул Банкер.

Президент, раскладывающий перед собой бумаги, засмеялся. Лиз Эллиот — Райан заметил с расстояния в двадцать футов — безуспешно пыталась скрыть неодобрение. Она уже аккуратно разложила перед собой бумаги, приготовила ручку, чтобы делать заметки в случае необходимости, и с нетерпением ждала, когда закончится этот бесцельный, пригодный для мужской раздевалки, но уж никак не для Белого дома разговор. Ну что ж, она добилась своего — получила пост, к которому стремилась, если даже для этого и потребовалась смерть человека, занимавшего его раньше. Райан теперь знал все подробности происшедшего.

— Откроем наше совещание, пожалуй, — произнёс президент Фаулер. Наступила тишина. — Мистер Адлер, расскажите нам, что происходило во время вашей поездки?

— Спасибо, господин президент. По моему мнению, почти все проблемы решены. Ватикан полностью согласен с нашим предложением и готов принять у себя участников переговоров в любое время.

— Какова была реакция Израиля? — спросила Лиз Эллиот, чтобы продемонстрировать своё знание предмета.

— Можно было ждать лучшего, — бесстрастно заметил Адлер. — Они примут участие в переговорах, но я ожидаю серьёзное сопротивление с их стороны.

— Насколько серьёзное?

— Они примут все меры, чтобы уклониться от твёрдого согласия. По их мнению, в нашем предложении есть что-то подозрительное.

— Этого следовало ожидать, господин президент, — заметил Талбот.

— А как восприняли это саудовцы? — Фаулер глянул на Райана.

— По моему мнению, сэр, они примут его. Принц Али проявил настоящий оптимизм. Мы провели целый час у короля, и его реакция была осторожной, но в целом позитивной. Больше всего их беспокоит позиция Израиля. По их мнению, израильтяне не согласятся с этим предложением, какое бы давление на них ни оказывали. В этом случае Саудовская Аравия может оказаться в двусмысленном положении. Но если не принимать этого во внимание, саудовцы проявили готовность согласиться с проектом предложения и принять участие в его осуществлении. Они предложили кое-какие изменения — я указал это в своём отчёте. Как вы сами могли убедиться, господин президент, ни одно из них не вызывает опасений. Более того, две поправки будут способствовать улучшению плана.

— Русские?

— Ими занимался Скотт, — ответил госсекретарь Талбот. — Они полностью согласны, однако тоже считают, что Израиль может возражать. Позавчера президент Нармонов прислал нам телеграмму. В ней говорится, что это предложение соответствует политическому курсу его государства. Они готовы подтвердить свою готовность ограничить продажу вооружений в этом регионе исключительно нуждами обороны.

— Неужели? — воскликнул Райан.

— Видишь, одно из твоих предсказаний уже не сбылось, правда? — усмехнулся директор ЦРУ.

— О чём вы там говорите? — спросил президент.

— Дело в том, господин президент, что продажа оружия в этом регионе — настоящая дойная корова для Советов. Сокращение поставок оружия означает для них потерянные миллиарды в твёрдой валюте — а сейчас они нуждаются в ней, как никогда раньше.

— Я действительно не ожидал этого. — Райан откинулся на спинку кресла.

40

— Кроме того, они хотят, чтобы в переговорах принимали участие и их представители. Мне это видится приемлемым. Ограничение продажи оружия — если мы сумеем продвинуться до этого пункта договора — явится дополнительной статьёй, касающейся только Америки и Советов.

Лиз Эллиот улыбнулась Райану. Она предсказала вероятность подобного шага Советов.

— В качестве компенсации русские хотят помощи в виде поставок сельскохозяйственных товаров и торговых кредитов, — продолжал Талбот. — Должен сказать, это кажется мне очень выгодным. Помощь русских в осуществлении нашего плана исключительно важна. С другой стороны, имеет для них немалое значение. Таким образом, выигрывают обе стороны. К тому же у нас избыток пшеницы, она только занимает место в хранилищах.

— Значит, единственный камень преткновения — позиция Израиля? — Президент Фаулер обвёл глазами сидящих за столом. Все участники совещания согласно закивали. — Насколько она непреодолима?

— Джек, — повернулся Кабот к своему заместителю, — как реагировал на это Авраам Бен-Иаков?

— Накануне моего вылета в Саудовскую Аравию мы с ним обедали. Он выглядел весьма расстроенным. Мне неизвестна его позиция. Я был не настолько откровенен, чтобы он мог предупредить своё правительство и…

— Что значит «не настолько», Райан? — резко прервала его Эллиот.

— Это значит, что я ничего ему не сказал, — ответил Райан. — Посоветовал подождать дальнейшего развития событий. Разведывательным службам такое не очень нравится. Думаю, он чувствовал, что что-то происходит, но так и не узнал ничего определённого.

— Когда я рассказал им о нашем предложении, они выглядели крайне удивлёнными, — поддержал Адлер Райана. — Они явно чего-то ждали, но не того, что я им преподнёс.

Госсекретарь подался вперёд.

— Господин президент, на протяжении двух поколений Израиль жил с мыслью, что только он и никто больше несёт ответственность за собственную национальную безопасность. Это превратилось у израильтян почти в манию — они верили в это, хотя ежегодно мы поставляли им огромное количество вооружений и обеспечивали деньгами. Так что официальная политика израильского правительства опирается на такое представление, как на реальность. Их неотступно преследует страх — боязнь, что, доверив свою безопасность доброй воле иных стран, они станут уязвимыми и не смогут защитить себя в нужный момент.

— Слушать все это уже надоело, — холодно заметила Лиз Эллиот.

Не надоело бы, если бы шесть миллионов твоих соплеменников превратились в дым крематориев, подумал Райан. Господи, неужели нас уже не трогает память об истреблении, которому подвергли евреев?

— Полагаю, мы все единодушны в том, что двусторонний договор между Соединёнными Штатами и Израилем получит единодушное одобрение Сената, — произнёс Арни ван Дамм, впервые взяв слово.

— Насколько быстро мы сумеем развернуть необходимые воинские формирования на территории Израиля? — поинтересовался президент.

— С того момента, как вы нажмёте кнопку, сэр, для этого потребуется примерно пять недель, — ответил министр обороны. — Уже сейчас формируется Десятый механизированный кавалерийский полк. В общем-то это часть, обладающая мощью тяжёлой бригады. Она способна разбить — точнее уничтожить — любую бронетанковую дивизию арабов. Кроме того, мы добавим — для вида — подразделение морской пехоты, а после того, как договоримся о базировании наших кораблей в Хайфе, у нас в восточной части Средиземного моря почти неотлучно будет находиться авианосная группа. А вместе с авиакрылом истребителей-бомбардировщиков F-16, базирующимся на Сипилии, — это мощная сила. К тому же и военным такое не может не понравиться. Они смогут готовить войска на большой территории. Мы станем пользоваться нашей базой в пустыне Негев точно так же, как и Национальным центром подготовки в Форт-Ирвине. Нет лучшего способа поддерживать на высоком уровне боевую подготовку, чем постоянная и непрерывная тренировка. Разумеется, на это потребуются немалые ассигнования, но…

— Но мы готовы пойти на это, — перебил его спокойным голосом Фаулер. — Решение ближневосточной проблемы стоит любых денег, и у нас не возникнет трудностей с выделением средств при рассмотрении этого вопроса в конгрессе, не правда ли, Арни?

— Всякий конгрессмен, который попытается возражать, навсегда поставит точку на своей карьере, — уверенно ответил начальник аппарата президента.

— Значит, всё дело в том, чтобы преодолеть сопротивление израильтян? — спросил Фаулер.

— Совершенно верно, господин президент, — ответил Талбот за всех присутствующих.

— Итак, как лучше всего убедить их? — Вопрос президента был чисто риторическим. Ответ был очевиден. Правительство Израиля, находящееся сейчас у власти, подобно предыдущим правительствам на протяжении последних десяти лет, представляло собой неустойчивую коалицию нескольких политических групп с различными интересами. Стоило Вашингтону подтолкнуть его — и оно рухнет. — Какова позиция остального мира?

— Страны НАТО не станут возражать. — Раньше, чем Талбот успел открыть рот, ответила Эллиот. — Остальные страны — члены ООН согласятся с нами, исламский мир последует их примеру. Если Израиль станет сопротивляться, он окажется в полной изоляции.

— Мне бы не хотелось оказывать на Израиль слишком сильное давление, — заметил Райан.

— Это не входит в вашу компетенцию, доктор Райан, — ответила Эллиот сладким голосом. Несколько лиц повернулись в его сторону, глаза кое-кого недовольно сузились — никто не поддержал Райана.

Наступила неловкая тишина.

— Вы совершенно правы, доктор Эллиот, — произнёс наконец Райан. — Однако не менее справедливо и то, что слишком явное давление окажет воздействие, противоположное тому, на которое рассчитывает президент. Кроме того, существуют ещё и моральные соображения.

— О моральной стороне дела, доктор Райан, мы позаботимся, — сказал президент. — Здесь все просто: в этом регионе было достаточно войн, и пришло время положить им конец. Наш план рассчитан именно на это.

«Наш план», отметил про себя Райан. Глаза ван Дамма дрогнули, но он промолчал. Джек понял, что в этой комнате он в одиночестве — таком же, на которое президент собирался обречь Израиль. Наклонив голову, он посмотрел в свои записи. Подумаешь, «моральная сторона дела», пронеслась у него гневная мысль. Просто желание оставить отпечатки своих ног в песках времени, стремление создать политический капитал, представив себя Великим Миротворцем. Но сейчас не время быть циником, и хотя план больше не принадлежал Райану, он утешался тем, что его осуществление принесёт немалую пользу миру.

— Допустим, нам придётся оказать на них давление, — произнёс президент Фаулер тихим голосом. — Как? Ничего жёсткого, просто послать им чёткий и ясный сигнал.

— На следующей неделе мы собирались направить Израилю крупную партию запасных частей для военно-воздушных сил. Они заменят радиолокационные системы на всех истребителях-бомбардировщиках F-15, — заметил министр обороны Байкер. — Есть и другие поставки, но радиолокационные системы представляют для них наибольший интерес. Мы сами устанавливаем эти совершенно новые приборы. То же самое относится и к системам запуска ракетных снарядов на самолётах F-16. В вопросах обороны страны израильтяне больше всего полагаются на военно-воздушные силы. И если мы — по техническим причинам — задержим названные поставки, они сразу поймут, что от них требуется.

— И это можно осуществить без лишнего шума? — спросила Эллиот.

— Мы дадим им понять, что скандал не поможет, — произнёс ван Дамм. — Если речь президента на заседании Ассамблеи ООН будет хорошо принята — а этого следует ожидать, — у нас появится возможность обезоружить израильское лобби в нашем конгрессе.

— Может быть, есть смысл смягчить обстановку и предложить им более крупные поставки оружия вместо того, чтобы выводить из строя системы, уже находящиеся у них на вооружении. — Это была последняя попытка Райана.

Эллиот тут же оборвала его:

41

— Мы не можем позволить себе подобное.

— Вряд ли удастся выделить дополнительные ассигнования на оборону из нашего бюджета, даже ради помощи Израилю, — согласился с нею ван Дамм. — У нас просто нет денег.

— Мне бы хотелось предупредить их заранее — если мы действительно собираемся давить на них, — заметил государственный секретарь.

— Нет. Если нужно, чтобы они поняли, следует сделать это решительно и без колебаний, — качнула головой Лиз Эллиот. — Им нравится сила. Они поймут.

— Отлично. — Президент сделал последнюю пометку у себя в блокноте. — Итак, храним полное молчание до речи на будущей неделе. Я внесу в неё изменения и приглашу израильтян принять участие в официальных переговорах через две недели в Риме. Мы дадим им понять, что либо они соглашаются с планом, либо последствия окажутся тяжёлыми для них. И подчеркнём, что на этот раз это не блеф. Дабы они поняли, что от них требуется, сделаем так, как рекомендует министр обороны Банкер, и неожиданно. Есть ещё замечания?

— Если что-то просочится?.. — тихо спросил ван Дамм.

— Как обстоят дела в Израиле? — Эллиот посмотрела на Скотта Адлера.

— Я сказал им, что проблема в высшей степени щекотливая, но…

— Брент, свяжись по телефону с их министром иностранных дел и предупреди его, что, если они поднимут шум до моего обращения к делегатам ООН, их ждут серьёзные неприятности.

— Хорошо, господин президент.

— Что касается лиц, принимавших участие в этом совещании, отсюда никакой информации просочиться не должно. — Замечание президента было явно адресовано тем, кто сидел у дальнего конца стола. — Совещание закончено.

Райан собрал бумаги и вышел в коридор. За ним тут же последовал Маркус Кабот.

— Когда ты научишься не открывать рот, Джек?

— Послушайте, директор, если мы надавим на них слишком сильно…

— То добьёмся своего.

— По-моему, это — неверный и глупый шаг. Да, мы добьёмся своего. Пусть на это уйдёт несколько лишних месяцев, но они все равно согласятся. Бессмысленно угрожать им.

— Президент хочет, чтобы всё было сделано в соответствии с его пожеланиями. — Кабот повернулся и пошёл прочь.

— Хорошо, сэр, — ответил Джек ему в спину.

Дискуссия была закончена.

В коридор вышли остальные. Талбот кивнул Райану и подмигнул. Никто больше даже не посмотрел в его сторону. Потом Адлер о чём-то пошептался со своим боссом и подошёл к Райану.

— Удачная попытка, Джек. Несколько минут назад тебя едва не вышвырнули с твоего поста.

Эти слова изумили Райана. Неужели в его обязанности не входит говорить то, что он думает?

— Послушай, Скотт, если мне нельзя выражать свою…

— Да, нельзя. Нельзя возражать президенту — по крайней мере этому. Твоё положение в правительстве недостаточно высоко, чтобы убедить его в том, что он ошибается. Брент хотел было сказать именно это, но ты опередил его — и проиграл. Более того, заставив президента занять непримиримую позицию, ты не оставил Талботу возможностей маневрировать. Так что в следующий раз лучше помолчи.

— Спасибо за поддержку. — В голосе Райана прозвучала обида.

— Да пойми же, Джек, ты сам все испортил. Ты высказал правильные соображения, но выбрал ошибочную форму. Пусть это будет тебе уроком. — Адлер помолчал. — Между прочим, босс высоко оценил твою деятельность в Эр-Рияде. Если научишься молчать, когда требуется, сказал он, цены тебе не будет.

— Ну что же, и на том спасибо. — Адлер был совершенно прав, и Райан понимал это.

— Ты сейчас куда?

— Домой. Сегодня мне нечего делать в Управлении.

— Тогда поехали с нами. Брент хочет поговорить с тобой. Пообедаем у меня в кабинете. — Адлер повёл Райана к лифту.

* * *

— Ну, а ваше мнение? — спросил президент, все ещё сидя за столом.

— Мне кажется, что все развивается как нельзя лучше, — ответил ван Дамм. — Особенно если удастся осуществить это перед выборами в конгресс.

— Да, завоевать ещё несколько мест было бы недурно, — согласился Фаулер. Первые два года его администрации прошли тяжко. Проблемы с бюджетом, усугублённые экономическими трудностями, которые никак не могли выровняться, усложнили осуществление его программ. В результате его стиль управления страной сопровождался в основном не восклицательными, а вопросительными знаками. Предстоящие выборы в конгресс, намеченные на ноябрь, станут первым пробным камнем и продемонстрируют, насколько новый президент популярен — или непопулярен — в стране. Первые результаты опроса населения оказались крайне неопределёнными. Традиционно партия президента обычно теряла несколько мест в конгрессе, но Фаулер не мог себе этого позволить. — Жаль, конечно, что придётся оказать давление на израильтян, но…

— С политической точки зрения это окажется выгодным… если удастся заключить договор.

— Удастся, — откликнулась Эллиот. — Надо только не опоздать, и тогда к шестнадцатому октября договор будет утверждён сенатом.

— Ты очень честолюбива, Лиз, — заметил Арнолд. — Ну ладно, мне пора за работу. Если позволите, господин президент…

— До завтра, Арни.

Фаулер подошёл к окнам, выходящим на Пенсильвания-авеню. Обжигающие волны августовского зноя колыхали воздух над тротуарами и мостовыми. На противоположной стороне улицы, в сквере Лафайета, виднелись два лозунга сторонников антиядерного движения. Фаулер недовольно фыркнул. Неужели эти глупые хиппи не понимают, что атомные бомбы ушли в историю? Он повернулся к своему помощнику по национальной безопасности.

— Пообедаешь со мной, Элизабет?

— С удовольствием, Боб, — улыбнулась доктор Эллиот своему боссу.

* * *

От увлечения брата наркотиками осталась только одна полезная вещь — деньги. Он оставил после своей смерти почти сто тысяч долларов — в старом потрёпанном чемодане. Марвин Расселл взял деньги и переехал в Миннеаполис, где купил хорошую одежду, пару приличных чемоданов и билет. Среди многих полезных навыков, которые он приобрёл в тюрьме, было то, как должным образом изменить не только имя, но и весь свой образ. Сейчас у него было три варианта, включая паспорта, о которых не было известно полиции. Кроме того, в тюрьме его научили, как стать незаметным. Купленные им костюмы были приличными, но не бросались в глаза. Он приобрёл билет на рейс, который, по его расчётам, будет полупустым, и сэкономил таким образом пару сотен долларов. Оставленные братом деньги — 91 тысяча 545 долларов — нужно было растянуть на длительное время, а он знал, что жизнь там, куда он направляется, дорогая. В то же время жизнь там и очень дешёвая, хотя и не в финансовом выражении. Однако давным-давно Марвин понял, что воин должен быть готовым и к этому.

Во Франкфурте он сделал пересадку и полетел на юг. Будучи умным и дальновидным человеком, Марвин однажды, года четыре назад, принял участие в чём-то вроде международной конференции. Ради этого он принёс в жертву один из своих паспортов и созданный соответственно ему образ. На этой конференции Марвину удалось установить несколько полезных контактов, но самое главное — он узнал, как в случае необходимости связаться с нужными ему людьми. Международное сообщество террористов отличается крайней осторожностью и недоверием. И понятно почему — ведь против них сконцентрировали свои силы все организации правопорядка. Он так и не узнал, насколько ему повезло: из троих, с кем он сумел установить контакт, за одним давно следили, а ещё двоих — членов «Красных бригад» — незаметно арестовали вскоре после конференции. Однако Расселл воспользовался одной из явок, ещё продолжавших функционировать. Этот контактер направил его в Афины на встречу за ужином, где его подвергли проверке и допустили к дальнейшему прохождению по тайным каналам. Расселл поспешно вернулся в свой отель — местная пища ему не нравилась — и сел, терпеливо ожидая звонка. Сказать, что он нервничал — значит не сказать ничего. Несмотря на всю свою природную осторожность, Марвин знал, насколько он уязвим. У него не было даже карманного ножа, чтобы защитить себя — путешествовать с оружием было слишком опасно, — и любой полицейский, опознавший его, мог без труда пристрелить Марвина. Что, если канал, по которому его направили, находится под наблюдением полиции? Если это так, то его арестуют прямо в отеле — или заманят в хитро поставленную ловушку, из которой ему вряд ли удастся спастись живым. Европейские полицейские далеко не так строго соблюдают конституционные права, как их американские коллеги, — но эта мысль исчезла едва возникнув. Разве агенты ФБР проявили милосердие к его брату?

42

Проклятье! Ещё один воин племени сиу погиб, пристреленный как собака. Ему не дали даже спеть предсмертную песнь. Но они заплатят за это. Однако лишь в том случае, подумал Марвин Расселл, если он останется в живых.

Он сидел у окна в тёмной комнате — свет Марвин выключил — и следил за транспортом на улице в ожидании, когда зазвонит телефон, и настороже на случай появления полицейского автомобиля. Как заставить их заплатить за смерть брата и другие несчастья, причинённые его племени? — думал он. Расселл не знал этого да и не особенно беспокоился. Лишь бы ему поручили что-нибудь важное. Деньги он уложил в пояс. Но тут Марвина подвела его атлетическая фигура — толстый пояс с деньгами трудно спрятать на тонкой мускулистой пояснице. Однако Расселл понимал, что он не может позволить себе расстаться с деньгами — что тогда станет он делать? Следить за тратой денег было непросто. Марки в Германии, драхмы здесь… К счастью, билеты на самолёт он покупал за доллары. Именно по этой причине Расселл старался летать на американских авиалиниях и совсем не потому, что ему нравился звёздно-полосатый флаг на хвостовом стабилизаторе авиалайнеров. Зазвонил телефон. Расселл поднял трубку.

— Слушаю.

— Завтра, в половине десятого, возле отеля, с чемоданом, готовый к полёту. Понятно?

— В половине десятого, ясно. — На противоположном конце линии трубку положили раньше, чем он успел произнести что-то.

— Хорошо, — пробормотал Расселл. Он встал и подошёл к кровати. Дверь была заперта на два оборота, предохранительная цепочка на месте, а ручку двери Расселл подпёр стулом. Он сел и задумался. Если это ловушка, его захватят прямо перед отелем — или увезут в машине и арестуют потом, чтобы не привлекать внимания прохожих. Но уж, конечно, не захотят договариваться о встрече и потом врываться в отель и ломать дверь. Наверно, не захотят. Трудно сказать, как мыслят полицейские, правда? Поэтому он лёг спать не раздеваясь, в джинсах и поясе с деньгами вокруг талии. В конце концов, ему надо опасаться и воров…

Здесь солнце встало так же рано, как и дома. Как только первые оранжевые лучи заглянули в окна, Расселл проснулся. Приехав в отель, он попросил, чтобы его разместили в номере с окнами на восток. Он помолился солнцу и приготовился к отъезду. Завтрак Расселл заказал заранее, и его доставили в номер — это стоит несколько лишних драхм, но какое это имеет значение? Он уложил те немногочисленные вещи, которые достал из чемодана, и к девяти уже был готов и очень нервничал. Если с ним что-нибудь случится, то это произойдёт в ближайшие тридцать минут. Не исключено, он умрёт ещё до обеда, — в чужой стране, далеко от духов своего племени. Вернут ли его тело для погребения в Дакоту? Вряд ли. Он просто исчезнет с лица Земли. Действия, которые он приписывал полицейским, ничем не отличались от тех, которые предпринял бы он сам, но разумная тактика воина соответствовала тактике его противника, правда? Расселл расхаживал по комнате, глядя из окна на автомобили и уличных торговцев. Любой из них, продающий безделушки или кока-колу туристам, может запросто оказаться полицейским. И не один, скорее десяток. Полицейские не любят честные схватки, верно? Они стреляют из засады и нападают, лишь когда их намного больше.

9.15. Цифры на электронных часах выскакивали то быстро, то медленно, в зависимости от того, как часто Расселл оборачивался, чтобы посмотреть на них. Пора. Он взял чемоданы и не оглядываясь вышел из комнаты. До лифта было всего несколько шагов, и кабина прибыла так быстро, что тревога Расселла только усилилась. Через минуту он был в вестибюле. Отклонил помощь посыльного и сам донёс чемоданы до стойки портье. Оставалось только расплатиться за завтрак, и он отдал положенные драхмы. До половины десятого было ещё несколько минут, и он подошёл к газетному киоску. Что происходит в мире? Марвин ощущал странное чувство любопытства, странное потому, что он жил в крохотном мире, состоящем из опасностей, ответных действий и манёвров. Что такое мир? — спрашивал он себя. Миром для него было то, что он видел в данную минуту, сфера пространства, ограниченная его чувствами. Дома Расселл видел далёкий горизонт и огромный купол неба над ним. А вот здесь действительность была ограничена стенами и простиралась всего на сотню футов от одного горизонта до другого. Внезапно его охватило острое чувство беспокойства. Он знал, что такое быть объектом охоты, и попытался справиться с этим чувством. Посмотрел на часы — 9.28.

Расселл подошёл к стоянке такси, не зная, что делать дальше. Он остановился, поставил чемоданы на тротуар и с деланной небрежностью оглянулся по сторонам. Это потребовало от него немалых усилий — он знал, что в это мгновение на него могут быть направлены дула автоматов. Неужели он погибнет подобно Джону? Пуля пробьёт ему голову, неожиданно, без всякого предупреждения, и он рухнет на асфальт и умрёт, как животное, без всякого достоинства, присущего человеку. От такой мысли ему стало дурно. Расселл сжал свои могучие руки в тугие кулаки, чтобы они не дрожали. К нему приближался автомобиль, и водитель смотрел на него. Наконец-то! Расселл поднял чемоданы и пошёл к машине.

— Мистер Дрейк? — Это было имя, под которым сейчас путешествовал Расселл. Водитель был не тот мужчина, которого он встретил за ужином. Ему стало ясно, что он имеет дело с профессионалами, каждый из которых выполняет своё поручение. Это был хороший знак.

— Да, это я, — ответил Расселл с улыбкой, похожей на гримасу.

Шофёр вышел из машины и открыл багажник. Расселл уложил туда чемоданы, затем, подойдя к дверце, сел на сиденье рядом с водителем. В случае западни он успеет задушить его и таким образом чего-то достигнет.

В пятидесяти метрах позади в старом «опеле», раскрашенном под такси, сидел сержант полиции Спиридон Папаниколау. С роскошными чёрными усами, жуя ватрушку, он меньше всего походил на полицейского. В «бардачке» машины лежал небольшой автоматический пистолет, но Папаниколау, подобно большинству европейских полицейских, не был хорошим стрелком. Его настоящим оружием была камера «Никон», спрятанная под сиденьем. Сейчас он выполнял задание Министерства общественного порядка и вёл наблюдение. У него была фотографическая память на лица — камера применялась для удобства тех, кто не отличался талантом, которым Папаниколау по праву гордился. Исполняемая им работа требовала бесконечного терпения, но у него терпения было в избытке. Всякий раз, когда полицейскому начальству становилось известно о возможном нападении террористов в районе Афин, Папаниколау отправлялся на охоту в окрестности отелей, аэропортов и причалов. Он был не единственным полицейским, выполняющим подобные задания, но зато справлялся с ними лучше других. Папаниколау обладал настоящим нюхом на террористов, подобно тому как его отец обладал нюхом на места, где лучше всего ловится рыба. Кроме того, он ненавидел террористов. Он ненавидел всех преступников во всём их разнообразии, но террористов — особенно, и Папаниколау выходил из себя, когда правительство то и дело меняло своё отношение к этим мерзавцам, то позволяя им оставаться в Греции, то выгоняя прочь. Папаниколау считал, что этим убийцам не место в его древней и благородной стране. Сейчас правительство опять изменило политику и потребовало изгнать их из Греции. Неделю назад поступило сообщение о том, что кого-то из Народного фронта освобождения Палестины вроде бы видели неподалёку от Парфенона. Четыре агента из группы Папаниколау находились в аэропорту. Ещё несколько проверяли причалы, а вот сам он любил следить за отелями. Ведь останавливаться где-то надо. Они никогда не выбирали лучших, чтобы не выделяться. И не жили в плохих — мерзавцы любили определённую степень комфорта. Средненькие, удобные семейные пансионаты в переулках, среди множества путешественников студенческого возраста, чей непрерывный поток — то входили, то уходили — затруднял обнаружение какого-то определённого лица. Но у Папаниколау были глаза отца. Он мог опознать человека на расстоянии семидесяти метров, посмотрев на него всего полсекунды.

43

А у водителя «фиата» было знакомое лицо. Папаниколау не мог припомнить имя этого человека, но знал, что уже где-то видел его. Может быть, в досье на «неизвестных», на одной из сотен фотографий, постоянно присылаемых из Интерпола и из военной контрразведки, сотрудники которой жаждали крови террористов, в то время как правительство то и дело срывало их планы. Это была страна Леонидаса и Ксенофана, Одиссея и Ахилла. Греция — Эллада для сержанта — родина древних героев, страна, где родились свобода и демократия, — совсем не место, где иностранные подонки могут безнаказанно убивать…

А вот кто с ним? — подумал Папаниколау. Одет по-американски… Правда, странные черты лица. Быстрым движением он поднял камеру, до предела увеличил изображение и сделал три снимка, затем снова спрятал камеру под сиденье. «Фиат» тронулся с места… Ну что же, посмотрим, куда они направляются. Сержант включил на своём такси сигнал «занято» и выехал с места стоянки.

Расселл поудобнее устроился на сиденье. Он решил не пристёгиваться. Если понадобится выскочить из машины, ремень будет только лишним препятствием. Водитель знал своё дело, умело вёл машину в оживлённом транспортном потоке. И молчал. Это устраивало Расселла. Он наклонил голову и посмотрел вперёд, пытаясь увидеть ловушку. Затем американец окинул взглядом салон автомобиля. Оружия не видно, никаких следов микрофонов или радиооборудования. Разумеется, это ещё ничего не значило, но он решил всё-таки посмотреть. В конце концов Расселл притворился, что хочет отдохнуть, и повернулся так, чтобы смотреть вперёд, через ветровое стекло, и назад — в зеркало на правом борту машины. Сегодня его охотничий инстинкт был напряжён до предела. Опасность угрожала отовсюду.

Водитель «фиата», казалось, вёл машину без определённой цели. Разумеется, Расселлу было трудно утверждать это с уверенностью. Улицы Афин строились ещё до появления колесниц, и более поздние уступки колёсному транспорту не сумели превратить Афины в Лос-Анджелес. Несмотря на то что автомобили на улицах были крохотными, движение транспорта превратилось в одну, едва двигающуюся огромную пробку. Расселлу хотелось поинтересоваться, куда они едут, но он знал, что спрашивать не имеет смысла. Он не сумеет отличить правдивый ответ от обмана, и, даже если получит правдивый ответ, скорее всего ничего не поймёт. Плохо это или хорошо, но ему придётся подчиниться выбранному для него курсу. Расселл не чувствовал себя от этого спокойнее, однако отрицать правду значило лгать себе, и он не мог пойти на это. Единственное, что ему оставалось, — это сохранять бдительность. Расселл так и поступил.

Они едут в аэропорт, подумал Папаниколау. Вот это действительно удача. Вдобавок к полицейским из его группы там находятся по крайней мере двадцать полицейских других служб, вооружённых пистолетами и автоматами. Так что всё будет просто. Несколько полицейских, одетых в штатское, подойдут к ним вплотную, а когда двое вооружённых полицейских в форме пройдут мимо и привлекут внимание сидящих в «фиате», можно будет взять их — ему нравился этот американский эвфемизм — спокойно и не поднимая шума. Отведём их в боковую комнату аэропорта, чтобы убедиться, что они собой представляют, а если сержант ошибся, что ж, расхлёбывать кашу — обязанность капитана. Извините, заявит капитан, но ваша внешность похожа на описание, полученное нами от… — ему придётся придумать, на кого удобнее возложить вину, может быть на французов или итальянцев. Сами понимаете, как важно следить за безопасностью международных воздушных рейсов. Затем билеты этих двоих — если их заподозрили напрасно — будут обменены на первых класс. Почти всегда все обходилось без скандала.

А вот если лицо принадлежало тому, кого подозревал Папаниколау, это будет для сержанта третий террорист, задержанный в этом году. Может быть, даже четвёртый. Только потому, что его спутник одет как американец, совсем не значит, что он на самом деле приехал из США. Четверо за восемь месяцев — нет, даже за семь, поправил себя Папаниколау. Не так уж плохо для несколько эксцентричного полицейского, предпочитающего работать в одиночку. Папаниколау решил немного приблизиться к «фиату». Ему не хотелось потерять такую «ценную» рыбку в городском транспорте.

Расселл насчитал множество такси. Они перевозят в основном туристов или тех, кому не хочется управлять машиной в такой каше… Как странно! Он не сразу понял почему. Ну конечно! В этом такси не горит знак на крыше, а внутри сидит один водитель. У незанятых машин знак включён, а если такси везёт пассажиров, то знак выключается. По-видимому, включённый знак — примета свободного такси, решил он. Но у этой машины — единственной среди многих — свет не горел. Водитель «фиата» ехал не торопясь и свернул направо на улицу, что вела, казалось, к настоящему шоссе. Большинство такси не сделало этого поворота, а вот машина с выключенным знаком на крыше последовала за ними. Расселл не знал, едут ли они сейчас в сторону музеев или торговых центров.

— Нас ведут, — спокойно заметил он. — Может быть, кто-то из твоих друзей прикрывает нас сзади?

— Нет. — Водитель мгновенно взглянул в зеркало заднего обзора. — Какой из них, по-твоему?

— Это не «по-моему», приятель. Я знаю точно. Такси в пятидесяти ярдах от нас, грязно-белого цвета, с выключенным знаком на крыше. Тип машины мне не известен. Тебе следовало быть повнимательнее. — Неужели это и есть ловушка? — подумал Расселл. Убить водителя не составит труда. Невысокий парень с тонкой худой шеей — свернуть её ему будет не сложнее, чем курёнку.

— Спасибо. В самом деле, я промахнулся, — ответил водитель, тоже заметив сопровождающее их такси. Кто это может быть? Посмотрим.

Он сделал неожиданный поворот. Такси последовало за ними.

— Ты прав, дружище, — задумчиво произнёс водитель. — Как тебе удалось заметить его?

— Я привык замечать все, что происходит вокруг меня.

— Понятно… это меняет наши планы.

В голове водителя проносились разные варианты. В отличие от Расселла он знал, что никакая ловушка им не угрожает. Хотя он не сумел проверить, что на самом деле представляет собой его пассажир, ему было ясно, что никакой полицейский или агент спецслужб не предупредил бы о хвосте. Скорее всего не предупредил бы, поправился он. Однако есть способ убедиться в этом с полной уверенностью. Водитель тоже был разгневан на греков. Один из его товарищей исчез с улицы Пирея в апреле и появился в Англии через несколько дней. Сейчас он находится в тюрьме Паркхерст на острове Уайт. Было время, когда они действовали в Греции относительно безнаказанно, пользуясь этой страной как надёжным перевалочным пунктом. Водитель понимал, что не следовало осуществлять здесь настоящие террористические операции — надёжное убежище и место, откуда совершались вылазки в другие страны, было слишком ценным, чтобы его не оберегать как зеницу ока, — но это не уменьшало гнева против греческой полиции.

— Не исключено, что нам понадобится принять кое-какие меры.

— У меня нет оружия.

— Я вооружён. Но мне не хотелось бы прибегать к оружию. Ты сильный?

Вместо ответа Расселл левой рукой сжал колено водителя.

— Достаточно. Ты убедил меня, — бесстрастно произнёс водитель. — Если ты повредишь мне колено, я не смогу вести машину. Тебе уже приходилось убивать?

— Да, — ответил Расселл. Он ещё никогда не убивал человека, но ему приходилось убивать множество других живых существ. — Это будет нетрудно.

Водитель кивнул и увеличил скорость, направляясь к окраине города. Ему нужно найти…

Папаниколау нахмурился. Они больше не ехали в сторону аэропорта. Хорошо, что он не остановился и не предупредил о прибытии. Ничего страшного. Сбавив скорость, он скрылся за другими автомобилями. Яркая окраска выделяла «фиат» среди машин, и, когда движение ещё поредеет, он будет следить за ним издалека. Может, они едут к убежищу террористов. Тогда нужно быть предельно осторожным. Зато и полученная информация окажется весьма ценной. Узнать адрес места, где скрываются террористы, — лучше и не придумаешь. Затем сюда прибудет группа захвата или служба контрразведки установит слежку за домом, чтобы опознать все больше и больше подозреваемых, а потом захватит сразу трех или даже больше мерзавцев. Вот когда он получит награду и продвинется по службе. Ему снова пришло в голову, что следовало бы сообщить по радио о том, что он занят, — но что именно сообщить? Папаниколау понимал, что в азарте преследования пока он может передать лишь одно — он увидел знакомое лицо. Но как вспомнить имя? А вдруг глаза обманули его? Вдруг это лицо кого-то совсем другого, скажем, обычного преступника?

44

Спиридон Папаниколау ворчал про себя, проклиная судьбу и своё невезение, но его опытные глаза неустанно следили за «фиатом». Они въехали в старую часть Афин, пронизанную узкими улочками. Это не был престижный район для богатых, здесь проживали рабочие. Узкие извилистые улицы сейчас были почти пустыми. Тот, кто работал, находился сейчас на службе. Домашние хозяйки разошлись по магазинам. Дети играли в парке. К тому же в это время года много отпускников уезжают отдыхать на острова, так что улицы были пустыми более обычного. Внезапно «фиат», затормозив, свернул вправо в один из бесчисленных переулков.

— Ты готов?

— Да.

Автомобиль на мгновение остановился. Расселл уже снял пиджак, думая, а не ловушка ли это, наконец. Впрочем, теперь это уже не имело значения. Что будет — то будет. Он сжимал и разжимал могучие ладони, направляясь по улице назад.

Сержант увеличил скорость, чтобы побыстрее достичь поворота. Если они скроются в лабиринте этих переулков, ему придётся быть совсем рядом, чтобы следить за ними. Ничего не поделаешь — может быть, его заметили. Тогда он вызовет помощь по радио. В конце концов, работа полицейского соткана из случайностей. Как только сержант приблизился к перекрёстку, он увидел в переулке мужчину. Тот стоял и читал газету. Это не один из тех, за кем следил Папаниколау, — без пиджака, правда, лицо повёрнуто в сторону и поза напоминает какого-то киноактёра. При этой мысли сержант даже улыбнулся — но улыбка тут же исчезла. Он заметил, что «фиат» остановился всего в двадцати метрах и задним ходом двигается к нему. Сержант нажал на тормоза и начал было поворачивать голову, глядя назад, чтобы развернуть машину, как к его лицу протянулась рука. Он инстинктивно поднял руки, пытаясь защищаться, но опоздал. Одна мощная ладонь схватила его за подбородок, другая опустилась на затылок. Руки нападавшего резко повернули его голову — и сержант увидел американца. Но увидел его лишь на миг — шейные позвонки громко хрустнули, и этот звук дал понять полицейскому, что он мёртв, словно в него попала пуля. В последнее мгновение он узнал лицо — у мужчины были действительно странные черты, как у артиста, как у артиста, как у…

Расселл отскочил в сторону и махнул рукой. «Фиат» рванул вперёд, затем резко подал назад и врезался в такси. Голова таксиста безвольно качнулась на сломанной шее. Он уже мёртв, подумал Расселл. Надо убедиться. Наклонившись к таксисту, он попытался нащупать пульс. Шейные — да и спинные — позвонки сломаны. Расселл подбежал к «фиату». Опускаясь на сиденье, он улыбнулся про себя. Как просто…

— Он мёртв. Поехали отсюда!

— Ты уверен?

— Я сломал ему шею, как спичку. Не сомневайся. Совсем несложно, хлипкий мужичонка.

— Хочешь сказать, вроде меня? — Водитель повернулся к Расселлу и усмехнулся. Ему, разумеется, придётся бросить машину, однако эйфория спасения и убийства противника была сейчас его главным чувством. К тому же он нашёл товарища — надёжного и достойного.

— Как тебя зовут?

— Марвин.

— А меня — Ибрагим.

* * *

Речь президента была триумфальной. Он знает, как обращаться к слушателям, подумал Райан, когда в зале заседаний Генеральной Ассамблеи раздались аплодисменты. На лице президента появилась благодарная, хотя не без холодка улыбка, когда он поклонился собравшимся делегатам из ста шестидесяти — или более того — стран. Телевизионные камеры показали крупным планом израильскую делегацию, чьи аплодисменты оказались не столь восторженными, как у делегатов арабских государств: судя по всему, израильтян не успели подробно информировать о происходящем. Советская делегация превзошла себя и присоединилась к тем, кто аплодировал стоя. Райан нажал на кнопку дистанционного управления и выключил телевизор ещё до того, как комментатор службы новостей Эй-би-си начал излагать содержание выступления президента. Черновик речи лежал у Райана на столе, и он делал пометки у себя в блокноте. Несколько минут назад по телексу передали приглашения Ватикана всем заинтересованным министерствам иностранных дел. Они пришлют своих представителей в Рим через десять дней. Проект договора был подготовлен. Стремительные шаги, предпринятые втайне от всех горсткой послов и их патронов-чиновников, информировали остальные правительства, чего следует ожидать, и результатом стало всеобщее одобрение. Израильтяне знали об этом. Было разрешено просочиться кое-каким сведениям — в желательных, разумеется, направлениях. А если они всё-таки будут сопротивляться — ну что же, Банкер приостановил отправку крупной партии запчастей для израильских ВВС, и израильтяне были настолько потрясены этим, что ещё не успели прореагировать. Если уж быть более точным, их предупредили, чтобы они никак не реагировали, если хотят получить новые радиолокационные системы. Израильское лобби в конгрессе уже начало действовать — у него были свои источники на разных уровнях американского правительства, — и конгрессмены, занимающие наиболее ответственные посты, получили осторожные запросы. Однако Фаулер двумя днями раньше собрал лидеров конгресса и сообщил им о своих планах. В результате предварительные намётки гласили, что План Фаулера будет принят весьма благожелательно. Председатель Комитета по иностранным делам сената и его ведущие члены обещали, что проекты обоих договоров будут одобрены в течение недели. Это действительно может произойти, подумал Райан, и на Ближнем Востоке может наконец наступить мир. Во всяком случае шаги, предпринятые Соединёнными Штатами, не нанесут никакого ущерба. Подтверждением тому — вся репутация Америки, которую она заслужила во время столь рискованной войны в Персидском заливе. Арабы рассматривают американские намерения как коренное изменение в политике США — это действительно было резким поворотом, в результате которого американцы решили приструнить израильтян. Израиль придёт к аналогичной точке зрения, но для них это не соответствовало действительности. Мир на Ближнем Востоке будет гарантирован единственным возможным способом — военной и политической мощью Америки. Конец конфронтации между Востоком и Западом сделал это возможным, и Америка вместе с остальными крупными государствами решила продиктовать условия справедливого мира. Не совсем так, поправил себя Райан, мы собираемся продиктовать то, что нам кажется условиями справедливого мира. Боже мой, надеюсь, это осуществится.

Для этого достаточно поздно, конечно. В конце концов, План Фаулера был его, Райана, идеей. Нужно было разорвать заколдованный круг, найти выход из ловушки. Америка оказалась единственной страной, которой верили и те и другие, чего удалось добиться пролитой кровью американцев, с одной стороны, и огромными денежными субсидиями — с другой. Америка вынуждена гарантировать мир, и этот мир должен основываться на чём-то, похожем на справедливость для всех заинтересованных сторон. Уравнение было одновременно простым и сложным. Его принципы можно выразить в одном коротком параграфе, а вот методы осуществления займут целую книгу. Финансовые затраты — законы, делающие их возможными, — легко пройдут через конгресс, несмотря на солидные размеры ассигнований. Саудовская Аравия принимает на себя четверть необходимых затрат — этого удалось добиться четыре дня назад государственному секретарю Талботу. В обмен на это саудовцы смогут купить ещё одну партию самого современного оружия, чем займётся Деннис Банкер. Талбот и Банкер исполнили свои роли поистине блестяще, подумал Райан. Несмотря на все недостатки президента, два наиболее важных члена его администрации — два близких друга — представляли собой лучшую команду в правительстве, которую приходилось видеть Райану.

На прошлой неделе они принесли немалую пользу своей стране и её президенту.

— Да, похоже, что это осуществляется, — тихо произнёс Райан в одиночестве своего кабинета. — Может быть, может быть, может быть… — Он посмотрел на часы. Примерно через три часа у него уже будет информация по этому вопросу.

* * *45

Куати нахмурившись смотрел на экран своего телевизора. Неужели такое возможно? История отрицала это, однако…

Однако саудовцы прекратили снабжать их деньгами, соблазнившись помощью, оказанной Америкой в их войне против Ирака. К тому же его организация сделала ставку на проигравшую лошадь. Они уже испытывали недостаток денег, хотя заранее сделали капиталовложения из тех средств, которые получили на протяжении жизни предыдущего поколения. Их швейцарские и другие европейские банкиры обеспечивали непрерывное поступление денег, и недостаток средств был скорее психологическим, чем действительным, но для арабского мышления психологическое является действительным — точно так же, как для любого знающего политика.

Ключом всей проблемы — Куати понимал это — было то, решатся ли американцы оказать подлинное давление на сионистов. До сих пор они никогда не шли на такой шаг. Они позволили израильтянам совершить нападение на американский военный корабль и убить американских моряков — и простили их ещё до того, как скончалась последняя жертва нападения. Военные в Америке вынуждены бороться за каждый доллар в своём собственном конгрессе, а в то же время эта безвольная организация политических проституток спешит удовлетворить любую просьбу Израиля и обеими руками сует евреям оружие. Никогда раньше Америка не решалась давить на Израиль. В этом и заключалась разгадка того, почему он существует до сих пор, не так ли? Пока на Ближнем Востоке нет мира, у него есть цель — уничтожение еврейского государства. Без этого…

Однако проблемы Ближнего Востока возникли до его рождения. Они могут исчезнуть, но только тогда…

А сейчас для него наступил момент истины, подумал Куати, осторожно вытягивая ноги и руки, которые причиняли ему все больше боли. Какие перспективы уничтожения Израиля все ещё оставались у него? Уничтожить еврейское государство с помощью внешней силы невозможно. Пока Америка поддерживает евреев, а арабские государства не могут объединиться…

А что русские? Проклятые русские, которые встали, как голодные собаки, после окончания речи Фаулера.

Их план осуществим. Эта мысль была для Куати ничуть не менее страшной, чем первый диагноз его заболевания раком. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Что если американцы всё-таки окажут давление на Израиль? Если русские поддержат этот абсурдный план? Если израильтяне отступят под оказанным на них давлением? А палестинцы согласятся на уступки со стороны Израиля? Тогда американский план может осуществиться. Сионистское государство будет существовать и дальше. Палестинцам понравится жизнь в новой стране. Возникнут условия мирного сосуществования.

Это значит, что он бесцельно прожил свою жизнь. Что все, ради чего он напрягал силы, все жертвы, которые он принёс, не испытанные им радости жизни — все это пропало даром. Его бойцы за свободу в течение жизни целого поколения боролись и умирали ради дела, которому теперь не суждено стать реальностью.

Его предали соотечественники-арабы, чьи деньги и политическая поддержка имели такое значение для борцов за освобождение.

Предали русские, которые вдохновляли его и снабжали оружием с момента зарождения движения.

Предали американцы — да-да, американцы, потому что лишили его противника, против которого он боролся.

Предал Израиль — заключив что-то похожее на справедливый мир. Этот мир не был, конечно, справедливым. Пока на арабской земле жив хотя бы один сионист, справедливости не будет.

Неужели его предали и палестинцы? Вдруг они примут это? Откуда взять тогда преданных борцов за свободу?

Значит, его предали все?

Нет, Бог не допустит этого. Бог милосерден и освещает путь преданным вере.

Нет, такого не может произойти. Это невозможно. Слишком много проблем нужно решить, чтобы этот адский план стал реальностью. Разве было мало попыток установить мир в этом регионе? И чем они кончились? Даже переговоры между Картером, Садатом и Бегином в Америке, когда американцы с помощью угроз заставили своих мнимых союзников пойти на серьёзные уступки, рухнули после того, как Израиль наотрез отказался рассмотреть проблему справедливого урегулирования прав палестинцев. Нет, теперь Куати не сомневался в своей правоте. Может быть, ему не следовало полагаться на русских и даже на саудовцев. И уж он никак не мог полагаться на американцев. Но на Израиль Куати мог положиться всегда. Евреи слишком упрямы, слишком высокомерны, слишком близоруки для того, чтобы понять, что их единственная надежда на прочную безопасность заключается только в справедливом мире. Ирония происшедшего стала настолько очевидной для Куати, что он не удержался от улыбки. Это, по-видимому, воля Бога — его движение будут защищать его злейшие враги. Всегда можно положиться на еврейское высокомерие и упрямство. Оно не позволит Израилю принять план американцев. И если это необходимо для того, чтобы война продолжалась, то ирония такого факта может означать только одно — дело, ради которого борются и умирают люди Куати, действительно является святым.

* * *

— Нет, никогда я не соглашусь на такой позор! — воскликнул министр обороны. Зрелище было впечатляющим даже для него. Министр ударил по столу кулаком с такой силой, что опрокинул стакан с водой, и образовавшаяся лужа начала стекать ему на колени. Он сделал вид, что не замечает этого, его разъярённые голубые глаза обежали комнату заседаний совета министров.

— Ну, а если Фаулер действительно выполнит свою угрозу?

— Мы погубим его карьеру! — ответил министр обороны. — Это в наших силах. Нам не впервой наставлять американских политических деятелей на путь истинный.

— А вот дома нам это удаётся далеко не всегда, — заметил министр иностранных дел, громким шёпотом обращаясь к своему соседу.

— Что?

— Я сказал, что в данном случае, Рафи, это может оказаться невозможным. — Давид Ашкенази поднёс ко рту стакан с водой и сделал несколько глотков. — Наш посол в Вашингтоне передаёт, что, по их сведениям, План Фаулера находит широкую поддержку в конгрессе. В прошлый уик-энд посол Саудовской Аравии в Вашингтоне устроил роскошный приём для руководства конгресса. По нашим сведениям, приём прошёл весьма успешно. Верно, Ави?

— Совершенно верно, господин министр, — отозвался генерал Бен-Иаков. Его начальника сейчас не было в Израиле, и он говорил от имени Моссада. — Саудовская Аравия и остальные «умеренные» арабские государства готовы покончить с объявленным ими состоянием войны ещё до полного признания нашего государства, через некоторое — неопределённое — время установить с нами дипломатические отношения, а также покрыть часть расходов по содержанию американских войск и самолётов — плюс, хочу добавить, полностью оплатить расходы по содержанию здесь сил поддержания мира и — подчёркиваю — финансировать реконструкцию экономики наших палестинских друзей.

— Как можно отклонить подобное предложение? — сухо осведомился министр иностранных дел. — Вас удивляет одобрение американского конгресса?

— Это обман! — возразил министр обороны.

— Если это обман, то исключительно ловкий, — заметил Бен-Иаков.

— Ты веришь этой брехне, Ави? Ты? — Бен-Иаков столько лет назад командовал у Рафи Манделя лучшим батальоном на Синайском полуострове.

— Не знаю, Рафи. — Заместитель директора Моссада никогда раньше так остро не осознавал, что говорить от имени босса совсем непросто.

— Как вы оцениваете обстановку? — спросил премьер-министр спокойным голосом. По-видимому, он решил, что кому-то следует вести себя спокойно.

— Американцы совершенно искренни, — ответил Ави. — Их готовность предоставить гарантии — заключить договор о взаимопомощи на случай нападения и разместить войска — доказывает это. Сугубо с военной точки зрения…

— За оборону Израиля отвечаю я! — рявкнул Мандель. Бен-Иаков обернулся и смерил взглядом своего бывшего командира.

— Рафи, ты всегда был рангом выше меня, но и мне довелось убивать врагов, и ты хорошо это знаешь. — Ави помолчал, ожидая, пока остальные члены кабинета оценят его слова. Когда он снова заговорил, его голос был спокойным, размеренным и бесстрастным — Ави хотел, чтобы его рассудок одержал верх над эмоциями, которые ничуть не уступали чувствам Манделя:

46

— Американские военные подразделения представляют серьёзную силу. Они увеличат ударную мощь наших ВВС примерно на двадцать пять процентов, а их механизированный полк превосходит по силе нашу лучшую бригаду. Более того, я не вижу, как смогут американцы отказаться от выполнения своих обязательств. Чтобы случилось такое… — наши друзья в Америке никогда не допустят этого.

— Нас бросали в беде и раньше, — напомнил Мандель ледяным тоном. — В обороне страны мы должны полагаться только на себя.

— Рафи, друг мой, — произнёс министр иностранных дел, — и что это нам дало? Мы с тобой сражались рядом, причём не только в этой комнате. Неужели нашей борьбе не будет конца?

— Лучше уж никакого договора, чем плохой договор!

— Полностью согласен, — кивнул премьер-министр. — Но насколько плох этот договор?

— Мы все читали его проект. Я хотел бы предложить некоторые изменения в его тексте, но мне кажется, что пришло время стремиться к миру, — ответил министр иностранных дел. — Поэтому я советую принять План Фаулера с определёнными условиями. — И он перечислил эти условия.

— Ты считаешь, Ави, что американцы согласятся с этим?

— Они будут жаловаться на увеличение расходов, однако наши друзья в конгрессе поддержат нас — понравится это президенту или нет. Они признают наши исторические уступки и разделят желание Израиля чувствовать себя в безопасности внутри своих границ.

— Тогда я ухожу в отставку! — выкрикнул Мандель.

— Нет, Рафи, я не допущу этого. — Премьер-министр уже устал от этого спектакля. — Если ты подашь в отставку, порвёшь все связи. Когда-нибудь ты можешь снова пожелать занять этот пост, но ты никогда его не получишь, если сейчас выйдешь из состава кабинета.

Мандель покраснел.

Премьер-министр окинул взглядом присутствовавших.

— Итак, какова точка зрения правительства?

* * *

Прошло сорок минут, пока на столе Райана зазвонил телефон. Он поднял трубку, заметив, что это была прямая линия, непосредственно соединявшая его с абонентом.

— Райан. — Около минуты он молча слушал, делая заметки. — Ясно. Спасибо.

Затем заместитель директора ЦРУ по разведке встал, прошёл через приёмную, где сидела Нэнси Каммингс, и свернул налево в более просторный кабинет Маркуса Кабота. Директор отдыхал на диване в дальнем углу. Подобно своему предшественнику судье Артуру Муру, Кабот любил иногда выкурить сигару. Ботинки его стояли рядом, а он уткнулся в папку с полосатой лентой по краям. Ещё один секрет в здании, полном секретов. Папка опустилась, и появилось лицо директора с дымящейся сигарой, похожее на круглый розовый вулкан.

— Что случилось, Джек?

— Мне только что позвонил наш друг из Израиля. Они примут участие в римской встрече, правительство решило согласиться с условиями договора, внеся некоторые изменения.

— Что за изменения?

Райан передал лист бумаги с пометками. Кабот прочитал.

— Вы с Талботом оказались правы.

— Если бы только я дал ему возможность самому высказать эту точку зрения.

— Неплохо, ты предсказал все поправки, кроме одной.

Кабот встал, сунул ноги в ботинки, подошёл к столу и поднял телефонную трубку.

— Скажите президенту, что я хочу встретиться с ним в Белом доме после его возвращения из Нью-Йорка. Нужно пригласить Талбота и Банкера. Передайте президенту, что план принят. — Он положил трубку и посмотрел на Райана, стараясь улыбнуться с сигарой в зубах подобно Джорджу Паттону. Впрочем, насколько Джек помнил, Паттон совсем не курил. — Ну как?

— Сколько времени понадобится для окончательного заключения договора?

— Принимая во внимание предварительную работу, которую проделали вы с Адлером, и завершающую стадию, осуществлённую Талботом и Банкером?.. Гм. Думаю, пару недель. Так быстро, как это получилось с Картером в Кэмп-Дэвиде, на этот раз не выйдет — слишком много профессиональных дипломатов принимают участие. Однако через четырнадцать дней президент сможет отправиться на своём Боинге-747 в Рим для подписания документов.

— Мне ехать с вами в Белый дом?

— Не надо, сам справлюсь.

— Хорошо. — Этого следовало ожидать. Райан вышел из кабинета через ту же самую дверь.

Глава 7

Город Бога

Камеры были установлены. Транспортные самолёты ВВС «С-5В Гэлакси» погрузили самые современные телевизионные трейлеры на военно-воздушной базе Эндрюз и доставили их в аэропорт Леонардо да Винчи. Готовились не столько к съёмкам церемонии подписания — если удастся достичь этого этапа, беспокоились комментаторы, — сколько к тому, чтобы, как выражались остряки, передавать шоу, предшествующее этой церемонии. Полностью дискретное оборудование с высочайшей разрешающей способностью, которое только что начало выпускаться электронными компаниями, должно было, по мнению продюсеров, отлично передать зрителям красоты шедевров живописи, украшающих стены Ватикана, подобно тому как деревья наполняют национальные парки. Местные плотники и специалисты, прилетевшие из Атланты и Нью-Йорка, работали круглые сутки, сооружая специальные помещения, из которых поведут передачи лучшие комментаторы. Все три телевизионные компании передавали утренние программы новостей из Ватикана. Кроме того, сюда прибыли Си-эн-эн, Эн-эйч-кей, Би-би-си и почти все остальные телекомпании мира, которые боролись между собой за место на гигантской площади, что простёрлась перед собором, строительство которого, начатое в 1503 году архитектором Браманте, продолжили Рафаэль, Микеланджело и Бернини. Непродолжительный, но яростный дождь залил водой из соседнего фонтана временное помещение, откуда вёл свои репортажи комментатор «Немецкой волны», в результате произошло короткое замыкание, и аппаратура стоимостью в сто тысяч марок вышла из строя. В конце концов представители Ватикана начали протестовать, заявив, что на площади не останется места для желающих присутствовать при историческом событии — за успех которого они молились, — но менять что-либо было уже слишком поздно. Кто-то вспомнил, что в древнем Риме здесь находился огромный цирк — Circus Maximus, и все сошлись во мнении, что сейчас они присутствуют при самом грандиозном цирковом представлении последних лет. Правда, в римском цирке проводились главным образом гонки колесниц.

Телевизионщики прекрасно чувствовали себя в Риме. Группы, обслуживающие передачи «Сегодня» и «Доброе утро, Америка», могли на этот раз вставать до неприличия поздно, тогда как обычно просыпались раньше разносчиков газет, — они начинали здесь свои передачи после ленча (!!!) и заканчивали их, когда оставалось ещё достаточно времени для посещения магазинов, после чего отправлялись ужинать в какой-нибудь из многочисленных тут прекрасных ресторанов. Исследовательские группы каждой телекомпании копались в справочниках, разыскивая сведения об исторических местах вечного города, таких, например, как Колизей (один книжный червь докопался, что его правильнее было бы называть амфитеатром Флавия), где римляне восхищённо аплодировали зрелищам, заменявшим им американский футбол: ожесточённая схватка, борьба насмерть, человек против человека, человек против зверя, зверь против христианина и прочие комбинации. Однако внимание всех телевизионных компаний сфокусировалось на Форуме. В своё время тут и Цицерон, и Сципион встречались, прогуливались и беседовали со своими сторонниками и противниками, и сюда столетиями стекались посетители. Рим, вечный город, мать гигантской империи, снова обрёл важную роль на мировой арене. И в центре его — Ватикан, всего горстка акров, но тем не менее суверенное государство. «Сколько дивизий у папы римского?» — процитировал один телевизионный комментатор высказывание Сталина и затем принялся говорить о том, что христианская церковь с её ценностями пережила марксизм-ленинизм и оказалась настолько прочной, что Советский Союз решил установить дипломатические отношения со Святейшим престолом и советская служба вечерних новостей «Время» располагается всего в пятидесяти ярдах от помещения, откуда комментатор ведёт сейчас передачу.

47

Особого внимания удостоились ещё две религии, представители которых принимали участие в переговорах. Во время церемонии прибытия папа римский вспомнил событие, имевшее место вскоре после возникновения ислама. Католические епископы прибыли в Аравию, чтобы выяснить, кто такой Мухаммед и что он затевает. После первой же тёплой встречи старший из епископов спросил, где он и его спутники могли бы, отслужить мессу. Мухаммед тут же предложил им воспользоваться мечетью, в которой они находились. «В конце концов, — заметил пророк, — разве это не Божий дом?» Святой отец оказал такую же любезность израильтянам. В обоих случаях более консервативные священники испытывали определённую неловкость, однако Святой отец рассеял все сомнения в речи, произнесённой — весьма характерно для него — на трех языках:

— Во имя Бога, которого мы знаем под разными именами, но который един для всех, мы предлагаем гостеприимство нашего города всем людям доброй воли. У всех нас много общих религиозных традиций. Все мы верим в Бога, милосердного и справедливого. Мы верим в духовную природу человека. Мы верим в высочайшую ценность духовного начала и в проявление этого начала в милосердии и братстве. Мы шлем самые лучшие пожелания нашим братьям из дальних стран и молимся за то, чтобы их вера нашла путь к справедливости и миру, к которым все наши вероисповедания устремляют нас.

— Н-да, — заметил один телекомментатор, выключив микрофон, — мне начинает казаться, что этот цирк — дело серьёзное.

Этим, разумеется, телевизионное освещение происходящих событий не кончилось. В интересах справедливости, равновесия, полемики, надлежащего понимания возможных последствий и продажи рекламного времени телекомпании включили в свои передачи выступление руководителя еврейской военизированной организации, который во всеуслышание напомнил о высылке евреев из Иберии Фердинандом и Изабеллой, о чёрных сотнях российского императора и, естественно, об уничтожении миллионов евреев Гитлером. На последнем он остановился особо в связи с объединением Германии и в заключение сказал, что евреи не такие идиоты, чтобы довериться кому бы то ни было, кроме оружия в собственных сильных руках. Аятолла Дарейи, религиозный глава Ирана и заклятый враг всего американского, проклял из Кума всех неверных, обрекая каждого из них в отдельности и всех вместе на вечное пребывание в аду, лично им созданном для этой цели. Однако перевод этого пламенного выступления затруднил его понимание для американцев, так что недвусмысленные проклятья аятоллы пропали даром. Самозваный «христианин, вдохновлённый Богом», с юга Америки получил львиную долю эфирного времени. Сначала он проклял римскую католическую церковь как олицетворение Антихриста, а затем повторил своё знаменитое утверждение, что Бог не может даже услышать молитвы евреев, не говоря уже о неверных мусульманах, которых он обозвал магометанами в качестве дополнительного, хотя и излишнего, оскорбления.

Однако почему-то на всех этих демагогов не обратили внимания — вернее, не обратили внимания на высказанные ими точки зрения. Телевизионные компании затопило тысячами звонков от рассерженных зрителей, требовавших, чтобы эти фанатики впредь не появлялись на экранах. Такая реакция массовой аудитории привела в восторг руководителей телекомпаний. Это означало, что зрители снова включат тот же канал в надежде увидеть там очередное оскорбление общественной морали. Ханжа с американского Юга тут же заметил, что количество пожертвований сократилось. Бнай Брит поспешило осудить высказывания излишне откровенного раввина, а глава Лиги исламских наций, сам видный священнослужитель, объявил фанатичного имама еретиком, сославшись на слова пророка, которого он и процитировал. Чтобы уравновесить все эти высказывания, телекомпании обеспечили соответствующий комментарий, продемонстрировав таким образом своё стремление к беспристрастности, успокоив одних зрителей и приведя в ярость других.

Уже на следующий день одна из газет обратила внимание на то, что тысячи корреспондентов, аккредитованных на конференции, называют её «Кубком мира» — из-за круглой формы, которую имеет площадь святого Петра. Наиболее наблюдательные сообразили, что это объясняется бессилием репортёров, которым требовалось рассказывать о происходящем, а рассказывать-то было нечего. Меры безопасности, принятые на конференции, оказались поразительно строгими. Участники, приезжающие в Ватикан и уезжающие оттуда, пользовались военными самолётами и базами ВВС. Репортёров и фотографов с длиннофокусными объективами старались не подпускать к месту действия, да и вообще передвижения участников конференции осуществлялись главным образом в тёмное время суток. Швейцарские гвардейцы, несмотря на мундиры эпохи Возрождения, не позволяли проскочить мимо себя даже мыши, и назло репортёрам, когда произошло нечто значительное — министр обороны Швейцарии воспользовался отдалённым входом, — никто его не заметил.

Опрос общественного мнения во многих странах показал, что почти все надеются на успех конференции. Мир, уставший от противостояния, в приливе эйфории и чувства облегчения от недавних изменений в отношениях между Востоком и Западом, поверил каким-то образом, что успех вполне возможен. Комментаторы предостерегали от излишнего оптимизма, указывали на то, что в новейшей истории не было более сложной проблемы, однако люди во всём мире молились на сотне языков в миллионах церквей за успешное завершение последнего и наиболее опасного конфликта на планете. К чести телекомпаний, они сообщили миру и об этом.

Профессиональные дипломаты, а среди них были и закоренелые циники, которые не бывали в церкви с детских лет, почувствовали на себе такую тяжесть ответственности, какой не испытывали никогда прежде. Отрывочные сообщения, поступающие от хранителей музеев и служащих Ватикана, говорили об одиноких полуночных прогулках по нефу собора святого Петра, разговорах на балконах ясными звёздными ночами, продолжительных беседах некоторых участников конференции со Святым отцом. И ни о чём больше. Высокооплачиваемые телекомментаторы смущённо поглядывали друг на друга. Сотрудники печатных изданий тщетно старались раздобыть хоть какую-нибудь хорошую идею, чтобы использовать её в своих статьях. Впервые после марафонских переговоров Картера в Кэмп-Дэвиде столь важная конференция проходила при столь скудном освещении.

И мир ждал, затаив дыхание.

* * *

На голове старика была красная, отороченная белым феска. Мало кто сохранял свою характерную одежду, но этот старик жил в соответствии с древними обычаями предков. Жизнь была нелёгким испытанием для друзов, и единственное утешение он нашёл в религии, которую исповедовал в течение своих шестидесяти шести лет.

Друзы являются членами религиозной секты на Ближнем Востоке. Их вера соединяет некоторые аспекты ислама, христианства и иудаизма. Секта друзов была основана в одиннадцатом веке Аль-Хакимом би-Амрилахи, египетским калифом, считавшим себя живым воплощением Бога. Друзы живут в основном в Ливане, Сирии и Израиле, занимая шаткое положение в обществе всех трех государств. В отличие от израильских мусульман им разрешают служить в вооружённых силах еврейского государства — обстоятельство, которое не укрепляет доверия к сирийским друзам в правительстве их страны. И хотя некоторые друзы сумели занять командные должности в сирийской армии, они хорошо помнят, что один друзский офицер в звании полковника был расстрелян после войны 1973 года за то, что его полк вынужденно отступил со стратегически важного перекрёстка. Несмотря на то что с чисто военной точки зрения он проявил себя бесстрашным и умелым командиром и ему даже удалось сохранить порядок в уцелевшей части своего полка, потеря перекрёстка стоила сирийской армии двух танковых бригад, и в результате полковника расстреляли… за то, что ему не повезло, и, возможно, потому, что он оказался друзом.

Старый фермер не знал всех подробностей этого случая, но и того, что было ему известно, оказалось достаточно. Тогда сирийские мусульмане убили друза, и его смерть была не последней. Поэтому старик не доверял никому ни из сирийской армии, ни из правительства Сирии. Это не значило, однако, что он испытывал тёплые чувства к Израилю. В 1975 году дальнобойное израильское орудие 175-миллиметрового калибра обстреляло район, где он жил, в поисках сирийского склада боеприпасов и осколком случайного снаряда была смертельно ранена его жена, с которой он прожил тридцать лет. В результате к его многочисленным страданиям прибавилось одиночество. То, что являлось для Израиля исторической неизбежностью, для этого простого фермера стало непосредственным и смертельно опасным фактом жизни. Судьба решила, что ему предстоит жить между двумя армиями, причём каждая из них рассматривала его существование как раздражающее её неудобство. Старик был человеком, который ничего не ждал от жизни. У него был небольшой участок земли, где он вёл хозяйство, несколько овец и коз, примитивный дом, построенный из камней, убранных им со своего поля, где их валялось в избытке. Он хотел одного — чтобы ему позволили жить. Когда-то он считал, что запрашивает у судьбы совсем немного, однако шестьдесят шесть бурных лет доказали, что он глубоко ошибается. Старик всю жизнь молил своего Бога о милосердии, о справедливости, о простых радостях — он знал, что никогда не сумеет выбраться из нищеты, — которые сделали бы его существование и существование его жены хоть чуть-чуть более сносным. Но и этого не произошло. Из пятерых детей, которых родила ему жена, совершеннолетия достиг лишь один, и тот был призван в сирийскую армию перед войной 1973 года. Его сыну повезло куда больше, чем всей их семье: когда снаряд, выпущенный из израильского танка, попал в его БТР-60, силой взрыва юношу выбросило из люка, и он выжил, потеряв только один глаз и руку. Выздоровев, он женился, у него появились дети, у его отца — внуки, а сам он вёл умеренно обеспеченную жизнь торговца и ростовщика. Это был не такой уж крупный подарок судьбы, но по сравнению со всем остальным, а также с жизнью его отца такое существование было благом.

48

Старик-фермер выращивал овощи и пас своё маленькое стадо на усеянном скалами поле неподалёку от сирийско-ливанской границы. Он не трудился с настойчивостью и упорством, не добивался чего-то, и назвать его жизнь даже борьбой за существование было бы преувеличением. Жизнь для него превратилась в привычку, которую он был не в силах нарушить, в бесконечную череду дней, приносивших все большую усталость. Каждой весной его овцы ягнились, и старик тихо молился, чтобы ему не дожить до дня, когда придётся забивать их, и одновременно испытывал возмущение при мысли о том, что эти кроткие и глупые животные могут пережить его.

Наступил ещё один рассвет. У старика не было будильника, да он и не нуждался в нём. Светлело небо, и колокольчики его овец и коз начинали звенеть. Он открыл глаза и снова почувствовал, как болит все его тело. Старый крестьянин вытянулся на постели, затем медленно встал. В течение нескольких минут он умывался, соскребал седую щетину с лица, ел чёрствый хлеб, запивая его крепким сладким кофе, и начал, наконец, трудовой день. Он старался ухаживать за своим огородом с утра, пока дневная жара ещё не стала невыносимой. У него был довольно большой огород, он продавал овощи на ближайшем рынке, а деньги расходовал на покупку товаров, которые считал «роскошью». Но даже и такой труд становился для старика непосильным. От работы в огороде болели руки и ноги, поражённые артритом, а попытки не пустить овец и коз в огород, чтобы животные не съели и не потоптали нежные ростки, были ещё одним проклятием в его жизни. Но овец и коз старик тоже продавал на рынке — без вырученных за них денег он давно бы голодал. Говоря по правде, старый крестьянин работал усердно, питался не так уж и плохо и, не будь он таким одиноким, мог бы питаться куда лучше. Однако одинокая жизнь превратила его в скрягу. Даже инвентарь у него был старым. Он взял мотыгу и поспешил в поле, пока солнце ещё не поднялось высоко над горизонтом, чтобы выполоть сорняки, каждое утро снова появляющиеся среди овощей. Если бы только удалось обучить козу, думал он, повторяя мечты своего отца и деда. Козу, которая ела бы сорняки, не трогая овощи, — да, это было бы прекрасно. Но коза ничуть не умнее комка земли — разве только хочет набезобразничать и причинить хозяину неприятности. Как всегда, старик начинал работать в одном и том же углу огорода. Три часа он непрерывно поднимал и опускал мотыгу, выпалывая сорняки вдоль одного ряда растений и переходя затем на другой. Он трудился с неустанной энергией, равномерно взмахивая мотыгой, словно опровергая свой возраст и усталость.

КЛИНК!

На что он наткнулся? Крестьянин встал и вытер пот со лба. Закончив только половину утренней работы, он уже устал и предвкушал отдых, который проведёт, ухаживая за овцами… Нет, это не камень. Он разгрёб мотыгой землю и… а, вот оно что.

Многие удивляются тому, что на пахоте постоянно появляются камни. Фермеры во всём мире шутят по этому поводу с того самого момента, как начали возделывать землю. Каменные изгороди вдоль дорог Новой Англии подтверждают существование этого на первый взгляд таинственного явления. Причиной всему является вода, которая просачивается в почву после дождей. Зимой пропитанная влагой почва замерзает, становится твёрдой и расширяется. В результате расширения она выталкивает находящиеся в ней предметы наверх, потому что на этом пути они встречают меньшее сопротивление. Таким образом камни появляются на поверхности, и происходит странный процесс — камни растут на полях. Это в особенности свойственно Голанскому району Сирии, потому что почва здесь подвергалась влиянию недавних вулканических явлений, а зимы тут холодные и морозные — на удивление многим.

Но это был не камень.

Он разгрёб землю мотыгой и увидел, что перед ним металлический предмет песочно-коричневого цвета. Ну конечно, тот день. Тот самый день, когда его сын…

Что же ему делать с этой проклятой штукой, подумал крестьянин. Разумеется, это бомба. Он не был настолько глуп, чтобы не понимать этого. А вот как она попала сюда, это, конечно, загадка. Старик никогда не видел, чтобы самолёты — сирийские ли или израильские — сбрасывали бомбы поблизости от его фермы. Но какое это имело значение? Главным было то, что бомба существует и отрицать этого нельзя. Для крестьянина коричневый предмет мог вполне сойти за валун, слишком тяжёлый, чтобы он мог вытащить его и отнести на край поля, и такой большой, что пересекал два ряда моркови. Он не боялся бомбы. Она не взорвалась в момент падения, а значит, была неисправна. Настоящие бомбы падают с самолётов и разрываются в момент удара о землю. А эта всего лишь вырыла небольшую воронку, и старик засыпал её на следующий день, даже не подозревая о ранении сына.

Почему бы ей не остаться под землёй, на глубине двух метров, как это было в момент падения, подумал старый крестьянин. Но в его жизни всё шло наперекосяк. Не правда ли? Если что-то могло причинить ему неприятность, так оно и происходило. Крестьянин не мог понять, почему Бог относится к нему с такой жестокостью. Разве он не молился каждый день, разве не соблюдал суровые традиции друзов? Ведь он никогда не стремился к чему-то. Тогда за чьи грехи приходится ему расплачиваться?

Ничего не поделаешь. Бессмысленно задавать подобные вопросы, когда ты уже стар. Сейчас ему нужно было просто трудиться. Старик взмахнул мотыгой и продолжил прополку, встав на край бомбы для удобства, а затем стал двигаться дальше вдоль ряда. Через день-два приедет его сын, чтобы отец повидал своих внуков, поиграл с ними — единственная оставшаяся у старика радость в жизни. Он посоветуется с сыном. Его сын служил в армии и разбирается в подобных вещах.

* * *

Эта неделя была из тех, которые ненавидят государственные служащие. Нечто важное происходило в другой временной зоне. Разница во времени составляла шесть часов, и Джеку казалось очень странным, что он чувствует себя таким усталым, хотя никуда и не улетал из Вашингтона.

— Ну, как там у них дела? — спросил Кларк с водительского сиденья.

— Лучше не придумаешь, — ответил Джек, просматривая документы. — Саудовцы и израильтяне сумели договориться вчера по некоторым вопросам. И те и другие хотели внести в текст изменения, а потом оказалось, что эти изменения идентичны. — Джек рассмеялся. Наверняка это произошло случайно — в противном случае обе стороны изменили бы свои позиции.

— Представляю, какое было замешательство! — Кларку пришла в голову та же мысль, и он захохотал. Было ещё темно, и единственное, что говорило в пользу того, как хорошо рано вставать, так это пустынные дороги. — Тебе действительно понравились саудовцы?

— Сам-то ты бывал там?

— Ты имеешь в виду помимо войны? Много раз, Джек. Из Саудовской Аравии мы засылали агентов в Иран в семьдесят девятом и восьмидесятом годах. Так что я провёл там много времени, даже научился языку.

— И тебе понравилось там? — спросил Джек.

— Очень. Подружился с одним парнем, майором в их армии — разведчиком вроде меня. У него не хватало опыта полевых операций, но теоретически он здорово подготовлен. Умный мужик, понимал, что ему нужно многому научиться, и прислушивался, когда я с ним разговаривал. Два раза приглашал меня к себе домой. У него было двое сыновей — забавные мальчуганы. Один сейчас летает на истребителях. Странно, как они обращаются со своими женщинами, правда? Сэнди бы там не понравилось. — Кларк замолчал, выехал на левую полосу и обогнал грузовик. — С профессиональной точки зрения из кожи вон лезли, чтобы сотрудничать потеснее. Короче говоря, то, что я видел, мне понравилось. Непохожи на нас — ну и что? В мире живут не одни американцы.

— А израильтяне? — спросил Джек, запирая портфель с секретными документами.

— Приходилось работать и с ними, один или два раза — нет, больше, главным образом в Ливане. Сотрудники их спецслужб — настоящие профессионалы, правда, очень высокомерные. Но у тех, с кем мне приходилось встречаться, есть для этого все основания. Своеобразное мышление, как в осаждённой крепости, — или мы их, или они нас. Впрочем, это легко объяснимо. — Кларк повернулся к Райану. — В этом-то вся загвоздка, верно?

49

— Что ты имеешь в виду?

— Отучить их от этого будет непросто.

— Ты прав. Мне хотелось бы, чтобы они взглянули на сегодняшний мир и увидели перемены, происшедшие в нём, — проворчал Райан.

— Ты должен понять их, док. Они — все до единого — мыслят, как солдаты на передовой. Чего же хотеть от них? Да вся их страна — что-то вроде зоны, открытой для свободной охоты. Потому-то они и рассуждают, как мы на фронте во Вьетнаме. Существует лишь два типа людей — наши и все остальные. — Джон Кларк покачал головой. — Простое мышление, направленное на выживание. Израильтяне мыслят таким образом потому, что не могут мыслить по-другому. Нацисты уничтожили миллионы евреев, и мы ничего не сделали, чтобы помешать этому, — может быть, из-за того, что в то время обстановка была такой. С другой стороны, не думаю, чтобы мы встретились с большими трудностями, если бы действительно захотели покончить с Гитлером. Короче говоря, я согласен, что им не следует смотреть только под ноги — однако нужно помнить, что мы требуем от израильтян очень многого.

— Может быть, тебя следовало взять с собой, когда я беседовал с Ави, — заметил Джек, зевая.

— Генерал Бен-Иаков? Говорят, он упрямый и серьёзный мужик. Подчинённые уважают его — это свидетельствует о многом. Жаль, меня не было с тобой, босс, но две недели, проведённые за рыбалкой, поставили меня на ноги.

Даже солдатам на передовой дают отдохнуть, подумал Райан.

— Согласен, мистер Кларк.

— Знаешь, док, сегодня после обеда мне придётся съездить в Квантико и подтвердить свою квалификацию по стрельбе из пистолета. Не обижайся, но и тебе не мешало бы расслабиться. Хочешь, поедем вместе? У меня для тебя приготовлена отличная «беретта».

Джек задумался. Предложение было заманчивым. Даже очень заманчивым. Но у него столько работы…

— Извини, Джон, нет времени.

— Слушаюсь, сэр. Вы перестали следить за собой, пьёте слишком много и выглядите как дерьмо, доктор Райан. Это моя точка зрения.

Примерно то же самое сказала мне вчера Кэти, подумал Райан, но Кларк не подозревает, как все плохо. Джек смотрел в окно на проносящиеся мимо огни в домах. Там просыпались государственные служащие.

— Ты прав, Джон. Мне действительно нужно заняться этим, просто сегодня нет времени.

— Может, завтра? Пробежимся во время обеденного перерыва?

— У меня обед с начальниками управлений, — уклончиво ответил Райан.

Кларк замолчал и сосредоточил внимание на управлении машиной. Боже мой, когда этот сукин сын поймёт, что с ним происходит? Ведь он такой умный человек — и позволяет себе сгореть на работе.

* * *

Президент проснулся и увидел у себя на груди копну растрёпанных светлых волос и тонкую женскую руку. Несомненно, такая картина в момент пробуждения более чем приятна. Почему я заставил себя ждать так долго, подумал он. Она ясно давала понять, что ничего не имеет против, на протяжении нескольких лет по крайней мере. Ей за сорок, но она стройна и красива, устроит любого мужчину, а президент был мужчиной с мужскими потребностями. Его жена Мариан боролась с болезнью много лет, упорно не сдавалась тяжёлому склерозу, который в конце концов отнял её жизнь, но прежде жестоко расправился с весёлой, очаровательной, умной и жизнерадостной личностью, светом его жизни, вспомнил Фаулер. Его характер был создан главным образом её усилиями, и он тоже умирал вместе с Мариан тяжёлой, мучительной смертью. Он знал, что это результат воздействия защитного механизма. Столько мучительных бесконечных месяцев. От него требовалась сила, он должен был обеспечить жену стоическим резервом энергии, без которого она умерла бы намного раньше. Однако в результате Боб Фаулер превратился в автомат, утратил человеческие эмоции. Нормальный человек не обладает бесконечным запасом сил, индивидуальности и мужества, и по мере того как из Мариан вытекала жизнь, сам он тоже терял что-то — какие-то чувства, свойственные нормальному человеку. И возможно, не только чувства, признался себе Фаулер.

Удивительным было то, что в результате он превратился в настоящего политического деятеля. На протяжении своих лучших лет на посту губернатора и во время президентской кампании Фаулер предстал перед избирателями как спокойный, бесстрастный, уравновешенный человек. Именно такие качества и хотели видеть американцы у своего президента — к изумлению учёных мужей, предсказателей или всякого рода других комментаторов, которые считали, что знают все, но так и не захотели убедиться в этом сами. Немалую помощь оказало и то, что его предшественник вёл себя во время избирательной кампании до удивления глупо, однако Фаулер считал, что он одержал бы победу в любом случае.

В результате, войдя в Белый дом почти два года назад, он стал первым президентом — после, кажется, Кливленда? — без жены. И не только без жены, но и без обаяния индивидуальности. Авторы газетных передовиц дали ему прозвище — президент-технократ. То, что он был юристом, для средств массовой информации не имело, по-видимому, никакого значения. Как только им удалось найти для него простое прозвище, с которым соглашались все, они превратили его в правду независимо от того, соответствовало оно действительности или нет. Ледяной человек.

Если бы только Мариан была жива и видела это. Уж она-то знает, что он не сделан изо льда. Все ещё оставались люди, помнящие, каким когда-то был Боб Фаулер — страстным адвокатом в суде, защитником гражданских прав, бичом организованной преступности. Человеком, который очистил город Кливленд. Правда, ненадолго, поскольку все подобные победы, как и в политике, преходящи. Он помнил рождение каждого из своих детей, гордость отцовства, любовь жены к нему и к двум детям, тихие ужины в освещённых свечами ресторанах. Он вспомнил, как встретил Мариан на футбольном матче между школьными командами и ей понравился матч не меньше, чем ему. Тридцать лет семейной жизни, начавшейся, когда они оба ещё учились в колледже, и три последних года, превратившихся в непрерывный кошмар, — болезнь, впервые проявившаяся у Мариан, когда ей ещё не было и сорока, через десять лет приняла трагическое течение и закончилась наконец смертью, которая так долго не наступала, но пришла слишком быстро. К этому времени он так измучился, что был не в силах даже пролить слезы. А потом — годы одиночества.

Теперь, возможно, одиночеству пришёл конец.

Слава Богу, что у нас есть Секретная служба, подумал Фаулер. В губернаторском особняке в Колумбусе эта новость быстро стала бы всеобщим достоянием. Но не здесь, не в Белом доме. У входа в его спальню стояли два вооружённых агента, а в зале — армейский офицер с кожаным портфелем, который именовали мячом — название, не слишком нравившееся президенту, однако есть вещи, которые не в силах изменить даже он. Как бы то ни было, его помощник по национальной безопасности могла спать с ним в одной постели и сотрудники Белого дома будут хранить эту тайну. Это, по мнению Фаулера, было поразительным.

Он посмотрел на любовницу. Элизабет была, без сомнения, красива. Её кожа выглядела бледной, потому что работа не позволяла ей проводить достаточно времени под солнцем, но он предпочитал женщин с бледной нежной кожей. Одеяло и простыни сползли в ноги после страстных объятий предыдущим вечером, и её спина оказалась открытой его взгляду; кожа была такой гладкой и мягкой. Фаулер чувствовал её сонное дыхание на своей груди и тяжесть левой руки, обнимавшей его. Он провёл ладонью по её спине, услышал в ответ «хм-м-м» и почувствовал, как она крепче прижалась к нему.

Раздался осторожный стук в дверь. Президент накрыл себя и Элизабет одеялом и кашлянул. Через пять секунд дверь отворилась и в спальню вошёл сотрудник Секретной службы с подносом, на котором стояли кофейник, чашки и лежало несколько распечаток документов. Он поставил поднос на столик и удалился. Фаулер знал, что он не мог целиком положиться в таком деле на обычных служащих Белого дома, но Секретная служба представляла собой американский вариант преторианской гвардии. Агент, который принёс поднос с утренним кофе, никак не выдал своих чувств и всего лишь поздоровался со своим боссом, как называли его все агенты Секретной службы. Их преданность президенту была почти рабской. Хотя агенты Секретной службы вербовались из образованных мужчин и женщин, как правило, они просто смотрели на вещи, и Фаулер понимал, что в мире всегда есть место для подобных людей. Часто те, кто обладает высокой квалификацией и профессиональной подготовкой, должны выполнять приказы и решения своих начальников. Агенты Секретной службы, никогда не расстающиеся со своими револьверами, давали клятву охранять президента, даже если для этого понадобится прикрывать его своим телом, — этот манёвр назывался на их слэнге «схватить пулю», — и Фаулера изумляло, что такие умные люди могут заставить себя выполнить что-то настолько самоотверженно глупое. Но он не протестовал — это делалось ради его благополучия. То же самое можно сказать и об их благоразумии и надёжности. Иногда шутили, что такой обслуживающий персонал трудно найти. Это соответствовало истине: чтобы получить подобных слуг, необходимо стать президентом.

50

Фаулер протянул руку и налил себе чашку кофе. Делать это одной рукой было неловко, но он справился. По утрам он пил чёрный кофе. Сделав первый глоток, президент нажал на кнопку дистанционного управления и включил телевизор, настроенный на канал Си-эн-эн. Как всегда, главной новостью — там уже перевалило за два часа дня — был Рим.

— М-м-м… — Элизабет повернула голову, и её волосы упали ему на грудь. Она всегда просыпалась медленнее его. Фаулер провёл пальцем по её спине, и Элизабет прижалась к нему в последний раз перед тем, как открыть глаза. И сразу в панике подняла голову.

— Боб!

— Да?

— Кто-то заходил сюда! — Она показала на поднос с чашками. Ей было ясно, что Фаулер не выходил из спальни за кофе.

— Налить тебе кофе?

— Но, Боб…

— Послушай, Элизабет, агенты, стоящие у двери, знают, что ты со мной. Разве мы скрываем что-то ужасное? Да и от кого скрываем?

Черт побери, здесь, наверно, полно микрофонов. — Никогда раньше он не говорил этого. Он не был уверен, установлены микрофоны в его спальне или нет, и не хотел задавать вопросов. Но этого следовало ожидать. Профессиональная мания преследования Секретной службы не позволяла агентам доверять Элизабет или кому-нибудь другому — кроме президента. Поэтому, попытайся она убить его, телохранители хотели знать об этом, чтобы распахнуть дверь и ворваться в спальню с револьверами наготове — ворваться и спасти «Ястреба» от его любовницы. Скорее всего микрофоны всё-таки были установлены. Может быть, и видеокамеры? Нет, камер, наверно, не было, но подслушивающие устройства скрывались где-то наверняка. Фаулеру эта мысль показалась даже несколько возбуждающей, хотя авторы передовиц никогда в это не поверили бы. Только не Ледяной человек.

— Боже мой! — Такая мысль не приходила Лиз Эллиот в голову. Она приподнялась, и её обнажённая грудь колыхнулась перед его глазами. Однако Фаулер не был сторонником утренних развлечений. Утро предназначалось для работы.

— Я ведь президент, Элизабет, — напомнил Фаулер, когда она разжала свои объятия. Тут и ей пришла в голову мысль о скрытых видеокамерах, и она поспешно накинула одеяло. Фаулер улыбнулся, подумав, насколько все это глупо. — Налить тебе кофе? — повторил он.

Элизабет Эллиот едва не хихикнула. Она лежит в кровати президента совершенно голая, а у двери спальни стоят вооружённые охранники. А Боб к тому же впустил кого-то в комнату! Это просто невероятно. Интересно, накрыл ли он её одеялом? Ей захотелось спросить об этом, но затем она удержалась от вопроса, опасаясь, что он продемонстрирует своё несколько искажённое чувство юмора, которое бывает наиболее забавным, когда Фаулер добавляет к нему немного жестокости. И всё-таки… Разве у неё когда-нибудь был такой хороший любовник, как он? Первый раз — столько лет назад, но тогда он был таким терпеливым, таким… почтительным. С ним было так легко иметь дело. Эллиот улыбнулась про себя. Его можно было заставить поступать именно так, как ей хотелось, когда хотелось, и он повиновался с такой готовностью, потому что ему нравилось доставлять наслаждение женщине. Интересно, почему? — подумала Элизабет. Может быть, он хочет, чтобы его вспоминали. В конце концов он — профессиональный политик, а все они мечтают, чтобы в учебниках истории о них осталось хоть несколько строк. Ну что ж, он добился своего, так или иначе. Каждый президент оставляет след в истории, помнят даже Гранта и Хардинга, а сейчас происходит такое… Но даже в отношениях с женщинами ему хотелось, чтобы его помнили, и потому он поступал так, как требовала она, — если только у женщины хватало ума попросить.

— Сделай погромче, — сказала Лиз. И с удовольствием заметила, что Фаулер тотчас исполнил её просьбу. Ему так хочется угодить ей, даже в этом. Тогда почему он впустил в спальню какого-то лакея с кофе? Так трудно понять этого человека. Он уже читал телефаксы, полученные из Рима.

— Знаешь, милая, похоже, что всё пройдёт успешно. Ты уже приготовилась к отъезду, Элизабет?

— Почему ты так уверен?

— Саудовцы и израильтяне сумели договориться вчера вечером по одному важному вопросу… так считает Брент. Боже, это просто удивительно! Он провёл отдельные совещания с обеими сторонами, и обе предложили одинаковые поправки… тогда Брент принял меры, чтобы они не узнали об этом, — просто ходил из одной комнаты в другую и передавал, что поправка, возможно, окажется приемлемой… затем совершил ещё один тур и сообщил, что обе стороны согласились! Ха-ха! — Фаулер шлёпнул ладонью по странице. — Брент действительно умеет работать. А этот Райан умён! Меня он тоже раздражает своим самомнением, но его идея…

— Перестань, Боб! В этой идее ничего нового. Райан просто повторил мысли, которые многие высказывали на протяжении ряда лет. То, что сказал Райан, оказалось новым для Арни, но ведь ты знаешь, что интересы Арни ограничиваются оградой Белого дома. Хвалить Райана за это — все равно что утверждать, будто он сумел организовать для тебя красивый закат.

— Пожалуй, — согласился президент. Вообще-то он считал, что в концепции заместителя директора ЦРУ было нечто большее, но ему не хотелось спорить с Элизабет. — И всё-таки он неплохо поработал в Саудовской Аравии, помнишь?

— Если бы он научился молчать, то был бы куда полезнее. Хорошо, он неплохо провёл переговоры с саудовцами. Но это вряд ли станет великой страницей в американской внешней политике, правда? Вести переговоры — его работа. Брент и Деннис — вот кто по-настоящему отличились, совсем не Райан.

— Пожалуй, ты права. Именно они сумели дать правильное направление конференции… Брент пишет, что понадобятся ещё три дня, может быть, четыре. — Президент передал Элизабет пачку документов. Ему нужно было вставать и готовиться к рабочему дню, но перед этим он провёл рукой по выпуклости под простыней, чтобы показать…

— Перестань! — игриво хихикнула Лиз. Он послушно убрал руку. Чтобы смягчить удар, она наклонилась для поцелуя и получила ответный в полном объёме, не исключая дурного запаха изо рта.

* * *

— Какого черта? — спросил водитель грузовика на пункте погрузки. Четыре огромных трейлера стояли один за другим в стороне от штабелей леса, готового к отправке в Японию. — Когда я приезжал сюда в прошлый раз, они уже стояли здесь.

— Готовятся к отправке в Японию, — ответил диспетчер, просматривая погрузочную ведомость шофёра.

— Тогда почему их не отправляют?

— Это — необычный груз. Японцы заплатили за то, чтобы бревна полежали вот так, оплатили трейлеры и всё остальное. Ходят слухи, что бревна будут служить балками для церкви или храма — или чего-то вроде этого. Да ты присмотрись — они обвязаны цепями. Не только цепями — и шёлковой верёвкой, но именно цепи крепят их вместе. Мне говорили, это что-то вроде традиции храма. Погрузить их на корабль в таком виде будет нелегко.

— Платить за арендованные трейлеры только для того, чтобы бревна лежали в одном специальном месте? Да ещё так крепить их цепями. Боже мой! У них больше денег, чем мозгов, верно?

— Тебе-то какое дело? — ответил диспетчер, которому надоели одни и те же вопросы всякий раз, когда в его кабинет заходил какой-нибудь водитель.

А бревна лежали на трейлерах. По-видимому, думал диспетчер, их хотели немного подсушить. Но если собирались поступить именно так, то до конца не сумели все продумать. Лето оказалось самым влажным — причём в районе, отличающемся осадками. Поэтому бревна, пропитанные влагой ещё тогда, когда было повалено само дерево, просто впитывали ещё больше воды от дождя, всё время лившего на лесосклад. Кроме того, влага проникала внутрь брёвен через обнажённые капилляры обрезанных на лесосеке веток. Сейчас бревна стали, наверно, ещё тяжелее, чем в тот момент, когда повалили дерево. Может быть, их следовало накрыть брезентом, подумал диспетчер. Но тогда влага так никогда и не испарится. К тому же было сказано, чтобы бревна просто лежали на трейлерах. Вот и сейчас шёл дождь. Двор лесного склада превращался в настоящее болото, а колеса грузовиков и автопогрузчиков только разбивали его поверхность. Впрочем, может быть, у японцев были свои планы, как высушить и обработать бревна. В соответствии с их распоряжениями по-настоящему выдержать бревна здесь было нельзя. В конце концов, это их деньги, подумал диспетчер. Даже когда бревна будут грузить на лесовоз «Джордж Макриди», они окажутся на палубе — ведь их будут грузить в последнюю очередь. А уж на палубе они станут ещё более влажными, в этом можно не сомневаться. Тогда с ними нужно будет обращаться особенно осторожно, решил диспетчер. Если бревна окажутся в реке, они вряд ли смогут плавать на поверхности.

51* * *

Крестьянин знал, что его внуки тяготились нищетой и отсталостью своего деда. Они сопротивлялись, когда он обнимал их и целовал, да и, наверно, не хотели ехать сюда. Впрочем, он не обижался на них. Сегодня у детей не было такого уважения к старшим, как у его поколения. Может быть, такова цена более широких возможностей, открывающихся перед ними. Нарушался непрерывный цикл веков. Жизнь крестьянина мало отличалась от жизни десяти поколений его предков, а вот его сын жил уже лучше, несмотря на увечья, и его дети будут жить ещё лучше. Мальчики гордились своим отцом. Стоило их одноклассникам начать насмехаться над верой друзов, как они заявляли, что их отец воевал с ненавистными сионистами, был ранен и даже убил нескольких израильтян. Сирийское правительство всё-таки не оставалось совсем равнодушным к раненым ветеранам. Сын крестьянина занимался своим скромным бизнесом, и правительственные чиновники не докучали ему — а ведь обычно мелкие бизнесмены немало страдали от бюрократов. Женился он довольно поздно, что для этого региона было необычным. Его жена была достаточно привлекательной женщиной и оказывала уважение свёкру — что, возможно, объяснялось её благодарностью за то, что старик никогда не проявлял желания переселиться к сыну. Крестьянин очень гордился своими внуками — крепкими, здоровыми и упрямыми мальчиками, какими им и следовало быть в таком возрасте. Его сын тоже гордился детьми и преуспевал в своём деле. Вместе с отцом он вышел на поле после обеда. Сын посмотрел на огород, который когда-то полол, и почувствовал угрызения совести при мысли о том, что его старый отец все ещё работает здесь каждый день. Но разве он не предлагал ему переселиться в город и жить вместе с семьёй? Ведь он ему и деньги хотел дать, но отец отказался. Может быть, у него мало нажитого, но упрямой гордости хватает.

— В этом году огород выглядит очень неплохо.

— Да, прошли дожди, — согласился отец. — Появилось много ягнят. Это был хороший год. А как дела у тебя?

— Лучше не бывает. Мне бы не хотелось, чтобы ты так много работал, отец.

— А! — Старый крестьянин махнул рукой. — Другой жизни я не знаю. Здесь мои корни.

Какое мужество, с восхищением подумал сын. Мужество и настойчивость. Несмотря ни на что, старик безропотно переносит все. Он не смог обеспечить сына, зато передал свою стойкость и мужество. Когда юноша пришёл в себя, он лежал, израненный и оглушённый, на Голанских высотах, в двадцати метрах от дымящихся обломков бронетранспортёра. Он мог бы просто закрыть глаза и умереть, с выбитым глазом и окровавленным обрубком левой руки, который врачи потом удалили. Конечно, он мог сдаться и умереть, но юноша знал, что его отец поступил бы по-другому. Поэтому он встал и прошёл шесть километров до пункта «скорой помощи» батальона, принёс с собой винтовку и согласился на операцию лишь после того, как доложил о случившемся. Его наградили за проявленное мужество, а командир батальона оказал ему помощь и облегчил жизнь — дал немного денег, чтобы солдат мог открыть маленькую лавку, и позаботился о том, чтобы местные власти относились к ветерану с уважением. Да, полковник дал ему деньги, а вот мужество он унаследовал от своего отца. Жаль, что старик отказывается от всякой помощи.

— Сын, мне нужен твой совет.

Это было что-то новое.

— Конечно, отец.

— Пошли, я покажу тебе что-то. — Старый крестьянин вывел сына в огород, туда, где росла морковь. Затем он ногой очистил землю с…

— Стой! — испуганно выкрикнул сын, взял отца за руку и оттащил назад. — Боже мой, сколько времени лежит она в огороде?

— С того самого дня, когда ранили тебя, — ответил старик. Рука сына непроизвольно поднялась к пустой глазнице, которую закрывала чёрная повязка, и на мгновение, полное ужаса, перед ним пронеслись события того страшного дня. Ослепительная вспышка, взрывная волна, выбросившая его из бронетранспортёра, дикие крики товарищей, гибнущих в пылающей машине. Это — дело рук израильтян. Они убили его мать, а теперь сделали это!

Но что упало в огород отца? Он приказал старику оставаться на месте, а сам вернулся, чтобы взглянуть повнимательнее. Он шёл с крайней осторожностью, словно пересекал минное поле. В армии он служил в сапёрной части, и хотя его подразделение придали пехоте, их задачей было заложить мины. Бомба, лежащая перед ним, была огромной; похоже, весом в тысячу килограммов. Несомненно, израильская — он узнал по цвету. Он повернулся и посмотрел на отца.

— Значит, она лежит здесь с того времени?

— Да. Она тогда ушла глубоко под землю, и я засыпал воронку. Должно быть, поднялась на поверхность из-за морозов. Ты думаешь, она опасная? Она ведь неисправная?

— Отец, такие бомбы никогда не выходят из строя полностью. Она очень опасна. И так велика, что в случае взрыва уничтожит дом и тебя вместе с ним!

Старый крестьянин презрительно махнул рукой.

— Если она хотела взорваться, то взорвалась бы сразу, как упала.

— Это не правда! Ты должен послушаться меня. Не подходи к этой ужасной бомбе!

— Как же тогда обрабатывать огород? — Логика крестьянина была проста.

— Я приму меры, чтобы её убрали. Тогда ты сможешь спокойно заниматься огородом. — Сын задумался. Действительно, с удалением бомбы возникает немало проблем. В сирийской армии не было квалифицированных сапёров, способных разряжать невзорвавшиеся бомбы. Сирийцы просто взрывали их на месте падения. Такой метод был исключительно прост и надёжен, но его отец не переживёт уничтожения своего дома. Предположим, старик выдержит и этот удар. Тогда придётся забрать его к себе, а жена будет очень недовольна этим. Построить же новый дом будет невозможно — как он сумеет помочь отцу, работая всего лишь одной рукой? Значит, бомбу надо убрать — но кто возьмётся за эту работу?

— Обещай мне, что не будешь входить в огород! — сурово потребовал сын.

— Разумеется, я сделаю все, как ты скажешь, — ответил отец, хотя вовсе не намерен был исполнять приказы сына. — Когда её заберут?

— Не знаю. Мне понадобится несколько дней.

Старый крестьянин кивнул. Может быть, он всё-таки последует советам сына — по крайней мере не будет приближаться к невзорвавшейся бомбе. Она, конечно, мёртвая, что бы там ни говорил его сын. Старик хорошо разбирался в судьбе. Если бы бомба хотела убить его, это бы уже свершилось. Какое ещё несчастье обошло его стороной?

* * *

На следующий день репортёры смогли, наконец, взяться за работу. Появился объект, представляющий интерес для аудитории. На автомобиле средь бела дня прибыл Димитриос Ставракос, патриарх Константинопольский, — он наотрез отказался лететь на вертолёте.

— Монахиня с бородой? — произнёс оператор в микрофон, включив максимальное увеличение. Швейцарские гвардейцы вскинули алебарды в знак приветствия, и епископ О"Тул проводил почётного гостя внутрь. Ворота захлопнулись.

— Грек, — тут же заметил комментатор. — Представитель греческой православной церкви, епископ, наверно. Интересно, что ему здесь надо?

— А что нам известно о Греческой православной церкви? — спросил продюсер.

— Они не подчиняются папе римскому. Их священники могут иметь жён. Один раз израильтяне бросили православного священника в тюрьму, по-моему, за то, что он снабжал арабов оружием, — услышали все в своих наушниках чьи-то размышления.

— Выходит, греческие православные священники уживаются с арабами, но независимы от папы римского? Какие у них отношения с израильтянами?

— Не знаю, — признался продюсер. — Было бы неплохо познакомиться с этим поближе.

— Таким образом, сейчас в эти переговоры вовлечены четыре религиозные группы.

— Я думаю вот о чём. Принимает ли Ватикан в этом активное участие или просто предложил воспользоваться своей территорией в качестве нейтральной? — спросил комментатор. Подобно большинству известных комментаторов, он чувствовал себя как рыба в воде, лишь когда на электронном экране, невидимом для зрителей, появлялся текст, который он читал.

52

— А раньше такое случалось? Если кому-то требуется нейтральная территория, для этого пользуются Женевой, — заметил оператор. Женева ему нравилась.

— Что тут произошло? — В будку вошла одна из сотрудниц исследовательской группы. Продюсер рассказал ей.

— Нельзя ли прокрутить ленту ещё раз? — попросила сотрудница.

Техники повторили церемонию прибытия автомобиля, записанную на видеомагнитофон.

— Димитриос Ставракос. Он патриарх Константинополя, то есть Стамбула, Рик. Глава всех православных церквей, что-то вроде папы римского для католиков. Греческая, русская и болгарская православные церкви имеют своих глав, но все подчиняются патриарху. Что-то в этом роде.

— Их священнослужителям разрешают жениться — это правда?

— Насколько я помню, священникам это разрешается… но начиная с епископа или выше, приходится соблюдать безбрачие…

— Жаль, — заметил Рик.

— Именно Ставракос возглавлял битву с католиками относительно церкви Рождества Христова в прошлом году — и, по-моему, одержал верх. Это привело нескольких католических епископов в ярость. Но почему он здесь?

— Вот мы и ждём от тебя ответа на этот вопрос, Энджи! — воскликнул комментатор.

— Поспокойнее, Рик, ведь у тебя повышенное давление. — Энджи Мирилес устала от пререканий с телезвездами, у которых разреженное пространство вместо мозгов. Она помолчала, отхлебнула кофе из чашки, задумалась и торжественно заявила:

— Думаю, мне всё ясно.

— Тогда, может быть, поделишься с нами?

* * *

— Добро пожаловать! — Кардинал Д"Антонио поцеловал Ставракоса в обе щеки. Жёсткая борода делала такую церемонию не очень приятной, но что поделаешь… Затем кардинал отвёл патриарха в зал заседаний. Вокруг стола сидели шестнадцать человек, одно кресло пустовало. Ставракос занял его.

— Мы признательны вам, что вы согласились присоединиться к нам, — обратился к нему госсекретарь Талбот.

— Разве можно отказаться от подобного приглашения? — ответил патриарх.

— Вы ознакомились с основными материалами? — Пакет с документами был доставлен патриарху курьером.

— Это — далеко идущая идея, — осторожно произнёс Ставракос.

— Согласны ли вы с ролью, которая вам отводится договором? События развиваются чересчур быстро, подумал патриарх. Но…

— Да, — просто ответил он. — Мне требуется полная власть над всеми христианскими святынями. Если нет возражений против этого, я готов присоединиться к соглашению.

Д"Антонио удалось сохранить бесстрастную маску на лице. Он заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и поспешно вознёс молитву, прося о божественном вмешательстве, но потом так и не сумел понять, последовало оно или нет.

— Уже слишком поздно рассматривать такое радикальное требование. — Головы участников повернулись в сторону говорящего. Это был Дмитрий Попов, первый заместитель министра иностранных дел Советского Союза. — Кроме того, будет опрометчивым стремиться к односторонней выгоде после того, как все присутствующие здесь пошли на столь значительные уступки. Неужели вы захотите помешать достижению всеобщего согласия лишь на основе собственных стремлений?

Ставракос не привык выслушивать такие прямые упрёки.

— Вопрос о христианских святынях не является основным в нашем соглашении, ваше святейшество, — заметил госсекретарь Талбот, обращаясь к патриарху. — Нас не может не разочаровать, однако, что вы оговариваете своё участие какими-то предварительными условиями.

— Может быть, я не совсем разобрался в присланном мне материале, — ответил Ставракос, отступая перед натиском. — Не могли бы вы разъяснить, каков будет мой статус?

* * *

— Ни в коем случае, — фыркнул комментатор.

— Почему? — ответила Анджела Мирилес. — Разве может быть иное объяснение?

— Это уж слишком.

— Действительно, кажется невероятным, — согласилась Мирилес, — но иного объяснения у нас нет.

— Поверю только в том случае, если увижу своими глазами.

— Может быть, и не увидишь. Ставракос не испытывает особенно тёплых чувств к римской католической церкви. Их ссора в прошлое Рождество была весьма неприятной.

— Тогда почему мы не сообщили о ней?

— Да потому, что были слишком заняты разговорами о снижении спроса на рождественской распродаже, — бросила Мирилес и подумала про себя: Боже, какой идиот!

* * *

— Значит, будет создана отдельная комиссия? — Это совсем не нравилось Ставракосу.

— Митрополит хочет направить своего представителя, — заметил Попов. Дмитрий Попов все ещё верил в Маркса больше, чем в Бога, однако русская православная церковь была русской и участие русского представителя в соглашении должно быть реальным, хотя и будет касаться маловажных вопросов. — Должен признаться, что ситуация представляется мне странной. Неужели мы задержим принятие соглашения из-за споров, какая христианская религия является более влиятельной? Мы приехали сюда, чтобы разрядить напряжённость, которая может привести к войне между евреями и мусульманами. А на пути решения этой потенциально опасной проблемы стоят христиане? — Попов говорил, глядя в потолок. Слишком уж театрально, подумал Д"Антонио.

— Этот вопрос, не имеющий прямого отношения к делу, лучше всего оставить на рассмотрение специального комитета христианского духовенства, — позволил себе наконец высказать свою точку зрения кардинал Д"Антонио. — Перед лицом Бога даю вам слово, что разногласия между нашими исповеданиями закончатся раз и навсегда!

Уже слышали это и не раз, напомнил себе Ставракос, — но всё-таки… Всё-таки почему он позволил себе быть таким мелочным? Он также напомнил себе о том, чему учит священное писание и что он верит каждому его слову. Я ставлю себя в дурацкое положение — перед католиками и русскими! Он вспомнил вдобавок, что турки едва терпят его присутствие в Стамбуле — Константинополе! — а принятие соглашения предоставит ему возможность завоевать колоссальный престиж для всех православных церквей и укрепит его положение как патриарха.

— Прошу извинить меня. Прошлые инциденты, достойные сожаления, оказали слишком большое влияние на моё здравомыслие. Да, я поддерживаю это соглашение и верю, что мои братья сдержат своё слово.

Брент Талбот откинулся на спинку кресла и мысленно вознёс свою благодарственную молитву. Вообще-то молитвы не входили в ежедневный обиход государственного секретаря, но здесь, в этом окружении, разве можно поступить иначе?

— В таком случае мы достигли согласия по всем вопросам. — Талбот обвёл взглядом сидящих за столом и увидел, что одна за другой их головы склоняются в утвердительном кивке — одни с энтузиазмом, другие в знак того, что вынуждены согласиться. Но все до единого высказали своё одобрение. Итак, согласие достигнуто.

— Мистер Адлер, когда документы будут готовы для парафирования? — спросил Д"Антонио.

— Через два часа, ваше преосвященство.

— Ваше высочество, — произнёс Талбот вставая, — ваши преосвященства, господа министры, мы успешно завершили нашу работу.

Как ни странно, присутствующие не сразу поняли, чего они добились. Переговоры продолжались довольно долго, и, как это всегда бывает с подобными переговорами, процесс их проведения превратился в действительность, а цель стала чем-то отдельным. Теперь они внезапно оказались там, куда стремились, и это чудо стало для них чем-то нереальным. Действительно, результаты, которых им удалось достигнуть, превзошли ожидания даже этих людей, исключительно опытных в деле разработки и достижения внешнеполитических целей. Участники встали вслед за Талботом, и это движение, чувство облегчения от выпрямленных ног изменили их способность к восприятию окружающего мира. Один за другим они начали понимать, чего добились. Что ещё более важно, начали понимать, что действительно решили эту сложнейшую задачу. Произошло невозможное.

Давид Ашкенази обошёл вокруг стола и приблизился к принцу Али, который представлял свою страну на этих переговорах. Подойдя к нему, он протянул руку. Рукопожатия оказалось недостаточно.

53

Принц обнял министра.

— Бог свидетель, отныне между нами мир, Давид.

— После всех этих лет, — произнёс бывший израильский танкист. Ещё лейтенантом Ашкенази принимал участие в боях за Суэц в 1956 году, уже капитаном дрался в 1967-м, и его резервный батальон пришёл на помощь бригадам, оборонявшимся на Голанских высотах в 1973-м. Оба были удивлены разразившимися аплодисментами. Израильтянин неожиданно разрыдался, что его невероятно смутило.

— Не надо стыдиться слез, Давид. Твоё личное мужество всем нам хорошо известно, — постарался успокоить его Али. — Кто, как не солдат, должен участвовать в заключении мира?

— Столько погибших. Такие молодые люди — юноши с обеих сторон, Али. Такие юные…

— Но теперь этому пришёл конец.

— Дмитрий, твоя помощь была исключительно полезна, — обратился Талбот к своему русскому коллеге, стоявшему у другого конца стола.

— Поразительно, каких результатов можно достигнуть, когда мы готовы пойти навстречу друг другу, не так ли?

Талбот выразил ту же мысль, что пришла в голову Ашкенази:

— Мы потеряли целых два поколения, Дмитрий. Сколько времени потрачено напрасно.

— Да, но потерянное время уже не вернуть, — покачал головой Попов. — Хорошо, что нам хватило ума не терять больше. — На лице русского появилась лукавая улыбка. — В такой момент на столе должна быть водка.

Талбот кивнул в сторону принца Али.

— Не все здесь переносят спиртное.

— Господи, как они живут без водки? — улыбнулся Попов.

— Одна из тайн жизни, Дмитрий. А теперь нам обоим нужно послать телеграммы.

— Совершенно верно, дружище.

* * *

К ярости всех корреспондентов, собравшихся в Риме, первой напечатала сенсационное сообщение корреспондентка газеты «Вашингтон пост» в столице Америки. Этого следовало ожидать. У неё оказался свой источник информации: сержант ВВС, которая занималась электронными приборами на VC-25A, новом президентском самолёте «Боинг-747». Сержант получила полный инструктаж от журналистки. Все знали, что президент собирается лететь в Рим, — лишь дата вылета оставалась неизвестной. Как только сержанту сообщили, что она должна приготовиться к вылету, женщина позвонила якобы домой, чтобы проверить, доставили ли её парадную форму из химчистки. Нет ничего преступного в том, что она ошиблась и набрала не тот номер. Получилось так, что на автоответчике журналистки появилась эта странная запись относительно парадной формы. Такой ответ журналистка должна была дать в случае расследования, но на этот раз все обошлось, и она надеялась, что так будет и дальше.

Час спустя, во время самого обычного утреннего брифинга, проводимого пресс-секретарём президента для журналистов, аккредитованных в Белом доме, репортёр «Вашингтон пост» заявила, что, по «непроверенным данным», Фаулер вылетает в Рим — значит ли это, что переговоры зашли в тупик или что они закончились успешно? Пресс-секретаря этот вопрос застал врасплох. Всего десять минут назад ему сообщили, что он летит в Рим, и, как всегда, заставили поклясться в сохранении полной тайны. Такое требование было столь же неожиданным, как солнечный свет в день, когда небо затянуто облаками. Он заколебался, услышав неожиданный вопрос, чем удивил человека, которому было поручено организовать «утечку» информации о вылете президента — но лишь после обеда, во время вечерней пресс-конференции. Заявление пресс-секретаря: «У меня нет информации» — прозвучало недостаточно убедительно, и корреспонденты при Белом доме почувствовали неладное. У них были на руках экземпляры расписания встреч и совещаний президента, а следовательно, там значились имена, у которых можно навести справки.

Выяснилось, что сотрудники аппарата Белого дома уже принялись обзванивать тех, кто значился в этом списке, чтобы отменить назначенные ранее приёмы и заседания. Даже президент не может позволить себе поставить в трудное положение важных лиц, не предупредив их заранее. Разумеется, сами эти лица умели хранить секреты, а вот их помощники и секретари далеко не все обладали той же способностью. Короче говоря, это был классический пример того, откуда получает сведения свободная пресса. Люди, которым доверяют информацию, не в состоянии хранить её — особенно если это секретная информация. Уже через час были получены сведения из четырех самых разных источников: президент Фаулер отменил встречи и совещания на ближайшие несколько дней. Значит, он куда-то отправляется и уж точно не в Пеорию. Для телевизионных компаний этого было достаточно, чтобы выпустить поспешно написанные бюллетени, сразу за которыми вместо игр для зрителей последовала реклама. В результате миллионы людей так и не поняли, что значит та или иная фраза в бюллетенях, зато узнали, как лучше всего удалить пятна с одежды.

* * *

В Риме приближался вечер жаркого, влажного летнего дня, когда в штаб-квартиру телевизионных компаний сообщили, что три — только три — видеокамеры с операторами, но без корреспондентов будут допущены внутрь здания, фасад которого был давным-давно изучен и заснят после многих недель пребывания в вечном городе. В «зелёных комнатах» трейлеров телевизионные комментаторы опустились в кресла, с нетерпением ожидая, когда гримёры закончат свою работу, и затем поспешно бросились в будки, надели наушники и принялись ждать команды от своих директоров.

Изображение появилось одновременно на экранах мониторов и миллионов телевизоров во всех странах мира. Это был конференц-зал с большим столом, вокруг которого все кресла были заняты. Во главе стола сидел папа римский, и перед ним лежала папка большого формата в переплёте из телячьей кожи — телевизионщики так никогда и не узнают, какая паника охватила на мгновение сотрудников Ватикана, когда кто-то понял, что им неизвестно, из какой кожи она сделана. Пришлось спешно проверить у фирмы, изготовившей её; к счастью, ни у кого не возникло сомнений, что кожа была телячьей.

Участники конференции договорились, что здесь никакого заявления не будет. Предварительные заявления будут сделаны в столице каждого государства, чьи представители работали на конференции, а по-настоящему цветистые речи принялись готовить для церемонии подписания соглашения. Представитель Ватикана раздал письменный релиз всем корреспондентам телевизионных компаний. В нём говорилось, что проект договора, касающегося окончательного урегулирования ближневосточной проблемы, подвергся обсуждению с участием всех заинтересованных сторон и сейчас произойдёт парафирование проекта договора участниками конференции. Окончательные документы будут подписаны главами государств и министрами иностранных дел через несколько дней. Текст договора телевизионщикам не сообщили, равно как и содержание основных его статей. Это отнюдь не привело в восторг корреспондентов — главным образом потому, что они поняли, что подробности будут оглашены министерствами иностранных дел в столицах стран — участниц переговоров и получат их другие корреспонденты;

Красную папку передавали от одного участника к другому. Порядок парафирования соглашения пришлось решить жеребьёвкой, и в результате оказалось, что сначала папка попала к министру иностранных дел Израиля, затем перешла в руки советского представителя, потом швейцарского, американского, саудовского и, наконец, последним стал кардинал Д"Антонио. Каждый из них пользовался автоматической ручкой, и священник, переносивший папку от одного участника к другому, тут же прикладывал пресс-папье к росчерку подписавшего. Церемония была непродолжительной и быстро завершилась. После этого участники обменялись рукопожатиями, за которыми последовали аплодисменты. Вот и все.

— Господи, — произнёс Джек, который следил, как папка переходит от одного представителя к другому. Он посмотрел на телефакс согласованного текста и убедился, что он не очень отличался от первоначального. В него внесли изменения саудовцы, израильтяне, советские дипломаты, швейцарцы и, конечно, государственный департамент, однако первоначальная идея принадлежала ему, Райану, — если не принимать во внимание то обстоятельство, что он сам позаимствовал положения договора из множества уже высказанных идей. В тексте было немного по-настоящему оригинальных мыслей. Заслуга Райана заключалась в том, что он объединил их в одно целое и выбрал исторически правильный момент, чтобы высказать свои соображения. Ничего больше. И тем не менее это было мгновение в его жизни, которым он гордился больше всего. Жаль, что никто не смог его поздравить.

54* * *

В Белом доме лучшая составительница речей президента Фаулера уже работала над первым черновиком его выступления. Американскому президенту предоставят почётное право выступить первым, потому что, в конце концов, это была его идея: они собрались в Риме после его выступления на Генеральной Ассамблее ООН. Затем к миру обратится папа римский — черт побери, да все они захотят что-нибудь сказать, подумала сотрудница, а это только осложняло её проблему, потому что каждая речь должна быть оригинальной и не повторять другие. Она поняла, что ей придётся, склонившись над своим портативным компьютером, работать над речью президента уже во время перелёта через Атлантику на борту президентского Боинга-747. Но ведь именно за это ей и платили — к тому же на борту ВВС-1 находился лазерный принтер.

У себя в Овальном кабинете президент знакомился со своим поспешно пересмотренным расписанием. Комитет молодых скаутов будет, конечно, разочарован, равно как и новая королева красоты из штата Висконсин. Впрочем, та же судьба постигнет множество представителей делового мира, чья важность и влиятельность в своих компаниях мгновенно исчезала, стоило им только войти через боковую дверь в святая святых Белого дома. Его секретарь, который занимался расписанием встреч и приёмов, президента, уже сообщил об этом. Некоторые, с кем президенту действительно было важно встретиться, будут приняты им в оставшиеся тридцать шесть часов, для чего он воспользуется каждой свободной минутой. Это сделает из ближайших полутора суток настоящий ад, но и в этом часть его работы.

— Ну? — Фаулер поднял голову и увидел Элизабет Эллиот, которая улыбнулась ему через открытую дверь приёмной.

Ведь ты стремился именно к этому, правда? Твоё пребывание на посту президента навсегда запомнят из-за того, что в это время были решены проблемы Ближнего Востока. Если — призналась себе Лиз в редкий для неё момент объективности — это сбудется, что вовсе не гарантировано в подобных ситуациях.

— Мы оказали услугу всему миру, Элизабет.

Говоря «мы», он, естественно, подразумевал «я», подумала Эллиот, но у неё не было возражений. Именно Боб Фаулер вынес изнурительную предвыборную кампанию, исполняя одновременно обязанности губернатора в Колумбусе, — бесконечные выступления, рукопожатия, ситуации, когда приходилось целовать младенцев и лизать задницы, не терять самообладания при встречах с журналистами, чьи лица менялись куда чаще, чем жёсткие, непрерывно повторяющиеся вопросы. Требовалась колоссальная выносливость, чтобы оказаться в этом небольшом кабинете, где концентрировалась вся исполнительная власть. Те мужчины — к сожалению, одни лишь мужчины, подумала Лиз, — которые выдерживали эту гонку, попадали сюда. Однако наградой за все усилия, за напряжённую работу было то, что хозяин Овального кабинета мог приписывать себе все заслуги. В соответствии с простыми историческими традициями люди считали, что именно президент управляет положением и принимает решения. По этой причине на него сыпались похвалы и укоры. Он отвечал за все, что проходило успешно или кончалось неудачей. Главным образом это касалось вопросов внутренней политики — уровня безработицы, процентных ставок, инфляции (как оптовой, так и розничной) и самого главного — основных экономических индексов. Однако иногда — очень редко — происходило что-то по-настоящему важное, меняющее судьбы мира, подумала Эллиот; история запомнит Рейгана как человека, случайно оказавшегося на посту президента в тот момент, когда русские решили покончить с марксизмом, но все заслуги выпали на долю Буша. Никсон был человеком, установившим отношения с Китаем, а Картер — президентом, которому едва не удалось осуществить то, что войдёт в историю под именем Фаулера. Американские избиратели могут голосовать за своих политических лидеров на основе экономических соображений, однако история исходит из гораздо более важных причин. Для того, чтобы чьё-либо имя завоевало несколько параграфов в учебниках истории и томах научных монографий, необходимо внести коренные изменения в судьбы политического мира. Именно это имело значение. Историки помнили тех, кто менял очертания политических событий, — помнили Бисмарка, а не Эдисона — рассматривали технические перемены в обществе, словно они происходили под влиянием политических факторов, а не наоборот, что, по мнению Элизабет, было столь же вероятным. Однако у историографии существовали свои правила и условия, мало связанные с действительностью, поскольку действительность была понятием, слишком сложным для оценки — даже для учёных, изучающих события много лет спустя. Политические деятели функционировали в рамках этих правил, и это их устраивало, потому что в этом случае они могли быть уверенными в том, что, случись что-то важное, историки их не забудут.

— Оказали услугу миру? — отозвалась Эллиот после продолжительного молчания. — Услуга миру… Мне нравится, как звучит эта фраза. Вильсона назвали человеком, удержавшим нас от войны. Тебя запомнят как президента, положившего конец войне.

Как Фаулер, так и Эллиот помнили, что всего через несколько месяцев после того, как Вильсона снова избрали президентом на основе этой платформы, он вверг Америку в её первую по-настоящему крупную войну, ту, которая должна была покончить с войнами раз и навсегда, как утверждали некоторые оптимисты, за много лет до Холокоста и ядерных кошмаров. Однако на сей раз, промелькнула мысль у обоих, это было чем-то более значительным, чем просто оптимизм, и мечты Вильсона о том, каким следует быть миру, оказались наконец в пределах досягаемости политиков, способных перекраивать мир по своему желанию.

* * *

Мужчина был друзом, неверным, но, несмотря на всё это, его уважали. На его теле были шрамы, полученные в боях с сионистами. Он воевал и был награждён за храбрость. Бесчеловечное оружие израильтян лишило его матери. Наконец, всякий раз, когда к нему обращались за помощью, он поддерживал движение. Куати был человеком, никогда не терявшим связи с простым народом. Ещё мальчишкой он прочёл «Маленькую красную книгу» председателя Мао. Этот Мао был, вне всякого сомнения, неверным худшего сорта — он даже отказывался признать мысль о существовании Бога и преследовал верующих, — но это не имело значения. Революционер, учил Мао, словно рыба плавает в крестьянском море, а потому поддерживать хорошие отношения с крестьянами — или, как в данном случае, с торговцем — было необходимо для достижения успеха. Этот друз жертвовал деньги, если мог позволить себе такое, а один раз укрыл у себя дома раненого борца за свободу. Такие услуги не забывают. Куати поднялся из-за стола и приветствовал мужчину дружеским рукопожатием и небрежным поцелуем.

— Добро пожаловать, друг мой.

— Спасибо, что вы согласились принять меня, командир. — Торговец нервничал, и Куати подумал, что друз пришёл к нему с просьбой.

— Садитесь, пожалуйста. Абдулла, — позвал он, — принеси кофе нашему гостю.

— Вы очень любезны, командир.

— Глупости. Вы — наш товарищ. Сколько уже лет нашей прочной дружбе?

Торговец пожал плечами, однако внутренне улыбнулся — теперь он получит сполна за оказанные им услуги. Он боялся Куати и его бойцов — именно поэтому никогда не переходил им дорогу. Кроме того, он сообщал сирийским властям о всех оказанных им услугах, потому что боялся и их. Чтобы выжить в этой части мира, нужно было возвести борьбу за существование в ранг искусства, и даже в этом случае жизнь оставалась азартной игрой.

— Я пришёл к вам за советом, — сказал он, отпив глоток кофе.

— Буду только рад. — Куати наклонился вперёд. — Для меня это большая честь. Итак, в чём заключается проблема?

— Она касается моего отца.

— Сколько ему сейчас лет? — спросил Куати. Крестьянин тоже время от времени жертвовал кое-что его людям — чаще всего это был ягнёнок. Всего лишь крестьянин — и неверный к тому же, — но у него с Куати был общий враг.

— Шестьдесят шесть. Вы знаете, где находится его огород?

55

— Да, я был там однажды, несколько лет назад, вскоре после того, как сионисты убили вашу мать, — напомнил Куати.

— У него в огороде — израильская бомба.

— Бомба? Вы хотите сказать — снаряд.

— Нет, командир, бомба. Она зарылась в землю, но по той части, что видна, её диаметр не меньше полуметра.

— Понятно, и если об этом узнают сирийцы…

— Да. Как вам известно, они взрывают такие штуки прямо на месте. При этом дом моего отца будет уничтожен. — Гость вытянул обрубок левой руки. — Я не могу оказать помощь отцу в строительстве нового дома, а сам он слишком стар для такой работы. Я пришёл к вам с просьбой забрать эту проклятую бомбу.

— Вы пришли именно туда, куда следовало. Сколько времени она пролежала в земле?

— Отец говорит, что она лежит там с того самого дня, когда со мной случилось вот это. — Торговец снова поднял обрубок руки.

— Значит, в тот день на вашу семью снизошло благословение Аллаха.

Так уж и благословение, подумал торговец и кивнул.

— Вы всегда были нашим преданным другом. Конечно, мы придём к вам на помощь. У меня есть специалист, отлично разбирающийся в деле обезвреживания и изъятия израильских бомб, — затем он вынимает их содержимое и готовит бомбы, которыми пользуемся мы сами. — Куати предостерегающе поднял палец. — Но вы никогда не должны говорить об этом.

Гость выпрямился в своём кресле.

— Что касается меня, командир, я буду счастлив, если вы убьёте как можно больше. А если вам для этого понадобится бомба, которую эти свиньи сбросили в огород отца, я буду молиться за ваш успех.

— Извините меня, мой друг. Я не хотел оскорбить вас. Но вы понимаете, я был обязан предостеречь вас о необходимости хранить все в тайне. — Торговец понял, что имел в виду Куати.

— Я никогда не предам вас, — решительно заявил он.

— Мне это известно. — Настало время поддержать свою популярность в крестьянском мире. — Завтра я пошлю своего человека к дому вашего отца. Иншалла, — добавил он, желая сказать «такова воля Бога».

— Я — ваш вечный должник, командир. — Пошлёт, подумал торговец, ещё до Нового года.

Глава 8

Открывается ящик Пандоры

Переоборудованный «Боинг-747» взлетел с аэродрома военно-воздушной базы Эндрюз перед самым закатом. У президента Фаулера было полтора трудных дня — непрерывные инструктивные совещания и встречи, которые он не мог отменить. Но предстояло двое суток ещё более трудных — даже президенты вынуждены подчиняться свойствам простой человеческой природы, а в данном случае восьмичасовой перелёт до Рима совпадал с шестичасовой разницей во времени. Перелёт из пояса в пояс, время между которыми отличается на шесть часов, исключительно труден. Фаулер был опытным путешественником и знал это. Желая смягчить воздействие смены поясов, он уже вчера и затем сегодня изменил время своего сна, дабы в течение полёта оказаться настолько усталым, чтобы эти восемь часов проспать. Президентский самолёт был снабжён всеми устройствами, какие только могли придумать компания «Боинг» и Военно-воздушные силы США. В этом тихом и плавно летящем самолёте президент размещался в самом носу. Его кровать — в действительности её заменял раскладной диван — была достаточно большой, а матрас выбрали по личному вкусу президента. Самолёт был велик, что позволило оборудовать отдельные помещения для прессы и сотрудников аппарата президента. Если уж быть совсем точным, их отделяло почти двести футов. Журналисты находились в хвостовом отсеке, и пока пресс-секретарь Белого дома занимался ими, в президентскую спальню незаметно пробралась советник по национальной безопасности. Пит Коннор и Элен Д"Агустино обменялись при этом взглядом, который постороннему человеку показался бы бесстрастным, но в тесном сообществе Секретной службы был предельно красноречив. Сотрудник службы безопасности ВВС, приставленный охранять дверь, ведущую в президентскую спальню, уставился на переборку, стараясь удержать улыбку.

* * *

— Итак, Ибрагим, что ты думаешь о нашем госте? — спросил Куати.

— Он силён физически, бесстрашен и удивительно хитёр, но я не знаю, где мы сможем использовать его, — ответил Ибрагим Госн. Он рассказал, что произошло с ними в Афинах.

— Сломал шею греческому полицейскому? — По крайней мере американец не был подставным лицом — если полицейский действительно умер и все это не оказалось хитроумной уловкой американцев, греков, израильтян или один Бог знает кого.

— Да, как спичку.

— Его связи в Америке?

— Крайне немногочисленны. Американская полиция охотится за ним. По его словам, группа, в которой он состоял, убила трех полицейских, а его брат недавно попал в засаду и погиб от их пуль.

— Да, он умеет выбирать врагов. Образование?

— Формально — никакого, но он умён.

— Что умеет делать?

— Почти ничего — из того, что могло бы нам пригодиться.

— Зато он — американец, — напомнил ему Куати. — Сколько таких у нас в отряде?

Госн кивнул.

— Ты прав, командир.

— Какова вероятность того, что он подослан к нам?

— По моему мнению, очень невелика, но следует проявить осторожность.

— Хорошо. А теперь вот что тебе нужно сделать. — Куати объяснил Ибрагиму ситуацию с израильской бомбой.

— Ещё одна? — Он был экспертом в таком деле, но нельзя сказать, чтобы поручение слишком уж ему понравилось. — Я знаю этого крестьянина — старый дурак. Знаю-знаю — его сын воевал против израильтян и тебе самому почему-то нравится этот калека.

— Этот калека спас жизнь нашего товарища. Фази истёк бы кровью, если бы торговец не укрыл его в своей лавке. Никто не принуждал его. Это произошло в то время, когда у нас с сирийцами были натянутые отношения.

— Ладно. Все равно мне нечего делать до самого вечера. Понадобится грузовик и несколько человек.

— Наш новый друг, судя по твоим словам, силён физически. Возьми его с собой.

— Слушаюсь, командир.

— И не рискуй понапрасну.

— Иншалла. — Госн сумел почти закончить Американский университет в Бейруте — почти, потому что одного из его преподавателей похитили, а два других воспользовались этим как предлогом, чтобы покинуть Ливан. В результате Госн не сдал последние экзамены и не получил диплом инженера. Правда, он был ему и не нужен. Во время учёбы Госн был лучшим учеником в своём классе и узнал из учебников так много, что лекции преподавателей мало ему помогали. Массу времени он проводил в лабораториях, которые делал сам. В движении за освобождение Госн никогда не был активным бойцом и не участвовал в боевых действиях. Он умел пользоваться стрелковым оружием, однако его искусство в обращении с взрывчатыми веществами и электронными приборами было слишком ценным, чтобы рисковать им. Кроме того, Госн выглядел молодо, был привлекателен, кожа его казалась очень светлой, поэтому он много ездил, в том числе и за границу. Обычно его задачей было провести разведку, изучить место будущих операций, составить карту, в чём ему помогали инженерный опыт и отличная память, он принимал решения относительно необходимого снаряжения и обеспечивал техническую поддержку бойцов, которые относились к нему с глубоким уважением — гораздо большим, чем это могло показаться со стороны. Никто не сомневался в его храбрости. Госн доказал это не один раз, обезвреживая невзорвавшиеся снаряды и бомбы, оставленные израильтянами в Ливане, и затем используя полученную из них взрывчатку для изготовления своих собственных бомб. Ибрагим Госн был классным специалистом, и его с радостью приняли бы в любую из дюжины профессиональных террористических организаций в разных странах мира. Он вышел из семьи палестинцев, покинувшей Израиль с появлением еврейского государства в уверенности, что вернётся назад, как только арабские армии того времени быстро и легко расправятся с захватчиками. Однако счастливое возвращение постоянно откладывалось, и воспоминания его детства были связаны с переполненными, грязными лагерями для беженцев, где ненависть к Израилю была не менее прочной, чем вера в ислам. По-другому и быть не могло. Израильтяне не обращали на палестинцев внимания потому, что те добровольно покинули свою страну, а другие арабские нации делали вид, что не замечают их, хотя вполне могли бы облегчить жизнь беженцев. Госн и ему подобные превратились в пешки в огромной игре, участники которой никак не могли договориться друг с другом относительно правил. Ненависть к Израилю и всем, кто поддерживает его, была для беженцев таким же естественным актом жизни, как дыхание, а их целью стало изыскать средства покончить с сионистами и их союзниками. Госну и в голову не приходило задуматься о причинах.

56

Он взял ключи к грузовику «ГАЗ-66», выпущенному в Чехословакии. Эта машина была менее надёжна, чем «мерседес», зато достать её удалось намного легче: несколько лет назад отряд Куати получил грузовик от сирийцев. В кузове была установлена А-образная опора, которую они соорудили сами. Госн сел вместе с американцем в кабину, а ещё двое забрались в кузов. Водитель включил двигатель, и грузовик выехал из лагеря.

* * *

Марвин Расселл осматривал окружающую местность с интересом охотника, попавшего в новый район. Было жарко, но в общем-то не хуже, чем в бедлендах особенно засушливым летом. Растительность — или скорее её отсутствие — напоминала ему резервации, где он жил в юности. То, что казалось унылым и мрачным для других, для американца, выросшего в подобной местности, было просто очередной пыльной пустыней. Правда, здесь не возникали такие ужасные грозы и всесокрушающие торнадо, как на американских равнинах. Да и горы были выше, чем плавные холмы дома. Расселлу ещё никогда не доводилось бывать в горах. Здесь он увидел их впервые: высокие, сухие и настолько раскалённые, что при подъёме на них трудно дышать. Не всем, тут же подумал Марвин Расселл. Он сумеет забраться на вершину, потому что сильнее и выносливее этих арабов.

С другой стороны, арабы, по-видимому, полагались главным образом на оружие. Тут было столько оружия — сначала он увидел лишь русские АК-47, но вскоре заметил тяжёлую зенитную артиллерию, батареи ракет «земля-воздух», танки и самоходные артиллерийские установки, принадлежащие сирийской армии. Госн заметил его интерес и начал объяснять.

— Все это для того, чтобы отразить нападение израильтян, — сказал он, основывая объяснения на том, во что верил сам. — Твоя страна вооружает израильтян, а русские вооружают нас. — Госн решил не говорить о том, сколь ненадёжной стала эта помощь.

— На вас нападали, Ибрагим?

— Не раз, Марвин. Они посылают сюда свои бомбардировщики, диверсионные группы. Погибли тысячи моих соотечественников. Понимаешь, нас выгнали с нашей родины. Мы вынуждены жить в лагерях и…

— Понятно, приятель. Там, откуда я приехал, их называют резервациями. — Этого Госн не знал. — Белые вторглись на наши земли, земли наших предков, истребили буйволов, затем послали армию и уничтожили нас. Нападали главным образом на лагеря, где оставались одни женщины и дети. Мы пытались сопротивляться. Даже уничтожили целый полк под командованием генерала Кастора в окрестностях Литл-Биг-Хорн — это название реки, — тогда нами командовал вождь Безумная Лошадь. Но они продолжали теснить нас. Их было слишком много, слишком велик перевес в воинах, оружии. Они отобрали нашу землю, забрали у нас все и оставили ни с чем. Заставили нас жить подобно нищим. Нет, не нищим — подобно животным, словно мы даже не люди, потому что выглядим по-другому, по-другому говорим и у нас другая религия. Все произошло потому, что мы жили на земле, которая была им нужна, и они выбросили нас, словно вымели мусор.

— Я не знал этого, — произнёс Госн, потрясённый тем, что палестинцы оказались не единственным народом, с которым американцы и их израильские вассалы так обошлись. — Когда это произошло?

— Сто лет назад, году в 1865-м. Мы сражались, приятель, делали все, что могли, но это было безнадёжно. Понимаешь, у нас не было союзников. А у вас есть. Никто не поставлял нам пушки и танки. Поэтому они убили самых храбрых воинов, заманивали в ловушки и убивали — так погибли вожди Безумная Лошадь и Сидящий Бык. Затем нас окружили и голодом принудили к повиновению. Оставили нам пыльные, никуда не годные местности и заставили там жить. Посылали пищу — столько, чтобы не дать нам умереть с голоду, но и чтобы не окрепнуть. Когда некоторые из нас пытаются сопротивляться, пытаются стать мужчинами — я ведь тебе уже говорил, что они сделали с моим братом. Застрелили его из засады, будто дикого зверя. И даже засняли все это для телевидения, чтобы продемонстрировать, как поступают с индейцем, который становится независимым.

Да, этот человек действительно наш товарищ, понял Госн. Не подосланный агент, нет, и то, что он рассказал, ничем не отличается от судьбы любого палестинца. Поразительно.

— Зачем ты приехал к нам, Марвин?

— Мне нужно было скрыться, чтобы меня не арестовали, приятель. Понимаю, тут нечем гордиться, но что оставалось — ждать, пока меня тоже заманят в ловушку? — Расселл пожал плечами. — Вот я и решил, что поеду куда-нибудь, найду людей вроде себя, может быть, научусь чему-нибудь, узнаю, как вернуться обратно, помогу своему народу сражаться за свободу. — Он покачал головой. — Черт побери, это скорее всего безнадёжно, но я не собираюсь сдаваться — ты понимаешь меня?

— Да, друг, понимаю. То же самое происходило и с моим народом — ещё до моего рождения. Но тебе нужно понять — это не безнадёжно. Пока ты стоишь на ногах и борешься, надежда жива. Именно поэтому они охотятся за тобой — тебя боятся!

— Надеюсь, ты прав, приятель. — Расселл смотрел в открытое окно, и пыль резала ему глаза в семи тысячах миль от дома. — А куда мы сейчас едем?

— Когда вы воевали с американцами, где брали оружие ваши воины?

— Главным образом подбирали брошенное ими.

— Вот и мы поступаем так же, Марвин.

* * *

Фаулер проснулся, когда самолёт был на середине Атлантики. Ну что ж, подумал он, всегда что-то происходит впервые. Он ещё никогда не занимался этим в самолёте. Интересно, а кто-нибудь из американских президентов проделывал такое по пути в Рим для встречи с папой римским, и к тому же со своим советником по национальной безопасности? Он посмотрел в иллюминатор. Самолёт летел недалеко от Гренландии, в высоких северных широтах, и за окном было светло. На мгновение он задумался — что сейчас, утро или все ещё ночь? На борту самолёта такой вопрос был почти метафизическим, конечно, здесь время изменялось куда быстрее, чем на часах.

Да и миссия его тоже была метафизической. Её запомнят. Фаулер разбирался в истории. Событие было уникальным. Никогда раньше не происходило ничего подобного. Может быть, это было началом процесса или его концом, но его задача была простой и ясной. Он положит конец войнам. Имя Дж. Роберта Фаулера будет навсегда связано с этим договором. Все началось по инициативе его администрации. Его речь в ООН собрала нации мира в Ватикане. Подчинённые президента вели переговоры. Его имя будет стоять первым на документах. Его вооружённые силы станут гарантом мира. Он действительно завоевал место в истории. Это и есть бессмертие, то, к чему стремятся все, но добиваются единицы. Что удивительного, если он взволнован? — спросил он себя в бесстрастной задумчивости.

Теперь исчез страх, преследовавший президента. С самого начала он задавал себе этот вопрос — первая промелькнувшая в голове мысль ещё в то время, когда он был прокурором и преследовал главу кливлендской семьи синдиката «Коза Ностра»: если ты станешь президентом, вдруг понадобится нажать на кнопку? Сможет ли он сделать это? Сумеет ли решить, что безопасность его страны требует гибели тысяч — миллионов — других людей? Наверно, нет, подумал он. Для принятия такого решения он был слишком хорошим человеком. Его обязанности заключались в том, чтобы защищать людей, показывать им дорогу, вести по благотворному пути. Люди не всегда понимают, что его видение будущего единственно верное и логичное. Фаулер знал, что он холоден и бесстрастен при рассмотрении подобных вопросов, зато всегда принимает верное решение. В этом он был уверен. Ему нужно быть уверенным в себе, равно как и в причинах своих поступков. Если он когда-нибудь ошибётся, он знал, что его убеждённость окажется простым высокомерием, и подобное обвинение вставало перед ним часто. Единственное, в чём он не был уверен, это в своей способности столкнуться с ядерной войной.

Однако такой вопрос снят с повестки дня, не правда ли? Хотя он никогда не признается в этом во всеуслышание, ликвидировали эту проблему Рейган и Буш, потому что это они заставили Советы заняться своими собственными проблемами и противоречиями и в результате изменить поведение. И всё это произошло в мирное время, потому что люди всё-таки логичнее животных. Разумеется, конфликты ещё будут возникать, но пока он правильно выполняет свои обязанности, они не выйдут из-под контроля. А то путешествие, в которое он отправился, покончит с наиболее опасным конфликтом, ещё существующим в мире, с той проблемой, которую не сумела решить ни одна предыдущая администрация. То, чего не смогли добиться Никсон и Киссинджер, что не подчинилось отчаянным усилиям Картера, нерешительным попыткам Рейгана или Буша и его собственному предшественнику, действовавшим из лучших побуждений, — короче говоря, в чём все потерпели неудачу, теперь удалось Бобу Фаулеру. Сердце всякого теплеет при мысли о таком успехе. Он не только навсегда войдёт в учебники истории, но и оставшиеся годы его пребывания на посту президента пройдут намного спокойнее. Это сделает бесспорным избрание на второй срок, гарантирует поддержку сорока пяти штатов, поддержку конгресса, а также осуществление широких социальных программ. Вместе с такими историческими достижениями завоёвываются колоссальный международный престиж и безграничное влияние внутри страны. Это самая лучшая, самая надёжная власть, достигнутая самым благородным способом, власть, которую можно использовать в самых лучших целях. Одним росчерком пера — в действительности несколькими перьями, ибо таков теперь обычай, — Фаулер станет великим, превратится в гиганта среди людей доброй воли и в человека доброй воли среди сильных мира сего. И никто не сумеет отобрать у него этот миг славы.

57

Самолёт летел на высоте сорока трех тысяч футов со скоростью 633 узла. Спальня президента была размещена так, что он мог смотреть вперёд, как и подобает президенту, а также вниз — на тот мир, проблемы которого он решает так успешно. Полет проходил тихо и плавно, и Боб Фаулер приближался к цели, которая внесёт его имя в анналы истории. Он посмотрел на Элизабет. Она лежала на спине, правая рука под головой. Одеяло и простыни сползли до поясницы, обнажив её прелестную грудь. Большинство пассажиров самолёта не находили покоя в своих креслах, пытаясь уснуть, а он любовался женской грудью. Фаулеру больше не хотелось спать. Ещё никогда он не чувствовал себя таким мужчиной — великим мужчиной, разумеется, но в этот момент он чувствовал себя просто мужчиной. Его рука опустилась на её грудь. Глаза Элизабет открылись, и она улыбнулась, словно прочитав в сновидениях его мысли.

* * *

Совсем как дома, подумал Расселл. Только хижина была не из камней, а из блоков и крыша плоская, а не остроконечная, однако пыль точно такая же и унылый маленький огород ничем не отличался. И старик вполне мог быть из племени сиу, с усталостью во взгляде, сутулой спиной, изуродованными работой пальцами человека, побеждённого другими.

— Это, должно быть, и есть то место, — сказал он, когда грузовик остановился.

— Сын старика воевал с израильтянами и получил тяжёлые раны. Они оба наши друзья.

— Друзьям нужно помогать, — согласился Марвин. Ему пришлось выпрыгнуть из кабины, чтобы Госн смог спуститься на землю.

— Пошли, я познакомлю тебя со стариком.

К изумлению американца, все проходило очень официально. Он, разумеется, не понимал ни единого слова, но этого и не требовалось. Он с удовлетворением заметил, с каким уважением разговаривал его друг Госн со старым крестьянином. После нескольких фраз старик посмотрел на Расселла и поклонился, чем изрядно смутил его. Марвин пожал протянутую руку, как это принято у американцев, и пробормотал слова приветствия. Госн перевёл, затем старый крестьянин проводил их в огород.

— Черт побери, — заметил Расселл при виде бомбы.

— Американская, марки 84, вес две тысячи фунтов, по-видимому, — сказал Госн и тут же понял, что ошибся: нос бомбы был каким-то другим… разумеется, он смялся при падении… но как-то странно… Он поблагодарил старика и знаком попросил его отойти к грузовику. — Сначала нужно откопать её. Но осторожно, очень осторожно.

— Позволь мне, — попросил Расселл. Он сходил к грузовику и выбрал складную сапёрную лопатку.

— У нас есть люди…

Американец оборвал Госна:

— Разреши, прошу тебя. Я буду осторожен.

— Не прикасайся к бомбе. Обкопай вокруг, а землю, прилегающую к ней, удали руками. Марвин, предупреждаю тебя, это очень опасно.

— Тогда отойди к грузовику. — Расселл посмотрел на него и усмехнулся. Ему нужно было показать Госну, что он не боится. Убить полицейского оказалось легко и не потребовало усилий. Здесь всё было по-другому.

— Значит, мне уйти, оставив товарища в опасности? — риторически спросил Госн. Он понимал, что было бы разумно поступить именно так, и обязательно отошёл бы в укрытие, если бы откапывали бомбу его люди, да и его, Госна, умелые руки были слишком ценными, чтобы подвергнуть их глупому риску, но в присутствии американца ему не хотелось показаться трусом. К тому же, стоя рядом, он мог следить за его действиями и убедиться, действительно ли американец был таким бесстрашным, как казался.

Госн не был разочарован. Расселл разделся до пояса, опустился на колени и начал копать грунт вокруг бомбы. Он даже постарался нанести огороду как можно меньший ущерб, о чём люди Госна никогда не подумали бы. Понадобился час, чтобы прокопать неглубокую траншею вокруг бомбы; по сторонам появились четыре аккуратные кучки земли. И Госн уже понимал, что в бомбе есть что-то странное. Это явно не модель 84. Она была примерно того же размера, но вот форма была совсем иной, да и кожух выглядел… как-то необычно. У модели 84 оболочка изготавливалась из литой стали, поэтому при взрыве заряда внутри она превращалась в миллион острых, как бритва, осколков, способных рвать людей на части. Но эта бомба была не такой. В двух местах кожух проломился, и его толщина была явно меньше, чем нужно для бомб такого типа. Так что это такое?

Расселл подкопался вплотную к бомбе и теперь удалял грунт с её корпуса. Он действовал умело и осторожно. Американец изрядно вспотел. Выпуклые мускулы играли у него на руках, и Госн смотрел на него с восхищением. Ему не приходилось встречать такого сильного человека. Даже израильские десантники проигрывали по сравнению с ним. Он уже перебросил две или три тонны грунта, но по-прежнему в нём не было видно признаков усталости, и он продолжал работать методично, словно машина.

— Остановись на минуту, — произнёс Госн. — Мне нужно принести инструменты.

— Хорошо. — Расселл сел на землю и принялся рассматривать бомбу.

Госн вернулся с рюкзаком и фляжкой, которую передал Расселлу.

— Спасибо, дружище. Здесь действительно немного жарко. — Он выпил пол-литра воды. — Что теперь?

Госн достал из рюкзака кисть и начал обметать остатки земли с поверхности бомбы.

— Тебе лучше уйти, — предупредил он Расселла.

— Не беспокойся, Ибрагим. Если ты не против, я хочу остаться.

— Сейчас начинается самое опасное.

— Но ведь ты не ушёл, — напомнил ему Расселл.

— Как хочешь. Я ищу взрыватель.

— Разве он не в носовой части бомбы?

— Там его нет. Обычно в носу находится один взрыватель — но здесь что-то не так. Вместо него заглушка. Второй устанавливается в середине и третий — в хвостовой части.

— А почему у неё нет стабилизатора? — поинтересовался Расселл. — Разве у бомб нет стабилизаторов — как оперения у стрелы?

— Его, наверно, срезало при падении. Мы часто находим бомбы именно в таком виде, потому что стабилизатор отваливается и остаётся на поверхности.

— Хочешь, я очищу хвостовую часть?

— Только осторожно, Марвин. Очень, очень осторожно.

— Ладно, приятель. — Расселл обошёл своего друга и продолжил извлекать грунт из ямы у хвоста бомбы. Он уже заметил, что Госн на удивление хладнокровен. Сам Марвин никогда раньше не испытывал такого страха, как сейчас, рядом с полутонной взрывчатки, но он готов был скорее умереть, чем показаться испуганным в компании Госна. Ибрагим выглядел пареньком с тонкой, как спичка, шеей, но чтобы вот так работать с бомбой, нужно иметь бесстрашное сердце. Он видел, как Госн сметает землю лёгкими, нежными движениями, словно касается груди девушки, и старался действовать так же. Через десять минут хвостовая часть бомбы обнажилась.

— Ибрагим?

— Что, Марвин? — Госн даже не повернул головы.

— Здесь ничего нет. Одна дыра.

Госн поднял кисть и повернулся к Расселлу. Действительно, странно. Но оставалось ещё много работы.

— Спасибо. Больше ничего не надо. Я всё ещё не нашёл взрыватель.

Расселл отошёл, сел на кучу грунта и допил остальную воду из фляжки. Затем он встал и направился к грузовику. Шофёр и два бойца стояли вместе с крестьянином. Старик не сводил глаз с бомбы, зато остальные оказались более осторожными — они наблюдали, стоя за каменной стеной дома. Расселл бросил одному из них пустую фляжку и получил обратно полную. Поднял вверх большой палец, показывая, что все идёт хорошо, и вернулся к бомбе.

— Оторвись на минутку и выпей воды, — сказал Марвин.

— Отличная мысль, — отозвался Госн и положил кисть рядом с бомбой.

— Нашёл что-нибудь?

— Штыковой контакт и ничего больше. — И это необычно, подумал Госн, откручивая пробку. На бомбе не было маркировки, всего лишь серебристо-красный знак в носовой части. Вообще-то принято маркировать бомбы цветными кодами, но ему никогда раньше не встречалось такое. Так что же это за штука? Канистра с зажигательной смесью? Скорее всего нечто настолько старое и снятое с вооружения, что больше не встречается. В конце концов, эта штука лежит здесь с 1973 года. Может быть, уже давно вышла из употребления. Тогда дело обстоит очень плохо. Если это устройство, никогда прежде не попадавшееся, на нём может быть взрыватель неизвестной системы. Наставление, что учило обращению с подобными вещами, было составлено русскими, хотя и напечатано на арабском языке. Госн давным-давно запомнил его наизусть, но там не было описания подобного устройства. И это пугало. Госн сделал несколько глотков из фляги и вылил холодную воду на лицо.

58

— Не волнуйся так, приятель, — заметил Расселл, видя напряжение на лице Госна.

— Такая работа никогда не бывает простой, и всегда приходится испытывать страх.

— Но ты выглядишь таким спокойным, Ибрагим. — Это не было ложью. Сметая кистью землю с бомбы, Госн походил на врача, делающего нечто очень трудное, подумал Расселл, но всё-таки выполняющего свой долг. У этого сукина сына, такого маленького, поразительное самообладание, подумал Марвин.

Госн повернулся к нему. На его лице появилась усмешка.

— Просто притворяюсь. На самом деле мне очень страшно. Знаешь, я ненавижу такую работу.

— И всё-таки ты делаешь её. Значит, умеешь держать себя в руках.

— Спасибо. А теперь пора браться за неё снова — пока я не испугался окончательно. Всё-таки тебе лучше уйти.

— Хотел я её… — Расселл плюнул на землю.

— Это будет непросто, — усмехнулся Госн. — И если ты сумеешь возбудить её, реакция может оказаться тебе не по вкусу.

— Наверно, когда такие штуки приходят в экстаз, дрожит земля.

Госн, видно, был знаком с американскими идиомами достаточно хорошо, потому что откинулся назад и громко расхохотался.

— Прошу тебя, Марвин, не шути так, когда я работаю! — А ведь мне нравится этот парень, подумал он, действительно нравится. Мы утратили чувство юмора, и это плохо. Ему пришлось подождать несколько минут, чтобы успокоиться и возобновить работу.

Прошёл ещё час осторожной очистки бомбы кистью, и Госн не обнаружил ничего. На корпусе были сварные швы, даже какой-то люк… Он никогда не встречал такого раньше. Но — никакого взрывателя или гнезда для его установки. Значит, он внизу, с той стороны, на которой покоилась бомба. Расселл снова взялся за откапывание и выбросил немало грунта, дав возможность Госну продолжить поиски. Однако всё было напрасным. Он решил заглянуть под бомбу.

— У меня в рюкзаке фонарик…

— Вот он, бери. — Расселл передал фонарик Госну. Тот улёгся на землю и попытался заглянуть в откопанную Расселлом пустоту. Там было темно, конечно, и он включил фонарик… Электрические провода и что-то ещё, какая-то сетка… решётка, точнее. По его расчётам он осмотрел восемьдесят сантиметров нижней поверхности… И если это настоящая бомба, поверхность её не должна быть такой гладкой. Ясно. Госн бросил фонарик американцу.

— Мы напрасно потратили пять часов, — заметил он.

— Почему?

— Не знаю, что это за штука, но точно не бомба. — Госн сел, затрясся от нервного перенапряжения, но быстро овладел собой.

— Тогда что?

— Думаю, какое-то электронное следящее устройство или, может быть, система предупреждения. Возможно, подвесная съёмочная камера — с объективом в нижней части. Но все это не имеет значения. Самое главное, что это не бомба.

— Что теперь?

— Заберём её с собой. Эта штука, должно быть, ценная. Может быть, продадим русским или сирийцам.

— Значит, старик беспокоился понапрасну?

— Точно. — Они встали и пошли к грузовику. — Можете не беспокоиться, все в порядке, — сказал Госн крестьянину. Успокоить его стоит, но зачем забивать ему голову ненужными подробностями? Старик с благодарностью поцеловал грязные руки Госна и затем руки американца, что особенно смутило того.

Шофёр развернул грузовик и подвёл его задним ходом к воронке, стараясь причинить как можно меньше вреда растениям. Расселл следил за тем, как двое бойцов наполнили песком полдюжины мешков и кинули их в кузов. Затем обвязали бомбу тросом и начали вращать ручную лебёдку. Бомба — или то, что она напоминала, — оказалась тяжелее, чем они ожидали, и Расселл взялся за ручку лебёдки, ещё раз продемонстрировав огромную физическую силу, — он вращал лебёдку один. Арабы наклонили А-образную опору вперёд, затем уложили бомбу между мешками с песком. Наконец её закрепили на месте верёвками, и работа была закончена.

Крестьянин, однако, не захотел отпускать их сразу. Он принёс чай и хлеб, настаивая, что должен покормить бойцов перед отъездом, и Госн согласился, проявив при этом уместную благодарность. Перед тем как грузовик выехал с огорода, четыре ягнёнка прибавились к его грузу.

— Ты поступил правильно, дружище, — заметил Расселл, когда дом старого друза остался позади.

— Может быть, — устало ответил Госн. Нервное напряжение утомляло его намного больше, чем сама работа, хотя американец, судя по всему, легко справился и с тем и с другим. Два часа спустя они вернулись в долину Бекаа. Бомбу — Госн не знал, как называть её по-другому, — небрежно сбросили перед мастерской, и все пятеро отправились отведать ягнятинки. К удивлению Госна, американец никогда не пробовал этого деликатеса, и он с радостью приобщил своего друга к новому для него арабскому блюду.

* * *

— У меня есть кое-что интересное, Билл, — заявил Мюррей, войдя в кабинет директора ФБР.

— Что именно, Дэнни? — Шоу поднял голову от письменного стола.

— В Афинах убили полицейского, и греки считают, что это — дело рук американца. — Мюррей проинформировал Шоу о подробностях.

— Сломал ему шею голыми руками? — спросил Билл.

— Да. Полицейский был небольшого роста, худым, — ответил Мюррей, — и всё-таки…

— Господи… Ну хорошо, давай посмотрим. — Мюррей передал ему фотографию. — Ты считаешь, что нам знаком этот парень? Снимок далеко не лучшего качества.

— По мнению Эла Дентона, это может быть Марвин Расселл. Сейчас Дентон пропускает оригинал слайда через компьютер. Отпечатки пальцев или другие улики отсутствуют. Автомобиль взят в аренду третьим лицом, которое исчезло, а скорее всего никогда не существовало. Водитель неизвестен. Как бы то ни было, описание соответствует нашим сведениям о Расселле — невысокого роста, широкоплечий, очень сильный, цвет кожи и черты лица напоминают индейца. Одежда точно американская. Чемодан тоже.

— Выходит, по твоему мнению, он скрылся из страны после того, как застрелили его брата… ловко, — заметил Шоу. — Он умён и хитёр, правда?

— По крайней мере у него хватило сообразительности вступить в контакт с арабом.

— Ты так считаешь? — Шоу внимательно всмотрелся в другое лицо на фотографии. — Но почему араб? Может быть, это грек или представитель другого народа, живущего на берегах Средиземного моря. Для араба у него слишком светлая кожа, но лицо самое обыкновенное и, по твоим словам, он не проходил у нас. Интуиция, Дэн?

— Да. — Мюррей кивнул. — Я проверил досье. Конфиденциальный источник сообщил нам несколько лет назад, что Марвин тогда ездил в Европу и установил контакт с Народным фронтом освобождения Палестины. Афины — удобное место для того, чтобы восстановить связь. Нейтральная страна.

— И в то же самое время это удобное место для заключения сделки о поставке наркотиков, — предположил Шоу. — У нас есть последняя информация о братце Марвине?

— Очень мало. Наш лучший осведомитель снова попал в тюрьму — затеял драку с парой полицейских в своей резервации и проиграл.

Шоу недовольно покачал головой. Самым сложным в работе с конфиденциальными осведомителями было то, что большинство из них являются, конечно, преступниками, оказываются замешанными в незаконные действия и потому часто попадают в тюрьму. Это поддерживает их незапятнанное реноме среди друзей-преступников, но одновременно делает их бесполезными в качестве источников информации. Ничего не поделаешь, таковы правила игры.

— Хорошо, — произнёс директор ФБР. — Ты хочешь предпринять что-то. Что именно?

— Нужно слегка надавить на прокурора, чтобы тот освободил нашего осведомителя на основании примерного поведения в тюрьме. Тогда мы сможем вернуть его в «Союз воинов». Если поездка Марвина связана с установлением контактов с террористическими целями, нужно немедленно, не теряя времени, начинать расследование. То же самое касается наркотиков. Из Интерпола уже сообщили, что у них нет никакой информации относительно водителя. Ни по какой картотеке, ни террористов, ни поставщиков наркотиков, он не проходит. У греков нет вообще никаких сведений. Попытки проследить, как был взят в аренду автомобиль, зашли в тупик. У них остался мёртвый сержант и фотография двух безымянных мужчин. То, что они послали нам снимок, было шагом отчаяния. По их мнению, это американец…

59

— Отель? — спросил директор, в котором пробудился инстинкт сыщика.

— Действительно, им удалось обнаружить, что он останавливался в одном из двух отелей, находящихся поблизости. В тот день из них выехало десять человек с американскими паспортами, однако оба отеля маленькие, постояльцы непрерывно меняются и опознать его не удалось. Служащие отелей — забывчивый народ, особенно в таких местах. Кто сможет доказать, что наш друг когда-либо останавливался там? Греки обратились с просьбой проверить имена постояльцев, взятые из журнала регистрации, — закончил Мюррей. Билл Шоу вернул ему фотографию.

— Это несложно. Проверь.

— Уже делается.

— Предположим, мы установим, что эти двое имели отношение к убийству. Пока нужно основываться только на догадках. Ну хорошо: передай федеральному прокурору, что наш осведомитель заплатил свой долг обществу. Пора покончить с этими «воинами» раз и навсегда. — Шоу выдвинулся за свои заслуги в борьбе с террористами и по-прежнему ненавидел этих преступников.

— Понятно. В качестве объяснения я использую необходимость борьбы с наркотиками. Думаю, через пару недель мы добьёмся его освобождения.

— Да, этого достаточно, Дэн.

— Когда президент вылетает в Рим? — спросил Мюррей.

— Очень скоро. Крупный успех, правда?

— Это уж точно, дружище. Кенни скоро придётся искать себе новую работу. Вот-вот разразится мир.

— Кто мог бы подумать такое? — усмехнулся Шоу. — Ничего, мы всегда можем вручить ему револьвер и удостоверение нашего сотрудника — пусть зарабатывает себе на жизнь честным трудом.

* * *

Безопасность президента обеспечивали четыре истребителя «Томкэт» из ВМС, летящие на расстоянии пяти миль позади «ВВС-1», а самолёт, ведущий радиолокационное наблюдение, следил за тем, чтобы никто не приближался к президентскому лайнеру. Обычные пассажирские рейсы были переведены на другие маршруты, а окрестности военного аэродрома, куда должен был приземлиться самолёт президента, не просто прочесали, а пропустили через сито. На посадочной площадке президента уже ждали его бронированный лимузин, доставленный сюда несколькими часами раньше грузовым самолётом военно-воздушных сил С 141-В, и достаточно итальянских солдат и полицейских, чтобы отбить нападение полка террористов. Президент Фаулер вышел из своего личного туалета гладко выбритый, с румяным лицом, искусно завязанным галстуком и такой ослепительной улыбкой, которой не доводилось видеть ни Питу, ни Даге. Да и почему президенту не выглядеть таким отдохнувшим? — подумал Коннор. У старшего агента не было такого предубеждения относительно моральных аспектов поведения президента, как у Д"Агустино. Президент был мужчиной, и, подобно большинству президентов, очень одиноким — вдвойне одиноким из-за смерти жены. Эллиот, может быть, и впрямь высокомерная стерва, но она, несомненно, привлекательна, и если президенту нужна её компания, чтобы снять напряжение от ответственности его работы, что ж, это его дело. Если он не сумеет время от времени давать себе отдых, то быстро сгорит, как уже сгорали многие, а это будет плохо для всей страны. Пока «Ястреб» не пошёл на нарушение основных законов, Коннор и Д"Агустино обязаны охранять его личную жизнь наравне с неприкосновенностью. Пит понимал желания президента, тогда как Дага просто хотела, чтобы у него оказался более изысканный вкус.

Э. Э. ушла из спальни президента несколько раньше и успела переодеться в нечто особенно элегантное. Она опустилась за столик президента перед самым приземлением, чтобы выпить кофе с пирожками. Действительно, нельзя отрицать, что она привлекательна, особенно этим утром. Может быть, подумала специальный агент Элен Д"Агустино, Лиз — страстная женщина и хороша в постели. По крайней мере она и президент были самыми отдохнувшими пассажирами на борту самолёта «ВВС-1». Засранцы из прессы — Секретная служба не выносила репортёров — ёрзали и вертелись в своих креслах всю ночь и выглядели помятыми, несмотря на улыбающиеся лица. Самой измученной казалась сотрудница аппарата Белого дома, проработавшая ночь без перерыва — за исключением нескольких минут на кофе и посещение туалета, — она вручила наконец текст президентского выступления Арни ван Дамму всего за двадцать минут до посадки. Фаулер прочитал текст во время завтрака и остался доволен.

— Кэлли, это просто великолепно! — Президент одарил своей улыбкой усталую сотрудницу, которая умела писать с литературной элегантностью поэта. Затем он поразил всех присутствующих — обнял молодую женщину, не успевшую ещё достичь и тридцати лет, с таким чувством благодарности, что у Кэлли Вестон выступили слезы на глазах. — Теперь отдохните и наслаждайтесь красотами Рима.

— Я была так рада, господин президент, что вы поручили это именно мне.

Самолёт замер на отведённом ему месте. Тут же к нему подъехал трап. Мгновенно развернули красную ковровую дорожку, которая вела к более длинному и широкому ковру, примыкавшему к специально построенному возвышению. Президент Италии и премьер-министр заняли свои места вместе с послом США и сопровождающими лицами, включая измученных сотрудников протокольного отдела, которым пришлось готовить церемонию приёма буквально на лету. Сержант ВВС открыл дверцу самолёта. Сотрудники Секретной службы выглянули наружу, подозрительно посмотрели по сторонам в поисках опасности и встретили взгляды других агентов, которые прибыли в Рим заранее. Когда президент вышел из самолёта, оркестр итальянских ВВС сыграл приветственный марш, отличный от традиционного американского туша с барабанным боем.

Президент начал в одиночку спускаться по трапу, шагая из действительности в бессмертие, подумал он про себя. Репортёры заметили, какими энергичными были его шаги, спокойным и уверенным его лицо, и не могли не позавидовать президентскому помещению на борту самолёта, где он мог спать в королевском одиночестве. Сон является единственным надёжным лекарством при смене часовых поясов, и было ясно, что президент отлично провёл ночь. Костюм от «Братьев Брук» успели выгладить — на борту «ВВС-1» было для этого всё необходимое, ботинки его сверкали, да и сам он выглядел великолепно. Фаулер подошёл к послу США и его жене, а посол подвёл его к президенту Италии. Оркестр заиграл «Звёздное знамя». Дальше последовали традиционный обход почётного караула и короткая речь, всего лишь показавшая, каким красноречивым будет его выступление на церемонии подписания. На всё это потребовалось двадцать минут. Затем Фаулер сел в свой лимузин вместе с послом, доктором Эллиот и личными телохранителями.

— Впервые это мне понравилось, — так оценил президент церемонию. Все согласились, что итальянцы провели встречу со свойственной им элегантностью.

— Элизабет, прошу вас быть рядом. Нужно обсудить некоторые аспекты соглашения. Мне понадобится и Брент. Как у него дела?

— Очень устал, но доволен собой, — сообщил посол Коутс. — Последнее заседание длилось больше двадцати часов.

— Что пишет местная пресса? — спросила доктор Эллиот.

— Газеты полны эйфории. Это действительно великий день для всего мира, — ответил посол. К тому же, напомнил себе Джед Коутс, это происходит в моей стране и я буду свидетелем исторических событий, что случается не так часто.

* * *

— Ну что ж, это очень приятно.

Национальный центр военного командования — НЦВК — расположен на кольце "Д" Пентагона рядом со входом, обращённым к Потомаку. Он является одним из немногих правительственных центров такого рода, которые действительно похожи на то, как их изображают в Голливуде. Это параллелепипед — размерами с баскетбольную площадку и высотой в два этажа. По сути НЦВК представляет собой центральный телефонный коммутатор для всех родов войск США, хотя и не единственный (ближайший запасной центр находится в Форт-Ричи, спрятанном в холмах Мэриленда), поскольку его легко уничтожить, зато он расположен наиболее удобно. Обычно сюда привозят почётных гостей, желающих посмотреть наиболее интимные места Пентагона, что крайне раздражает обслуживающий персонал, для которого это всего лишь место работы.

60

К НЦВК примыкает помещение поменьше. Там расположено несколько персональных компьютеров фирмы Ай-би-эм — старой системы с гибкими дисковыми накопителями 5,25 дюйма. Это и есть «горячая линия» — прямая линия связи между президентами США и СССР. Ответвление в НЦВК, хотя и является главным, представляет собой всего лишь одно из нескольких. Это обстоятельство малоизвестно в Америке, однако об этом намеренно сообщили русским. Прямая связь между двумя странами потребуется даже в случае продолжающейся атомной войны. Если Советы будут считать, что единственный канал связи проходит здесь (как полагали некоторые «эксперты» три десятилетия назад), они постараются сохранить его и тем самым выведут район из-под ядерного удара.

Это, подумал капитан первого ранга Джеймс Росселли, было ещё одним примером теоретически разработанной чепухи, которую никто не ставил под сомнение, но которая издавала зловоние в Вашингтоне, и особенно в Пентагоне. Для Росселли столица США — город Вашингтон, округ Колумбия, — представляла собой участок в 300 квадратных миль, окружённый действительностью. Интересно, применимы ли законы физики к этому району, расположенному между шоссе 495 и кольцевой дорогой вокруг столицы? — подумал он. Что касается законов логики, то он давно уже понял, что здесь их не существует.

Объединённая служба, подумал про себя Росселли и фыркнул. Ещё одно усилие конгресса перестроить военную машину — любопытно, что сделать то же самое со своей организацией им не удалось, — предписывало, что старшие офицеры, стремящиеся к адмиральскому званию. — а кто к тому не стремился? — должны проводить часть служебного времени в тесном общении с офицерами того же ранга из других родов войск. Росселли так никто и не объяснил, каким образом общение с полковником полевой артиллерии может улучшить его профессиональные навыки командира подводной лодки, но, по-видимому, это никого не интересовало. Было просто принято на веру, что перекрёстное опыление полезно, поэтому лучших и самых способных офицеров отрывали от исполнения прямых обязанностей и назначали на должности, о которых они не имели ни малейшего представления. Разумеется, эти офицеры так никогда и не овладеют своими новыми обязанностями, но всё-таки могут научиться чему-то, что представит немалую опасность, и к тому же потеряют навыки своей профессии. Так виделась конгрессу военная реформа.

— Принести кофе, капитан? — спросил его армейский капрал.

— Да, но без кофеина, — ответил Росселли. Если моё настроение будет и дальше ухудшаться, я начну кидаться на людей, подумал он.

Работа в Пентагоне содействовала продвижению по служебной лестнице. Росселли знал это, как и то, что отчасти его назначение сюда произошло по его же вине. Профессией его были подводные лодки, но на протяжении всей карьеры он занимался и разведкой. Он уже провёл некоторое время в штаб-квартире морской разведки в Сьютлэнде, штат Мэриленд, недалеко от военно-воздушной базы Эндрюз. По крайней мере сюда, в Пентагон, было легче добираться — его разместили на военно-воздушной базе в Боллинге, и поездка на службу в Пентагон по шоссе 295/395 занимала немного времени. Здесь Росселли ставил свою машину на отведённое ему место — ещё одна привилегия для старших офицеров, проходящих службу в НЦВК, за которую стоило бороться.

Когда-то служба здесь проходила относительно интересно. Он вспомнил время, когда русские сбили корейский Боинг-747, и другие случаи, а во время войны с Ираком здесь царил, наверно, волнующий хаос — старший дежурный офицер чувствовал себя в центре событий, если, разумеется, не приходилось отвечать на бесчисленные телефонные звонки с вопросом «что происходит?» каждому, кому удавалось раздобыть номер прямого телефона. А сейчас?

Сейчас — это Росселли видел на экране телевизора, стоящего у него на письменном столе, — президент собирался обезвредить самую большую в мире дипломатическую бомбу, и скоро обязанности дежурного офицера будут заключаться в приёме сигналов о столкновении судов в море, разбившихся самолётах или несчастных случаях с неуклюжим солдатом, по которому проехался танк. Подобные события были тоже немаловажными, но не представляли собой особого профессионального интереса. Итак, вот он, сидит за столом. Работа с бумагами закончена. В этом Джим Росселли неплохо разбирался — научился перекладывать бумаги в военно-морском флоте, а здесь у него были отлично подготовленные помощники, — так что остаток дня придётся сидеть в надежде, что что-нибудь произойдёт. Проблема заключалась в том, что Росселли любил действовать и ненавидел ожидание, да и кому хочется, чтобы произошла какая-нибудь катастрофа?

— День сегодня будет спокойным. — Это подошёл старший помощник Росселли, подполковник Ричард Барнс, — у себя в ВВС он летал на истребителях-бомбардировщиках F-15.

— Думаю, ты прав, Рокки. — Именно это мне и хотелось услышать! — подумал Росселли и посмотрел на часы. Их дежурство длилось двенадцать часов, так что оставалось ещё пять. — Черт побери, мир становится по-настоящему спокойным.

— Точно. — Барнс наклонился к экрану дисплея. Зато мне удалось сбить пару МИГов над Персидским заливом, вспомнил он. По крайней мере уж там-то мы время не теряли.

Росселли встал и решил пройтись по центру. Дежурные офицеры, заметив это, пришли к выводу, что их начальник хочет убедиться в том, как они выполняют свои обязанности. Один гражданский, сидящий за столом, подчёркнуто не обратил на него внимания и продолжал заниматься кроссвордом в «Вашингтон пост». У него был сейчас обеденный перерыв, и он предпочёл перекусить у себя за столом, вместо того чтобы идти в пустой кафетерий. Здесь он мог смотреть телевизор. Росселли свернул налево, в помещение «горячей линии», и там ему неожиданно повезло. Прозвенел звонок, извещающий о начале передачи. Сам поступающий текст представлял собой случайную мешанину слов и букв, но дешифровальный аппарат тут же перестроил их в чёткую вереницу русских слов, и лейтенант морской пехоты начал переводить:

Вы знаете ли, что такое страх?

Вам кажется, что знаете,

Едва ли.

Когда сидишь под бомбами в подвале,

А здания пылают на кострах -

Не спорю: это страшно. Это жутко.

Чудовищно! Но все это не то!

Отбой — и ты выходишь из закутка,

Вздохнул — и напряжение снято.

А страх — это вот тут под грудью камень.

Понятно? Камень. Только и всего.

— Илья Сельвинский, — пояснил лейтенант.

— Что?

— Это знаменитые стихи русского поэта Ильи Сельвинского, он написал их во время второй мировой войны. Я помню это стихотворение, оно называется «Страх». Мне очень нравится. — Молодой офицер усмехнулся. — Мой коллега — очень образованный парень. Так что… — Пальцы лейтенанта побежали по клавишам. «ТЕКСТ ПОЛУЧЕН. ОСТАЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ЕЩЁ ЛУЧШЕ. АЛЕКСЕЙ. ПРИГОТОВЬСЯ ПРИНЯТЬ ОТВЕТ».

— Что вы посылаете ему? — спросил Росселли.

— Сегодня… пожалуй, что-нибудь, написанное Эмилией Диккинсон. Мрачная стерва, всё время писала о смерти и тому подобном. Нет, сделаем ещё лучше — Эдгара Аллана По. Там его очень любят. Гм, что же выбрать? — Лейтенант выдвинул ящик стола и достал книгу.

— Разве вы не предупреждаете друг друга заранее? — спросил Росселли.

Лейтенант усмехнулся в ответ на вопрос старшего дежурного офицера.

— Нет, сэр, это будет нечестно. Раньше мы так и поступали, но два года назад, когда отношения улучшились, решили изменить обмен текстами. Теперь это превратилось в игру. Он выбирает стихотворение, и я должен ему ответить соответствующим стихотворением американского поэта. Помогает провести время. Кроме того, улучшает способности переводчика — это ведь отличное упражнение, переводить стихи очень сложно. — Советская сторона вела свои передачи на русском языке, американцы — на английском, поэтому требовалось присутствие квалифицированных переводчиков на обоих концах «горячей линии».

— Много настоящей работы?

61

— Капитан, мне ни разу не приходилось передавать — или принимать — ничего, кроме проверочных текстов. Ах да, когда к ним летит госсекретарь, мы иногда запрашиваем погоду. Даже болтаем о хоккее, это когда их сборная команда в августе играла здесь с командами НХЛ, но обычно все проходит очень скучно, поэтому мы и обмениваемся отрывками из стихотворений. Если бы не это, можно сойти с ума. Жаль, что нельзя разговаривать, как это принято у радиолюбителей, но правила есть правила.

— Пожалуй, это верно. О переговорах в Риме ничего не было?

— Ни единого слова. Мы не занимаемся этим, капитан.

— Понятно. — Росселли увидел, что лейтенант выбрал отрывок из «Эннабел Ли». Это удивило его. Он ожидал, что лейтенант возьмёт что-нибудь из «Ворона». Больше ничего…

* * *

День прибытия был посвящён отдыху и мероприятиям, предусмотренным дипломатическим этикетом; одновременно это был день, окутанный тайной. Условия договора ещё не были оглашены, и агентства новостей, зная, что происходит что-то «историческое», из кожи вон лезли, чтобы узнать что-нибудь достоверное. Их усилия были напрасными. Главы государств, приехавшие из Саудовской Аравии, Израиля, Швейцарии, Советского Союза и Соединённых Штатов Америки, а также принимающей их страны — Италии расположились вокруг массивного стола, изготовленного в пятнадцатом веке. Их отделяли друг от друга главы внешнеполитических ведомств этих стран, а также представители Ватикана и православной церкви. В знак уважения к обычаям саудовцев в бокалах, которые поднимали при торжественных тостах, была вода или апельсиновый сок — единственное, что вносило нотку диссонанса. Андрей Ильич Нармонов был особенно экспансивен. Участие его страны в договоре было событием первостепенной важности, а включение православной церкви в комиссию по христианским святыням весьма благоприятно отзовётся в Москве на политическом влиянии русского президента. Ужин продолжался три часа, и гости разъехались после него под объективами камер с противоположной стороны улицы. Журналистов снова поразили дружеские отношения между Фаулером и Нармоновым. Они отправились в одном автомобиле в отель американского президента и уже во второй раз воспользовались возможностью обсудить вопросы, представляющие интерес для обеих сторон.

— Вы отстаёте в разоружении своих ракетных войск, — заметил Фаулер, после того как закончились предусмотренные протоколом любезности. Он смягчил резкость своего замечания, протянув Нармонову бокал вина.

— Спасибо, господин президент. Мы уже сообщили вашим людям на прошлой неделе, что наши возможности уничтожения ядерного оружия оказались недостаточными. Мы просто не в состоянии демонтировать эти проклятые ракеты с должной быстротой, а защитники природы в парламенте возражают против предложенного нами способа уничтожения ракетного топлива.

Фаулер улыбнулся и сочувственно кивнул.

— Мне знакома эта проблема, господин президент. — Он знал, что движение по охране окружающей среды начало стремительно развиваться в Советском Союзе прошлой весной и парламент принял ряд законов, основанных на американском законодательстве, но гораздо более строгих. Поразительным было то, что правительство СССР послушно исполняло эти законы, но об этом Фаулер не мог говорить. Экологическая катастрофа, в которую ввергли страну семьдесят лет марксистского правления, потребует не менее поколения строжайшего соблюдения законов для того, чтобы как-то навести порядок. — Окажет ли это влияние на выполнение договорных обязательств?

— Даю тебе слово, Роберт, — торжественно произнёс Нармонов, — ракеты будут уничтожены к первому марта — даже если мне придётся взрывать их собственными руками.

— Этого мне достаточно, Андрей.

Договор о сокращении вооружений, заключённый ещё предыдущей администрацией, предусматривал ликвидацию половины межконтинентальных баллистических ракет к следующей весне. Предполагалось уничтожить все американские «Минитмены-11», и Соединённые Штаты чётко выполняли свои обязательства. Как это делалось в соответствии с договором о ракетах средней дальности, все баллистические ракеты, подлежащие ликвидации, демонтировались и разбирались на основные части, которые затем либо дробили, либо уничтожали другим способом в присутствии свидетелей. Средства массовой информации освещали уничтожение первых ракет, потом новизна исчезла и об этом перестали говорить. Стартовые установки тоже выводили из строя — под наблюдением экспертов снималось электронное оборудование, а те из них, что были укрыты в грунте, американская сторона пускала в продажу — четыре таких шахты действительно закупили фермеры, чтобы превратить в силосные башни. Японский концерн, у которого были крупные капиталовложения в Северной Дакоте, приобрёл командный бункер для использования в качестве винного погреба при охотничьем домике, где каждую осень отдыхали руководители компании.

Американские эксперты, работающие в России, сообщили, что русские стараются изо всех сил, однако завод, специально построенный для демонтажа их ракет, был плохо спроектирован, отчего русские отставали от намеченных сроков на тридцать процентов. У ворот завода на трейлерах стояло больше сотни ракет, а их стартовые установки уже уничтожили подрывными зарядами. И хотя в каждом случае приборы системы наведения извлекались из ракеты и сжигались в присутствии американских экспертов, у разведывательных служб все ещё оставались сомнения — некоторые специалисты считали, что все это обман и ракеты можно устанавливать в вертикальное положение и запускать с подвижных трейлеров. Среди специалистов-разведчиков подозрительность по отношению к русским укоренилась настолько, что от неё было трудно избавиться. Разумеется, русские специалисты также не совсем доверяли американцам, подумал Фаулер.

— Этот договор представляет собой крупный шаг вперёд, Роберт. — Нармонов пригубил бокал. Теперь, когда они были наедине, подумал русский президент с лукавой улыбкой, можно отбросить условности и расслабиться, как подобает джентльменам. — Тебя и твою команду следует поздравить.

— Твоя помощь, Андрей, имела неоценимое значение, — любезно ответил Фаулер. Это было не правдой, и оба понимали, что слова американского президента лишь дань вежливости. Однако на самом деле это было правдой, хотя ни тот ни другой не знали этого.

— Ликвидирован ещё один очаг напряжённости. Какими мы были слепцами!

— Ты прав, друг мой, но это уже в прошлом. Как у твоих людей дела с Германией?

— Военные недовольны, сам понимаешь…

— И мои тоже, — мягко прервал его Фаулер. — Они походят на собак — приносят пользу, без сомнения, но им следует напоминать, кто их хозяин. Подобно собакам, военные склонны забывать об этом.

Нармонов кивнул, выслушав перевод слов президента. Поразительно, подумал он, насколько высокомерен этот Фаулер! И какими точными оказались оценки спецслужб! Он настолько высокомерен, что и ко мне относится свысока. Ничего не поделаешь, американский президент может себе это позволить — он опирается на прочную политическую основу. Отсюда полная уверенность, тогда как ему, Нармонову, приходится каждый день бороться против прежней системы. Подумать только, Фаулер осмеливается смотреть на военных, как на собак, которых время от времени нужно призывать к порядку! Разве он не понимает, мрачно подумал советский президент, что у собак есть острые зубы? Какие странные эти американцы. В течение всех лет коммунистического правления в России они беспокоились по поводу политической мощи Красной Армии, хотя на самом деле этой мощи уже не существовало после того, как Сталин уничтожил Тухачевского. Однако теперь они игнорировали все слухи подобного рода, тогда как ослабление железной хватки марксизма-ленинизма позволило военным мыслить самостоятельно, за что ещё несколько лет назад можно было поплатиться жизнью. Но стоит ли сейчас лишать американского президента его иллюзий?

— Скажи мне, Роберт, как возникла идея заключения такого договора? — спросил Нармонов. Он был знаком с подлинной ситуацией и хотел проверить, насколько умело может лгать американец.

62

— Как часто случается с подобными идеями, она носилась в воздухе, — небрежно ответил Фаулер. — Движущей силой был бедняга Чарлз Олден. Когда в Израиле произошло это ужасное событие, он тут же приступил к осуществлению разработанного плана и, как видишь, всё закончилось успешно.

Нармонов кивнул, отметив про себя, что Фаулер — искусный лжец. Он ловко обошёл суть вопроса и дал правдивый, но уклончивый ответ. Хрущёв был совершенно прав. Политические деятели во всём мире мало отличаются друг от друга. Нужно запомнить это качество Фаулера. Ему не хочется делить заслуги с другими, и он может солгать при разговоре с равным себе, даже по такому незначительному вопросу. Нармонов чувствовал какое-то смутное разочарование. Ничего другого он и не ожидал, но Фаулер мог по крайней мере продемонстрировать благородство и гуманность. В конце концов, он ничего от этого не терял. А вместе с тем показал, что американский президент так же мелочен, как любой местный аппаратчик. «Скажи мне, Роберт, — мысленно спросил Нармонов с бесстрастным лицом, которое могло бы очень пригодиться за карточным столом в Лас-Вегасе, — что ты за человек?»

— Уже поздно, мой друг, — заметил он вслух. — Итак, завтра после обеда?

Фаулер встал.

— Да, встретимся после обеда, Андрей.

Боб Фаулер проводил русского президента до выхода и затем вернулся в свои апартаменты. Там он достал из кармана написанный от руки перечень вопросов, чтобы убедиться, что ничего не упустил.

— Ну как?

— Вопрос с уничтожением ракет он объяснил точно так, как и считают наши инспекторы. Это должно удовлетворить ребят из разведуправления министерства обороны. — На лице его мелькнула недовольная гримаса — он знал, что подобного объяснения там будет недостаточно. — Думаю, он беспокоится о позиции своих военных.

Доктор Эллиот опустилась в кресло.

— Что ещё?

Президент налил ей бокал вина и сел рядом со своим советником по национальной безопасности.

— Обычный обмен любезностями. Он — очень загнанный человек, всё время беспокоится. Но мы знаем это, правда?

Элизабет подняла бокал и взболтнула вино, затем понюхала. Ей не нравились итальянские вина, но это было хорошим.

— Меня не оставляет мысль, Роберт…

— О чём, Элизабет?

— Этот несчастный случай с Чарли… было бы неплохо предпринять что-то. Несправедливо, чтобы он исчез с политической арены просто так. Ведь именно он подготовил этот договор, верно?

— Да, пожалуй, — согласился Фаулер, поднося ко рту заново наполненный бокал. — Ты права, Элизабет. Он вложил в этот договор немало сил.

— Мне кажется, следует сделать так, чтобы об этом узнали — без лишнего шума, разумеется. По меньшей мере…

— Да, нужно, чтобы в истории сохранилась о нём память не только как о профессоре, от которого забеременела студентка. Это благородно с твоей стороны, Элизабет. — Фаулер коснулся её бокала своим. — Поговори с прессой. Ты намерена предать гласности подробности договора завтра перед обедом?

— Часов в девять.

— Тогда после брифинга отведи в сторону нескольких журналистов и расскажи им о том, как возникла мысль о заключении подобного договора. Может быть, Чарли будет спокойнее после этого.

— Хорошо, господин президент, — кивнула Элизабет. Значит, не так трудно изгнать этого дьявола, верно? В чём ещё нужно убедить президента?

— Важный день завтра.

— Самый важный, Боб, самый важный. — Она откинулась на спинку кресла и развязала шарф. — Мне такое даже не снилось.

— А вот я надеялся на нечто подобное, — заметил Фаулер с огоньком в глазах. И тут же на мгновение почувствовал угрызения совести. Ведь он рассчитывал встретить этот день с кем-то другим. Но это судьба. Да, судьба. В каком странном мире мы живём! Однако события, происходящие в нём, нам не подвластны, верно? И судьба пожелала, чтобы он оказался в этот момент здесь с Элизабет. Ведь он сам ничего не предпринимал, значит, решил Фаулер, в этом нет его вины. Да и разве можно обвинять его в чём-то? Он превратил мир в нечто более безопасное, надёжное и спокойное. Может ли быть связан такой исторический шаг с чувством вины?

Элизабет закрыла глаза — рука президента ласкала её шею. В самых безудержных мечтах она не рассчитывала на такое.

* * *

Не только весь этаж отеля был отведён для президента и сопровождающих его лиц, но освобождены были и два этажа ниже. Итальянские и американские охранники стояли у каждого входа и размещались в зданиях вдоль улицы. Но коридор у входа в комнаты президента охраняли только агенты Секретной службы. Прежде чем отправиться спать, Коннор и Д"Агустино совершили личный обход, проверяя посты. На виду находились десять агентов и ещё десять скрывались за различными дверями. У трех сотрудников Секретной службы, занимающих открытые посты, к груди — наискось — были прикреплены чёрные ранцы, где скрывались израильские автоматы «Узи». Официально эти ранцы назывались ОМР — «оружие мгновенной реакции». Агенты, вооружённые ими, были готовы открыть огонь через полторы секунды после сигнала тревоги. Любой непрошеный гость, сумевший проникнуть в этот коридор, мог рассчитывать на жаркий приём.

— Значит, Ястреб и Гарпия обсуждают государственные проблемы, — тихо заметила Дага.

— Постыдись, Элен! Не ожидал, что ты такая ханжа, — упрекнул её с лукавой улыбкой Коннор.

— Я знаю, это не моё дело, однако в старину у входа должны были стоять евнухи или кто-то вроде.

— Вот поговори ещё, и Санта-Клаус бросит тебе в чулок раскалённую головешку.

— Обойдусь — меня устроит новый автоматический пистолет, который приняли на вооружение в ФБР, — усмехнулась Дага. — Они походят на ребятишек. Это просто неприлично.

— Послушай, Дага…

— Да знаю — он наш босс, взрослый человек и нам следует отвернуться, чтобы не видеть происходящего. Успокойся, Пит. Неужели ты считаешь, что я проболтаюсь репортёрам? — Она открыла дверь, ведущую на пожарную лестницу — там стояли три агента Секретной службы, и два из них держали наготове автоматы.

— А я только собирался пригласить тебя пропустить стаканчик на ночь, — произнёс Коннор с каменным выражением лица. Это была шутка. Ни он, ни Дага не брали в рот спиртного во время работы — а на работе они находились почти всегда. Нельзя сказать, чтобы Коннор не думал временами о том, как бы завалить Дагу к себе в постель. Он был разведён, и Дага тоже, но это не привело бы ни к чему хорошему. Она тоже понимала это и потому ухмыльнулась.

— Я бы не отказалась — они в этой стране пьют вино, которое мы в детстве считали соком. Ну что у нас за паршивая работа! — Она взглянула вдоль коридора. — Все на местах, Пит. Думаю, можно отправляться спать.

— Тебе действительно понравился этот десятимиллиметровый пистолет?

— Пристреливала один на прошлой неделе в Гринбелте. Первая же обойма легла кучно. Лучшего трудно ожидать, милый.

Коннор остановился, посмотрел на неё и рассмеялся:

— Боже мой, Дага!

— Считаешь, кто-нибудь может нас заметить? — Д"Агустино посмотрела на него невинным взглядом. — Теперь ты понимаешь, что я имею в виду?

— Господи, да разве итальянцы бывают святошами?

Элен ткнула старшего агента локтем под ребра и пошла к лифту. Коннор прав. Она превращается в какую-то ханжу, а это ей совсем не свойственно. Она была страстной по натуре, но её единственная попытка создать семью закончилась неудачей, потому что рамки семьи были слишком узки для двух самостоятельных властных людей, и к тому же итальянцев. Она понимала, что позволяет предрассудкам влиять на её суждения. Это плохо, даже если касается вопроса одновременно тривиального и не связанного с её работой. Ястреб имеет полное право заниматься чем угодно в свободное время, но у него был такой взгляд… Неужели он влюбился в эту стерву? Интересно, допускали подобное другие президенты? Наверно, признала она. Они были всего лишь мужчинами, а все мужчины иногда думают не головой, а тем, что у них ниже пояса. Дагу оскорбляло лишь то, что президент превратился в слугу такой ограниченной особы. Но подобная точка зрения, тут же поняла она, была странной и непоследовательной. В конце концов, она принадлежит к числу свободно мыслящих женщин. Почему она допустила, чтобы это беспокоило её? Слишком длинный день, решила Дага. Ей нужно отдохнуть, а через пять или шесть часов снова надо вставать на дежурство. Черт бы побрал эти поездки за океан…

63* * *

— Тогда что это? — спросил Куати сразу после восхода. Весь предыдущий день он отсутствовал — проводилось совещание с другими руководителями партизанских отрядов, а потом Куати ездил к своему врачу. Госн знал об этом, хотя и не мог спросить о результатах.

— Не знаю точно, — ответил техник. — Думаю, устройство для создания радиолокационных помех или что-то в этом роде.

— Очень интересно, — сразу послышался ответ командира. Несмотря на разрядку в отношениях между Востоком и Западом — или как это называют политики, — дело оставалось делом. У русских всё ещё была армия, которая нуждается в оружии. Меры, принимаемые против этого оружия, всегда представляли ценность. Особенный интерес русские проявляли к израильскому снаряжению, поскольку американцы пользовались израильскими разработками. Даже устаревшее снаряжение показывало, в каком направлении работают их инженеры, и помогало разгадать действие современных систем.

— Да, мы сможем продать его нашим русским друзьям.

— Как проявил себя американец? — спросил Куати.

— Просто великолепно. Он мне нравится, Исмаил. Теперь я понимаю его лучше. — И техник объяснил почему. Куати кивнул.

— Как нам поступить с ним?

Госн пожал плечами.

— Пусть пройдёт курс, научится владеть оружием. Посмотрим, как он притрётся к нашим бойцам.

— Хорошо. Я пошлю его туда утром, чтобы посмотреть, что он может. Сколько тебе нужно времени, чтобы разобраться в этой штуке?

— Я собирался поработать сегодня.

— Тогда не буду тебе мешать.

— Как чувствуешь себя, командир?

Куати нахмурился. Самочувствие его было ужасным, но он пытался убедить себя, что отчасти это объяснялось заключением какого-то договора с израильтянами. Неужели это происходит на самом деле? Разве такое возможно? История утверждает обратное, но вокруг так много перемен… Какое-то соглашение между сионистами и саудовцами… Чего ещё можно ожидать после войны с Ираком? Американцы сыграли свою роль в этой войне и теперь предъявляют к оплате какой-то счёт. Это разочаровывает, но такого следовало ожидать, и любые шаги американцев отвлекут внимание от недавних зверств израильских оккупантов. Эти люди, хотя и называют себя арабами, оказались бабами и безо всякого сопротивления подчинились огню и смерти… Куати покачал головой. Это не метод ведения войны. Значит, американцы предпринимают что-то, чтобы ослабить воздействие политического взрыва, вызванного бойней на Храмовой горе, а саудовцы лижут им пятки, словно болонки. Никакие договоры, никакие соглашения не смогут оказать влияние на борьбу палестинцев за свободу. Да и я скоро почувствую себя лучше, подумал Куати.

— Это неважно. Сообщи мне, когда узнаешь что-то определённое.

Госн понял, что разговор окончен, и вышел. Здоровье командира беспокоило его. Куати серьёзно болен — это он узнал у своего зятя. — но насколько тяжела его болезнь? Как бы то ни было, пора приниматься за работу.

Мастерская выглядела полуразвалившимся сараем с деревянными стенками и крышей из рифлёного железа. Если бы она походила на что-то более солидное, пилот какого-нибудь израильского истребителя-бомбардировщика F-16 уже давно уничтожил бы её.

Бомба — Госн все ещё думал о ней как о бомбе — лежала на глиняном полу. А-образная опора — подобно тем, что используются для погрузки тяжёлых предметов, — была установлена вчера в соответствии с его указаниями, чтобы он мог передвигать бомбу в случае необходимости. Госн включил свет — он любил работать в ярко освещённом помещении — и посмотрел на… бомбу.

Но почему я называю этот предмет бомбой? — спросил он себя. Госн покачал головой. Начинать нужно с люка, это ясно. Работа предстояла трудная. При ударе о землю наружная оболочка бомбы деформировалась и петли люков внутри её были, несомненно, повреждены… Но у него достаточно времени.

Госн выбрал в ящике с инструментами отвёртку и принялся за работу.

* * *

Президент Фаулер проснулся поздно. Усталость от полёта ещё не прошла, и… он едва не засмеялся, глядя на себя в зеркало. Боже мой, три раза — меньше чем за двадцать четыре часа… верно? Он попытался сделать мысленные расчёты, но понял, что такое усилие ему по плечу лишь после утреннего кофе. Как бы то ни было, три раза с относительно небольшими перерывами. Такое не удавалось ему вот уже сколько времени! Зато он сумел отдохнуть. Его тело после душа казалось лёгким и полным сил, а бритва, снимающая крем с его лица, открывала мужчину с молодыми, тонкими чертами, соответствовавшими огню в его глазах. Ещё через три минуты он выбрал полосатый галстук, гармонирующий с белой рубашкой и серым костюмом. Сегодня он должен быть одет серьёзно, но не мрачно. Пусть духовные лица ослепляют телевизионные камеры блеском своего красного шелка. Его речь произведёт ещё большее впечатление, если её произнесёт хорошо, со вкусом одетый бизнесмен-политик — таким был его политический образ, несмотря на то что он никогда в жизни не руководил частным бизнесом. Он серьёзный человек, этот Боб Фаулер, — вышел из народа, конечно; но всё-таки серьёзный человек, на которого можно положиться, который всегда поступит правильно.

Сегодня я уж непременно продемонстрирую это, заметил про себя президент Соединённых Штатов, заглядывая в ещё одно зеркало, чтобы проверить, как повязан галстук. Послышался стук в дверь, и он повернул голову.

— Заходите.

— Доброе утро, господин президент, — произнёс специальный агент Коннор.

— Привет, Пит. Как жизнь? — Фаулер снова повернулся к зеркалу. Узел выглядел не так, как ему хотелось, и он принялся завязывать галстук снова.

— Отлично, сэр. Спасибо. Сегодня на улице такая прекрасная погода.

— Жаль, что тебе и твоим сотрудникам приходится столько трудиться. Мало спите и никогда не видите красоты мест, куда мы приезжаем. Тут и моя вина, правда? — Вот так, решил Фаулер, теперь все хорошо.

— Ничего страшного, господин президент. Мы все добровольцы. Что заказать на завтрак, сэр?

— Доброе утро, господин президент! — Из-за спины Коннора показалась доктор Эллиот. — Вот и пришёл этот день!

Боб Фаулер посмотрел на неё с улыбкой.

— Верно, пришёл. Позавтракаешь со мной, Элизабет?

— С удовольствием. У меня есть кое-какие материалы — займёт немного времени на этот раз.

— Пит, завтрак на двоих… и пусть кладут побольше. Я голоден.

— Мне только кофе, — произнесла Элизабет, обращаясь к агенту. Коннор обратил внимание на её тон, но только согласно кивнул и вышел. — Боб, ты выглядишь просто великолепно.

— Ты тоже, Элизабет. — Это было сущей правдой. Она надела свой самый дорогой костюм, женственный и в то же время достаточно серьёзный.

Доктор Эллиот опустилась в кресло и открыла папку.

— По мнению ЦРУ, японцы что-то задумали, — сказала она после обычного утреннего брифинга.

— Что именно?

— По словам Райана, до них донёсся только отзвук, какой-то слух о чём-то в следующем раунде переговоров о торговле. Цитируют слова премьер-министра, который произнёс резкие слова в наш адрес.

— А если точнее?

— «Нас лишили заслуженно принадлежащего нам места в мире в последний раз, и я расквитаюсь с ними за это», — процитировала доктор Эллиот. — Райан считает, что это очень важно.

— Как считаешь ты?

— Думаю, у Райана опять приступ мании преследования. Его лишили возможности принять участие в заключительном этапе работы над договором, вот он и решил продемонстрировать свою важность. Маркус согласен с такой оценкой, но всё-таки послал это сообщение, чтобы проявить беспристрастность, — закончила Элизабет подчёркнуто ироничным тоном.

— Кабот не оправдал наших надежд, верно? — Фаулер бегло просмотрел документы.

— Он не сумел показать своим подчинённым, кто босс в его ведомстве. Бюрократы запутали его в своих сетях, особенно Райан.

— Неужели он так не нравится тебе? — спросил президент.

— Он слишком высокомерен. Он…

— Элизабет, Райан имеет крупные заслуги. Он тоже не нравится мне как человек, но как разведчик он провёл много операций и блестяще справился с ними.

64

— Райан — это атавизм, Боб. Джеймс Бонд — по крайней мере так он считает. Хорошо, — согласилась Эллиот, — у него немало заслуг, но ведь все они в прошлом. Сейчас нам нужны люди с более широким взглядом на положение в мире.

— Конгресс не согласится с таким мнением, — заметил президент, и в это время в комнату вкатили столик с завтраком. Пищу заранее проверили и убедились, что в ней отсутствуют радиоактивные вещества, подслушивающие устройства и яды. Кроме того, специально подготовленные собаки установили, что в ней нет и взрывчатых веществ, — что, подумал президент, было очень непросто для собак, которые, наверно, тоже любили сосиски.

— Можете идти, мы обслужим себя сами. — Президент отпустил стюарда, прежде чем продолжить. — Он нравится им, Элизабет. Конгресс в восторге от Райана, в полном восторге. — Фаулер мог не добавлять, что Райан как заместитель директора Центрального разведывательного управления, хотя и был назначен на эту должность президентом, прошёл утверждение в сенате США. — Таких людей трудно уволить. Для этого нужны веские основания.

— Мне это совершенно непонятно. Особенно позиция Трента. Почему именно он так защищает Райана?

— А ты бы спросила его, — предложил Фаулер, окуная оладьи в масло.

— Я так и сделала. Он танцевал вокруг моего вопроса, так и не ответив по существу, подобно прима-балерине.

Президент расхохотался.

— Боже мой, женщина, что если кто-нибудь услышит тебя!

— Роберт, мы оба одобряем сексуальные вкусы почтенного мистера Трента, но он чопорный сукин сын, и мы это тоже знаем.

— Это правда, — вынужден был согласиться Фаулер. — Но что ты хочешь этим сказать, Элизабет?

— Пора Каботу поставить Райана на место.

— Насколько повлияла на твоё мнение роль Райана в идее договора?

Глаза Эллиот сверкнули от ярости, но президент смотрел в тарелку. Она глубоко вздохнула, прежде чем продолжить разговор, и попыталась понять, намеренно ли хочет президент завести её или нет. Нет, наверно, однако эмоции такого рода не влияли на Фаулера.

— Боб, мы уже говорили об этом. Райан всего лишь объединил в одно целое несколько идей, уже выдвинутых другими. В конце концов, он офицер разведки. Их обязанность докладывать о том, что делают другие.

— Райан делал значительно больше. — Фаулер видел, что происходит с Элизабет, но подкалывать её было так забавно.

— Отлично, он убивал людей! Это делает его каким-то особенным? Проклятый Джеймс Бонд! Ты даже допустил казнь тех, кто…

— Элизабет, эти террористы убили семерых агентов Секретной службы. Её сотрудники охраняют меня, и от них зависит моя жизнь. С моей стороны было бы актом чёрной неблагодарности и полным идиотизмом помиловать людей, убивших их сослуживцев. — На лице президента едва не появилось выражение беспокойства… «Это и есть твоя принципиальность, Боб?» — спросил его внутренний голос, но ему удалось сдержаться.

— А теперь тебе придётся вообще воздержаться от помилования любых преступников — ведь тебя могут обвинить в том, что однажды ты отказал в помиловании из своекорыстных соображений. Ты допустил, чтобы тебя загнали в тупик и перехитрили, — напомнила она. Значит, он действительно хотел завести меня, решила Элизабет и ответила ему тем же. Однако Фаулер не поддался на такую ловушку.

— Элизабет, я, может быть, единственный прокурор в Америке, который не верит в эффективность смертной казни, но мы живём в демократическом государстве, и народ считает её необходимой. — Он поднял голову от тарелки. — Это были террористы. Не могу сказать, что я был счастлив, когда их казнили, но если кто-нибудь заслуживал такого наказания, то это именно они. В то время я не мог занять иную позицию в этом вопросе. Может быть, во время второго срока. Нужно подождать, когда случай будет подходящим. Политика — это искусство возможного. Это значит, что осуществлять свои цели нужно постепенно, Элизабет. Ты ведь знаешь это не хуже меня.

— Если ты не примешь меры, то когда-нибудь утром проснёшься и увидишь, что во главе ЦРУ стоит Райан. Не отрицаю, у него есть способности, но он принадлежит к прошлому. Для того времени, в котором мы живём, Райан уже не годится.

Боже мой, да ведь ты завистливая женщина, подумал Фаулер. Впрочем, у всех нас есть слабости. Пожалуй, хватит играть с ней. Не дай Бог обидеть её слишком серьёзно.

— Что ты предлагаешь?

— Нам нужно незаметно вытеснить его.

— Я подумаю над твоим предложением. Знаешь, Элизабет, давай не будем портить такой день спорами подобного рода, ладно? Как ты собираешься сообщить об условиях договора?

Элизабет откинулась назад и сделала несколько глотков из чашки. Она упрекнула себя за то, что излишне увлеклась и начала требовать уступок от президента слишком рано. Она испытывала острую неприязнь к Райану, но Боб прав, разумеется. Для разговора нужно другое место и другое время. Элизабет знала, что у неё достаточно времени для достижения своих целей и добиваться их следует с немалым искусством.

— Просто покажу им экземпляр договора.

— Думаешь, они смогут так быстро прочитать его? — Фаулер рассмеялся. В средствах массовой информации было полно недоучек.

— Ты бы видел, что говорят о договоре. Передовая статья «Нью-Йорк тайме» передана по телефаксу сегодня утром. Им отчаянно нужна информация. Ради неё пресса готова на все. К тому же я подготовила пояснительные заметки.

— Поступай так, как считаешь нужным, — сказал президент, доедая сосиски. Он взглянул на часы. Сейчас расчёт времени имел огромное значение. Разница во времени между Римом и Вашингтоном была шесть часов. Это означало, что подписание договора должно начаться не раньше двух часов дня, чтобы церемония попала в утренние передачи новостей. Однако американский народ предстоит подготовить, следовательно, телевизионщикам нужно представить подробности договора к трём часам восточного поясного времени — иначе они не сумеют полностью освоить материал. Элизабет сообщит подробности договора в девять — через двадцать минут, подумал Фаулер.

— И ты скажешь о роли, которую сыграл Чарли?

— Обязательно. Будет справедливо, если мы подчеркнём его заслуги.

Вот и конец роли Райана в процессе урегулирования отношений на Ближнем Востоке, подумал Боб Фаулер, но промолчал. К тому же Чарли и правда дал толчок этому делу. Фаулера охватило смутное чувство жалости к Райану. Президент тоже считал, что заместитель директора ЦРУ относится к ушедшим временам, но ему было известно все, что совершил Райан в прошлом, и это произвело на него глубокое впечатление. Да и Арни ван Дамм высоко ценил Райана, а Арни разбирался в людях лучше всех в администрации Фаулера. Однако Элизабет занимала пост советника по национальной безопасности, и президент не мог допустить столкновения между нею и заместителем директора ЦРУ. Нет, не мог. Так что всё было очень просто.

— Ослепи их, Элизабет.

— Для этого не понадобится особых усилий. — Она улыбнулась ему и вышла.

* * *

Работа оказалась намного труднее, чем он ожидал. Госн подумал, а не позвать ли кого-нибудь на помощь, потом отказался от этой мысли. Часть его славы в организации основывалась на том, что он всегда работал, один и обращался за помощью лишь в тех случаях, когда требовались крепкие спины.

Бомба — или устройство, или подвесной контейнер — оказалась значительно более прочной конструкцией, чем предполагалось. Направив на неё мощные лампы, Госн не спеша очистил и вымыл её водой. И тут же обнаружил много загадочных деталей. Например, отверстия, заглушённые болтами. Он удалил один из болтов и увидел, что под ним скрывается ещё одно электрическое соединение. Особенно удивительным, однако, оказалось то, что корпус бомбы толще обычного. Госну приходилось разбирать подвесное устройство, создающее электронные помехи, которое было изготовлено в Израиле, и он убедился, что, хотя корпус изготовлен из алюминия, а нескольких местах были части из фибергласа или пластика, прозрачные для электронного излучения.

65

Госн начал работу с люка в корпусе бомбы, скоро понял, что открыть его почти невозможно, и попытался найти другие способы проникнуть внутрь. Однако их не оказалось, и Госн вернулся к люку, недовольный тем, что напрасно потратил несколько часов.

Он сел, выпрямил усталую спину и закурил. Так что же ты собой представляешь? — спросил он, мысленно обращаясь к загадочному предмету.

Теперь ему стало ясно, что этот предмет очень походит на бомбу — да, на бомбу. Тяжёлый корпус — почему он не, понял с самого начала, что у системы электронного глушения не может быть такого массивного корпуса… Но разве это может быть бомбой? Никаких взрывателей или детонаторов, внутри Госн увидел только электрические провода и разъёмы. Нет, это всё-таки что-то, связанное с электроникой. Он погасил сигарету о землю и подошёл к верстаку.

В распоряжении Госна было множество инструментов, среди них циркульная пила по металлу, работающая на бензиновом моторе. Вообще-то ею полагалось работать вдвоём, однако Госн решил, что справится и один, если возьмётся за люк, который тоньше, чем корпус. Он установил глубину разреза в девять миллиметров и включил мотор, с трудом подтащив пилу к люку. Визг пилы был ужасен, особенно после того, как алмазное лезвие начало врезаться в сталь, но вес оказался достаточно велик, чтобы удержать пилу на месте, не допустить её соскальзывания в сторону. Госн медленно водил пилой по краю люка. Для первого разреза ему потребовалось двадцать минут. Он выключил пилу, положил её рядом, затем проверил разрез тонкой проволокой.

Наконец! — сказал он себе. Ему удалось проникнуть внутрь корпуса. Сам корпус был гораздо толще — сантиметра четыре, однако люк оказался в четыре раза тоньше. Госн был так доволен успехом, что ему и в голову не пришло задуматься над тем, почему для корпуса устройства электронных помех потребовалась такая толщина закалённой стали. Перед тем как продолжить работу, он надел противошумовые наушники. В ушах у него звенело от визга пилы, и ему не хотелось, чтобы головная боль ещё больше затруднила и без того тяжёлую работу.

* * *

Почти одновременно на экранах телевизоров всех компаний появилась надпись: «Специальное сообщение». Комментаторы, которым пришлось встать рано — по стандартам их пребывания в Риме, — чтобы присутствовать на брифинге доктора Эллиот, устремились к своим будкам, задыхаясь от спешки, и передали составленные ими заметки продюсерам и консультантам.

— Я знала! — воскликнула Анджела Мирилес. — Рик, я ведь говорила тебе!

— Энджи, признаю поражение и готов угостить тебя обедом, ужином и даже завтраком в любом ресторане на твой выбор.

— Ладно, ладно, я обязательно воспользуюсь твоим приглашением, — усмехнулась старший консультант. Сукин сын получает столько денег, что может позволить себе такую роскошь.

— Как будем передавать? — спросил продюсер.

— Немедленно. Мне нужно две минуты на подготовку, и начинаем передачу.

— Черт побери, — пробормотала Энджи. Рик не любил поспешных передач. Одновременно ему нравилось опережать газетных репортёров при обнародовании сенсаций, а в данном случае это было очень вероятно. Вот тебе, «Нью-Йорк таймс»! Комментатор едва высидел несколько минут, необходимых для гримировки, и бросился к камерам. Эксперт телевизионной компании — боже мой, ну и эксперт! — подумала Мирилес — сел в будке рядом с комментатором.

— Пять! — произнёс, помощник продюсера. — Четыре, три, два, один! — Он резко опустил руку, глядя на комментатора.

— Свершилось! — объявил комментатор. — Через четыре часа президент Соединённых Штатов Америки вместе с президентом Советского Союза, королём Саудовской Аравии, премьер-министрами Израиля и Швейцарии, а также главами двух основных религиозных групп подпишут договор, который может стать началом полного урегулирования проблем Ближнего Востока. Вот подробности договора, и они поразительны. — В течение трех минут, не переводя дыхания, он продолжал быстро говорить, словно соревнуясь с комментаторами других телевизионных компаний.

— На памяти поколений не случалось ничего подобного, и вот ещё одно чудо — нет, ещё одна веха на пути к всеобщему миру. Как твоё мнение, Дик? — Комментатор повернулся к сидящему рядом эксперту по Ближнему Востоку, бывшему послу США в Израиле.

— Я вчитываюсь в детали договора вот уже полчаса, Рик, и все ещё не верю глазам. Может быть, это и есть чудо. Для него мы действительно выбрали подходящее место. Уступки, на которые пошло правительство Израиля, невероятны, но не менее удивительны гарантии Америки, направленные на поддержание мира в регионе. Ещё больше поражает полная тайна, в которой велись переговоры. Если бы подробности стали известны даже два дня назад, все это рухнуло бы, Рик, прямо на наших глазах. Но сейчас, когда события вошли в завершающую стадию, я верю в успех. Да, Рик, свершилось. Ты выбрал совершенно правильное слово. Свершилось. Через несколько часов мы будем свидетелями того, как мир претерпит ещё одну радикальную перемену.

— Это никогда бы не осуществилось, если бы не беспрецедентная помощь со стороны Советского Союза. Несомненно, нам следует благодарить за это русского президента Андрея Нармонова, который подвергается такой резкой критике у себя дома.

— Твоё отношение к уступкам, на которые пошли все религиозные группы?

— Эти уступки поразительны, Рик, просто поразительны. Ведь в этом регионе мира религиозные войны полыхали на протяжении всей истории человечества. Будет справедливо упомянуть, что архитектором договора был покойный доктор Чарлз Олден. Один из представителей администрации отдал должное огромному вкладу, который внёс человек, умерший всего несколько недель назад, причём накануне смерти он оказался замешанным в грандиозный скандал. И вот жестокая ирония судьбы: человек, который пришёл к выводу, что источником напряжённости в регионе являются искусственно насаждаемые раздоры между религиозными группами, возникшими именно в этом штормовом регионе, не смог дожить до момента, когда его видение превратилось в реальность. Оказывается, Олден и был той движущей силой, что подталкивала договор к его осуществлению. Остаётся только надеяться, что история запомнит это, несмотря на печальные обстоятельства его смерти, запомнит доктора Чарлза Олдена из Йельского университета, благодаря которому свершилось это чудо. — Бывший посол США в Израиле тоже учился в Йельском университете и даже на одном курсе с Чарлзом Олденом.

— Какова роль остальных? — спросил комментатор.

— Рик, когда происходит событие такого масштаба — а это случается крайне редко, — свой вклад вносят многие, причём вклад каждого тоже важен. Немало усилий в заключение Ватиканского договора вложил госсекретарь Брент Талбот, которому так умело помогал его заместитель и ближайший помощник Скотт Адлер, блеснувший профессиональным искусством дипломата. В то же время не следует забывать о роли президента Фаулера, который поддержал эту инициативу и, когда требовалось, оказывал необходимый нажим. Именно президент Фаулер взял на себя осуществление того, что увидел Чарлз Олден. Ни одному президенту не приходилось проявлять подобное политическое мужество и поразительную дальновидность, ставить на карту свою политическую репутацию для достижения столь трудноосуществимой цели. В случае неудачи невозможно было бы вообразить размеры политического урона для президента, но Фаулер добился своего. Это великий день для американской дипломатии, великий день для взаимопонимания между Востоком и Западом и, возможно, величайший момент для всеобщего мира во всей человеческой истории.

— Я не сумел бы сказать это лучше тебя. Дик. Каково твоё мнение относительно позиции Сената, который должен одобрить Ватиканский договор, и что ты думаешь об американо-израильском двустороннем соглашении?

Эксперт усмехнулся и покачал головой, сделав вид, что удивлён такой постановкой вопроса.

— Ватиканский договор пройдёт через сенат так быстро, что президент рискует размазать ещё не высохшие чернила на его тексте. Единственное, что может замедлить принятие договора, это риторика в комитете и на заседании Совета.

66

— Однако расходы по содержанию американских войск…

— Рик, целью нашей армии является сохранение мира. У них такая работа, и, чтобы сохранить мир в регионе Ближнего Востока, Америка готова заплатить столько, сколько потребуется. Для американского налогоплательщика расходы по содержанию войск в Израиле станут не жертвой, а делом чести. Нам выпало поставить печать американской военной мощи на гарантии мира для всей планеты. Это и есть историческая миссия Америки, Рик. Конечно, мы пойдём на это.

— Настала пора закончить нашу передачу, — произнёс Рик, поворачиваясь лицом к первой камере. — Мы снова выйдем в эфир через два с половиной часа для прямой трансляции церемонии подписания Ватиканского договора. А пока вы будете смотреть передачи из Нью-Йорка. Перед вами выступал Рик Казинс, который вёл передачу из Ватикана.

* * *

— Сукин сын! — выругался Райан. На этот раз, когда он включил телевизор, его жена проснулась и теперь вместе с ним смотрела передачу.

— Джек, ты ведь тоже этим занимался… — Кэти встала и пошла готовить утренний кофе. — Я хочу сказать, ты бывал там и…

— Милая, я был связан с подготовкой договора. Это все, что я могу сказать. — Джек понимал, что ему следовало рассердиться на то, что идея урегулирования на Ближнем Востоке оказалась приписанной Олдену, но Чарли был хорошим парнем, хотя и продемонстрировал немало человеческих слабостей, и действительно принимал меры к практическому осуществлению переговоров, когда это от него требовалось. К тому же, напомнил себе Райан, история постепенно узнает правду, как это обычно и происходит. Настоящим участникам известно, как все обстояло на самом деле. Он, Джек Райан, тоже знает. Райан привык оставаться в тени, осуществлять дела, о которых не знают и не могут знать остальные. Он повернулся к жене и улыбнулся.

И Кэти тоже знала. Она слышала, как он размышлял вслух несколько месяцев назад. Джек даже не замечал, что довольно громко бормочет, когда бреется, и не подозревал, что будит жену всякий раз, когда просыпается утром. Но Кэти ещё ни разу не упустила случая проводить его на работу, хотя и не открывала глаза. Джек был её мужем, и его достоинства не являлись тайной для жены.

Это несправедливо, сказала себе второй доктор в семье. Мир на Ближнем Востоке был идеей Джека, по крайней мере отчасти. Сколько всего другого она не знает о муже? Это был вопрос, который Кэролайн Мюллер — Райан, доктор медицины, член Американского общества хирургов-офтальмологов, редко задавала себе. Но она знала, что кошмары, преследующие Джека по ночам, были вполне реальными. Он плохо спал, много пил и даже во сне снова и снова переживал события, о которых она никогда не станет расспрашивать его.

Иногда это её пугало. Что сделал её муж? Какую вину носит в сердце?

Вина? — спросила себя Кэти. Почему это она задала себе этот вопрос?

* * *

Через три часа Госн сумел открыть люк. Ему пришлось заменить диск пилы, однако задержка была вызвана главным образом тем, что следовало обратиться за помощью, но он счёл это ниже своего достоинства. Как бы то ни было, теперь все в порядке. Госн ломом завершил операцию, затем взял электрический фонарик и заглянул внутрь. И столкнулся с новой загадкой.

Внутри корпуса техник увидел металлическую решётку — уж не из титана ли? — подумал он, — которая удерживала на месте какой-то цилиндр… закреплённый толстыми болтами. Госн пошарил лучом внутри корпуса и увидел множество проводов, ведущих к цилиндру. Рядом он заметил край электронного устройства, довольно большого… Не иначе радиолокационный трансивер, решил Госн. Понятно! Значит, это какой-то… но тогда почему?.. Внезапно он понял, что упускает что-то… очень значительное. Но что именно? Надписи на цилиндре были на иврите, Госн плохо знал этот семитский язык, а потому не понял их важность. Теперь он заметил, что решётчатый каркас, удерживающий цилиндр, отчасти предназначен для поглощения ударов и толчков и что он блестяще выполнил свою задачу. Решётчатая основа была вся искорёжена, но цилиндр казался невредимым. Или повреждён, но не расколот… Итак, внутренняя начинка цилиндра должна быть защищена от толчков. Значит, там чувствительные приборы — наверно, какая-то электронная система. Таким образом Госн снова вернулся к мысли, что перед ним устройство глушения радиолокаторов. Он слишком сконцентрировал своё внимание на этом, чтобы понять, что отвергает все остальные возможности, и его ум, ум опытного инженера, настолько занят насущными задачами, что не в состоянии подумать об этой проблеме более широко. Что бы ни было перед ним, решил Госн, сначала нужно извлечь содержимое. Он выбрал гаечный ключ нужного размера и взялся за болты, удерживающие цилиндр на его месте.

* * *

Сидя в кресле шестнадцатого века, Фаулер наблюдал, как чиновники протокольной службы носятся по залу подобно фазанам, которые никак не могут принять решение: лететь им или бежать по земле? Принято считать, что подобные церемонии проводятся гладко с помощью профессиональных дипломатов, заранее обдумавших все предстоящие шаги. Однако Фаулер знал, что это не так. Действительно, все идёт гладко, когда есть время для подготовки — несколько месяцев, — что позволяет рассчитать каждую минуту. Но в данном случае на подготовку были отведены не месяцы, а всего несколько дней, и дюжина чиновников, слетевшихся к тему же из разных стран, даже не могли понять, кто из них старший. Удивительным было то, что русские и швейцарские дипломаты оказались самыми спокойными, на глазах президента США они отошли в сторону, поговорили о чём-то, быстро разработали план действий и представили этот план своим коллегам. После этого принялись за осуществление плана. Похоже на хорошую футбольную команду, улыбнулся про себя президент. Представитель Ватикана был слишком стар для такой работы. Ему — епископу, подумал Фаулер, или архиепископу — уже за шестьдесят, и нервное беспокойство когда-нибудь приведёт его к инфаркту. В конце концов русский дипломат отвёл его на минуту-другую в сторону, они обменялись кивками и рукопожатием, и с этого момента всё пошло как по маслу. Фаулер решил, что следует узнать имя этого русского. Он выглядит настоящим профессионалом. Однако наблюдать за происходящим было куда интереснее, и развёртывающееся зрелище позволяло президенту отдохнуть и расслабиться в тот момент, когда он особенно в этом нуждался.

Наконец — с опозданием всего на пять минут, что уже само по себе было чудом, заметил Фаулер, подавив улыбку, — главы государств поднялись со своих кресел, повинуясь знаку церемониймейстера подобно гостям на свадьбе, которыми руководит нервничающая тёща, и выстроились в очередь. Снова рукопожатия и обмен шутками, не всегда достигавшими цели из-за отсутствия переводчиков. Король Саудовской Аравии недовольно морщился. Ну что ж, у него есть на то все основания, подумал Фаулер. Не иначе на уме у саудовца совсем другое. В его адрес уже начали поступать угрозы покарать смертью. Однако на лице короля не было страха, заметил Боб Фаулер. Он, возможно, и лишён чувства юмора, но его отличали гордая выправка и мужество — и благородство, должен был признать президент, идущее рука об руку со званием короля. Именно он первым дал согласие на переговоры после двухчасовой беседы с Райаном. А ведь нехорошо получилось. Райан был вынужден заменить Чарли Олдена, советника по национальной безопасности, и он сумел так хорошо выполнить это поручение, словно готовился к нему. Президент нахмурился. Он позволил себе забыть, как поспешно осуществлялись те первоначальные манёвры. Скотт Адлер отправился в Москву, Рим и Иерусалим, а Райан — в Рим и Эр-Рияд. Оба блестяще справились с поручениями, и ни одного из них не похвалят за это. Таковы законы истории, пришёл к выводу президент Фаулер. Если бы им хотелось, чтобы их имена остались в её анналах, следовало попробовать стать президентом.

Два швейцарских гвардейца открыли огромные бронзовые двери, за которыми обнаружилась толстенькая фигура кардинала Джиованни Д"Антонио. Яркие, словно солнце, лучи телевизионных юпитеров окружили его искусственным ореолом, и президент Соединённых Штатов Америки с трудом удержался от смеха. Процессия двинулась в зал.

67* * *

Тот, кто конструировал и создавал эту штуку, подумал Госн, неплохо разбирался в том, как противостоять грубой силе. Странно, промелькнуло у него в голове. Израильское оборудование всегда отличалось утончённостью — нет, это не то слово. Израильтяне были умными, одарёнными и элегантными инженерами. Они создавали вещи именно с таким запасом прочности, какой требовался, — не больше и не меньше. Даже в том оборудовании, которое они изготовляли по временным образцам, было заметно предвидение и искусная работа. Но перед ним… перед ним лежал образец, запас прочности которого был возведён в многократную степень. Он был поспешно спроектирован и собран. Более того, конструкция выглядела почти грубой, недостаточно продуманной. За это Госн был благодарен. Будет легче разбирать. Никому не пришло в голову вложить сюда заряд самоуничтожения, которой пришлось бы, обнаружив, обезвредить первым делом, — сионисты научились устраивать такие дьявольски хитрые штучки! Одна такая подсистема едва не взорвала Госна всего пять месяцев назад, но здесь не было ничего подобного. Болты, удерживающие цилиндр, заело, но они остались прямыми, значит, придётся всего лишь выбрать ключ с достаточно длинным рычагом. Он побрызгал машинным маслом на каждый болт, подождал и, пятнадцать минут и две сигареты спустя, захватил первый из них гаечным ключом. Сначала болт поворачивался с трудом, но затем дело пошло легче, и скоро Госн вынул его. Осталось ещё пять.

* * *

Предстоял долгий вечер. Сначала начались речи. Первым выступил папа римский как сторона, принимающая у себя гостей, и его речь была удивительно сдержанной, без риторики. Он цитировал отрывки из Священного писания, снова и снова обращая внимание присутствующих на сходство между тремя религиями, представители которых находились в зале. У каждого из присутствующих были наушники, и участники церемонии прислушивались к синхронному переводу. Правда, слушать перевод было излишним, так как перед ними лежали тексты выступлений. Сидящие вокруг стола старались не зевать, потому что речи — это всего лишь речи, а политическим деятелям трудно выслушивать других, даже если это главы других государств. Фаулеру было труднее всех. Ему предстояло выступать последним. Он незаметно взглянул на часы, сохраняя на лице маску внимания, и задумался о предстоящих девяноста минутах.

* * *

Потребовалось ещё сорок минут, и наконец все болты были сняты. Большие, тяжёлые болты, не подверженные коррозии. Да, эту штуку создавали, подумал Госн, исходя из соображений прочности. Это, однако, было ему только на руку. Теперь нужно извлечь цилиндр. Он ещё раз осмотрел все внутри, стараясь обнаружить предохранительные устройства — осторожность в такой работе являлась единственной защитой, — и провёл рукой по внутренней поверхности корпуса. К цилиндру был подсоединён только радиолокационный трансивер; остальные три разъёма пустовали. Госн настолько устал, что даже не заметил — все три находились со стороны люка и были легкодоступны. Решётчатый каркас смялся, и цилиндр застрял, но все болты были удалены, и теперь понадобится всего лишь грубая сила, чтобы вытащить его.

* * *

Андрей Ильич Нармонов произнёс короткую речь. Его обращение, подумал Фаулер, было простым и полным достоинства; оно продемонстрировало удивительную скромность, на которую комментаторы непременно обратят внимание.

* * *

Госн установил на А-образной опоре дополнительный полиспаст. К счастью, на цилиндре оказалась проушина, облегчающая обращение с тяжёлыми предметами; это означало, что израильтяне тоже не любили напрасно тратить силы. Меньше чем через минуту Госн поднял цилиндр на такую высоту, что теперь его удерживало внутри оболочки только трение смятого решётчатого каркаса. Это не могло продолжаться долго. Госн снова побрызгал маслом на внутреннюю часть корпуса и принялся ждать, когда сила тяжести одержит верх… но уже через две минуты его терпение истощилось. Он нашёл достаточно большую щель, чтобы засунуть туда лом, и миллиметр за миллиметром принялся отделять цилиндр от корпуса. Прошло немного времени, раздался скрежет протестующего металла, и корпус упал на землю. Оставалось только потянуть за цепь и вытащить цилиндр.

Цилиндр был окрашен в зелёный цвет и имел на боку собственный люк, что не удивило Госна. Он выбрал подходящий гаечный ключ и снова принялся за работу. Четыре болта, удерживающие крышку люка, оказались зажатыми очень сильно и они поддались усилиям Госна. Теперь он работал быстрее, и его охватило волнение, которое всегда нарастало по мере завершения работы, хотя здравый смысл говорил ему, что спешить исследует.

* * *

Наконец пришла очередь Фаулера.

Президент Соединённых Штатов Америки подошёл к трибуне с коричневой кожаной папкой в руках. Воротник его рубашки, накрахмаленный и жёсткий, как фанера, врезался в шею, но Фаулер не обращал на это внимания. Наступил момент, к которому он готовился всю жизнь. Фаулер посмотрел прямо в камеру: выражение лица серьёзное, но не озабоченное, гордое, но не высокомерное, отражающее его приподнятое, но ещё не радостное настроение. Он поклонился собравшимся.

— Святой отец, ваше величество, господа главы государств и правительств, — начал Фаулер, — все жители нашего неспокойного, но надеющегося на лучшую жизнь мира. Мы собрались в этом древнем городе, который знал войну и мир на протяжении своей более чем трехтысячелетней истории, городе, давшем миру одну из величайших цивилизаций и являющемся сейчас центром одной из великих религий. Все мы приехали сюда издалека, из пустынь и с гор, с широких европейских равнин, из другого города у большой реки, но в отличие от многих иностранцев, навещавших этот древний город, мы прибыли с миссией мира. Нами руководит одна цель — положить конец войнам и страданиям, принести благословение мира в ещё один неспокойный регион планеты, появляющийся сейчас из тьмы веков, залитый кровью, но освещённый идеалами, которые отделили нас от животных как Божьих созданий по его образу и подобию.

Фаулер взглянул вниз лишь затем, чтобы перевернуть страницу. Он умел произносить речи. За последние тридцать лет у него накопился огромный опыт, и сейчас он разговаривал с аудиторией с такой же уверенностью, с какой привык обращаться к сотням судов присяжных, выбирая слова и их звучание, добавляя к ним эмоциональный накал, который так контрастировал с его образом «ледяного» человека. Фаулер пользовался своим голосом, как музыкальным инструментом, подчиняющимся велению его воли.

— Этот город, это государство Ватикан, — продолжал он, — посвящено служению Богу и человеку, и сегодня оно исполняет свою священную обязанность лучше, чем когда-либо раньше. Ибо сегодня, мои дорогие сограждане мира, да, сегодня нам удалось осуществить ещё одну мечту, к которой стремятся все мужчины и женщины, где бы они ни жили. С помощью молитв, руководствуясь видением, полученным нами много веков назад, мы поняли, что мир лучше войны, что это цель, заслуживающая более напряжённых усилий, требующая намного большего мужества, чем пролитие человеческой крови. Наша сила — в отказе от войны, в мире.

Я считаю огромной честью для себя и для всех нас, что сегодня мы можем сообщить миру о заключении договора, кладущего конец разногласиям, осквернявшим регион, святой для всех присутствующих здесь. Теперь там воцарится мир, основанный на справедливости, вере и слове того, кого мы все знаем под разными именами, но кто знает каждого из нас.

Этот договор признает право всех мужчин и женщин региона на безопасность, свободу вероисповедания и слова, достоинство и права, закреплённые сознанием того, что все мы дети Божий, что каждый из нас отличается от всех остальных, но все до единого равны перед Ним…

* * *

Наконец ему удалось открыть этот последний люк. Госн смежил веки от усталости и произнёс благодарственную молитву. Он работал в мастерской многие часы, пропустив обед. Госн положил крышку люка рядом и высыпал болты на её вогнутую сторону, чтобы не потерялись. Прирождённый инженер, он был аккуратен во всём. Внутри цилиндра Госн с восхищением обнаружил пластмассовый изолирующий слой. Назначением его было защитить содержимое от влаги и других посторонних воздействий. Не иначе внутри находится сложное электронное устройство. Госн осторожно прикоснулся к плёнке. Давление внутри было нормальным. Он взял небольшой нож, надрезал плёнку и откинул лоскут в сторону. Госн впервые смог заглянуть внутрь цилиндра и почувствовал, как ледяные пальцы страха внезапно сжали его сердце. Перед ним был помятый шар жёлто-серой массы… похожей на грязное тесто.

68

Всё-таки это была бомба.

По крайней мере система самоуничтожения. Очень мощная, пятьдесят килограммов взрывчатки…

Госн осторожно отошёл от бомбы; нестерпимая боль пронизала нижнюю часть живота — ему захотелось помочиться. Он достал сигареты и с третьей попытки сумел закурить. Как он мог упустить… Что? Что он упустил? Ничего. Он работал осторожно, как всегда. Израильтяне ещё не убили его. Их инженеры были умными и изощрёнными, но и он не уступал им.

Терпение, напомнил себе Госн. Он начал осматривать внутреннюю полость цилиндра заново. Там шёл провод, все ещё присоединённый к радиолокационному прибору, и ещё три разъёма — все три пустые.

Итак, что мне известно об этой штуке?

Радиолокационный трансивер, тяжёлый корпус, люк… сфера взрывчатого вещества, соединённая проводами…

Госн наклонился вперёд, чтобы посмотреть повнимательнее. На равных расстояниях, симметрично в сфере торчали детонаторы… провода от них вели…

Нет, этого не может быть!

Госн один за другим удалил детонаторы, отсоединяя от каждого провод и укладывая его на разостланное одеяло, медленно и осторожно, поскольку детонаторы были самым ненадёжным из всего, что изготовлял человек. С другой стороны, взрывчатое вещество было настолько безопасным, что можно отщипнуть кусок и поджечь его, чтобы вскипятить воду. Он прибегнул к ножу — иначе было трудно извлечь неожиданно твёрдые блоки.

* * *

— В греческой мифологии существует легенда о Пандоре, прекрасной женщине, которой вручили ящик, предупредив, что его нельзя открывать. Однако она неосторожно открыла ящик и дала бедствиям — вражде, смерти и войнам — распространиться среди людей. Пандора предалась отчаянию, пока не обнаружила, наконец, на самом дне ящика надежду. Все мы были свидетелями вражды и войн, но настало время прибегнуть к надежде. Мы прошли долгий путь, полный крови и отчаяния, но этот путь всегда вёл наверх, потому что надежда — это общее представление человечества о том, что ждёт его в будущем, и надежда привела нас сюда.

Хотя эта древняя легенда и возникла среди язычников, её истина очевидна сегодня, потому что сегодня мы откладываем вражду, войны и напрасную смерть обратно в ящик. Туда же мы прячем разногласия, оставляя себе надежду, последний и самый ценный дар Пандоры человечеству. Сегодня мы являемся свидетелями осуществления мечты всех людей. Сегодня мы принимаем из рук Бога бесценный дар мира. Спасибо.

Президент тепло улыбнулся в камеру и направился к своему креслу, сопровождаемый бурными — отнюдь не только из вежливости — аплодисментами присутствующих. Настал великий момент — выступив последним, Фаулер первым поставит свою подпись под документом. Он поднёс перо к бумаге, и имя Дж. Роберта Фаулера вошло в историю.

* * *

Теперь он решил не медлить. Быстро извлёк блоки, понимая, что поступает неосторожно и расточительно, но он знал — думал, что знает, — что находится перед ним.

Наконец-то, вот он, металлический шар, сверкающая сфера, плакированная никелем, ничуть не пострадавшая от многих лет, проведённых в огороде старого друза, защищённая от постороннего воздействия усилиями израильских инженеров. Небольшая — не больше детского мяча. Госн знал, как поступить дальше. Он просунул руки в массу раздвинутых блоков взрывчатого вещества, протянул пальцы к сверкающей никелированной поверхности.

Кончики пальцев коснулись металлического шара. Он был тёплым.

— Аллах акбар!

Глава 9

Решимость

— Это интересно.

— Действительно, уникальная возможность, — согласился Райан.

— Насколько он надёжен? Мы можем ему верить? — спросил Кабот.

Райан улыбнулся своему боссу.

— На этот вопрос невозможно ответить, сэр. Вы не должны забывать правила игры. Ни в чём нельзя быть уверенным — я хочу сказать, что, для того чтобы приобрести полную уверенность, требуются годы. В этой игре немного правил и никому не известен её счёт. Как бы то ни было, в данном случае это нечто большее, чем попытка найти политическое убежище. — Его звали Олег Юрьевич Лялин — этого Кабот ещё не знал, — и он был нелегальным сотрудником КГБ, «нелегалом», действующим без прикрытия дипломатической неприкосновенности под крышей представителя советского промышленного концерна. У Лялина — кодовая кличка Чертополох — была сеть агентов в Японии. — Этот парень настоящий разведчик, сэр. Его сеть куда лучше, чем у резидента КГБ в Токио, а его лучший источник находится прямо в японском кабинете министров.

— Ну и что?

— Он предлагает нам воспользоваться его сетью.

— Это действительно так серьёзно, как я начинаю думать? — спросил директор ЦРУ своего заместителя.

— Видите ли, босс, такой шанс выпадает на нашу долю крайне редко. Мы не проводим операции в Японии. У нас недостаточно специалистов, владеющих японским, — даже в самом управлении, чтобы переводить их документы, — да и наши приоритеты всегда находились не там. Таким образом, лишь для создания инфраструктуры, необходимой для ведения операций в Японии, потребуются годы. С другой стороны, русские работали в Японии ещё до своей большевистской революции. Это вызвано историческими причинами: русские и японцы воевали друг с другом в течение длительного времени, и Россия всегда рассматривала Японию как своего стратегического соперника. Вот поэтому-то они относились с исключительным вниманием к операциям против Японии ещё задолго до того, как её технология приобрела для них такую важность. Он предлагает нам то же самое, что поступает к русским, причём по дешёвке: списки, счета, имена — все. Я не знаю, что ещё можно пожелать.

— Но ведь он запрашивает…

— Вас беспокоят деньги? Ну и что? Это не составляет и тысячной процента от той выгоды, которую получит наша страна, — напомнил Джек.