Зеленый король

Поль-Лу Сулицер

Зеленый король

"Одни предполагают,

Что он взбесился. Люди подобрей

Находят в этом бешеную храбрость.

Одно лишь ясно: что в своих делах

Не может он свести концов с концами".

Уильям Шекспир. «Макбет». Акт пятый, сцена вторая. Перевод Бориса Пастернака

ПРОЛОГ

Я не успел пробыть в Мюнхене и часа, как капитан Тарас сообщил мне, что передовые части VII армии обнаружили другой лагерь — в Верхней Австрии, близ Линца место называлось Маутхаузен. Тарас настоял, чтобы я выехал немедленно; он достал для меня три места в военном самолете. Сам он присоединился к нам через два-три дня. У меня было немало веских причин подчиняться Джорджу Тарасу: он был капитаном, а я всего лишь младшим лейтенантом; до лета 1942 года он был моим профессором по международному праву в Гарвардском университете; и, наконец, именно он, встретив меня случайно в Париже две недели назад, привлек к себе на службу, в Комиссию по военным преступлениям. Кроме того, я питал к нему симпатию, хотя не без труда узнал в мундире оливкового цвета саркастического и резвого профессора, разглагольствующего под зеленой листвой Гарвард ярда.

Итак, мы выехали втроем. Меня сопровождали сержант Майк Ринальди, и фотограф Рой Блэксток. И с одним, и с другим я, как говорится, не был на дружеской ноге. Ринальди происходил из Little Itаlу[1] на Манхэттене в Нью-Йорке, Блэксток был виргинцем. Совершенно непохожие внешне: один — маленький, коренастый, с тонкими, черными, слегка навощенными усиками, другой — двухметровая рыхлая и уже с пузом туша, — они, казалось, в равной мере обладали внушительной и циничной уверенностью, которая представлялась мне доказательством зрелости, жизненного опыта, чего сам я был лишен.

Было 5 мая 1945 года. Я знал лишь немногое о ходе заканчивающейся в Европе войны, знал только, что Берлин взяли русские тремя днями ранее и полная, безоговорочная капитуляция Третьего рейха неизбежна. Война кончалась, а я никого не убил и, более того, даже не участвовал в боях. За два месяца до моего совершеннолетия я был словно подросток, впервые попавший в театр как раз в тот момент, когда опускается занавес.

Как только мы оказались в Линце, Ринальди сумел пристроить нас на грузовик, едущий в Вену, где с 13 апреля находилась Красная Армия. Около двух часов дня мы переправились в Энсе через Дунай. Тут Ринальди остановил джип и убедил водителя — он, как Ринальди, тоже был итало-американцем — подвезти нас. Сначала мы приехали на вокзал Маутхаузена, и отсюда — наш нажим на шофера граничил с откровенным шантажом — он провез еще шесть километров, отделявших нас от лагеря.

Вот так в первый раз я напал на след Реба Михаэля Климрода.

Первое среди самых ярких и четких воспоминаний, сохранившихся у меня об этом дне, — легкость австрийского воздуха, солнечного и нежного, благоухающего ароматами весны, которая, казалось, застыла навеки.

Только потом донесся запах.

Он настиг меня, когда мы были еще в двухстах или трехстах метрах от лагеря. Большой караван крытых брезентом грузовиков вынудил нас остановиться, и наш случайный шофер воспользовался этим, заявив со злобной решительностью, что дальше не поедет. Нам пришлось сойти и продолжать путь пешком. Запах чувствовался все ощутимее, висел какой-то неподвижной пеленой. «Кремационные печи», — сказал Блэксток со своим тягучим южным акцентом, и этот благодушный тон, сам этот акцент почти лишали его слова ужасного смысла. Мы прошли в настежь распахнутые ворота. Танки побывали здесь, потом ушли; на земле отчетливо выделялись свежие отпечатки гусениц. Их сменили грузовики, которые продолжали подъезжать непрерывным потоком, выгружая продукты, медикаменты и постельное белье для уже развернутых на месте медицинских пунктов. Но эта река, едва влившись под арку широких ворот, сразу же терялась в огромном и безмолвном море живых трупов, которое странным образом почти не шевелилось, словно на лету замерзший прилив. Приход пятью или шестью часами раньше танков, несомненно, вызвал волнение в этом море, но сейчас возбуждение спало, радость свободы, похоже, угасла, лица стали снова оцепенелыми масками. Казалось, пережив первые мгновенья, люди вступили во вторую фазу, осознав, что кошмару пришел конец. В глубине потерянных взглядов, направленных на меня, на Ринальди и Блэкстока, который всей своей массой хорошо откормленного человека прокладывал нам путь, я читал странную апатию и безволие, а также ненависть и злой упрек: «Почему вы не пришли раньше?»

— Как они воняют! — сказал Блэксток. — Господи, как они воняют, просто невероятно!

Гигант продвигался вперед, не церемонясь, не встречая сопротивления среди пугал в полосатых лохмотьях, которых он отстранял с дороги с каким-то решительным равнодушием.

Американский офицер, начальник лагеря, носил на вороте золотые кленовые листья, указывавшие, что он майор пехоты. Он был маленький, рыжий, узловатый и звался Стрэченом. Он сказал мне, что если существует сейчас нечто, занимающее его меньше, чем военные преступления, то ему интересно узнать, что же это такое. Он пытается навести порядок в этом гнусном борделе, заметил он. Попытался разделить бывших заключенных на три категории: безнадежные, в критическом состоянии, вне опасности. Обреченных был легион. «В ближайшие дни умрут две или три тысячи, они сдохнут свободными, и все тут». Он пристально посмотрел на меня каштановыми, почти желтыми глазами:

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Дэвид Сеттиньяз.

— Еврей?

— Нет.

— Что же у вас за фамилия? Какого происхождения?

— Французского.

— А звучит по-польски.

Он уже отвернулся, отдавая короткие приказания. Мы вошли в постройки, которые служили служебными помещениями подразделению СС.

— Эта комната подойдет? — спросил меня Ринальди. — Или та?

Я выбрал первую, где была маленькая прихожая, обставленная тремя-четырьмя стульями. Блэксток исчез из моего поля зрения; он где-то орудовал своими фотоаппаратами. Ринальди же подобрал кусок картона и прибил его к створке двери. Он от руки написал, тщательно обводя буквы, чтобы сделать их заметнее: «Военные преступления».

Я стоял не шелохнувшись, раздавленный зловонными запахами и странной, звонкой тишиной Маутхаузена, населенного, однако, тысячами и тысячами уцелевших. Я был охвачен таким чувством стыда и отчаяния, что по прошествии почти тридцати семи лет все еще был способен опять пережить его, заново испытать эту тошноту и это унижение.

Мне необходимо было выйти. Я снова вижу, как с трудом продираюсь сквозь плотную толпу. Я зашел в один барак, потом в другой; до последнего еще не добрались бригады медиков. В нем царила полутьма, кое-где пожелтевшая из-за пыльного весеннего солнца. Тут находились умершие два дня назад, лежавшие на нарах рядом с еще живыми, что по трое, по четверо валялись на одной койке. Скелетоподобные формы, кучи старых тряпок и костей шевелились и ползли мне навстречу. Зловоние усилилось. Меня трогали, за меня цеплялись. Я испугался и убежал. Я оказался на свежем воздухе, под лучами солнца, сотрясаемый судорогами тошноты. Я забрался в узкий двор, зажатый бетонными строениями. Здесь я был совсем один или думал, что один. Меня вырвало, и только тогда я, словно ожог, ощутил устремленный на меня взгляд…

Могила была в нескольких шагах. Размером не больше чем два на два метра. Срытую землю очень старательно сложили маленьким, в виде треугольника, холмиком, куда воткнули лопату. Однако несколько кучек этой земли были небрежно брошены в яму, но предварительно насыпанный слой негашеной извести уже пожрал эти пласты…

вернуться

1

Little Itаlу (англ.) — маленькая Италия.

...а также обнаженные тела мужчин, которых похоронили наспех. Легко было догадаться, что произошло: восемь или десять раздетых догола трупов бросили в яму, утрамбовывали их ударами прикладов и каблуками до тех пор, пока не сровняли с землей. А затем присыпали известью и землей. Но мертвецы мало-помалу всплывали на поверхность. Я видел руки, животы, половые члены, рты и ноздри, обугленные и изъеденные окисью натрия, кое-где оголившиеся и загнивающие кости.

А, главное, в самом центре этого кошмарного нагромождения я увидел ужасающе впалое, заляпанное черными пятнами запекшейся крови лицо, на котором с поразительной остротой горели ясные глаза…

...что следили за моими движениями, когда я отошел от стены, на которую опирался. И я помню, как подумал о неподвижности взгляда, который навсегда замораживает смерть.

Я сделал два шага вперед, к могиле. И донесся голос, который на французском языке, слегка окрашенном легким акцентом, читал стихи Верлена:

— Боже мой! Те звуки жизнь родит простая…

То, что я тогда сделал, похоже на сон наяву. «Кротко ропщут звуки, город, оглашая…»[2] — следующая строчка бессознательно сорвалась с моих губ, по-моему, я ее произнес.

Я лишь помню, что сделал еще несколько шагов, отделявших меня от могилы. Присел на корточки с краю, протянув руку, и пальцами коснулся длинной, изможденной руки семнадцатилетнего парня, кого позднее назовут Королем.

I. ФОТОГРАФ ИЗ ЗАЛЬЦБУРГА

— 1 -

Король потом рассказывал, что он открыл глаза и увидел перед собой солдата. Он не опознал форму, которая не принадлежала СС и совсем не была похожа на фольксштурмовскую, но также ничем не напоминала форму румынских, итальянских или французских контингентов, сражавшихся последние годы на стороне вермахта. И еще менее речь могла идти о русском. Он уже видел русских, либо пленных, либо приконченных оберштурмбанфюрером[3] Хохрайнером, всегда готовым улучшить свой личный рекорд расстрелянных пулей в затылок мужчин, женщин и детей. (На 4 мая 1945 оберштурмбанфюрер насчитывал двести восемьдесят три уничтоженных выстрелом в затылок, и явная печаль появилась на его лице, когда он объявил Ребу, что он, Реб, станет его двести восемьдесят четвертой аналогичной жертвой, какое бы сожаление ни испытывали они оба, жившие вместе так нежно последние двадцать месяцев.)

Король рассказывал, что на самом деле он пришел в сознание за несколько минут до прихода солдата. Он не знал, за сколько. Это было какое-то медленное, постепенное всплывание из небытия, в первые секунды отмеченное открытием: еще живой. Затем появились, как бы последовательные этапы возвращения к полному сознанию: прежде всего, последнее четкое воспоминание, оставшееся в его памяти, — воспоминание о оберштурмбанфюрере, на прощанье, целующем его взасос, прежде чем приставить к затылку ствол люгера; далее смутное осознание своего положения заживо погребенного, с лицом почти на свежем воздухе, от которого его, тем не менее, отделял тонкий слой земли, И лишь после этого дала себя знать боль: боль, хотя и приглушенная, в основании черепа, а главное — боль во многих местах плеч, предплечий и даже на животе — всюду, где его коснулась негашеная известь. Он мог пошевелить лишь шеей и левой рукой. Все тело было словно переплетено с обнаженными трупами. Поперек, как бы полностью прикрывая его собой, лежал Заккариус, четырнадцатилетний литовец, которого оберштурмбанфюрер извлек из лагеря Гроссрозен, чтобы присоединить к своему гарему мальчиков.

Он пошевельнул шеей. Немного земли — и рука Заккариуса соскользнула: этого оказалось достаточно, чтобы ой увидел солнце. Он не слышал, как подошел солдат. Он заметил его в ту секунду, когда того, стоящего к нему спиной, рвало. Он еще недостаточно ясно осознал происходящее, требовалось, чтобы он сблизил между собой этого блюющего человека в незнакомой форме и внезапное бегство вчера — если это действительно было вчера — из лагеря Маутхаузен оберштурмбанфюрера и его спец подразделения. Он не думал, что солдат может оказаться американцем. Просто он интуитивно чувствовал, что пришелец принадлежит к какому-то чужому миру. И по этой единственной причине он посчитал благоразумным не говорить по-немецки. Он выбрал среди других языков, которые знал, французский.

Он заговорил, и человек ему ответил, действительно подхватив наизусть стихотворение, которое машинально начал читать Реб; все происходило так, как если бы речь шла о давно условленном сигнале, о пароле, которым обменялись двое мужчин, до сих пор никогда не видевших друг друга, но призванных встретиться. Человек приблизился к могиле, опустился на колени, протянул руку и коснулся левой руки Реба. Произнеся несколько непонятных слов, он сразу же снова перешел на французский:

— Вы ранены?

— Да, — ответил Реб.

Он теперь отчетливо видел лицо солдата. Тот был очень молод, блондин с широко раскрытыми голубыми глазами. Что-то похожее на золотую звезду сверкало на вороте его рубахи. У солдата явно не было с собой оружия. Он спросил:

— Вы француз?

— Австриец, — ответил Реб.

Теперь человек пытался его вытащить, но безуспешно. Слой перемешанной с известью земли обвалился еще больше, обнажив белое тело Заккариуса; его ягодицы и спина были полностью сожжены негашеной известью. «О' God!»[4] — воскликнул человек, и его снова стало рвать. Реб спросил в свой черед:

— А вы? Кто вы по национальности?

— Американец, — сказал молодой солдат.

Он перестал икать. Ему удалось встать, а главное — выдержать поразительный взгляд серых глаз:

— Может быть, кроме вас, еще кто-нибудь уцелел…

— Не думаю, — сказал Реб. — Они всем стреляли в затылок.

Голос был необычайно медленным и спокойным. Он пошевелил левой рукой.

— Одному вам не удастся меня вытащить, — сказал Реб. — Я не лежу. Они похоронили меня почти стоя. Кто-нибудь еще есть с вами?

— Армия Соединенных Штатов, — ответил Дэвид Сеттиньяз, меньше всего на свете сознавая комичность собственного ответа и, во всяком случае, не имея ни малейшего намерения шутить. Спокойствие его собеседника пугало Дэвида и почти внушало ему страх. Но, сколь бы невероятным это ему ни казалось, Дэвиду почудилось, что он улавливает в его светлых зрачках веселый отблеск:

— В таком случае вы могли бы отправиться за помощью. Как ваша фамилия?

— Сеттиньяз. Дэвид Сеттиньяз. Мой отец француз.

Тишина. Младший лейтенант застыл в нерешительности.

— Идите, — приказал Реб Климрод с какой-то необычной мягкостью. — Поторопитесь, пожалуйста. Мне очень трудно дышать. Спасибо, что пришли. Я не забуду.

Серый взгляд обладал фантастической пронзительностью.

— 2 -

Дэвид Сеттиньяз вернулся с Блэкстоком, врачом и двумя пехотинцами. Блэксток сфотографировал могилу. Эти снимки ни разу не публиковались, даже не использовались ни в одном досье. Зато тринадцать лет спустя Король выкупил их у Роя Блэкстока и его супруги.

Блэксток высказал мнение, что если парень выжил, то не только благодаря поразительному стечению обстоятельств. Судя по положению тела Реба Климрода в могиле, он в первые секунды своего погребения, еще находясь в бессознательном состоянии, начал свой адский путь на поверхность. Он проложил его через трупы восьми своих, спутников с тем большими трудностями, что оказался в числе первых, брошенных в могилу, а ее поверхность эсэсовцы утоптали сапогами, прежде чем засыпать негашеной известью, а затем землей.

В могиле лежало девять трупов мальчиков в возрасте от двенадцати до семнадцати лет; Реб Климрод был самым старшим и единственным, кто еще жил.

вернуться

2

Поль Верлен, из кн. «мудрость», 1881 г. пер. Ф. Сологуба.

вернуться

3

Подполковник.

вернуться

4

«O' God» (англ.) — О Боже!

Он снова потерял сознание, когда его, наконец, вытащили из этого месива. Сеттиньяз был потрясен ростом подростка — он насчитал шесть футов, то есть метр восемьдесят — и его худобой — он счел, что тот весит сто фунтов.

У Реба извлекли из затылка, за левым ухом, пулю от пистолета. Пуля чуть-чуть срезала внутреннюю мочку, пробила основание затылочной части головы и порвала шейные мышцы под затылком, лишь задев позвонки. Другие раны, в конце концов, оказались более серьезными и, без сомнения, более болезненными. В парне сидело еще две пули, которые пришлось извлекать: одна — в правой ляжке, другая — над бедром; от негашеной извести на теле были ожоги местах в тридцати; наконец, на спине, пояснице и в паху бросались в глаза следы от сотен ударов хлыстом и ожогов от сигарет; сотни шрамов были старые, более чем годичной давности. В итоге нетронутым оказалось одно лицо.

В течение последующих дней он спал почти не просыпаясь. В лагере произошел инцидент. Делегация бывших заключенных пришла жаловаться Стрэчену от имени, как говорили входившие в ее состав, всех своих товарищей: они отказывались жить вместе с «милочком эсэсовца». Употребленное ими слово было гораздо грубее. Это требование оставило каменно-спокойным маленького рыжего майора из штата Нью-Мексико; у него были другие заботы: в Маутхаузене ежедневно продолжали умирать сотни людей. По поводу судьбы парня он вызвал Сеттиньяза:

— Без вас, похоже, тот малыш умрет. Займитесь им.

— Я даже не знаю его фамилии.

— Это ваша проблема, — возразил Стрэчен высоким, резким голосом. — Начиная с этой минуты. Выпутывайтесь сами.

Это происходило утром 7 мая. Сеттиньяз велел перенести парня в барак, где собрали капо, чья судьба еще не была решена. Дэвид злился на себя. Сама мысль о какой-либо виновности юного незнакомца возмущала его. Он три раза навещал его, лишь раз застав бодрствующим, хотел его расспросить, но вместо ответа встретил лишь странный, серьезный и мечтательный взгляд.

— Вы узнаете меня? Я вытащил вас из могилы…

Ответа нет.

— Мне хотелось бы узнать вашу фамилию.

Ответа нет.

— Вы сказали, что вы австриец, вам, без сомнения, надо сообщить своей семье.

Ответа нет.

— Где вы выучили французский?

Ответа нет.

— Я ведь только хочу вам помочь…

Парень закрыл глаза, повернулся лицом к стенке.

На другой день, 8 мая, из Мюнхена в одно время с сообщением о капитуляции Германии прибыл капитан Таррас.

Джордж Таррас был из Джорджии, но родился не в американском штате, а в Грузии. В Гарварде Сеттиньязу подтвердили, что Таррас — русский аристократ, чья семья эмигрировала в США в 1918 году. В 1945 году ему было сорок четыре года, и он явно считал главной своей задачей убедить, как можно больше обитателей планеты Земля совсем не принимать его всерьез. Он обладал отвращением к сентиментальной чувствительности, естественной (или, во всяком случае, превосходно наигранной) невозмутимостью перед самыми крайними проявлениями человеческой глупости; с его уст постоянно была готова сорваться злая шутка. Кроме английского, он бегло говорил на десятке языков, в том числе на немецком, французском, польском, русском, итальянском и испанском.

Первая его забота по вступлении в должность в Маутхаузене свелась к тому, чтобы увешать стены своего кабинета подборкой самых жутких фотографий, снятых Блэкстоком в Дахау и Маутхаузене: «По крайней мере, когда мы, будем допрашивать этих господ, которые станут нести нам чушь, мы сможем ткнуть их носом в результаты их забавных проделок».

Он с жестоким задором закрыл несколько дел, которые начал готовить Сеттиньяз, лично проводя допросы…

— Все это мелкая сошка, студент Сеттиньяз. Что еще?

Сеттиньяз рассказал ему о заживо погребенном мальчике.

— И вам даже неизвестна его фамилия?

Сведения, что могли собрать насчет юного незнакомца, были совсем незначительными. Он не значился ни в одном немецком списке, не входил ни в один из эшелонов, прибывавших в лагерь в последние месяцы 1944-го или первые месяцы 1945 года, в тот момент, когда начали свозить в Германию и Австрию десятки тысяч заключенных, так как советские начали наступление. И — это подтверждали многие свидетельства — он находился в Маутхаузене самое большее три-четыре месяца.

Таррас улыбнулся:

— История кажется мне совершенно ясной: офицеры СС высокого ранга — один офицер не мог бы нуждаться в девяти юных любовниках, если только он не сверхчеловек, — отступили в Австрию, чтобы держать здесь оборону до смертельного конца. Итак, они добираются до Маутхаузена, добровольно усиливают здесь гарнизон, но ввиду приближения нашей седьмой армии снова вынуждены отступать, на сей раз в направлении гор, Сирии, даже тропиков. Но предварительно с заботой о порядке, характеризующей эту великолепную расу, тщательно засыпав с помощью лопат, негашеной извести и земли бывших избранников своего сердца, отныне ставших обузой.

В Гарварде какой-то читатель Гоголя наградил Тарраса кличкой Бульба, вполне, впрочем, обоснованной. Ничуть на это не сердясь, он гордился кличкой до такой степени, что подписывал ею журнальные статьи, даже свои замечания в конце экзаменационных сочинений.

Сквозь очки в золотой оправе его живые глаза бегали по ужасам, развешанным на стене:

— Разумеется, мой маленький Дэвид, мы можем, отложив все остальное, заинтересоваться вашим юным протеже. В общем, мы ведь располагаем всего лишь несколькими сотнями тысяч военных преступников, которые лихорадочно ожидают проявлений нашего участия. Это пустяк. Не говоря о тех миллионах мужчин, женщин и детей, что уже умерли, умирают или умрут.

У него был вкус к эффектным концовкам и садистская потребность сарказмом затыкать рот любому собеседнику. Тем не менее, рассказ о юном австрийце его заинтересовал. Через два дня, 10 мая, он впервые навестил мальчика. С капо, которые находились в бараке, он говорил на русском, немецком, польском, венгерском. Лишь однажды он бросил на незнакомца быстрый взгляд.

Для него этого было достаточно.

На самом деле Таррас испытал то же чувство, что и Дэвид Сеттиньяз. С одной существенной разницей: если он и был точно так же потрясен, то знал почему. Он обнаружил прямо-таки поразительное сходство глаз чудом уцелевшего с глазами человека, с которым он обменялся несколькими фразами в Принстоне, на завтраке у Альберта Эйнштейна, — физика Роберта Оппенгеймера. Те же светлые зрачки при столь же бездонной глубине, погруженные в какую-то душевную грезу, непостижимую для простых смертных. Та же тайна, тот же гений…

«И это при том, что малышу самое большое восемнадцать или девятнадцать лет…»

Последующие дни Джордж Таррас и Дэвид Сеттиньяз посвятили задаче, которая и привела их в Маутхаузен. Много времени у них отнимала работа полицейских, проводящих расследования по доносу. Они старались составить список всех тех, кто, занимая различные должности, нес ответственность за функционирование лагеря. И, составив этот список, снабдить его свидетельскими показаниями, что должны были быть использованы позднее в военном суде, рассматривающем, в частности, военные преступления в Дахау и Маутхаузене. Много бывших надзирателей лагеря в Верхней Австрии при приближении американских войск ограничились тем, что искали укрытия в ближайших окрестностях без особых мер предосторожности, сохраняя свои настоящие фамилии, прикрываясь доблестью повиновения — Befehl ist Befehl[5] , — которая для них оправдывала все. Из-за нехватки средств и персонала Таррас нанял на работу бывших заключенных. В том числе прошедшего через множество лагерей еврейского архитектора Симона Визенталя.

Спустя некоторое время по настоянию Дэвида Сеттиньяза (по крайней мере, такой предлог он предоставил самому себе) Таррас снова подумал о заживо похороненном мальчике, чьей фамилии он по-прежнему не знал. Маленькая делегация заключенных, приходившая протестовать по его поводу к майору Стрэчену, больше не показывалась, и, кстати, трое из ее самых пылких членов — французские евреи — покинули лагерь, уехав, домой. Так что выдвинутые ими обвинения отпали почти сами собой. Однако было заведено дело, достаточное для принятия мер.

вернуться

5

Befehl ist Befehl (нем.) — приказ есть приказ.

Таррас решил сам провести допрос. Много лет спустя, встретив, но в совершенно других обстоятельствах, устремленный на него взгляд Реба Климрода, он, должно быть, вспомнил то впечатление, какое оставила у него та первая встреча.

— 3 -

Мальчик теперь мог ходить, даже перестал хромать. Он если и не пополнел — слово это было бы нелепым в применении к уцелевшему подобным образом человеку, — то хотя бы приобрел, какой никакой цвет лица и, несомненно, прибавил несколько килограммов.

Таррас подумал, что он должен весить фунтов сто.

— Мы можем говорить по-немецки, — сказал он.

Серый, цвета бледного ириса взгляд погрузился в глаза американца, потом, с нарочитой медлительностью, окинул комнату:

— Это ваш кабинет?

Он говорил по-немецки. Таррас кивнул. Он испытывал странное, близкое к робости чувство, и это совсем новое ощущение его забавляло.

— Раньше, — сказал мальчик, — здесь был кабинет командира СС.

— И вы довольно часто сюда заходили.

Мальчик рассматривал фотографии на стене. Сделав несколько шагов, он подошел к снимкам поближе:

— А где сделаны другие?

— В Дахау, — ответил Таррас. — Это в Баварии. Как вас зовут?

Молчание. Мальчик теперь был позади него, по-прежнему внимательно рассматривая фото.

«Он это делает нарочно, — внезапно догадался Таррас. — Он отказался сесть напротив меня и теперь хочет заставить меня обернуться; таков его способ дать мне понять, что он намерен вести эту беседу по своему усмотрению».

Ну ладно. Он тихо сказал:

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Климрод. Реб Михаэль Климрод.

— Родились в Австрии?

— В Вене.

— Когда?

— 18 сентября 1928 года.

— Климрод не еврейская фамилия, насколько я знаю.

— Фамилия матери была Ицкович.

— Значит, Наlbjudе[6] , — сказал Таррас, который уже установил связь двух имен — одного христианского, а другого, Реб, очень распространенного в еврейских семьях, особенно в Польше.

Молчание. Мальчик снова пришел в движение, идя вдоль стены, пройдя позади Тарраса, которого он обогнул, появившись вновь в поле зрения американца слева от него. Он двигался очень медленно, подолгу задерживаясь перед каждым фото.

Таррас слегка повернул голову и заметил тогда, что ноги у мальчика дрожат. В следующую секунду Тарраса охватило волнующее чувство жалости: "Этот несчастный мальчонка Он видел Реба Климрода со спины, его голые ноги в солдатских ботинках без шнурков, которые были ему малы, смехотворно короткие брюки и рубашку, болтающиеся на этом изможденном, нескладном, тысячи раз корчившемся под пытками теле, которое все-таки благодаря силе воли ни на миллиметр не утратило своей гордой стройности. Таррас также обратил внимание на длинные и тонкие руки, их кожа была усеяна потемневшими пятнами от ожогов сигаретами и негашеной известью; они безвольно висели вдоль тела, и Таррас по опыту знал, что за этой кажущейся небрежностью скрывается умение владеть собой, на которое способны очень немногие — и он сам в первую очередь — взрослые мужчины.

В эту минуту он еще лучше понял то, что так сильно поразило молодого Сеттиньяза: у Реба Михаэля Климрода была какая-то странная, необъяснимая аура.

Таррас вернулся к допросу, словно в спасительное убежище:

— Когда и каким образом вы прибыли в Маутхаузен?

— В феврале этого года. В какой именно день — не знаю. В начале февраля.

Голос его был уже серьезным и очень медленным.

— Вместе с эшелоном?

— Нет, не с эшелоном.

— Кто был с вами?

— Другие мальчики, которых похоронили заодно со мной.

— Кто-то же доставил вас сюда?

— Офицеры СС.

— Сколько их было?

— Десять.

— Кто ими командовал?

— Оберштурмбанфюрер.

— Как его звали?

Реб Климрод теперь находился в левом углу комнаты. На уровне его лица висело увеличенное фото Роя Блэкстока, на котором была изображена открытая дверца кремационной печи; вспышка осветила слепящей белизной наполовину обуглившиеся трупы.

— Фамилий я не знаю, — ответил Реб Климрод очень спокойно.

Одна его рука пошевелилась, поднялась кверху. Длинные пальцы коснулись глянцевой бумаги снимка, и, казалось, почти ласкали его. Потом он повернулся, прислонился к стене. Он был невозмутим, устремив безразличный взгляд в пустоту. Его волосы, начавшие отрастать, оказались темно-каштановыми.

— По какому праву вы задаете мне эти вопросы? Только потому, что вы американец и выиграли войну?

«Силы небесные!» — подумал Таррас, сбитый с толку и на сей раз неспособный возразить.

— Я не считаю себя побежденным Соединенными Штатами Америки, — продолжал Реб Климрод тем же отрешенным голосом. — Я действительно не считаю, что кем-либо побежден…

Его глаза устремились на маленький шкаф, в который, рядом с кучами папок, Таррас поставил несколько книг. «Да ведь он разглядывает книги…»

— Когда мы прибыли сюда в начале февраля, — сказал Реб Климрод, — нас везли из Бухенвальда. До Бухенвальда нас было двадцать три мальчика, но пятерых сожгли в Бухенвальде, а двое других умерли по пути оттуда в Маутхаузен. Офицеры, которым мы служили женщинами, пристрелили этих двоих в грузовике, и я схоронил их. Они больше не могли идти, они все время плакали, и у них выпали зубы, что уродовало их. Одному из них было девять лет, а другой был чуть постарше, наверное, лет одиннадцати. Офицеры ехали в легковой машине, а мы на грузовике, но время от времени они заставляли нас высаживаться и идти, иногда бежать, держа нас на веревках, наброшенных нам на шею. Это чтобы лишить нас сил и самой мысли о побеге.

Он слегка отодвинулся от стены, на которую опирался, помогая себе небольшим нажатием рук. Он рассматривал книги с каким-то почти гипнотическим напряжением. Но, тем не менее, продолжал рассказывать, подобно тому — показалось Таррасу, — как учитель излагает свой урок, сосредоточив все свое внимание на птице за окном, с той же отрешенной и словно безразличной интонацией:

— Но до Бухенвальда, куда мы приехали перед самым Новым годом, мы некоторое время оставались в Хемнице. До Хемница мы были в лагере Гроссрозен. До Гроссрозена мы находились в лагере Плешев, это в Йелвше, недалеко от Кракова; было это летом.

Он совсем оторвался от стены и начал очень медленно продвигаться к маленькому шкафу.

— Но мы пробыли всего три месяца в Плешеве, где почти все мальчики умерли от голода. Их фамилий я не знаю. До Плешева мы очень долго шли через леса… Нет, сперва мы оказались в Пшемысле… хотя до и после мы шли очень долго. Мы шли из лагеря в Яновке. Я был дважды в Яновке. Последний раз в мае прошлого года, а до этого еще раз в 1941 году, когда мне было двенадцать с половиной лет.

У него была любопытная манера рассказывать. Он выкладывал свои воспоминания, начиная с конца, подобно тому, как наматывают на катушку пленку. Он сделал еще три шага и оказался прямо перед книгами, от которых его отделяло одно стекло.

— Это ваши книги?

— Да, — ответил Таррас.

— Второй раз я попал в лагерь в Яновке из Белжеца. Именно в Белжеце 17 июля 1942 года погибли моя мать Ханна Ицкович и моя сестра Мина. Я видел, как они умирали. Их сожгли заживо. Скажите, пожалуйста, могу ли я открыть шкаф и потрогать книги?

— Да, — ответил совершенно подавленный Таррас.

— Моей сестре Мине было девять лет. Я абсолютно уверен, что она была жива, когда ее сжигали. Моя другая сестра, Катарина, родилась в двадцать шестом году, она была старше меня на два года. Она погибла в железнодорожном вагоне. Она села в вагон, где были места для тридцати шести человек. Они же запихнули туда сто двадцать или сто сорок, одни лежали на головах других. Пол вагона засыпали негашеной известью. Моя сестра Катарина вошла в числе первых. Потом, когда они больше не могли втиснуть в вагон ни одного человека, даже ребенка, они задвинули двери и заперли их, отвели вагон на запасный путь и на неделю оставили на солнце.

вернуться

6

Наlbjudе (нем.) — полуеврей согласно нацистской терминологии .

Он прочел громким голосом:

— Уолт Уитмен. Он англичанин или американец?

— Американец, — ответил Джордж Таррас.

— Он поэт, не правда ли?

— Как Верлен, — сказал Таррас.

Серый взгляд скользнул по его лицу, перекинулся на книгу «Autumn Lеаvеs»[7] . Таррас задал вопрос и подумал, что ему надо его повторить, так долго не было ответа. Но мальчик, наконец, покачал головой:

— Английского пока не знаю, только несколько слов. Но я выучу. И испанский тоже. А может быть, и другие языки. Русский, например.

Таррас опустил голову, снова поднял ее. Он чувствовал себя совсем растерянным. Сидя за письменным столом, он не шелохнулся после прихода Реба Климрода, если не считать кое-каких записей. Неожиданно он сказал:

— Возьмите книгу себе.

— Но мне потребуется время.

— Держите, сколько потребуется.

— Я бесконечно вам благодарен, — сказал Реб Климрод, снова устремив взгляд на американского офицера.

— До Белжеца, — продолжал он, — мы с 11 августа 1941 года находились в Яновке.

А еще раньше в Львове, у родителей моей матери Ханны Ицкович. Во Львов мы приехали в субботу 5 июля 1941 года. Моя мать хотела повидать своих родных, и она получила в Вене паспорта для нас четверых. Мы выехали из Вены 3 июля, в четверг, потому что Львов теперь оккупировали не русские, а немцы. Моя мать питала величайшее доверие к этим паспортам. Она ошибалась.

Он снова принялся перелистывать книгу, но жест его явно был машинальным. Он слегка склонил голову набок, чтобы прочесть названия других изданий:

— Монтень. Я читал.

— Возьмите и Монтеня, — сказал Таррас, которого волнение заставило заговорить.

Из двадцати книг, которые он взял с собой, чтобы попытаться преодолеть ужас, Таррас, если бы ему пришлось выбирать, выбрал бы томик Монтеня.

— А я вот, — сказал Реб Климрод, — я выжил.

Пытаясь совладать с собой, Таррас перечитал свои записи. Он вслух прочел список концлагерей, на этот раз в хронологическом порядке: «Яновка, Белжец, снова Яновка, Плешев, Гроссрозен, Бухенвальд, Маутхаузен…» И спросил:

— Вы действительно побывали во всех этих местах?

Мальчик равнодушно кивнул. Он закрыл стеклянные дверцы шкафа, двумя руками прижав к груди обе книги.

— Когда вы попали в эту группу юных мальчиков? — спросил Таррас.

Реб Климрод отошел от шкафа, сделав два шага к двери:

— 2 октября 1943 года. В Беджеце. Оберштурмбанфюрер собрал нас в Белжеце.

— Тот самый оберштурмбанфюрер, фамилии которого вы не знаете?

— Тот самый, — ответил Реб Климрод, сделав еще шаг к двери.

«Он, конечно, лжет», — думал, все более и более приходя в замешательство, Таррас. Допуская, что все остальное в рассказе было правдивым — а Таррас верил в это, — казалось невероятным, чтобы мальчик, обладающий столь фантастической памятью, не знал фамилии мужчины, с которым прожил двадцать месяцев, с октября 1943 по май 1945 года. «Он лжет и знает, что мне это известно. Но ему безразлично. Так же как он не предпринимает ни малейших усилий, чтобы оправдываться или объяснить, каким образом он выжил. Так же как он, похоже, не испытывает стыда или ненависти. Но, может быть, он просто-напросто в состоянии шока…»

Это последнее объяснение казалось Джорджу Таррасу менее правдоподобным. Он в него не верил. Истина заключалась в том, что по случаю этой первой встречи с Ребом Михаэлем Климродом — встречи, чья продолжительность не превышала двадцати минут, — Таррас интуитивно почувствовал, что этот худой мальчишка, которому едва хватало физической силы держаться на ногах, обладает чудовищной способностью справляться с любыми обстоятельствами. «Быть выше их», — такие слова невольно пришли в голову Таррасу. Точно так же, как он физически чувствовал подавляющую тяжесть интеллекта, пылающего в блеклых и глубоких глазах Реба Климрода.

Мальчик сделал еще один шаг к двери. Его профиль обладал несколько жестокой красотой. Он намеревался уйти. Поэтому последние вопросы, которые задал Таррас, в сущности, имели целью продолжить разговор:

— А кто вас стегал хлыстом и прижигал сигаретами?

— Вы знаете, ответ, — сказал Реб.

— Тот самый офицер, все двадцать месяцев?

Молчание. Еще шаг в сторону двери.

— Вы сказали, что оберштурмбанфюрер сформировал группу в Белжеде… — 2 октября 1943 года.

— Сколько в ней было детей?

— Сто сорок два человека.

— С какой целью их собрали?

Легкое покачивание головой: он этого не знал. «И на этот раз он не лжет». Таррас сам удивлялся этой своей уверенности. Почти наспех он задал еще вопросы.

— Как вас вывозили из Белжеца?

— На грузовиках.

— В Яновку?

— В Яновку отправили только тридцать человек.

— А куда же сто двенадцать остальных?

— В Майданек.

Это название тоже никоим образом не было знакомо Таррасу. Впоследствии ему пришлось узнать, что имелся в виду другой лагерь смерти на польской земле, подобный Белжецу, Собибору, Треблинке, Освенциму или Хелму.

— Этих тридцать мальчиков отобрал сам оберштурмбанфюрер? В группе были одни мальчики?

— Отвечаю «да» на оба вопроса.

Реб Климрод прошел два последних шага, отделявших его от двери, вступил на порог. Таррас видел его в профиль.

— Я их вам верну, сказал Реб. Он слегка пошевелил пальцами, сведенными на томиках Уитмена и Монтеня. — Эти книги, я их вам верну. — Он улыбнулся. — Пожалуйста, не задавайте мне больше вопросов. Оберштурмбанфюрер доставил нас в Яновку. Тогда он и начал использовать нас как женщин. Потом, когда русские сильно продвинулись, он и другие офицеры сумели убедить немецкую армию, что они выполняют специальное задание, что им поручено нас конвоировать. Именно поэтому они не убивали нас, кроме тех, кто больше не мог идти.

— Вы не помните фамилии ни одного из этих людей?

— Ни одного.

«Он лжет».

— Сколько детей прибыло вместе с вами в Маутхаузен?

— Шестнадцать.

— Вас было лишь девять в могиле, где вас нашел лейтенант Сеттиньяз.

— Когда мы прибыли в Маутхаузен, они убили семерых. Оставили только своих любимцев.

Это было сказано столь же тихим и бесстрастным голосом. Он переступил через порог, остановился в последний раз:

— Могу ли я попросить вас назвать ваше имя, если не возражаете?

— Джордж Таррас. 

— Т, а, два р, а, с?

— Да.

Пауза.

— Я верну вам книги.

Австрия была разделена на четыре военные зоны. Маутхаузен оказался в советской. Огромное количество бывших узников было перевезено в лагерь для перемещенных лиц в Леондинге, близ Линца, в американскую зону, в строения школы, на скамьях которой сидел Адольф Гитлер, прямо напротив домика, где долго жили его отец и мать. Джордж Таррас, Дэвид Сеттиньяз и их отдел военных преступлений обосновались в Линце. Переезд занял у обоих мужчин много времени, так как одновременно они выполняли свои поручения по розыску бывших надзирателей-эсэсовцев, скрывающихся в окрестностях.

Так что лишь через много дней они заметили исчезновение юного Климрода.

— 4 -

В то утро управление Внутренним городом Вены, опоясанным бульваром Ринг, осуществлялось американской армией, которой было дано задание месяц обеспечивать безопасность. Именно поэтому на Кертнерштрассе перед освещенной дверью поста военной полиции выходец из Канзаса и занял в машине место рядом с шофером. Три других участника международного патруля — англичанин, француз и русский — устроились на заднем сиденье.

Машина отправилась в свой четвертый ночной объезд в сторону собора Святого Стефана, чьи две квадратные башни, над которыми высились зеленые колоколенки, начали вырисовываться в первых лучах зари.

Она ехала очень медленно, занимая середину шоссе, свободного от всякого движения. Было 19 июня 1945 года, пять часов тридцать минут утра.

вернуться

7

«Autumn Lеаvеs» (англ.) — «Осенние листья».

Джип выехал на набережную Франца Иосифа. На другом берегу Дунайского канала за полуразрушенными Банями Дианы и темным морем раздавленных войной домов в розовом небе торчал черный, скелетоподобный круг Чертова колеса парка Пратер. Джип свернул налево. Он пересек площадь Морцин, проехал по Гонзагагассе, снова спустился южнее, к Собору Богоматери на бреге. Показалось барочное великолепие Богемской канцелярии.

Показался также и мальчик.

Англичанин заметил его первым, но ничего не сказал. Англичанин сердился. Ему был омерзителен едкий запах табака «капораль», который курил француз; он ненавидел американца, который выводил его из себя своими бесконечными рассказами о бейсбольных матчах и победах над женщинами во время его пребывания в Лондоне до июня 1944 года; и, наконец, он абсолютно презирал русского, который, кстати, даже не был русским, потому что, имея узкие глаза, чисто монгольский тип лица и был туп, как пробка. Что касается шофера-австрийца и, хуже некуда, коренного венца, то его постоянный цинизм, а главное, отказ считать себя побежденным врагом делали его совершенно невыносимым.

Англичанин промолчал, но в следующие секунды американец тоже поднял голову и вскрикнул. Взгляды пятерых мужчин тут же устремились на фасад.

Это был фасад особняка. Особняк был небольшим трехэтажным строением с мансардой, с шестью окнами в ряд на каждом этаже, с балконами на двух первых уровнях, самый низкий и самый главный из этих балконов возвышался над величественной входной дверью, расположенной на верху мраморной лестницы и обрамленной двумя колоннами, о которые опирались атланты; общий стиль был весьма чистым венским барокко; особняк почти два века назад был построен учеником Иоганна Лукаса фон Хильдебрандта, одного из создателей Хофбурга.

Все это оставило каменно-безразличными пятеро мужчин в джипе. Они видели только фигуру, словно прибитую — руки и ноги в форме креста — на фасаде, на уровне третьего этажа, в десяти — двенадцати метрах над пустотой; она стояла к ним лицом, наподобие распятия. Этот последний образ сразу же возник сам собой. Все способствовало ему: невероятная худоба высокого распятого тела, на котором мешком висели брюки и рубашка — слишком свободные и слишком короткие, — босые ноги, изможденное лицо с огромными глазами, такими светлыми, что они казались почти белыми в пучке лучей передвижного прожектора, и рот, приоткрытый в гримасе, выдающей достигшие своего пароксизма усилие и страдание.

На самом деле эта сцена продолжалась всего несколько секунд. Помогая себе ключом, цепляясь за края простенка, фигура задвигалась. Пучок лучей поймал ее в последний раз в то мгновенье, когда она перелезала через перила балкона. Послышался шум разбитого стекла, еле уловимое поскрипывание балконной двери, которая открылась и закрылась. Воцарилась тишина.

— Квартирный вор, невозмутимо заметил шофер-венец. — Но это мальчишка, несмотря на его рост.

Намек был ясен: международный патруль имел право вмешаться в это дело лишь тогда, когда в него оказался бы впутан представитель оккупационных сил. Уголовными, преступлениями ведала австрийская полиция. Они предупредили центральный секретариат. Прошло добрых десять минут до прибытия инспектора в сопровождении двух агентов.

Ребу Климроду с лихвой хватило этого времени.

Потом двадцать, может быть, тридцать минут разные звуки доносились до него, как-то странно накладываясь, друг на друга.

Эти шумы, а затем другие, воображаемые, всплывшие из глубины памяти с четкостью, которая повергла его в дрожь: радостные топ-топ Мины, бегающей или прыгающей в коридорах; пианино Катарины, играющей Шуберта; голос их матери Ханны, окрашенный польским акцентом — от него она никак не могла полностью избавиться, — тихий, умиротворяющий голос Ханны, который создавал вокруг нее покой — так же как от камня, брошенного в пруд, по воде плавно расходятся круги, — и говорил вечером в среду 2 июля 1941 года: «Мы, дети и я, поедем во Львов, Иоханн, благодаря паспортам, которые нам достал Эрих. Мы будем в Львове завтра вечером и останемся там до понедельника. А во вторник вернемся в Вену. Иоханн, мой отец и моя мать никогда не видели своих внуков…»

У Реба Михаэля Климрода были точно такие же глаза, как у его матери Ханны Ицкович-Климрод, родившейся в 1904 году в Львове, где ее отец был врачом. И она сперва мечтала пойти по его стопам, если бы не двойное препятствие: она была женщиной и еврейкой. Она начала изучать литературу в Праге, где квота студентов-евреев была менее ограниченной, и, в конце концов, под тем смутным предлогом, что ее дядя держит торговлю в Вене, она и перебралась сюда, чтобы возобновить изучение права. Иоханн Климрод был ее профессором в течение двух лет. Он был на пятнадцать лет старше Ханны; степные глаза Ханны привлекли взгляд профессора, исключительная живость ума, и юмор галицийки сделали остальное. Они поженились в 1925 году; в 1926-м родилась Катарина, в 1928-м — Реб, в 1933-м — Мина…

Двумя этажами ниже хлопнула тяжелая входная дверь, которую полицейские, уходя, закрыли. Затем донеслись какие-то неразличимые отзвуки переговоров между австрийцами и международным патрулем. Еще позже — гул включенных моторов, который вскоре замолк. Тишина вернулась в дом. Реб попытался распрямиться. Ему ведь пришлось очень медленно скрутиться в комочек, сантиметр за сантиметром. Ребенком он сотни раз забивался сюда, съеживался в этом уголке, испытывая таинственное наслаждение от своего добровольного заточения; первое время он боролся с чудовищным страхом и не успокоился до тех пор, пока не преодолел его, заставляя себя прижиматься к стене из голых камней, слегка влажной, холодной, по которой ползало нечто белесое. По крайней мере, он воображал, что это белесое, поскольку Реб не включал свет, чтобы сохранять загадочность и, главное, способность испытать страх, а затем — снова овладеть собой.

Наконец доска поддалась под его пальцами. Он просунул ногу, потом плечо, проскользнул в отверстие, оказался в платяном шкафу, а из него попал в комнату — свою комнату, — в которой теперь совсем не было мебели. Он вышел в коридор. Направо комната Мины, чуть подальше — Кати. Обе комнаты были пусты. Как и те, где были игровая комната, музыкальная гостиная, и та, что Ханна предоставила ему, Ребу, в качестве его кабинета…

...И также в трех комнатах для друзей, двух комнатах, отведенных гувернантке-француженке, из которых вынесли все, вплоть до обрамленных гравюр — на них были запечатлены Вогезская площадь и Мост искусств в Париже, вид Луары в окрестностях Вандома (там родилась мадемуазель), узкая бухточка в Бретани и, наконец, пейзаж в Пиренеях.

На верхнем этаже — там находились помещения для прислуги — обнаружились признаки того, что здесь еще живут или жили совсем недавно. Он увидел две раскладушки и очень старательно уложенный вещевой мешок. В воздухе веяло слабым запахом светлого табака. На проволоке в ванной сушилось нижнее белье цвета хаки.

Он снова спустился вниз и попал на второй этаж.

На этом этаже всегда жили его родители. Из очень широкого, выстланного мрамором коридора Ханна сделала границу, которую дети или прислуга не осмеливались пересечь без ее особого разрешения. На одном «берегу», том, чьи окна выходили на фасад, тянулся ряд общих комнат, две гостиные, столовая, под прямым углом удлиненная огромной буфетной и кухней, а на другом, в пандан общим залам, находилась библиотека, такая просторная, что касалась обоих «берегов» и в некоем роде их соединяла.

Он распахнул дверь с правой стороны. Здесь были личные апартаменты Ханны, запретная территория. А теперь совершенно опустошенная. Со стен даже аккуратно сорвали обои. Большая кровать Ханны стояла в простенке между двумя окнами, выходящими на внутренний двор. Реб родился в этой кровати и его сестры тоже. Идя вперед параллельно коридору, он вошел в будуар. Пустота. Потом прошел в кабинет Ханны, где в промежутке между его собственным рождением в 1928 году и появлением на свет Мины в 1933-м Ханна подготовила, разумеется, успешно, докторскую диссертацию по философии. И здесь ничего.

Следующая за расположенной посередине ванной комната принадлежала его отцу. Она была полностью меблирована. Но он не узнал обстановки. Кровать, кстати, не подошла бы его отцу, была слишком высока; калека не мог бы лечь в нее без посторонней помощи.

Он открыл один шкаф, другой. Внутри множество мундиров, обвешанных звездами и наградами. На полках сложены стопки нательного белья и безупречно отглаженных рубашек. Он увидел всевозможную обувь, даже полуботинки со шнурками. На двух отдельных вешалках висело штатское платье. Он потрогал его…

...хотя взгляд уже был устремлен на последнюю дверь, что вела в библиотеку.

Он повернул дверную ручку, но не сразу распахнул створку двери. Впервые после того, как он проник в дом, на его лице появилось какое-то выражение. Зрачки расширились, рот слегка приоткрылся, словно у него внезапно перехватило дыхание. Он прижался виском, потом щекой к дверной раме. Он закрыл глаза, и его черты исказила судорога отчаяния. Реб услышал — несомненно, гораздо отчетливее, чем, если бы это был реальный звук, — привычный и мягкий, чуть шелестящий звук резиновых колес кресла-каталки Иоханна Климрода, обе ноги которого отнялись в 1931 году, весной; Ребу Михаэлю еще не было тогда трех лет. Он слышал голос своего отца, разговаривающего по телефону, либо обращающегося к компаньону Эриху Штейру, либо к одному из четырех своих помощников, либо к одной из трех секретарш. Он слышал, как позвякивает маленький грузовой лифт, на котором отец, покидая свой адвокатский кабинет на первом этаже, поднимался на второй этаж, в библиотеку и свою личную комнату.

...Слышал, как его отец говорит Штейру: «Эрих, я боюсь этой поездки во Львов. Несмотря на те пропуска, что вы им раздобыли…»

Он открыл глаза, толкнул дверь, вошел. В комнате размером восемнадцать на восемь метров всего и было, что длинный полированный дубовый стол, который стоял здесь всегда, старый ковер, колченогий стул. Поверх деревянных панелей на стенах, обитых шелком гранатового цвета, еще сохранились следы картин, висевших здесь. Даже было выломано несколько книжных полок, местами достигающих в высоту четырех метров и огороженных галереей из дубовых перил. Не осталось ни одной из пятнадцати или двадцати тысяч книг, собранных за сорок лет Исканном Климродом, а до него — четырьмя или пятью поколениями Климродов; один из них был высокопоставленным чиновником при Иосифе II, императоре Германии и Австрии, породе Богемии и Венгрии. И также ничего не уцелело из дивной коллекции раскрашенных деревянных мадонн, хрупких, улыбающихся, облаченных в парчу; им было четыре с половиной века…

В разграбленную, фантастически гулкую библиотеку сквозь закрытые ставни начал просачиваться рассвет. Он подошел к маленькому грузовому лифту — так приходят к спасительному последнему прибежищу…

Чтобы попасть в Зену этим утром 19 июня, он прошел пешком сто шестьдесят километров, отделяющих. Маутхаузен от столицы, передвигался только ночью, а днем спал, воровал на фермах пропитание; в Санкт-Пельтене, идя напрямик, переправился через Дунай и, в завершение пересек Венский лес; последние тридцать пять километров он отмахал без передышки и около двух часов утра уже миновал парк и дворец Шенбрунн. Спустя много лет Дэвиду Сеттиньязу, который спросил его о причинах этой неистовой и одинокой гонки, — ведь Сеттиньяз, точно так же как и Таррас, наверняка помог бы ему добраться до Вены, — Реб, наверное, просто, со своим обычным отсутствующим видом ответил: «Я хотел отыскать моего отца, отыскать сам».

Когда построили грузовой лифт, то, чтобы его укрыть, перед решеткой на самой обычной деревянной панели прикрепили одну створку дарохранительницы, попавшей в дом из какой-то приходской церкви в Тироле или Богемии; створка датировалась пятнадцатым веком, и те, кто разграбил все сокровища особняка, не ошиблись: створка исчезла, осталась лишь ясеневая панель.

Он открыл лифт. Металлическая клетка была узкой, точно в размер кресла-каталки. И кресло стояло здесь, пустое.

Реб Климрод теперь знал наверняка — его отец погиб. Он плакал, стоя перед пустым креслом.

— 5 -

Книжный магазин находился на Щенкенгассе — маленькой улочке в первом округе Вены, затерявшейся между группами конных статуй дворца Даун-Кинского и Бурттеатром.

В него попадали, сойдя вниз три ступеньки, сегодня не существующие. И оказывались в анфиладе из трех сводчатых комнат; свет в каждую из них проникал через подвальное окно. Человек по фамилии Вагнер — ему было за шестьдесят — в течение двадцати лет работал в Национальной библиотеке дворца Хофбург, прежде чем завести собственную торговлю. Не без основания он гордился тем, что входит в число трех или четырех лучших специалистов Вены по редким изданиям и инкунабулам.

Сперва он не узнал Реба Михаэля Климрода.

В этом не было ничего удивительного: четыре с половиной года протекло, слишком многое случилось после последнего появления здесь малыша в коротких штанишках, с непокорной прядью волос на высоком лбу, слишком маленького для своего возраста; он наносил свои визиты почти каждый месяц, в период школьных занятий неизменно по четвергам; молча ходил вдоль полок, рассматривал стеллажи и чаще всего уходил, не проронив ни слова. Гораздо реже он застывал перед каким-нибудь изданием, как правило, только что приобретенным Вагнером, с безошибочностью, которая, в конце концов, даже перестала удивлять книготорговца. Тут он тихо встряхивал головой с таким видом, словно хотел сказать: «У нас оно уже есть», либо осведомлялся о происхождении книги или рукописи, о времени ее создания, о ее стоимости. Вопросы заканчивались неизбежной фразой: «Я скажу о ней моему отцу. Не могли бы вы, прошу вас, сохранить ее до ближайшего четверга?» И спустя неделю он возвращался, объявляя своим тихим, еще ломким, но каким-то странно отрешенным голосом вердикт отца и глядя мечтательными глазами: покупает мэтр Климрод или нет. В случае необходимости Вагнеру лишь оставалось отправиться в особняк, чтобы заключить сделку с калекой, чья сказочная библиотека приводила его в восхищение.

Фигура, представшая перед Вагнером, ничем не напоминала мальчишку тех давних дней. Она была на добрых тридцать сантиметров выше, одета в твидовый, британский пиджак, в брюки кирпичного цвета все это было ему явно коротковато, — обута в роскошные полуботинки стиля Ришелье, которых в Вене нельзя было отыскать уже много лет. Вагнер подумал, что перед ним скорее англичанин, чем американец.

Тут Реб Климрод, наконец, сошел с третьей ступеньки и уже не стоял против света.

Его глаза сразу же что-то напомнили Вагнеру. А потом та манера, с какой пришедший начал расхаживать среди книжных полок, усилила впечатление уже виденного. Вагнер спросил по-английски:

— Вы ищете что-то конкретное?

— Книги моего отца, — по-немецки ответил Реб.

В это мгновение он остановился перед тридцатью двумя томами Вольтера издания 1818 года. Вагнер вдруг встал… и сразу замер, словно осознав излишнюю торопливость своих движений.

— Вы молодой Климрод, — сказал он после долгих секунд молчания. — Калеб Климрод.

— Реб.

— Вы невероятно выросли. И сколько же вам теперь лет?

Реб миновал издание Вольтера и продолжил свой обход. Отойдя чуть поодаль, он ни на секунду не задержался перед переплетенными в голубую кожу изданиями «Солдатских песен» Кастелли, «Дулина из Майнца» фон Алксин-гера, «Опасных связей» Лакло и редчайшей книги Абрахама а Санкта-Клара «Пройдоха-Иуда». На ее обрезе красовалась тонко нанесенная золотом буква К, почти незаметная для того, кто не знал бы, где ее искать, если не воспользовался бы лупой.

Реб отдалился от книг.

— Почему у меня должны быть книги вашего отца? — спросил Вагнер. — Я всегда продавал ему книги, но никогда не покупал.

— И недавно не покупали?

Вопрос был задан с абсолютной естественностью. Пусть на две-три секунды, но книготорговец пришел в явное замешательство:

— Недавно не покупал. И вообще не покупал. Если хорошенько подумать, то вот уже три или четыре года, как я не продал вашему отцу ни одной книги. И почти столько, же времени вы не приходили сюда. Вас не было в Вене?

— Я путешествовал с матерью и сестрами, — ответил Реб.

Он обернулся с улыбкой:

— Я так рад снова видеть вас, господин Вагнер. У вас по-прежнему такие прекрасные книги. Сейчас я не располагаю временем, но с удовольствием зашел бы к вам немного поболтать. Может, сегодня вечером?

Я закрываю в семь часов, сказал Вагнер.

Было три часа дня.

— Я буду здесь раньше, сказал Реб. — Или, может быть, завтра утром. Но вероятнее всего сегодня вечером. Во всяком случае, я не простил бы себе, что заставил вас держать магазин открытым. В случае опоздания, прошу вас, не ждите меня…

Вагнер улыбнулся в ответ:

— Приходите когда вам удобно. Сегодняшний вечер меня вполне устроил бы. Вы всегда будете желанным гостем. И передайте мои лучшие дружеские пожелания вашему отцу.

По Шенкенгассе Реб шел широким, спокойным шагом. Ему даже не пришлось оборачиваться: витрина часовщика послала ему мимолетное отражение Вагнера, застывшего у подножья лестницы; он вышел на порог, чтобы посмотреть ему вслед. Реб шел до тех пор, пока не скрылся из поля зрения Вагнера, дошел даже до церкви Меньших Братьев, вернулся по Ловельгассе к Бургтеатру, откуда мог прямо видеть вход в книжный магазин. Прождав минут тридцать — сорок, он, наконец, увидел, как подъехали мужчины. В черной машине их было трое, абсолютно ему незнакомых и никоим образом не обладающих лицами людей, которых могут интересовать редкие или старые книги. Кстати, Вагнер, который, наверное, их ждал, вышел сразу же, едва они появились, поговорил с ними, что-то показывая рукой; один жест, по крайней мере, был достаточно красноречивым даже на расстоянии: приехавшим мужчинам, которых он наверняка предупредил по телефону, Вагнер увлеченно описывал внешность Реба Климрода. Двое мужчин вошли в книжный магазин, третий, сначала поставив свою машину, отправился в подворотню Дома напротив. Стоять на стреме.

Вена 1945 года, конечно, больше не была Веной Иоганна Штрауса и ресторанчиков в Гринщинге, das goldene Wienerherz — прославленное венское золотое сердце — больше не билось в ритме вальса; это был полумертвый, наполовину разрушенный и, несмотря на июньское солнце, даже мрачный город; парк Пратер находился в русской зоне, там как раз начали покрываться ржавчиной подбитые танки, кое-где уже заросшие травой; от Кернтнер-штрассе, которая была тем же самым, что Рю де ля Пэ или Пятая авеню, уцелело лишь несколько огрызков закопченных домов, в которых едва начинали восстанавливать первые этажи. И немногие были там, где они были раньше; люди, пленные, если они не погибли, раненые или на долгом пути возвращения, были разбросаны по всей Европе.

Он не обратился в австрийскую полицию (тем более к оккупационным властям). У Реба не было никакого удостоверения личности, на худой конец это не оказалось бы, главным препятствием, хотя он и совершил кражу, присвоив себе кое-что из штатского платья британского генерала. Наверное, Реб полагал, что в полиции могли найтись свои Вагнеры.

Дэвид Сеттиньяз убежден: с первой минуты Реб Климрод знал, что его отец погиб, и догадывался о той роли, которую сыграл в этом Эрих Штейр. В июне 1945 года Штейр, весьма вероятно, еще находился в Вене, подобно бесчисленным военным преступникам, которые, когда война официально закончилась, просто-напросто разошлись по домам; кое-кто из них, например, Менгеле, даже вновь открыли в Гюнцбурге свои довоенные врачебные кабинеты. По мнению Сеттиньяза, визит Реба к Вагнеру был разведкой. Мальчик выбрал Вагнера, а никого другого, по причине давних, еще до 1940 года, связей между Штейром и Вагнером. В результате Реб убедился, что, раз в книжном магазине появились трое наемных убийц, Штейр попытается захватить и уничтожить его.

Но Реб пока не ставил перед собой другой цели, кроме как напасть на след Иоханна Климрода. Он провел в Вене два или три дня, где-то скрываясь, то ли в особняке, то ли в разрушенном доме. 23 июня он нашел женщину из Райхенау… благодаря которой вышел на зальцбургского фотографа… и окунулся в кошмар.

— 6 -

В Пайербахе он слез с двуколки, в которую была запряжена одна лошадь. Крестьянин дальше не ехал. Реб с улыбкой сказал:

— Огромное спасибо. И надеюсь, что ваш внук скоро вернется. Уверен, что вернется.

— Да услышит вас Бог, мой мальчик, — ответил старик.

Реб пошел по извилистой дороге. Прямо перед ним и справа поднимались на высоту более чем две тысячи метров вершины Ракса и Шнеберга.

Он добрался до Райхенау поздним утром 23 июня. Выйдя из Вены на рассвете, он сумел найти место в джипе, который высадил его на соборной площади Винер-Нейштадта, где война оставила заметные следы. Крестьянин в двуколке подобрал его в четырех километрах от Нейнкир-хена, когда он с окровавленными ногами брел по обочине.

Райхенау оказался простой деревней. В первом же доме ему сказали, где он сможет найти Эмму Донин. Он туда и направился; пройдя небольшой альпийский луг, дошел до хижины из полукруглых бревен, Стоящей на каменном фундаменте. С виду она выглядела довольно просторной; в ней могло жить несколько человек; трое; мальчиков от двух до шести лет с Золотистыми волосами и голубыми глазами стояли рядком, какие-то странно притихшие и неподвижные, с голыми коленками, положив плашмя руки на край большого каменного корыта; все они были до отвращения грязны. В воздухе к аромату сырой весенней земли примешивался запах дыма. Реб улыбнулся и заговорил с детьми, которые ему не ответили, затравленно на него поглядывая. Он обогнул ферму и увидел женщину, очень толстую и очень грубую; на ее сильных руках на внешней стороне ладоней выступали плотные голубые жилы. Она и глазом не моргнула, когда он сказал ей, что он Реб Михаэль Климрод из Вены, сын мэтра Иоханна Климрода, адвоката. Ее толстые и расплющенные на концах пальцы продолжали чистить початок кукурузы, зерна которой она размеренно бросала в котел, уже наполненный водой, где плавало несколько картофелин и брюква. Стоя перед ней, Реб заметил, что к ее наполовину облысевшему потному темени прилипли редкие серовато-желтые прядки волос.

— Вы работали в доме моего отца, — сказал Реб. — Я хотел бы знать, что с ним произошло.

Она спросила, почему он пришел именно к ней. Реб объяснил, что узнал ее фамилию от торговца дровами на Щультергассе, улице, расположенной позади Богемской канцелярии. Она переваривала это сообщение все то время, что понадобилось ей, чтобы закончить чистку еще двух початков, подхватить котел — от помощи Реба она. отказалась, — отнести его в хижину и поставить на огонь. Наконец она сказала:

— Я никогда не работала у господина Климрода.

— Ни вы работали в его доме, уточнил Реб. — Начиная с сентября 1941 года.

Впервые она подняла голову и пристально на него посмотрела:

— Вы пришли за тремя малышами, так ведь?

— Нет.

— Вы пришли за ними. Она еще будет жаловаться, эта шлюха. Она гуляет в Вене с американцами, оставив мне на воспитание своих детей и почти не давая денег, и еще хочет, чтобы я обращалась с ними, как с королями.

Легкий шорох босых ног. Реб обернулся: вошли трое мальчуганов. У одного из них на скуле был голубоватый кровоподтек; ноги у всех троих были исполосованы ударами хлыста.

Я приехал и ради них, сказал Реб. — Она просила меня посмотреть, как они тут живут. Теперь, пожалуйста, отвечайте на мои вопросы.

Она опустила глаза и зло спросила:

— Могу я положить в суп сала?

Я хотел попросить вас об этом, — улыбаясь, сказал Реб, продолжая смотреть на нее в упор.

Он начал задавать вопросы. Кто нанял ее в сентябре 1941 года экономкой в особняк Климрода? Человек по имени Эпке, ответила она. Этот Эпке был владельцем дома? Нет. В таком случае кто стоял над Эпке и отдавал ему приказы? Она уже не помнит его фамилии. Реб улыбнулся, покачал головой: «Ай-ай-ай…» Но она действительно не помнит, сказала она. По крайней мере не помнит фамилии. Человека — да, помнит. Хозяина.

— Очень высокий и очень красивый мужчина. Блондин.

— Он носил форму?

Эсэсовскую, ответила женщина. — Генерал, не меньше.

Приходил редко.

А в сентябре 1941 года в доме еще оставались слуги, которые работали там давным-давно? Много лет? Например, очень старый седой человек по имени Антон?

— Да.

Не знает ли она, где сегодня Антон?

— Он умер, ответила она. — Перед самым Новым годом. Его раздавил военный грузовик.

А кто-нибудь еще из прежнего персонала? Никого. Она и четверо других слуг были наняты одновременно. Кем, Эпке?

— Да.

Она сняла шмат сала, подвешенного к балке погодка, отрезала кусок, потом, постояв в нерешительности, второй.

— И еще один, пожалуйста, сказал Реб. — По куску на каждого ребенка. Думаю, они съели бы на три-четыре картофелины больше…

Дом Климрода был меблирован, когда она вошла туда в первый раз? Она не поняла вопроса: «Как меблирован?»

— Конечно, был меблирован, — ответила она, искренне удивившись.

— Положите картошку, пожалуйста, — напомнил Реб. — И не слишком мелкую.

А помнит ли она книги, тысячи книг? Да. А картины? Да, были картины, много картин, если можно назвать эти картинами; и также всякие тканые штуки, тоже развешанные по стенам, ну да, гобелены. И статуи.

— В библиотеке, где стояли все эти книги, был маленький лифт. Вы помните его?

Она заканчивала чистить еще три картофелины. Ее толстая рука, которая держала острый нож, прижав большой палец к черенку лезвия, застыла. Она нахмурила брови, роясь в своих воспоминаниях:

— Это такая штуковина, вроде грузового подъемника? Что была укрыта разрисованной доской? «Доской» была створка дарохранительницы.

Да, — ответил Реб.

Она помнила. Даже один раз, случайно открыла ее и была потрясена, увидев механизм, о котором ей никто никогда не говорил.

— Когда это было?

— Перед Новым годом.

— Сорок первым?

— Да.

— А когда точно? В декабре?

— Раньше.

— В ноябре, октябре?

— В ноябре.

Через несколько недель после ее поступления на службу. Пальцы Реба вцепились в балку.

— Там, в лифте, было что-нибудь?

— Кресло на колесах, — сразу же ответила она.

Молчание. Взгляни она на него в эту минуту, она, без сомнения, поняла бы, до какой степени он слаб, беспомощен и полон отчаяния. Но она возилась у котла, раздувая угли и подкладывая дрова.

Он вышел.

Спустя какое-то время он позвал детей, а когда они покорно подошли к нему, раздел их донага перед корытом, которое наполняла тонкая струйка чистой воды, стекавшая по наклонному желобу из выдолбленных стволов. Реб вымыл всех троих.

— Скажите, пожалуйста, нет ли у вас мыла?

— А еще чего? — ухмыльнулась она, явно оправившись от испуга.

Он тщательно, как мог, промыл ссадины, заставил детей одеться. Снова подошел к женщине:

— А мебель, книги, картины еще оставались в доме?

— Их сняли накануне отъезда хозяина, сказала она. — Приехали три армейских грузовика под началом эсэсовцев и увезли все. Или почти все. На другой день явились венские антиквары и забрали оставшееся. Кроме стола, слишком большого и тяжелого, который не пролезал в двери.

— Эпке был при этом?

— Он и командовал.

— Опишите мне его, прошу вас.

Она рассказала. Им вполне мог оказаться один из тех трех мужчин, что после его прихода нагрянули в книжный магазин Вагнера.

— А тот, кого вы называете хозяином? Высокий и очень красивый мужчина?

— Он приехал вечером на машине с флажком. И сказал Эпке: «Вывозите то-то и то-то», а еще велел Эпке рассчитать нас и отпустить.

— Где теперь Эпке?

Она пожала плечами; в ее зрачках появился отблеск злой иронии.

— Вы просто мальчишка, заметила она. — Почему я должна вас бояться?

Он улыбнулся.

— Вы меня боитесь, — вкрадчиво сказал он. — Посмотрите мне в лицо в мои глаза и увидите, что вы очень меня боитесь. И правильно делаете, что боитесь. — Его рука, сжимающая садовый нож, опустилась вниз. — Я вернусь, Эмма Донин. Через неделю или месяца через два. Вернусь проверить детей. И если на них будет хоть один след от удара хлыстом, я перережу вам глотку и отрежу руки. Нет, сначала руки, а потом перережу. Вы разговаривали с седым стариком по имени — Антон, которого раздавила армейская машина?

Глазами, полными ужаса, она, не отрываясь, смотрела на нож, но, может быть, менее внимательно следила за кривым лезвием, чем за длинной, протянутой к ней рукой. Она утвердительно кивнула головой.

— Нечасто, прибавила она. — Он был неразговорчив.

— Я знаю, сказал Реб. — Но, может, он говорил что-нибудь вам или кому-либо из слуг насчет моего отца Иоханна Климрода. Попытайтесь вспомнить, прошу вас.

Вошли малыши и как-то робко уселись за стол; все трое переводили глаза с садового ножа на испуганное лицо женщины, хотя, могло показаться, что эта сцена волнует их меньше всего на свете. Позы, тишина, большие, очень серьезные глаза малышей, эта затерянная в лесу хижина ферма заставляли вспомнить одну из немецких сказок с людоедами и феями.

Однажды, сказала Эмма Донин, — он говорил о каком-то санатории.

— Куда отвезли моего отца в промежутке между июлем и сентябрем 1941 года?

— Да.

Это под Линцем, пояснила она. Антон произнес какое-то другое название, но она его уже не помнит. Реб вытащил из-под рубашки штабную карту, украденную у британского генерала. Поиски потребовали времени: он подряд прочел все названия на карте, включая Маутхаузен, в радиусе шестидесяти километров вокруг Линца.

Читал до той минуты, пока она не подтвердила, что это Хартхайм.

Замок Хартхайм.

— 7 -

Спустившись в долину из Райхенау, он провел остаток дня и следующую ночь в Пайербахе, в доме того старика с двуколкой, чье приглашение он сначала отверг. И единственный раз за четыре года после своего отъезда во Львов с матерью и сестрами он спал в настоящей постели, ел за семейным столом. Старика звали Доплер; троих его внуков забрали в немецкую армию: двое официально считались погибшими, а третий пропал без вести. Реб Климрод рассказал Доплеру о детях, оставленных на попечительство Эмме Донин, и просил его приглядывать за ними.

Реб сделал ошибку, снова заехав в Вену. Не для того, чтобы опять побродить рядом с Богемской канцелярией или же еще раз зайти в особняк. Он расспрашивал многих людей об Эпке.

Тщетно. Фамилия никому ничего не говорила; можно было подумать, что Эмма Донин ее выдумала.

На самом деле то, что он узнал эту фамилию, свидетельствовало о его успехах. Точно таким же успехом было и то любопытство, которое он проявлял относительно точных обстоятельств смерти Антона Хинтерзеера, сбитого военным грузовиком «седовласого старика», который состоял на службе у Климродов более полувека. Реб Климрод думал, что его просто-напросто убрал Эпке.

«Высокий и очень красивый блондин» в форме высшего офицера или генерала СС, которого описала Эмма Донин, был, очевидно, Эрих Штейр.

А Штейр, подобно Эпке, считал, что поиски Реба Климрода могут привести его к открытию чудовищной тайны.

Замок Хартхайм находится на дороге, идущей по берегу Дуная, если ехать из Линца в Пассау (Германия). Местечко называется Алькховен; это крохотная тихая деревушка, какие сотнями встречаются в Верхней Австрии. От Алькховена до Линца всего пятнадцать километров на юго-запад, тогда как Маутхаузен лежит к востоку от Линца.

Замок представлял собой огромное, в стиле Ренессанса, здание с многочисленными слепыми окнами, выстроенное в тяжеловесном и мрачном германском вкусе императора Максимилиана. Просторный двор, окруженный довольно красивыми колоннадами, не мог сгладить зловещего впечатления от ансамбля, который венчали четыре башни.

— Это был санаторий, жалостливо сказал Ребу рыжий мужчина. — Что-то вроде госпиталя, если хотите. Я бывал там дважды, в 1942 году и потом в следующем. У них случилось короткое замыкание, и они меня вызвали. Он мелко затряс головой и сказал с опаской: — Но ничего необычного я не видел.

Рыжий держал электромеханическую мастерскую в Линце, недалеко от центра города. Он с первого взгляда узнал Реба Климрода, в ту секунду, когда высоченная и худая фигура подростка выросла на пороге. Он вспомнил мальчика, которого офицеры СС постоянно таскали за собой однажды даже на привязи, как собаку — в Маутхаузене, где сам он часто бывал, но только в качестве элекротехника. Подобно всем людям, чья деятельность как-то была связана с концлагерями, он знал, что розыски военных преступников, проводимые отделом Военных преступлений, начали принимать широкий, размах, но еще больше он опасался Еврейского комитета, недавно организованного в самом Линце. Евреи теперь стали страшно опасны. Уже два раза он встречал на улицах Линцадругого бывшего узника Маутхаузена, который, кстати, жил не очень далеко от него, в доме № 40 на Ландштрассе[8] ; изредка ему мерещились в кошмарах черные и пронзительные, чуть застывшие глаза Визенталя, хотя он считал себя совершенно невинным и непричастным: ведь он был лишь электротехникам, ничего более; что они могли поставить ему в вину?

Однако этот парень, пришедший к нему и расспрашивающий о Хартхайме, был еврей; рыжий отлично помнил полосатую робу, на которой желтая буква "J"[9] занимала центр двойного желто-красноватого треугольника.

Именно рыжий назвал Ребу Климроду фамилию фотографа из Зальцбурга.

Из Вены в Линц Реб добирался на подножке разбитого, открытого всем ветрам вагончика — их снова пустили по отдельным линиям австрийских железных дорог. Он приехал в Линц 30 июня и пешком — или на военном джипе (эти машины охотно подвозили штатских) — преодолел четырнадцать километров до Алькховена. Он никогда никому не говорил, побывал он или нет в замке Хартхайм.

Ни Таррас, ни Сеттиньяз не осмелились спросить его об этом.

Реб Михаэль Климрод был первым человеком — кроме, разумеется, тех, кто там работал, — который раскрыл, чем действительно занимались в замке Хартхайм. Об этой деятельности было официально сообщено лишь в 1951 году, спустя шесть лет, благодаря чистой случайности и вмешательству Симона Визенталя.

В Зальцбург он прибыл второго июля ночью либо утром третьего. Он преодолел более шестисот километров — по крайней мере две трети из них пешком, — спал мало или не спал совсем, ночуя где попало (единственным исключением была его остановка в семействе Доплера в Пайербахе), без всякой дружеской поддержки, все глубже погружаясь в безнадежное и трагическое одиночество, охваченный одной навязчивой мыслью: узнать, где и как погиб отец.

Зальцбурского фотографа звали Лотар.

— Его нет дома, — сказала женщина с седыми, коротко подстриженными волосами. — Здесь он живет, но не работает. Вы можете пойти в его лабораторию.

Она согласилась указать ее адрес: в Durchhauser — крытом пассаже, — прямо за Башней Колоколов.

— Вы знаете, где это?

— Найду, — ответил Реб.

Он ушел, стараясь не хромать. Переходя площадь Старого рынка, совсем рядом с созданием князей-архиепископов Зальцбурга — бывшей аптекой, которая так странно выглядела с фасада, он второй раз заметил машину «Скорой помощи».

Первый раз это произошло на том берегу Зальцаха, когда он, сворачивая с ведущей из Линца дороги, заметил машину, припаркованную у въезда на Штаатсбрюкке, капотом в его сторону. На переднем сиденье было двое мужчин, неподвижных и с невыразительными лицами подчиненных, ждущих приказа отправиться в путь. На выкрашенной в цвет хаки машине «Скорой помощи» был красный крест на белом фоне; в ней совершенно ничего не могло привлечь внимания.

И вот теперь она оказалась в центре старого Зальцбурга, снова на стоянке, хотя за рулем никто не сидел. Но номер был тот же, та же царапина справа на переднем бампере.

Реб Климрод с невозмутимым лицом наконец перешел площадь, ни с того, ни с сего напустив на себя какую-то неуклюжесть и даже еще сильнее припадая на одну ногу, чего раньше не делал.

Реб находился примерно в двустах пятидесяти метрах от Башни Колоколов.

До Башни он добрался через двадцать пять минут.

Durchhauser был темным и узким; подняв руки над головой, даже не вытягивая их, Реб Климрод мог бы коснуться свода. Он прошел вперед метров десять, миновав какие-то темные лавчонки, прежде чем заметил табличку, на которой по белому фону было довольно неуклюже выведено черной краской: «К.-Х. Лотар — художественная фотография». Он толкнул стеклянную дверь, тонко задребезжал колокольчик. Он очутился в низкой зале, стены и потолок которой были выложены из камня. По обе сторота от него располагались два больших деревянных прилавка, словно у торговцев тканями; но они были пусты, как и полки за ними.

— Я здесь, — послышался голос из задней комнаты.

В глубине залы полотняная занавеска скрывала раму двери. Реб Климрод приподнял ее и проник в следующую комнату. Он оказался перед четырьмя мужчинами, один из которых мгновенно приставил к его левому виску пистолет:

— Стой смирно, не кричи.

Он узнал двоих: это были те самые, что сидели на переднем сиденье военной машины «Скорой помощи». Третьего он опознал по описанию, которое сделала в Райхенау Эмма Донин: это был Эпке. Четвертого он никогда не видел. Они спросили его, где он пропадал и как так получилось, что он потратил столько времени на то, чтобы добраться сюда от площади Старого рынка, которая, если идти пешком и даже хромая, находится всего в двух-трех минутах ходьбы.

Лицо Реба Климрода невероятно преобразилось, как и весь он. Он теперь казался гораздо моложе своих лет, более хрупким и измученным. Глаза его широко раскрылись от ужаса:

— Я хочу есть, я устал, — ответил он хнычущим голосом мальчишки, не понимающего, что с ним происходит. И смертельно испуганного.

Дэвид Сеттиньяз принял телефонный звонок вместо Тарраса, ушедшего, как он выражался, «побродить на свежем воздухе». Звонок исходил, разумеется, от какого-то военного чина, поскольку гражданская телефонная связь и еще не была полностью восстановлена в Австрии. Человек на линии нес невнятную галиматью, полагая, что говорит по-английски. Сеттиньяз определил акцент и предложил:

— Вы можете говорить по-французски, господин майор.

Дэвид объяснил, кто он такой и в чем он считает себя компетентным, чтобы заменить капитана Тарраса во всех или почти во всех делах. Затем он замолчал, со все возрастающим изумлением слушая то, что сообщал ему из Зальцбурга офицер французских оккупационных войск. В действительности Дэвид, почти не раздумывая, благодаря какому-то порыву, который будет иметь в его жизни немалое значение, впервые за свою служебную карьеру солгал по-крупному:

— Главное, не верьте ему на слово, сказал он, — юноша старше и опытнее, чем кажется. Доверьтесь ему во всем, он работает на O.S.S.[10], и это один из лучших агентов. Пожалуйста, точно выполняйте то, о чем он вас попросит.

И только повесив трубку, он задал сам себе по-настоящему значительные вопросы: о тех мотивах, которые заставили его совершить эту глупость, о том, что он все-таки сможет сказать Таррасу, чтобы оправдать эту грубую ложь, а помимо прочего, о той в очередной раз необычайной — и опасной — ситуации, в которой оказался юный Климрод.

Четвертым человеком был попросту Карл-Хайнц Лотар. Полный краснолицый мужчина, довольно высокий и, как это часто бывает, с маленькими, почти женскими ручками. Несмотря на царящую под каменным сводом прохладу, он истекал потом и явно испытывал страх.

В замке Хартхайм с осени 1940 и по конец марта 1945 года работали два австрийских фотографа. Один из них все еще жив, сейчас он живет в Линце; о нем, называя его Бруно Брукнером, упоминает в своих воспоминаниях Симон Визенталь.

вернуться

8

В годы своего отрочества Адольф Эйхман жил в доме № 32 на Ландштрассе.

вернуться

9

От немецкого слова Jude — еврей.

вернуться

10

O.S.S. — Управление стратегического обеспечения (пропоганда, стратегическая разведка, организация диверсий и т.п.) США.

Другой был Карл-Хайнц Лотар. Для него все началось в середине октября 1940 года. Его вызвали в Gauleitung[11]. Линца спросили, может ли он выполнить «кое-какие специальные фотографические работы», соблюдая на сей счет полнейшую секретность. Предложили ему триста сорок марок в месяц. Он согласился, и его доставили на машине в замок Хартхайм, которому в то время уже дали прозвище «санаторий».

Директором учреждения тогда был капитан Вирт, который впоследствии в качестве вознаграждения за свою превосходную работу в Хартхайме получил должность директора главного управления концлагерями в Белжеце, Собиборе и Треблинке в Польше. Позже на посту директора Хартхайма его сменил Франц Щтангль, потом ставший также управляющим Треблинкой. Собственно медицинское руководство «санаторием» обеспечивал доктор Рудольф Лохауэр[12] из Линца со своим помощником доктором Георгом Ренно[13].

Вирт объяснил Лотару, какого рода работы от него ждут: речь шла о том, чтобы делать наивысшего качества фотографии больных, на которых врачи Хартхайма проводили опыты; в количестве тридцати — сорока в день. Эти опыты заключались в определении самых действенных способов убийства людей и разработке в этой области промышленной технологии, разработке строго научной шкалы тех ступеней страдания, которые может вытерпеть человеческое тело перед тем, как погибнет.

Лотара просили фотографировать и снимать на кинопленку головной мозг подопытного; мозг, который старательно обнажали, срезав черепной свод для того, чтобы в момент смерти зафиксировать вероятные, видимые изменения.

Такова была первая, но не самая важная задача Хартхайма: в действительности замок был школой и центром подготовки, предназначенным для «студентов», которые, завершив свое обучение, направлялись в различные лагеря уничтожения, чье создание было предусмотрено Гиммлером на совещании в Ваннзе в январе 1941 года (на самом деле вопрос об их создании рассматривался и раньше). Впрочем, Хартхайм был не единственным заведением подобного рода[14].

Лотару в его работе мешало то, что ему часто приходилось снимать через глазок в двери, когда экспериментировали с газами, на первых порах мешало зловоние от кремационной печи. В общей сложности он, должно быть, сфотографировал по крайней мере две трети человек, уничтоженных в Хартхайме.

Наверное, его смущало лишь одно: подавляющее большинство из тридцати тысяч были христианами — немцами, австрийцами или чехами, направленными в Хартхайм для того, чтобы они подпали под программу Vernichtung Lebesunweten Lebens[15], разработанную по требованию Гитлера и контролируемую Мартином Борманом, которая предусматривала истребление физически и умственно отсталых, неизлечимо больных… либо просто стариков, входящих в категорию «лишних ртов»... Среди них не было ни одного еврея: честь умереть в Хартхайме, Графенегге, Гадамаое или Зонненштайне предоставлялась только арийцам[16].

— Но не твой отец, сказал Эпке Ребу Климроду. — Твой отец действительно погиб в Хартхайме. Ведь ты это так хотел узнать?

— Я не верю вам, сказал Реб глухим, дрожащим голосом. — Он жив.

Эпке усмехнулся. Может быть, и вправду Эпке была не его фамилия: он был невероятно белокурым, почти белесым, даже брови терялись на его прозрачной коже, а по-немецки он говорил с интонациями, свойственными жителям прибалтийских государств — Эстонии, Литвы или Латвии. Он усмехнулся и с сожалением покачал головой, словно учитель, не получивший от хорошего ученика ожидаемого ответа.

— Он жив, — более твердо повторил Реб. — Вы лжете.

Реб выглядел, как подросток, обезумевший от страха. Казалось даже, что он стал меньше ростом. Он, как-то обмякнув, стоял, прислонившись к стене, с приставленным к виску дулом люгера. Он обвел взглядом всех четверых мужчин, чуть задержавшись на Лотаре, вспотевшем больше обычного. Однако за Лотаром находилось подвальное окно, забранное двумя железными прутьями, снабженное пыльным стеклом — во всяком случае, не столь пыльным, чтобы сквозь него нельзя было видеть, что происходит на улице.

— Пора с этим кончать, — сказал Эпке.

— В письме, которое оставил мне отец…

Реб внезапно замолчал, словно поняв, что наговорил лишнего. Эпке живо посмотрел на него блеклыми глазами:

— Какое письмо?

— Мой отец жив, я знаю это.

— Что за письмо?

Сквозь небольшой полукруг подвального окна справа можно было видеть прохожих на улице — от ботинок до колен, — хотя шум уличного движения сюда не доносился. Человек в ботинках парашютиста уже прошел мимо один раз; он появился снова, по положению его ног было ясно, что он стоит напротив если не подвального окна, то по крайней мере дома, где находились Реб и четверо мужчин.

Сломленный Реб опустил голову:

— Я оставил его в Вене.

— В Вене? Где?

— Я вам не скажу.

Он произнес эти слова тоном обиженного мальчишки. Эпке недоверчиво смотрел на него. Наконец он кивнул головой и, не оборачиваясь, сказал:

— Лотар, ты можешь найти фотографии его отца?

Толстяк обтер своими женскими ручками лоб и все лицо:

— Если я буду знать день, то смогу.

— Август 1941-го. В двадцатых числах, — улыбнулся Ребу Эпке. — А потом, малыш, ты расскажешь мне об этом письме. — И снова улыбнулся.

Лотар опустился на колени перед одним из шести металлических сундуков. Открыл его. Там были аккуратными рядами сложены негативы и отпечатки. Его пальцы пробежали по рядам этикеток. Реб по-прежнему стоял, опустив голову. Молчание затягивалось.

— 21 августа 1941 года, — сказал Лотар.

Послышался шелест бумаги.

— Климрод!

Крепкая рука схватила Реба за подбородок и силой заставила его поднять голову. Но он упрямо не открывал глаз; черты его лица чудовищно исказились, на этот раз без всякого притворства.

— Открой глаза, малыш. Разве не ради этого ты приходил в Райхенау и пришел из Вены сюда, в Зальцбург?

Реб протянул руку, взял фотографии. Их было три, каждый раз тело снималось через застекленный глазок.

Он увидел своего отца голым, с атрофированными ногами, ползущим по полу, пытающимся зацепиться ногтями за цемент. Все три снимка, должно быть, сделаны с интервалом в пятнадцать — двадцать секунд. Они изображали процесс удушья. На последнем документе, несмотря на черно-белую съемку, можно было отчетливо различить текущую изо рта кровь и кусочек языка, который мученик сам себе откусил.

Рука, державшая Реба, отпрянула. Реб рухнул на колени, уронив голову на грудь. Он с трудом повернулся и прислонился щекой к прохладному камню стены.

— Сожгите к чертовой матери все это, — послышался голос Эпке.

Двое мужчин — мнимых санитаров — стали лить бензин в сундуки, с которых сбили замки.

— Мой милый Лотар, вкрадчиво сказал Эпке. — Значит, мой милый Лотар, мы хотели собрать личную коллекцию для себя?

И почти в эту секунду раздался выстрел, который поразил Лотара прямо в рот. Толчком девятимиллиметровой пули, выпущенной в упор, фотографа отбросило назад. Он упал на один из уже охваченных пламенем сундуков.

— Пусть сгорит заодно, сказал Эпке. — А теперь твоя очередь, малыш. Ну-ка, расскажи мне об этом письме.

Он поднял ствол своего люгера и приставил его к переносице Реба. Нет сомнения, что этот жест стоил ему жизни. Увидев это сквозь стекла подвальных окон, люди из военной полиции неправильно поняли его смысл. Они открыли огонь из автоматических пистолетов. По меньшей мере две очереди прошили Эпке в ту секунду, когда желто-голубые языки вспыхнувшего бензина ослепительно осветили подвал. Он рухнул на Реба, чем, помимо вероятной сноровки стрелков, и объясняется тот факт, что Реб остался цел и невредим, получив лишь царапину на правом плече.

вернуться

11

Gauleitung (нем.) — областное управление.

вернуться

12

Он покончил жизнь самоубийством вместе со своей женой и своими детьми в конце апреля 1945 года.

вернуться

13

Арестован в 1963 году во Франкфурте .

вернуться

14

Существовали и три других: замок Графенегг близ Бранденбурга, в сорока километрах от Потсдама, замок Гадамар близ Лимбурга, между Кобленцем и Франкфуртом, и замок Зонненштайн в Саксонии.

вернуться

15

«Уничтожение жизней, которые недостойны жить».

вернуться

16

Бывший австрийский министр Альфонс Форбах едва избегнул этой участи, хотя был в возрасте и почти инвалидом; тем не менее он сохранял прекрасный каллиграфический почерк, и, уже отобранный для Хартхайма, он в последнюю минуту не был отправлен. его назначили секретарем в Дахау. Всякие бывают исключения. начиная с 1943 года в Хартайм, в частности, были присланы французкие военнопленные, поскольку богадельни и приюты не поставляли достаточных квотподопытных.

Что касается двух других, то один из них пытался бежать и был застрелен на пороге стеклянной двери с колокольчиком. Второй оказал сопротивление, швырнув в сторону окна канистру с бензином, который мгновенно вспыхнул. Скрытый от взглядов густым, валящим из сундуков дымом, он в одиночку на несколько минут задержал полицейских.

Но этим он ничего не добился. Он вновь возник в виде живого факела; его из милосердия прикончили.

Реба вытащили на улицу. Вмешался французский майор, и им занялись. Он был залит кровью, хоть и не собственной, но на самом деле не пострадал. Однако на все вопросы, задаваемые французом и его переводчиком-австрийцем, давал только невнятные, почти лишенные смысла ответы, пристально глядя на расспрашивающих своими растерянными большими серыми глазами.

Когда он явился во французскую военную полицию. Зальцбурга, чтобы попросить помощи (этот его демарш и вызвал телефонный звонок, принятый Сеттиньязом), то утверждал, что действовал по указаниям капитана Тарра-са из Линца, и говорил о военных преступниках, на след которых ему удалось напасть. То, что он выбрал своим собеседником француза, без сомнения, не было делом случая: из всех трех великих держав французы явно были самыми пылкими в охоте на бонз бывшего Третьего рейха.

Таррас прибыл в Зальцбург через пять часов после перестрелки, решив прикрыть ложь Сеттиньяза ценой спора с начальником отдела O. S. S. в Линце капитаном 0'Мира. Он уладил дело с присущей ему саркастической резкостью. Этому, кстати, способствовали обстоятельства: обыск, проведенный в доме Карла-Хайнца Лотара, показал, что фотограф — тут вообще не проживала, а женщину — увезли рано утром трое неизвестных, к тому же обчистивших квартиру. Без сомнения, они искали содержимое железных сундуков, которые были обнаружены обгоревшими.

— Какого черта вы жалуетесь? — заявил Таррас военным и гражданским полицейским Зальцбурга. — Дело ясное: этот Лотар собрал документы, которые жаждали заполучить наши дорогие нацисты, лишь для того, чтобы их уничтожить. Что, кстати, они и сделали, прикончив для пущей надежности Лотара. Куда уж проще! Даже полицейские, даже военные полицейские, должны были бы это понимать. Что касается моего юного агента, то он, разумеется, превысил данные ему мной инструкции по выслеживанию. Но надо и его понять: его мать и сестры погибли в концлагере в Польше, да и сам он чудом уцелел. Его рвение объяснимо. А сейчас он в состоянии шока. Поэтому оставьте его в покое, прошу вас…

Он привез Реба Климрода в Линц, отправил в госпиталь, хотя и сам тоже пытался его расспросить. Но юноша оставался в прострации, погрузившись в полную немоту. Его физическое состояние вызывало беспокойство: организм перестал сопротивляться, и, что самое худшее, в его глазах погасло дикое пламя, так изумлявшее Тарраса и Сеттиньяза. Казалось, что благодаря своеобразной замедленной реакции его настиг синдром концлагерей, поражавший большинство уцелевших, которые, пережив первые часы или первые дни, оказывались раздавленными отсутствием смысла жизни и погружались в полную депрессию.

Дэвид Сеттиньяз также вспоминает, что после Зальцбурга он раза два навещал в госпитале Климрода, сам удивляясь тому интересу, который к нему испытывал. Реб упрямо молчал. Создавалось впечатление, что ему ничего не было известно о своей семье, своем отце, о людях, которые едва его не прикончили. Он, конечно, ни слова не говорил об Эрихе Штейре и о мести, которая в нем зрела.

Когда 7 августа 1945 года Реб Климрод исчез вторично, оба американца простосердечно подумали, что больше никогда не увидят странного сероглазого юношу.

— 8 -

Капитан (это звание он получил от англичан, вместе с которыми в составе диверсионных отрядов Ее Королевского Величества сражался в Ливии) Элиезер Баразани приехал в Австрию в последних числах мая 1945 года. У него была простая и четкая задача: вербовать и тайно переправлять в Палестину уцелевших бывших узников концлагерей, отдавая явное предпочтение молодым, совсем юным мужчинам и женщинам, которые были способны использовать в борьбе свои потенциальные силы, закаленные в огне крематориев. Это был родившийся в Палестине человек маленького роста, худой и изысканно вежливый.

Впервые он увидел Реба Климрода 5 июля 1945 года и, по правде говоря, почти не обратил на него внимания. Фамилия Климрод была не еврейская, а главное, юноша (Таррас привез Реба из Зальцбурга всего пять дней тому назад) находился в таком физическом и психологическом состоянии, что в ближайшие недели, если не месяцы, Баразани даже в голову не пришла бы мысль о его эмиграции, особенно нелегальной.

Впрочем, в тот день у представителя Еврейской бригады оказались на примете два других кандидата: один, находившийся в соседней палате, и второй, чье первое имя случайно оказалось Реб, а фамилия была Байниш. Реб Яэль Байниш был евреем из Польши, прибывшим в Маутхаузен в конце зимы 1944/1945 года. В эшелоне с тремя тысячами заключенных он был пригнан из Бухенвальда в концлагерь в Верхней Австрии (в этом же эшелоне находились Симон Визенталь и князь Радзивилл); только тысяча человек прибыли на место назначения живыми. В 1945 году ему было девятнадцать лет.

Его койка стояла справа, рядом с койкой Реба Климрода. Он и Баразани долго беседовали на идиш. У Баразани не сохранилось почти никаких воспоминаний о лежавшем в метре от них парне, если не считать весьма смутного впечатления, что все, сказанное им Вайнишу, казалось, ничуть не интересовало незнакомца. Впрочем, Баразани, хотя превосходно знал иврит и английский, на идиш изъяснялся с трудом, чего оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание Реба Климрода.

На сделанное ему предложение Яэль Байниш немедленно согласился, намекнув, что он готов ехать сразу, как только ему позволят общее состояние и физическая форма (за два дня до прихода в Маутхаузен танков VII американской армии эсэсовец перебил ему прикладом шейку бедра, и Яэля положили в палату А, блок VI, «блок смерти»).

Баразани сказал, что снова приедет через две недели.

Что и сделал.

— Я хотел поговорить с вами.

Эти слова были произнесены на иврите. Баразани обернулся и сперва никого не заметил. Коридор госпиталя казался пустым. Потом он разглядел высокую худую фигуру в углу, у колонны, в двух шагах от двери, из которой он появился. Лицо незнакомца ничего Баразани не говорило. Зато взгляд поразил необыкновенной пристальностью.

— Кто вы?

— Реб Михаэль Климрод. Сосед по койке Яэля Байниша.

Его иврит был абсолютно правильным, хотя говорил он совсем медленно, с трудно различимым акцентом, который иногда присущ франкофонам. Иногда запинался, как это делают люди, снова заговорившие на почти забытом ими языке. Он, наверное, прочел вопрос в глазах Баразани, потому что тут же прибавил:

— Моя мать была еврейка Ханна Ицкович из Львова. Она попала в Белжец, мои сестры тоже. Отец обучил меня французскому, мать — ивриту и идиш. Я знаю итальянский и немного испанский. Учу английский.

Он с трудом пошевелился, протянув свою длинную худую руку, которую до сих пор держал за спиной, и показал обложку книги «Autumn Leaves» Уитмена. Но глаз не отвел и смотрел на палестинца в упор, с вызывающей чувство неловкости настойчивостью.

— Сколько же вам лет? — таков был первый вопрос, пришедший на ум слегка ошарашенному Баразани.

— В сентябре исполнится семнадцать. 18 сентября. Баразаии испытывал ощущение, которое в тот момент он не мог определить:

— И что вы от меня хотите?

— Я хотел бы уехать с Байнишем и другими, если охотники найдутся.

Молодость Климрода не смущала Баразани. Семнадцать лет для большинства борцов за «Эретц-Исраэл» («Землю Израиля») были почти зрелым возрастом, по крайней мере в таких подпольных группах, как «Иргун», «Штерн». Причина его смущения была в другом. Он прокрутил в воображении возможную попытку проникновения в их ряды англичан — что уже и произошло, — чтобы сорвать массовую эмиграцию, которой лондонские политики боялись пуще всего.

Ты был в Маутхаузене?

— Да.

— Я проверю. Перепроверю каждое твое слово.

Серые глаза даже не моргнули.

— Вы совершили бы ошибку, не сделав этого. И вам нет необходимости сразу же давать мне ответ. Я не мог бы всерьез отнестись к людям, которые завербовали меня в несколько минут. Кстати, я физически не в состоянии ехать.

— А когда сможешь?

— Когда и Яэль Байниш. Через две недели.

Баразани одержал свою победу. Он специально встретился с членами Еврейского комитета Линда, в который входил и Симон Визенталь. Фамилия Климрод была им неизвестна. Лишь один человек вспомнил, что видел Реба в лагере: «Он был накрашенный, как женщина, в окружении группы офицеров СС».

Баразани удалось найти добрый десяток мужчин и женщин из Львова, которые ждали своего часа в Леовдинге, никто из них не встречал в городе Ханну Ицкович-Климрод с тремя детьми в июле 1941 года.

20 июля Баразани отчитался перед своим начальником Ашером Бен-Натаном[17], ответственным за сбор австрийских евреев в американской зоне. Он поделился с ним своими сомнениями: «Что-то меня смущает в этом мальчишке, никак не пойму, что именно». — «Он слишком умен?» — «Умен? Когда я с ним говорю, мне кажется, будто он взрослый, а я младенец и по уму мне годика три! Наверное, он соображает раза в три-четыре быстрее. Я даже не успеваю договорить. Он отвечает раньше, чем я задаю вопросы». — Это, без сомнения, вас и смущает, — смеясь, ответил Бен-Натан. — Мне самому это тоже бы мешало.

Они договорились, что Баразани будет доверяться лишь собственному чутью.

30 июля Баразани снова явился к Яэлю Байнишу и Ребу Климроду. Он объявил им свое решение: они оба уезжают в ночь с б на 7 августа.

Баразани действительно нашел приемлемый вариант. Поначалу Байниш станет присматривать за Климродом. Такова была первая предосторожность. Ее он дополнил и второй, совершенно неукоснительной: Баразани послал в Тель-Авив сообщение, где особо рекомендовал Реба Климрода Дову Лазарусу.

Реб протянул руку Яэлю Байнишу, у которого еще плохо сгибалась правая нога и бедренный сустав. Он втащил его в кузов грузовика, где уже сидели одиннадцать мужчин и пять женщин, большинство из которых были в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. Царило полное молчание. Кто-то поднял и закрепил задний борт, закрепил также цвета хаки брезентовый тент; сразу стало совершенно темно. Снаружи донеслось чье-то перешептывание, потом включился мотор, и грузовик тронулся с места. Это было в час ночи 7 августа 1945 год.

...Чтобы добраться до места встречи, Реб и Яэль вышли из госпиталя задолго до полуночи. Обходя центр, прошли через весь Линц и добрались до первого пункта сбора вблизи пакгауза, находившегося среди портовых сооружений на берегу Дуная. Здесь к ним присоединились двое мужчин и одна девушка, но было решено дальше идти по одиночке. Они шли до южного выхода из города, на дорогу в Санкт-Флориан. Реб Климрод заранее никогда не знал места и время встречи, подлинных имен своих спутников, условий, при которых состоится отъезд.

Во время второй части путешествия он не предпринял ни единой попытки разузнать обо всем подробнее. Выехав из Линпа, более четырех часов ехали без остановок, молодая женщина что-то негромко напевала на идиш, хотя ее лица разглядеть было нельзя. Впервые остановились совсем ненадолго, чтобы справить естественную нужду. Занимавшийся рассвет освещал горы, которых Реб не мог узнать, а Байниш, не знавший почти ничего об Австрии, и подавно. Кто-то из мужчин назвал по-польски ущелье Кламм, что лежит к северу от Бад-Гастейна. А Байниш, тихо засмеявшись, ответил: «Не трудитесь переводить, он и польский знает…»

После остановки ехали еще часа два; яркий свет австрийского лета пятнами просачивался сквозь щели в брезентовом тенте.

Весь день седьмого августа они провели на уединенной ферме близ Иглса, на склонах Патсхеркофеля. И снова двинулись в путь с наступлением ночи, часов в одиннадцать; проехали Инсбрук, где Реб услышал, как два человека — должно быть, солдаты, у одного из них был сильный певучий южный акцент — говорили по-французски. Потом Реб узнал дорогу, по которой они ехали: железнодорожный туннель в Миттенвальде и легкий шум реки Инн, о которой он прекрасно помнил. Летом 1938 года венская гимназия, где он учился (опережая на два класса своих сверстников), организовала здесь, в Санкт-Антоне, каникулы.

Он подумал, что они направляются в Швейцарию, но в Ландеке грузовик повернул налево, оставив позади предгорье Альп, и покатил в сторону Пфундса и Наундерса, к перевалу Решен. Спустя час грузовик остановился, избавился от своего человеческого груза, развернулся и сразу же укатил вниз. Дальше шли пешком, их вел молодой парень, который выплыл из темноты и по-немецки посоветовал им соблюдать полную тишину. После примерно трех часов восхождения под покровом ночи они добрались до слабо освещенной гостиницы. Они проникли в нее не через главную дверь, а по лестнице, что вела на широкий, в тирольском стиле, балкон, откуда они попали на второй этаж. Здесь уже находилась другая группа из двадцати эмигрантов, соблюдавших тишину с такими предосторожностями, что даже разулись, чтобы не тревожить постояльцев первого этажа.

...Эти постояльцы тоже вели себя необычайно тихо. Час спустя после прихода Реб Климрод выглянул в окно и увидел человек пятнадцать мужчин; кое-кто из них был в возрасте. У вновь прибывших чувствовалась военная выправка, несмотря на их роскошные цивильные костюмы и дорогие чемоданы. Они осторожно подошли к гостинице, но их появление в холле первого этажа вызвало взрыв возгласов, кстати, быстро смолкнувших.

Лишь гостиничная прислуга сновала взад-вперед по этажам как ни в чем не бывало.

Яэль подобрался поближе к Ребу:

— Ты догадываешься, о чем я думаю?

Реб кивнул. Через пол с двухметровой глубины было слышно, как люди устраивались на ночлег. Если бы оба молодых человека легли животом на пол, они могли бы расслышать ведущиеся шепотом разговоры. Гримаса ненависти на несколько секунд исказила тонкие черты Яэля Байниша, уцелевшего среди немногих в варшавском гетто.

— Это беглые нацисты!

Он заплакал от бессильной ярости.

Весь день 8 августа прошел в этом странном, противоестественном соседстве.

И не исключено, что в этой гостинице на перевале Решен в нескольких метрах друг от друга одновременно находились выжившие узники Маутхаузена, других концлагерей и их бывшие палачи, которых кормила одна гостиничная прислуга и переводили через границу одни и те же контрабандисты.

Эриха Штейра среди них не было. Даже Сеттиньяз полагал, что там его быть не могло. Даты не совпадали.

А маршрут был тот же.

На следующую ночь они перешли итальянскую границу. С интервалом в два часа. Сначала беглые эсэсовцы, которым отдавалась пальма первенства.

В Италии колонна грузовиков, ничуть не таясь, ждала Реба Климрода и его спутников, число которых возросло благодаря еще нескольким группам, ранее перешедшим перевал Решен и укрывавшимся на фермах на итальянском склоне горы, и теперь перевалило за сотню.

Яэль Байниш был крайне веселого нрава и обладал какой-то поразительной способностью все высмеивать. В Маутхаузене он десятки раз мог сразу же погибнуть, прямо во дворе, когда передразнивал походку или манеры кого-либо из охранников. Спускаясь с перевала Решен, он беспрерывно пел либо с дерзостью, граничащей для некоторых с непристойностью, изображал некоего Шлоймеле, гордость его родной деревни Крешев, близ Люблина в Польше, который был раввином или кем-то в этом роде.

Но в ту секунду, как они увидели грузовики и солдатские мундиры, все, даже Яэль Байниш, застыли, остолбенев. Грузовики и мундиры, несомненно, были английскими. И речь шла, узнали они, о 412-й транспортной роте Ее Королевского Величества. Благодаря которой все они, преодолевая упорные преграды, чинимые Великобританией, проберутся на юг Италии, откуда отплывут в «Эретц-Исраэл».

вернуться

17

Будущий посол Израиля во Франции.

412-й королевской транспортной роты в действительности не существовало. Она была плодом богатого воображения человека по имени Иегуди Арази, резидента «Моссада» в Италии, куда он высадился (англичане активно разыскивали его в Палестине) вместе с армиями союзников. Именно в эти армии входили английские части, в личном составе которых были рассеяны палестинские евреи.

Среди них четыре сержанта, в том числе Элияху Коэн по прозвищу Бен-Гур, создатель в кибуцах «Палмы» — оборонительного отряда «Хаганы» и ядра будущей израильской армии.

Арази разработал с четырьмя сержантами хитрый план, как тайком использовать материальные ресурсы — различное снаряжение и всевозможные виды продовольствия — армии Ее Величества. Кроме того, Арази создал сеть радиосвязи, связавшей Неаполь с Антверпеном через Париж, Марсель и Афины. Радиопередатчик (тоже краденный) был установлен в городке близ Мадженты, что в тридцати километрах от Милана; он давал возможность поддерживать контакт с руководителями «Хаганы» в Тель-Авиве.

В этой оккупированной Италии в распоряжении Арази были грузовики, люди, свободно говорящие по-английски, унтер-офицеры, одетые в надлежащую форму… Он дерзко создал фиктивную воинскую часть. С поддельными документами, но реальным местом дислокации: большим гаражом в центре Милана, который совершенно официально считался реквизированным Британской Армией. Все это он дополнил цехом изготовителей поддельных бумаг, коим поручалось составлять командировочные предписания, способные обмануть военную полицию, а также поддельные документы для транзитных беглецов.

Таким образом и возникла 412-я рота[18].

21 августа 1945 года группа из тридцати пяти нелегальных эмигрантов погрузилась в Бари на двадцатипятитонное рыболовецкое судно «Далин», в действительности «Сириус», чьим настоящим портом приписки было Монополи, местечко в сорока километрах южнее на Адриатическом побережье. Через неделю — без всяких происшествий — первое послевоенное тайное судно пристало к берегам Цезарей. На его борту находились Реб Климрод и Яэль Байниш.

II. ПОМИНАЛЬНЫЕ СВЕЧИ В БОГОТЕ

— 9 -

Реб сжимал кинжал в правой руке, оперев большой палец на лезвие, чтобы придать оружию правильное положение. Оттолкнувшись правой ногой и преодолев одним прыжком два метра, он нанес левой рукой удар по глазам, а правой сверху вниз вонзил кинжал в «тело». Как только он ощутил, что на уровне подложечки клинок вошел до самой «кости», Реб одним движением запястья вырвал кинжал, описав им в воздухе полукруг. «Горло» было перерезано. Все его движения были фантастически собранными и быстрыми.

Он отступил на два шага назад, и руки его повисли вдоль тела. Манекен был обезглавлен.

— Неплохо, — послышался чуть хриплый голос Дова Лазаруеа. — Даже недурно. При условии, что часовой будет глух да к тому же мертвецки пьян. А уж если он будет спать беспробудным сном, то отлично. При таких условиях у тебя есть шанс перерезать ему глотку так, чтобы его вопли не подняли на ноги всю британскую армию в радиусе четырехсот километров. Единственный шанс. Второго не дано.

Под короткими усами, что появились у него в этот день казалось, они отросли за ночь, сверкали в улыбке крупные белые зубы. Дову Лазарусу было под пятьдесят, весил он восемьдесят пять килограммов при росте метр семьдесят. Он родился в самом конце прошлого века в Петах-Тикве («Врата надежды») — первом еврейском поселении, которое основали в Палестине, на берегах реки Яркой исступленно верующие эмигранты, бежавшие от русских погромов; родители его входили в организацию «Возлюбленные Сиона», носили рубахи, сапоги до колен и прибыли в Петах-Тикву в 1882 году. Его крепкое полное тело, благожелательная улыбка, мягкий близорукий взгляд из-под очков без оправы придавали ему вид, способный ввести в заблуждение любого. Он был безоговорочным сторонником насилия благодаря той мрачной и всепоглощающей страсти, которая всю жизнь сжигала его. Яэль Байниш думает, что Лазарус жил в Ирландии (и сражался там в рядах Ирландской Республиканской Армии Коллинза), в Соединенных Штатах (несколько лет), в Южной Америке и даже на Дальнем Востоке. По мнению Байниша, в жизни Ребд Климрода большую роль сыграли те связи, что Дов Лазарус завязал в Нью-Йорке и Чикаго в 1925-1930 годах.

Лишь в 1933 году Лазарус обрел свое призвание; поводом послужила его вторая встреча с Давидом Бен-Гурионом[19].

— Теперь ты — сказал он Яэлю. — И постарайся хорошенько. Поставь голову манекена на место и помни, что перед тобой человек, которого ты должен зарезать.

Согласно пожеланию Баразани Лазарус лично занялся новыми, прибывшими из Австрии иммигрантами. Кстати, такова была его четкая обязанность внутри «Иргуна»: обучать новичков и превращать их в бойцов «армии теней». К осени 1945-го руководителем «Иргуна» (организация основана в 1937-м и первоначально не являлась террористическим движением) уже год был тридцатидвухлетний человек, родившийся в Белоруссии, который пробрался в Палестину лишь в 1942-м, — Менахем Вольфович Бегин.

— Плохо, — сказал Лазарус. — До изумления никудышно. Единственная твоя одежда, что английский часовой окажется человеком с чувством юмора и его наповал сразит приступ хохота.

Он встал, хотя, казалось, даже не шевельнулся, подошел к манекену:

— Попробуй-ка на мне, Яэль. Попытайся вспороть мне глотку. Нападай, когда захочешь. Разуйся. И попробуй по-настоящему меня убить.

Байниш снял башмаки, постоял в нерешительности. Тесак, который он сжимал в руке, был острым, как бритва, лезвие двадцать четыре сантиметра.

— У тебя всего минута, чтобы меня прирезать, — сказал Лазарус, повернувшись спиной и глядя на белую стену своего иерусалимского дома, стоявшего на узкой улочке на границе старых еврейских и армянских кварталов, над которыми высилась башня Давида. Яэль взглянул на Реба.

Тот кивнул.

И Яэль метнулся вперед…

...Через три-четыре секунды лезвие ножа оказалось приставленным к его собственному горлу — под кадыком была слегка поцарапана кожа, — и резкая боль пронзила правое плечо и предплечье.

Тишина.

— А можно я попробую? — спросил Реб Климрод.

Их взгляды встретились. Байниш запомнил ту напряженную паузу. Тишину, которую Дов Лазарус нарушил, улыбнувшись.

— Нет, отрезал он.

Оба молодых человека, уцелевших в Маутхаузене, 28 сентября 1945 года приняли участие в своей первой боевой операции. Они, помимо множества другого, научились изготовлять нитроглицерин, наливая — желательно, чтоб руки не дрожали — капля за каплей глицерин в смесь равных долей азотной кислоты и серной кислоты, крепостью не менее семидесяти градусов по шкале Бомэ; а еще обыкновенный порох, для чего собирали на стенах хлевов и конюшен, иногда в пещерах селитру. Научились обращаться с другими взрывчатыми, уже боевыми, веществами, которые диверсионные отряды крали в основном с английских складов: толом, эзогеном С-4, мелинитом или каким-нибудь пластичным динамитом. Именно Яэль Байниш обнаружил замечательные способности изготовителя взрывчатки; его фирменным «блюдом», вне сомнений, была зажигательная смесь, на три четверти состоящая из калиевой соли с добавкой такого же количества сосновой смолы и одной части сахарной пудры (этот последний компонент положительно приводил его в восторг; он напоминал о стряпне, и Яэля так и подмывало испечь пирог).

Яаль специализировался по взрывчатке. Когда речь шла о настоящем боевом деле, тут первенствовал Реб Климрод. В первые же дни обнаружилось, что при любых обстоятельствах Реб не теряет хладнокровия. Во всех отрядах, что готовил Дов Лазарус, — для «Иргуна», для группы «Штерн», — вполне хватало отважных, иногда даже безумно храбрых ребят. Реб отличался от них. И не столько своим полным безразличием к опасности: многие из тех, кто входил в диверсионные отряды Бепша, пережили концлагеря, у многих все близкие погибли; смерти они не боялись, и та борьба, в которой им предстояло участвовать, оставалась их единственной надеждой не сойти с ума, придать хоть какой-то смысл своей жизни. Нечто подобное тоже переживал и Реб. Но ему было свойственно и другое: он никогда не ввязывался в споры о будущем еврейском государстве. В этом он разделял взгляды Дова Лазаруса. Любая политика для Лазаруса была абстракцией, он жил одним действием. С самого начала в их отношениях установилось какое-то удивительнейшее сочетание соперничества и сотрудничества. Дову Лазарусу было почти пятьдесят, а Ребу семнадцать лет. Правда, полных семнадцать.

вернуться

18

Эта хитрость была раскрыта англичанами лишь в апреле 1946 года, да и то случайно.

вернуться

19

Впервые он встретился с Бен-Гурионом в 1906 году, когда будущий сионистский руководитель прибыл сюда из Польши. Снова они встретились во Франции в 1933-м, когда Бен-Гурион совершал поездку по Европе, проводя избирательную кампанию среди европейских евреев. Дов Лазарус — эта своего рода «живая бомба» (выражение принадлежит самому Бен-Гуриону) — наконец-то нашел повод посвятить себя достойному делу. До самой смерти Дов боготворил Бен-Гуриона.

28 сентября 1945 года устроили засаду небольшой автоколонне англичан на дороге, в двенадцати километрах на северо-запад от Ашкелона. В ней участвовали пятнадцать человек под командованием человека, о котором Байниш не знал ничего, кроме имени, что-то вроде Элияху. Приказ был — в первую очередь уничтожать боевую технику, а британских солдат не убивать; отходить следовало по первому сигналу; по сути, речь шла о маневре преследования, чтобы англичане подумали, будто они, по выражению Бегина, «сидят на гнезде скорпионов».

Во главе колонны из пяти грузовиков шел джип. Как и было предусмотрено, пулемет Элияху первым открыл огонь, стреляя по флангу колонны, с правой стороны. Зажигательная граната, которая должна была бы поджечь джип, упала на капот, не разорвавшись. Это был кустарный снаряд, представляющий собой бутылку из-под виски, заполненную калиевой солью, сахарной пудрой, смолой и заткнутую кусочком войлока; к ней был привязан флакончик из тонкого стекла с серной кислотой. Перед тем как бросить снаряд, надо было разбить флакончик, чтобы кислота просочилась сквозь войлок. После этого мешкать было нельзя.

Яэль Байниш увидел, как справа, в десяти метрах от него, во весь рост поднялся Реб Климрод, Не спеша поднялся; казалось, его движения отмечены беспечным безразличием. Размашистыми шагами он быстро преодолел расстояние до грунтовой дороги. Вскарабкался по невысокой насыпи и тут, резко свернув направо, пошел в голову колонны, навстречу джипу. Пулемет не прекращал огня, и снопы пуль проносились совсем близко от Реба. В своей длинной левой руке он за горлышко, на манер официанток в Гринциге, подающих молодое вино, нес пять гранат-бутылок. В нескольких метрах от джипа, двигающегося на него, Реб резким ударом разбил флакончик, невозмутимо подождал три-четыре секунды, а потом метнул гранату в решетку перед фарами. Машину охватило пламя. А Реб Климрод миновал джип. Он атаковал первый грузовик, который тоже поджег. Потом поджег второй, третий — все это в треске автоматных очередей.

Реба даже не поцарапало. Бой продолжался недолго. От начала пулеметного огня до отданного Елияху приказа отходить не прошло, наверное, и двух минут. Отход диверсионной группы прошел по заранее намеченному плану. В четырехстах метрах от дороги и подожженных машин, откуда еще постреливали англичане, они наспех перегруппировались, чтобы рассредоточиться. У Байниша и Климрода отобрали их драгоценное оружие. Вскоре они остались вдвоем, а вернее — втроем, с трудом бредя по красным пескам. Третьим человеком был Элияху, который, по инструкции, не должен был бы их сопровождать. Прошли добрых часа два, пока не увидели перед собой Те-лашод. Элияху остановился.

— Здесь мы разойдемся, — сказал он. — Вам наверняка сказали, куда и как идти.

Он медлил. Гораздо ниже ростом, чем Климрод и даже Байниш, Элияху пытался рассмотреть в полутьме одного Климрода. Наконец, покачав головой, сказал:

— Я мог бы раз десять убить тебя из моего пулемета.

— Ты же не сделал этого, — ответил Реб.

— Два лишних шага вправо, влево или вперед, и ты оказался бы под моим огнем. Ты знал об этом?

— Да.

Элияху снова покачал головой:

— И я верю тебе, вот, наверное, что поразительно. Сколько тебе лет?

— Сто, — пошутил Реб. — Исполнится через несколько недель.

— Кто научил тебя так ловко обращаться с гранатами? — Дов Лазарус?

Серый, очень ясный даже в ночи взгляд упал сверху вниз:

— Я не знаю человека с такой фамилией.

Элияху рассмеялся:

— Ладно!

Он отошел на несколько шагов, остановился, обернулся:

— Постарайся сразу не погибнуть.

— Обещаю, — сказал Реб. — Даю тебе слово.

Дальше он и Яэль Байниш пошли вдвоем. Как было условлено, в четыре часа утра на северном выезде из Ашода их подобрал грузовик из какого-то кибуца. Перед восходом солнца они приехали в Тель-Авив, запросто минуя многочисленные контрольные посты и грызя яблоки, которые нарвали ночью.

В октябре и ноябре того же 1945 года они приняли участие в десятке боевых операций, одна из которых привела их в пустыню и продолжалась шесть дней: им надлежало подорвать как можно больше пунктов на англо-иранском нефтепроводе.

Если они не выезжали на задания, то находились в Тель-Авиве, где «Иргун» нашел им «крышу» — официальное место работы и жилье.

Яэль Байниш стал мелким торговцем в лавочке на Эл-ленби Роуд. А Реб Климрод служил официантом в кафе на Бен-Иегуда-стрит. Заведение в основном посещали адвокаты. Успехи Реба в английском были поразительны и восхищали Байниша, который сам отнюдь не был лишен способностей к языкам (кроме идиша и иврита, он бегло говорил на польском, немецком и русском, а в скором времени выучил и английский). Когда бывал свободен, Климрод отправлялся в кино и смотрел недублированв американские фильмы. Байниш вспоминает, что долговязый уроженец Вены по крайней мере раз двенадцать, пятнадцать подряд смотрел такие фильмы, как «Гражданин Кейн», Орсона Уэллеса, «Дорога на Запад» братьев Маркс или же «Моя дорогая Клементина» Форда, и был способен с редким совершенством подражать Богарту из «Мальтийского сокола» или же более аристократическому Кэрри Гранту из «Филадельфийской истории». И даже воспроизводить уморительную гнусавость Грушо Маркса. Он по-прежнему чудовищно много читал, но теперь в основном по-английски.

Несомненно, существовала связь между этой жаждой чтения — благодаря адвокатам, которым он каждый день прислуживал в кафе на Бен-Иегуда-стрит, он получил доступ в специализированные библиотеки, — и теми переменами, что произошли в конце ноября. Тандем Климрода и Байниша разделили. Оба они стали превосходными подрывниками; глупо было использовать их в паре. Кстати, «Иргун» Бегина начал активизировать деятельность своих ударных сил по мере того, как последние стали совершенствовать структуру, явно взяв за образец французское Сопротивление: в листовках того времени англичан именуют «оккупантами», а члены «Иргуна» предстают не террористами, а некими французскими макизарами: «Мы ведем ту же битву, что вели французские партизаны против немецкого захватчика».

В конце ноября Реб Климрод получил новое назначение. В первую очередь он изменил имя и фамилию, место работы. Он получил документы, которые превращали его в некоего Пьера Юбрехта, родившегося в 1926 году в Париже; впоследствии он по крайней мере дважды вновь воспользуется этим псевдонимом. Ему разработали и соответствующую легенду, где уточнялось, что его мать была еврейкой, которая умерла в 1942 году в Париже, а отец, кадровый офицер, сражался во Французских Свободных Силах и погиб в Сирии, куда через Испанию сумел переправить своего сына. Это множество достоверных биографических подробностей было не выдумано, хотя, разумеется, не имело ничего общего с Ребом Климродом; они объясняли его почти совершенное владение французским и начатки разговорного арабского.

Что касается новой работы, то его устроили в банк в центре делового квартала Тель-Авива, в банк «Хаким энд Сенешаль», чья главная контора располагалась в Бейруте. Реба взяли в банк рассыльным, но очень скоро (один из братьев Хаким фигурировал среди тех, кто тайно финансировал «Иргун», хотя это не было единственной причиной продвижения Климрода по службе: просто он был слишком умен для рассыльного), в середине декабря, он уже работал маклером. Ребу исполнилось всего семнадцать лет и три месяца, хотя в его паспорте значилось, что ему двадцать.

И другая перемена ускорила его расставание с Байнишем. Последний переехал из Тель-Авива в Иерусалим, все больше специализируясь в диверсиях на железных дорогах и нефтепроводах «Ирак Петролеум Компани».

Зато Реба из-за его внешности — каштановые волосы, очень светлые глаза и кожа — и по причине службы в банке «Хаким энд Сенешаль», которой оправдывались все его разъезды и отлучки, «Иргун» все чаще использовал для проникновения в британские круги, а в военном плане — главным образом для террористических актов в городе.

А самое существенное — отныне он работал вместе с Довом Лазарусом.

— 10 -

Джип вел человек по фамилии Хармонд. Достаточно было заменить "е" на "а" в его настоящей фамилии, чтоб она зазвучала на английский манер. Он сражался в рядах британской армии в Африке и Италии; входил именно в ту часть из четырехсот человек, которая под командованием майора Либермана целых десять дней оказывала в Бир-Хакейме — соседями были Свободные французы — сопротивление итальянской дивизии «Арьете» ценой потери семидесяти процентов личного состава. На нем был английский мундир — мундир Шестой воздушно-десантной дивизии. Для своих британских начальников он находился в законном отпуске.

Рядом с ним сидел Дов Лазарус с майорскими знаками отличия. Сзади — Реб Климрод, тоже в форме, с нашивками капрала, положив ноги на холщовые мешки с Взрывчаткой. За джипом следовал грузовик, где сидели пятнадцать человек; а также шофер и офицер, гордящийся своими роскошными рыжими усами. Десять из пятнадцати, переодетые арабами, были в наручниках; пятеро других, в военной форме и касках, играли роль охраны.

В двухстах метрах от полицейского поста Хармонд по знаку Лазаруса притормозил и остановил джип. Однако грузовик проехал дальше.

Место называлось Ягур и находилось почти на полпути между Хайфой и Назаретом; к югу тянулась равнина Эшдрелона, на северо-западе высились отроги небольшой горной гряды Тират-Кармель. Пост полиции представлял собой трехэтажное, почти квадратное строение, огороженное двумя рядами колючей проволоки. Четверо часовых стояли у входа, а четверо других расположились на крыше, за стенкой из мешков с песком. Внутри здания в принципе должно было находиться человек двадцать солдат, а также гражданских полицейских, наверняка вооруженных. Было три часа ночи 1 марта 1946 года.

— Прошла минута, — сказал Лазарус.

Место, где в темноте остановился джип, было прямо на; против въезда на пост. Они видели, как к нему подъехал грузовик, остановился. Сидевший рядом с водителем усатый офицер вылез из кабины, о чем-то переговорил с сержантом на пропускном пункте. Должно быть, он убедил сержанта, ибо тот утвердительно кивнул. Грузовик проехал в первую защитную зону, мнимая охрана высадила мнимых арабских пленных, которые прятали под бурнусами автоматы.

Вся группа вошла в здание.

— Две минуты, — сказал Лазарус.

Хармонд приблизительно знал, что при благополучном стечении обстоятельств должно было произойти внутри поста. Диверсионный отряд «Иргуна», проникший на пост, без сомнения, сейчас был занят уничтожением англичан: сперва на первом, потом на других этажах. И делал это совершенно беззвучно, чтобы не вызвать ни у кого — особенно у часовых на крыше с их батареей пулеметов — тревоги. Потом они опустошат склад оружия, освободят пленных, и на пороге появится мнимый офицер с рыжими усами, снимет фуражку, подавая сигнал, и он, Хармонд, должен будет подъехать, поставить джип перед входом на пост, чтобы высадить здесь сопровождавших его мужчин (ему не были известны даже их фамилии — он узнал их позже; Хармонд лишь знал, что они были так нагружены взрывчаткой, что ее вполне хватило бы, чтобы поднять на воздух полгорода).

— Три минуты. Они задерживаются…

Голос у Лазаруса был веселый. Хармонд, держащий руку на переключателе скоростей, готовый по первому сигналу рвануть с места, мельком взглянул на него. После чего в переднем зеркале отыскал позади себя худое и невозмутимое лицо другого. Он вспоминает, что был потрясен абсолютным спокойствием их обоих, а также разительным несходством этих двух соратников по борьбе, образующих единое целое; один — маленький и плотный, уже в возрасте, а другой — совсем юный, очень высокий, со светлыми, какими-то мечтательными глазами.

— Внимание…

Предупреждение, высказанное Лазарусом на удивление спокойным голосом, прозвучало за секунду до того, как произошли два события, которые сразу опрокинули все их расчеты. Сперва справа, в сотне метров от них, на Назаретской дороге появились два вездехода, и почти одновременно из здания поста послышались крики, завыла боевая тревога, потом затрещали первые выстрелы. Затем, как всегда, все развернулось мгновенно. Полученные Хармон-дом инструкции были четки: в случае серьезного инцидента отступать, удирать. Хармонд включил задний ход, уже готовясь развернуться…

— Погоди…

Тяжелая, поросшая рыжими волосами лапа Дова Лазаруса, легла ему на запястье — Лазарус улыбнулся.

— Смотри, малыш, — сказал он. — Наших блокируют вездеходами. Они не смогут оттуда выбраться.

И две бронированные машины действительно резко Прибавили скорость; заняв позицию у самого входа на пост, в котором теперь шла яростная перестрелка. Хармонд заметил одного из мнимых арабов, который выбежал из здания, но короткая очередь из пулемета на крыше скосила его на месте.

— Полностью блокированы, — повторил Лазарус, расплываясь в улыбке. — Реб? Ты пойдешь со мной, малыш?

«У меня не было ни малейшего понятия о том, что они намеревались делать, — рассказывает Хармонд. — Я даже не могу сказать, хватило бы у меня храбрости, зная об этом, пойти вместе с ними. Но оба были необыкновенно спокойны. Лишь позднее я понял, что они как бы выпендривались друг перед другом. И что оба были сумасшедшими».

Хармонд остановил джип точно между вездеходами.

— Так дело лучше пойдет, — сказал Лазарус, который вылез из машины и с весьма довольным видом кивнул головой людям в вездеходах, что не без изумления смотрели на него, спрашивая себя, откуда, черт побери, он мог здесь взяться.

— Отличная работа, — продолжал он, слегка имитируя ирландский акцент. — Вы их крепко прижучили, этих мерзавцев. Держите эти ворота под прицелом и не дайте выйти никому. Но я постараюсь взять их живыми.

Прямо у его ног часовой наружной охраны распластался на земле, выставив вперед автомат, едва заслышав первые выстрелы.

— Разве сейчас время сиесты, мальчик? Встань и займи лучше позицию вон на том углу. Насколько я помню, там есть другая дверь, через которую могут попытаться ускользнуть эти ублюдки. Прикрой ее. Кто из офицеров на ночном дежурстве?

— Лейтенант Парнелл, — ответил молодой солдат, подавленный этим напором саркастической властности.

— Скажите на милость, — прокомментировал Лазарус — еще один ирландец! Я всегда спрашиваю себя, что бы Империя делала без нас.

Он обернулся и, приветливо помахивая рукой расположенным на крыше часовым, чей пулемет крутился в поисках целей, обратился к Ребу Климроду:

— А чего вы ждете, Барнс? Сделайте милость, выньте свой зад из джипа и подойдите ко мне…

Совершенно невозмутимо он миновал первый ряд рогаток и пошел вперед, к зданию, где по-прежнему трещали, автоматные очереди. Как часто бывает, в перестрелке возникла пауза, и Лазарус ею воспользовался.

— Парнелл! — крикнул он. — Мы их заперли здесь, но я хочу взять их живьем! Слышите, Парнелл?

В ответ горстка нуль вонзилась в землю почти в метре от его ног, но не задела Лазаруса. И Хармонд понял: с одной стороны, эту очередь дали его товарищи из «Иргуна», блокированные на первом этаже, а с другой, они узнали Лазаруса по голосу и фигуре.

В окне первого этажа появилась голова; это был молодой офицер в рубашке, с всклокоченными волосами, который размахивал пистолетом, Лазарус дружелюбно ему улыбнулся.

— Лейтенант Парнелл! Я майор Коннорс. Да хранит Господь Ирландию. Эти ублюдки в наших руках. Надо лишь убедить их в этом. Сейчас я обращусь к ним на их тарабарском наречии. Попросите, пожалуйста, ваших людей прекратить эту учебную стрельбу.

И он сразу же, без передышки, заговорил на иврите, по-прежнему крича очень громким и зычным голосом, отмеченным больше обычного ирландским акцентом. Он ничем не рисковал в случае, если в английском гарнизоне нашелся бы кто-нибудь, способный его понять. Обращаясь к людям из «Иргуна», он предлагал им сдаться немедленно, сложить оружие. Сказал, что сейчас зайдет к ним, что у них нет ни малейшего шанса выбраться живыми, если только они не сдадутся в плен; лишь тогда он лично гарантирует им статус политических заключенных.

Реб Климрод, неся два тяжелых вещевых мешка, подошел к нему и встал рядом. После треска последней очереди внезапно стало тихо. И в этой тишине все услышали гул танка, который подъехал в сопровождении нескольких грузовиков с настоящими на этот раз парашютистами. Эти подкрепления развернулись, оцепив здание. Лазарус взглянул на них и с весьма довольным видом покачал годовой.

— Ни черта не получится, — сказал он по-английски, потом на иврите. — Я пойду к ним.

И он пошел вместе с Климродом. Изумленный Хармонд сидел за рулем джипа и видел, как они исчезли в здании поста; сам он, по его собственному выражению, «был Страшно испуган», чувствуя за спиной сплошной строй парашютистов, замыкавших кольцо окружения.

В здании поста один англичанин был убит, трое других ранены, а потери диверсионного отряда «Иргуна» составили двое убитых и трое раненых, один из которых в живот. Позднее Хармонд узнал, что диверсионный отряд потерял время по такой дурацкой причине, что не смог найти ключ от склада с оружием.

Одна-две минуты протекли в каком-то странном, можно сказать, трепетном покое. А потом снова раздался голос Лазаруса:

— Парнелл! Вы можете сойти вниз, они согласны сдаться. И скажите этим доблестным, пришедшим к нам на выручку подкреплениям, что сражение окончено.

Строй солдат в касках за Хармондом разомкнулся. Капитан и двое в штатском, которые были из грозного C. I. D.[20], двинулись вперед. Они прошли мимо Хармонда и проследовали в здание поста…

Лазарус улыбнулся вновь пришедшим и в ту же секунду догадался, что один из представителей спецслужб узнал его или не замедлит это сделать. Он взял Парнелла под руку и пошел им навстречу. Не оборачиваясь, он очень миролюбиво сказал:

— Покажи им, малыш.

Реб Климрод, открыв левой рукой оба вещевых мешка, показал обернутые в черную промасленную бумагу бруски в форме параллелепипедов, от которых тянулись провода.

— По пятнадцать килограммов тола в каждом, — объяснил Лазарус. — А то, что мальчик держит под мышкой, — это электровзрыватель под давлением. Обратите, пожалуйста, внимание, как тесно он прижимает правую руку к телу. Если он оторвет эту руку от тела, даже чихнув, то бах-ба-бах — все мы превратимся в теплоту и свет. Правда, я не могу гарантировать вам полное разрушение поста…

Реб Климрод с отрешенным взглядом заметил бесцветным голосом:

— Мы находимся в замкнутом пространстве. Мощность взрыва поэтому сильно возрастает..

— Точно, — весело подтвердил Лазарус, чей любимый ученик дал верный ответ. Но за стеклами очков без оправы его светло-голубые глаза сверкали безжалостным блеском, который не оставлял места никакому сомнению на счет той адской жестокости, что одолевала его.

— Короче, — продолжал он, — не будет безрассудством надеяться на сорок — пятьдесят трупов. Не спускай глаз с того типа в голубом галстуке, малыш. Он из C. I. D., уверен, — он меня узнал…

Лишь после этого Лазарус изложил англичанам план своих ближайших действий.

Тот же самый грузовик, что их доставил, увез обратно бойцов «Иргуна», потерявших на месте только двоих убитых; они проверили, нет ли у мертвецов каких-нибудь документов или личных вещей, дающих возможность быстро установить их личности. Грузовик поехал по дороге на Хайфу и, как было предусмотрено первоначальным планом операции, в пяти километрах северо-восточное соединился с группкой из трех человек — им поручили прикрывать отход, — они держали наготове канистры с бензином, который вылили бы на дорогу, создав в случае, преследования завесу огня.

Но их никто не преследовал.

Джеймс Парнелл смотрел, как расступилось оцепление парашютистов, пропустив грузовик, увозящий диверсионный отряд «Иргуна». Перед своим отъездом террористы — по мнению Парнелла, они были террористами — сожгли все документы, обнаруженные в кабинетах поста полиции. Но, по условиям сделки, не тронули оружие со склада. Он и этому был рад. А другие события ничем не могли его порадовать. Его с двумя представителями секретных служб и пятью другими людьми — все полицейские, ни одного солдата — сделал заложниками мнимый майор Коннорс и его Молодой спутник.

Ни на минуту Парнелл не усомнился, что взрывчатка была настоящая. По отношению к старшему, который так замечательно имитировал ирландский акцент, он с первой же секунды стал испытывать резкую антипатию и боязнь. Но другой, молодой высокий парень с удивительными глазами, некоторым образом вызывал у него большую тревогу: этот бездонный взгляд внушал Парнеллу страх.

Парнелл — впоследствии он стал журналистом, часто приезжал в Израиль — был вынужден влезть в кузов грузовика, лечь на пол, скрестив руки на затылке, подобно другим заложникам. Террорист в очках занял место рядом с шофером, держа в левой руке пластиковую бомбу Гаммон, а в правой — пистолет смит-вессон. С редкостной проницательностью он сам выбрал водителя, грузовика; гражданского полицейского — последнего из мужчин, способного замыслить и предпринять какой-либо отчаянный поступок.

Его юный, невозмутимый и бессловесный сообщник сидел в кузове, прижимая правую руку к туловищу, а левой сжимая автомат стен.

Парашютисты, как и в первый раз, по приказу своего командира, снова пропустили их. Грузовик удалялся довольно медленно. «Они хотят убедиться, что их не преследуют», — подумал Парнелл, который не видел ни зги. Они ехали в сторону Назарета. И у Парнелла снова появилась надежда: в нескольких километрах южнее находилась армейская застава. Однако через три-четыре минуты машина, сменив направление, свернула на проселочную дорогу, ехала по ней где-то с полчаса, потом остановилась.

Послышался голос человека в очках:

— Все выходят, кроме двух асов из C. I. D. и ирландца.

Снова двинулись в путь, бросив освобожденных людей посреди пустыни; Парнелл теперь сидел за рулем, а двое полицейских из секретных служб — в наручниках и со связанными ногами — лежали в кузове. Ехали целый час по почти непрозжей дороге.

Опять остановка. Парнелла привязали ремнем к переднему бамперу. Человек в очках подошел к кузову. Парнелл довольно прилично понимал иврит; он мог следить за бурным спором, который завязался между террористами: тот, что постарше, всячески хотел прикончить здесь же двух сотрудников C. I. D. «После них он пристрелит и меня. О, Боже, зачем я родился ирландцем?»

Над Галилеей занимался дождливый рассвет. В любой момент Парнелл ожидал услышать треск выстрелов. Но к нему приблизился высокий худой парень, склонился, чтобы расстегнуть ему наручники, и сказал удивительно мягким, спокойным голосом:

— Не пытайтесь, пожалуйста, ничего предпринимать. — Согласны? Иначе я не отвечаю за вашу жизнь.

— Согласен, — искренне, с необыкновенным облегчением ответил Парнелл. — Спасибо. Спасибо от всего сердца.

Серый постижимый взгляд скользнул по нему.

Они въехали в Акко в половине седьмого утра. В этот момент Парнелл был один в кабине грузовика. Минут за двадцать перед этим оба его противника встали позади кабины в кузове, попросив его (особенно молодой) необорачиваться и разбив зеркало, чтобы Парнелл не мог увидеть ничего у себя за спиной.

Вот почему, только подъезжая к площади Хан-эль-Ам-дан и завидев гостиницу с колоннадой — ее указали Парнеллу как конечный пункт, — он, успокоенный ничем не нарушаемой тишиной, замедлил ход и остановился.

И, естественно, в кузове не было никого, кроме двух полицейских, вне себя от ярости, но живых.

— 11 -

Реб Михаэль Климрод приехал в Каир в последние дни марта 1946 года. Один. Они с Лазарусом путешествовали раздельно, но снова встретились в египетской столице.

По мнению Яэля Байниша, самого достоверного и самого постоянного свидетеля этого периода жизни Короля, Реб Климрод, а главное, Лазарус значились среди тех террористов, за кем в Палестине британцы охотились усиленнее всего. Схватка в Ягуре этому во многом способствовала; у англичан, особенно у двух инспекторов Отдела уголовной полиции, времени было с лихвой, чтобы рассмотреть их лица, а высокий рост Климрода позволял довольно легко его опознать.

вернуться

20

C.I.D. — Criminal Investigation Departament (англ.) — Отдел уголовной полиции.

Нападение на полицейский пост в Ягуре было, однако, лишь эпизодом в значительно более широком наступлении, проводимом как «Иргуном», так и группой «Штерн». Общее наступление — руководимая Лазарусом операция являлась лишь его частью — началось 1 марта; были атакованы казармы в Хайфе, Реховоте, Пардес-Гане, а также пути сообщения в пригородах Иерусалима, Тель-Авива и Петах-Тиквы. Даже штаб Шестой воздушно-десантной дивизии в Иерусалиме взлетел на воздух.

Говоря о причинах, вынудивших Климрода и Лазаруса уехать в Каир (а потом в Европу), Яэль Байниш четко объясняет все, что касается второго: «Иргун», желавшая видеть себя строго военной, хотя и подпольной, организацией, ставила в упрек бывшему товарищу по оружию ирландцев из ИРА и североамериканских гангстеров его почти непреодолимую склонность к бессмысленной жестокости, которая в крайних случаях шла вразрез с поставленными политическими целями.

Что касается Реба Климрода, то Байниш ничего тогда не знал о мотивах его отъезда. «В какой-то момент я подумал, что он получил новое назначение, например в филиал „Моссада“ в Европе. Только в августе или сентябре я узнал, что все было не так и уехал он по своей инициативе. Я был разочарован и даже встревожен: его совместная работа с Довом не сулила ничего хорошего. Впоследствии подтвердилось, что я ошибался лишь наполовину…»

В Кайре Надя Хаким занимала виллу на острове Гезире, в жилом квартале неподалеку от проспекта короля Фуада. Эта бывшая вольнонаемная вышла замуж за одного из сыновей Хакима — владельца одноименного банка, того самого, где некоторое время служил Реб Климрод. Перемена в социальном положении никак не отразилась на связях Нади с подпольными сионистскими движениями: ее предупредили о приезде двух человек и попросили им помочь сперва устроиться в египетской столице, а потом выехать в Европу. Она поселила Лазаруса и Климрода в своей прежней квартире на Шейх Рихани-стрит, позади посольства США, и достала паспорта: ирландский для Лазаруса и французский для Климрода-Юбрехта.

Раздобыла им два места на пароходе Французской морской компании грузовых перевозок. Оба были в Марселе 30 марта.

А Реб Климрод уже один, появился в Нюрнберге 8 апреля.

— «Накам», — сказал Буним Аниелевич. И спросил понемецки: — Тебе понятно это слово?

— «Месть» на иврите, — ответил Реб.

Они шли по улицам Нюрнберга, по пригородам, между рядами разрушенных домов, под мелким и холодным дождем. Они были почти одинакового роста: Климрод сантиметра на три-четыре повыше. Аниелевичу было лет двадцать восемь; блеск его больших, глубоких и печальных глаз постоянно смягчала какая-то затуманенность.

— Мне совсем не нравится твой спутник, — помолчав, сказал он. — Во-первых, он слишком стар. Самому старшему среди нас не больше тридцати. А во-вторых, и это; главное, его профессиональная сторона. Он похож на американского гангстера.

— Он работает крайне эффективно. Лучше меня. Пока

— Я ценю эффективность. Не выношу этих талмудических споров о ста восьмидесяти семи основаниях для совершения или не совершения какого-либо действия, если даже речь идет о том, открыть или закрыть дверь. Но для того, что мы хотим предпринять, для того, что мы уже начали осуществлять, в тех качествах, каких мы требуем от людей, эффективность стоит на втором месте. Мне не нужны профессиональные убийцы, Реб. Прежде всего я жажду… — он запнулся и сумел как-то робко выговорить это слово, — чистоты. Мы будем убивать, каждую секунду испытывая ужас перед убийством. Говорят, месть — оружие слабых, но что делать? Суть ведь не в том, чтобы наказать этих людей, а в том, чтобы не дать забыть об их преступлениях. О них уже забывают. Даже здесь, где судят кое-кого из преступников и пишут об этом в газетах. — Но сколько времени это будет продолжаться? Необходимо, чтобы весь мир знал, что подобная гнусность не может быть забыта через два или три года. И для этого нет другого выхода, кроме как убивать. Ты действительно хочешь быть с нами?

Реб как-то неопределенно кивнул, не вынимая длинных костлявых рук из потертых карманов куртки.

— Я навел справки о тебе, — продолжал Аниелевич. — У нас очень разветвленная организация, агенты по всей Европе. И, кроме того, у меня есть друзья, надежные друзья, в Варшаве и Москве. Я хочу сказать, у меня лично. В Тель-Авиве они осуждают нашу деятельность, «Хагана» хотела бы нас контролировать или, может быть, даже уничтожить. Для них важнее всего Талмуд и часами напролет болтовня, а не действия. Что касается тебя, то мы все проверили. Один из наших был в Белжеце, помнит твою мать и твоих сестер, он ручается за тебя.

— Но не за Дова Лазаруса.

— За Лазаруса нет. Во всяком случае, мы будем его использовать. Нам потребуются деньги, много денег, а никто из добряков «Хаганы», «Моссада», «Иргуна» или «Штерна» не желает нам их дать. Мы должны выпутываться сами. Мы создали организацию, которая занимается контрабандой золота и лекарств. Я знаю: есть противоречие между той чистотой, что должна жить у нас в душах, и этими спекуляциями. Но и здесь тоже у нас нет выбора. В крайнем случае, хотя я и против, Лазарус сможет работать в этом отделении нашей организации. Я знаком с его личным делом: в Соединенных Штатах Америки он встречался с многими людьми из тех, кого там называют мафией, сотрудничал с гангстерами-евреями в Нью-Йорке, у него еще много знакомых среди них и их сицилийских друзей. Но давай поговорим о тебе. Ты не сможешь принять участие в нашей ближайшей операции. По крайней мере на ее первом этапе. Но ты говоришь по-французски, и даже, кажется, очень хорошо. Решено, что сразу же по окончании операции ее исполнители эвакуируются во Францию. Я хотел, чтобы ты занялся этим отходом, поехал во Францию и приготовил для них явки. Ты можешь это сделать?

— Мне понадобятся деньги.

— Они у тебя будут. Но посмотри сюда.

Взяв Реба Климрода за локоть, Буним остановил его. Реб поднял глаза и увидел здание за колючей проволокой, оно охранялось полицией. Он решил что это завод, но Аниелевич отрицательно покачал головой:

— Нет, пекарня. Они тут выпекают два сорта хлеба, который развозят каждое утро, мы, к счастью, не можем ошибиться: белый хлеб предназначен для американских, английских и польских солдат. Его мы, разумеется, трогать не станем. Зато круглый черный хлеб выдается только пленным. Они содержатся в бывшем Шталаге XIII. Там их тридцать шесть тысяч, сплошь эсэсовцы, против которых военная полиция союзников собрала улики. Мы надеемся уничтожить по крайней мере две трети. С помощью мышьяка.

Операция прошла в ночь с 13 на 14 апреля 1946 года; разыгралась сильная гроза, которая объясняет частичную неудачу. В предшествующие недели, однако, были приняты все предосторожности: двое из группы «Накам» сумели устроиться на работу в лагерь военнопленных, скрыв — что они евреи: один шофером, другой кладовщиком; одновременно химики организации разработали порошок на базе мышьяка, по составу и цвету ничем не отличающийся от слоя муки, которым германские булочники посыпают свои изделия; этот порошок наносился на буханки хлеба; другим удалось устроиться на самом хлебозаводе, и они тайком вырыли под полом склада — где перед вывозом хранился хлеб — тайник, куда спрятали яд и необходимый инструмент. Яд был пронесен на завод в резиновых грелках, спрятанных под одеждой.

13 апреля, ближе к вечеру, трое мужчин укрылись в тайнике, откуда выбрались с наступлением темноты, после ухода персонала. Надев перчатки и обмотав марлей лица, они начали присыпать порошком хлеба. Начиналась гроза. Порывистым ветром выбило окно склада. Прибежали встревоженные полицейские. Они никого не нашли и решили, что это воры пытались выкрасть хлеб — привычное дело в те голодные времена. На следующий день проведенное полицией расследование все-таки вынудило «Накам» прекратить операцию.

16 апреля газеты Нюрнберга сообщили, что полиция обнаружила тайник и что пять тысяч пленных эсэсовцев отравлены.

Четыреста из них умерли.

Вместе с французским евреем по фамилии Мэзьель — случайным членом «Накам», из которой он вскоре после этого вышел — Ребу Климроду удалось снять большую. квартиру в Лионе, в квартале Круа-Русс. В ней он на десять дней приютил четверых человек — исполнителей операции по отравлению в Нюрнберге, — которые не могли утешиться, что потерпели неудачу, успев отравить всего две тысячи хлебов вместо четырнадцати.

Через неделю, 20 апреля, сам Буним Аниелевич появился в Лионе, где встретился с Жаком Мэзьелем и Ребом Климродом. Он просил последнего послужить ему гидом — а главное, переводчиком — в поездке по Бельгии и Германии. Мэзьель был свидетелем, что они уехали на рассвете, 26 апреля, на машине, которую он купил за счет организации[21]. Прошло почти пять месяцев, прежде чем Мэзьель снова увидел молодого человека, который, уезжая, оставил после себя в лионской квартире свои единственные тогда земные сокровища, две книги — томик «Эссе» Монтеня по-французски и «Осенние листья» Уолта Уитмена по-английски.

Реб Климрод вновь объявился в Лионе где-то в середине сентября в сопровождении Дова Лазаруса.

До этого был парижский эпизод.

Двумя часами ранее зазвонил телефон. Неизвестный спросил Дэвида Сеттиньяза. Служанка ответила, что его нет ни в Париже, ни во Франции, но случаю было угодно, чтобы в комнате оказалась Сюзанна Сеттиньяз. Она сама взяла трубку. Сообщила, что она бабушка Дэвида, спросила: «Вы друг моего внука?»

— Не совсем, — ответил медленный и серьезный голос Реба Климрода. — Мы познакомились в прошлом году в Австрии, и он оказал мне большую услугу. Мне хотелось бы снова встретиться с ним.

В 1946 году Сюзанне Сеттиньяз уже перевалило за шестьдесят. Она вдовствовала более десяти лет, не имея других детей, кроме отца Дэвида (он умрет в будущем году), и других внуков, кроме Дэвида. Состояние, которое оставил муж, разумеется, позволяло Сюзанне жить безбедно, хотя не избавляло ее от острого чувства одиночества. Она питала к Дэвиду столь исключительную любовь, что прошлой весной, хотя и не говорила ни единого слова по-английски, решила погостить в Бостоне. 9 сентября, проведя, как всегда, лето в своем доме в Экс-ан-Провансе, она возвратилась в Париж. Сюзанна предложила собеседнику, раз он друг Дэвида, нанести ей визит. Реб Климрод принял приглашение.

Он оглянулся, и глаза его задержались на маленькой картине, которая висела между двумя книжными шкафами из резного красного дерева, над диванчиком в стиле Директории. Холст был исполнен маслом и темперой, вероятно, во второй половине двадцатых годов; на нем были нарисованы различные предметы, в их запутанном сочетании узнавались лишь две рыбы на голубом блюде из сиенской глины .

— Пауль Клее, — сказал он. — У нас был почти такой же.

— У нас?

— У моего отца и меня. Мы жили в Вене.

Он улыбнулся, и вся его физиономия от улыбки прямо на глазах преобразилась. И до этого мгновенья черты его лица нельзя было назвать невыразительными у него был вид человека, погруженного в какое-то внутреннее созерцание; впечатление это еще больше усиливали — и как усиливали! — светлые, огромные и бездонные глаза. Но он улыбнулся, и все стало иным. Он сказал:

— У вас великолепная квартира. И мой отец, конечно же, сказал бы о футляре, достойном своей жемчужины. Он любил делать подобные комплименты, вероятно, желая показать, что он истинный венец.

Он говорил с, легким акцентом и мог бы сойти за француза из Эльзаса. Сюзанна Сеттиньяз почувствовала себя в замешательстве, как прежде ее собственный внук и Джордж Таррас. Она тоже испытала на себе это очень странное ощущение несоответствия между внешностью своего визитера (она сочла, что ему двадцать один год, тогда как Ребу еще не исполнилось и восемнадцати), простотой, даже бедностью его платья и одновременно тем чувством величия, что излучали его глаза, голос и вся личность.

Она задала ему множество вопросов о своем внуке, спросила, каким образом они познакомились. Он ответил, что они с Дэвидом встретились «в Австрии, в окрестностях Линца», сразу же после прихода победоносных союзных войск и в тот момент он, Реб Михаэль Климрод, находился «в трудном положении» (таковы были слова, которые он употребил) и Дэвид ему помог. И что они друг другу понравились.

Он непринужденно переменил тему разговора и принялся рассказывать о своих пяти-шести приездах во Францию; последний раз в апреле 1938 года. Сказал, что выучил французский с гувернанткой, которая родилась в окрестностях Вандрма, и совершенствовал его, прожив целое лето в Париже и на вакациях в Довиле, Биаррице и на Лазурном берегу. Да, в Экс-ан-Провансе он был; он вспомнил бульвар Мирабо, площадь Альбертас и кафе «У двух холостяков», а также музей Гране, «где есть один Рембрандт и два Кранаха». Его познания в искусстве изумили Сюзанну Сеттиньяз, которая знала имя Клее лишь по той причине, что ее муж приобрел одно полотно художника.

Относительно Дэвида она сообщила, что он демобилизовался и возобновил изучение права в Гарварде. Она дала ему адрес своей невестки в Бостоне, где Дэвид должен находиться в это время года, если только он не задержался в летнем доме семьи, в Коннектикуте.

— Хотите, я запишу вам адреса и номера телефонов?

Он, улыбнувшись, покачал головой:

— В этом нет необходимости. У меня довольно приличная память.

С этими словами он встал и начал прощаться с весьма спокойной и мягкой вежливостью.

Он улыбнулся, коснулся губами руки старой дамы и ушел. Но на следующее утро она получила записку вместе с одной розой. Мелким, сжатым почерком с изящными, но твердо очерченными прямыми линиями он просил извинить его за то, что не имеет возможности прийти еще раз, поскольку сегодня же вынужден покинуть Париж.

«Я встретила, — неделю спустя писала она Дэвиду Сеттиньязу, — самого непостижимого, самого странного, но и самого умного из всех молодых людей, каких я видела за свои шестьдесят пять лет. Если ты хоть что-нибудь способен сделать, с моей или без моей помощи, для Реба Михаэля Климрода, то сделай это, Дэвид. Мне кажется, что сейчас он находится в весьма жалком положении, хотя он ни слова об этом мне не сказал…»

— 12 -

Дов Лазарус, с облегчением вздохнув, опустился в плетеное кресло «Парижского кафе» на площади Франции в Танжере. «Тебе мартини?» Реб отказался. Лазарус заказал розовое мартини для себя (он недавно к нему пристрастился), чай с мятой для своего спутника. Он на идиш заговорил о золоте. В Танжер, говорил он, начало стекаться золото, оно поступает со всей Европы, даже из Швейцарии; в конце концов русские в Вене, и кто может сказать, будет ли их по-прежнему сдерживать швейцарский нейтралитет? Кроме того, рынки золота закрыты в Париже и Лондоне, а инфляция…

— Ты знаешь, что такое инфляция, малыш?

— Да, — равнодушно ответил Реб.

Восемнадцать ему исполнилось на пароходе «Дженне», где-то на полпути из Марселя в Танжер. По прибытии в марокканский порт, имеющий статус международного, Лазарус снял для них две комнаты в отеле «Минза», на улице дю Статю. Потом Реб в одиночестве расхаживал по бульвару Пастера, тогда как его спутник отправился на деловое свидание. Он постоял, опершись на балюстраду, откуда просматривалось все великолепие Гибралтарского пролива и мыса Малабата, бродил по Гран-Сокко…

— Ты слушаешь меня, малыш?

— Да.

— Непохоже. Реб, есть возможность сделать деньги. В законодательном собрании Международной зоны заседают три марокканских еврея. С одним из них я встречался.

Скоро они примут решение распространить на чистое золото право получать проценты с фиктивного вклада, то есть каждый, живет ли он в Танжере или нет, сможет, не платя налога, положить на хранение любое количество золота. Только во Франции найдутся тысячи людей, которые из-за инфляции мечтают о золоте. Ты знаешь, какова разница между золотым слитком в Цюрихе и таким же слитком, например, в Лионе? Две тысячи франков. Можно из Танжера отправлять золото на маленьких самолетах, пользуясь бывшими аэродромами Французского Сопротивления…

вернуться

21

«Накам» не была единственной организацией, предпринимающей карательные экспедиции подобного рода. Люди из Еврейской бригады, ликвидированной в Палестине англичанами, были разделены на два отряда, которые совершали рейды чаще всего в Австрию, используя в качестве базы итальянский городок Тарвиз. Но самой активной и самой упорной из всех организаций была «Накам»: потребовались энергичные действия полковника Наума Шадми, руководителя «Хаганы» в Европе, чтобы последние Мстители прекратили свои облавы. Шадми был вынужден отдать приказ похитить и силой доставить в Израиль самых неумолимых. Всего было убито около тысячи бывших нацистов, среди которыхЙозеф Белки, Гюнтер Халлс и Алоиз Гавенда, известные палачи, действовавшие соответственно в Ченстохове (Польша), в гетто Варшавы и Загреба. Самые необычные замыслы «Накам» не были осуществлены: напасть на тюрьму Шпандай, чтобы прикончить Деница, Ширака, Шпеера и прочих редеров и гессов, которые отбывали там заключение, а главное — отравить всю сеть снабжения питьевой водой города Нюриберга (здесь были провозглашены расовые законы). От этого последнего проекта, который повлек бы за собой заклание гражданского населения, отказались за несколько часов до начала его осуществления. Сам же Буним Аниелевич позднее погиб в Трансиордании.

— Я не умею водить самолет. Старый официант, ему было лет семьдесят пять и он наверняка говорил на восьми — десяти языках, принес заказанные напитки и пачку сигарет, которую также попросил Лазарус. Жесткие, блестящие глазки Дова по-прежнему сверлили лицо Реба:

— Мы в плохом настроении, малыш? Молчание затягивалось. Серые глаза Реба выдержали взгляд Дова. Лазарус улыбнулся:

— У тебя нет ни гроша, нет семьи, нет угла, податься некуда. Без меня ты, наверно, с голоду бы подох. Я научил тебя всему. Даже твою первую женщину я уложил к тебе в постель. Верно?

— Верно.

— Ты убивал людей с этим Аниелевичем?

До новой встречи с Довом Реб Климрод слонялся по базарам, поднявшись с нижнего края улицы дю Статю, сплошь заросшей гибискусами и драценами, которым, как утверждали, было восемь столетий, до крытых ворот Мандубии. Он увидел человека и, несмотря на штатский костюм, усы и отросшие волосы, сразу же его узнал. Накинув на руку пиджак, протирая шею носовым платком, человек, улыбаясь, что-то говорил английским морякам, которые тоже торговались с уличным менялой перед воротами. Шеммарин. Это не был ни Эрих Штейр, ни Хохрайнер. Реб Климрод, у которого была «довольно приличная память», видел его однажды, четыре года назад. Это произошло в Белжеце, 17 июля 1942 года. Этот человек затесался в ряды евреев, которых доставили из Львова, и, разговаривая на почти безукоризненном идиш, попросил их всех написать письма своим семьям, чтобы успокоить их, сообщить, что обращаются с ними хорошо, что их высылка в конечном счете не так уж страшна…

— Ты мне не ответил, — сказал Дов Лазарус.

— Нет.

— Неужели ты никого не убил?

Реб улыбнулся, мягко покачав головой:

— Я же тебе не ответил.

Он взял своими тонкими пальцами пачку «Филипп Мориса».

— Я говорил с людьми на базарах. По-итальянски они называют это U Fumu, дым. Они уверяют, что можно заработать много денег, и на этом тоже.

Именно Дов Лазарус финансировал первую операцию, которая была проведена во второй половине октября. Потом они осуществили еще десять, все через Испанию. Техника этих операций была проста, стоило только заполучить какое-нибудь судно: светлые сигареты, поступавшие из США, официально находились в Танжере транзитом, их покупали по тридцать французских франков за пачку, а чтобы совершенно легально их вывести, достаточно было указать порт назначения, куда законом разрешался ввоз табака, чаще всего Мальту. Далее в море, где торговля свободна, назначали место встречи вне территориальных вод с испанскими покупателями из Валенсии, перекладывая на иберийцев риск столкновения с таможней Франко. Опасность была нулевой, а прибыли весьма удовлетворительными: пачку сигарет, купленную в Танжере за тридцать франков, можно было перепродать за пятьдесят — шестьдесят. И так как за один рейс иногда брали по пятьдесят ящиков, то есть двадцать пять тысяч пачек, то прибыли от одной экспедиции могли достигать пятисот — шестисот тысяч франков, то есть, при курсе доллара в сто двадцаты франков, где-то четыре-пять тысяч долларов. Не было ничего удивительного, что за свою долю в этой коммерции, которая еще не попала в лапы крупных мошенников, шла драка: среди прочих опереточных контрабандистов расталкивали друг друга локтями бывшие офицеры Английского королевского флота, будущий французский министр, британские или итальянские аристократы и даже экипаж, составленный из одних лесбиянок, плавающий под розовым флагом.

После шести первых плаваний Реб Климрод оказался в состоянии вернуть Лазарусу его первоначальный капитал. «Ты не должен этого делать, — заметил Дов, — я у тебя ничего не просил». «Я так хочу», — просто ответил Реб. При этом обмене репликами присутствовал еще один человек, француз по имени Анри Хаардт, мечтающий о приключениях и лишь ради этого приехавший из Ниццы в Танжер. Хаардт и Климрод встретились случайно, у полок книжного магазина «Колонн», в нижней части бульвара Пастера. Житель Ниццы, который у себя в стране был лиценциатом истории, первым завел разговор о книге, что листал юный верзила, — о «Закате Европы» Шпенглера, которую ему самому удалось дочитать почти до конца. Во время пустой беседы, продолженной на соседней террасе кафе «Кларидж», несмотря на разницу в возрасте (тогда Хаардту было тридцать), открытие, что юному читателю Щпенглера исполнилось лишь восемнадцать, потрясло Хаардта, а сообщение о том, что тот «занимается сигаретами», живо заинтересовало. У Хаардта на сей счет были свежие мысли, и он не настолько оторвался от жизни, чтобы не видеть перед собой «великий путь американских сигарет», связывающий Танжер с берегами Франции и Италии, где можно было перепродать пачку «Филипп Мориса» и прочих «Честерфилдов» даже за сто франков…

— Если вместо пятидесяти ящиков за один рейс мы возьмем пятьсот или тысячу — все дело в судне, — прибыли очень быстро могли бы стать сказочными. Миллион долларов в год не покажется столь невероятным…

Хаардт удивлялся своему упрямому желанию убедить мальчишку стать его компаньоном. Мальчишку, который колебался, это было очевидно. Разумеется, не из-за недостатка дерзости или честолюбия, из-за чего-то другого.

— Из-за твоего ирландского друга? Из-за него?

— Не совсем так.

— На худой конец, — наконец сказал Хаардт, — мы могли бы объединиться все трое. Хотя…

Ему не нравился Дов Лазарус (он знал его лишь под фамилией 0'Си, — псевдонимом, которым Дов давно пользовался в Танжере), а на самом деле он его боялся. Два-три раза он видел как Дов круто разговаривает по-английски с сомнительными итало-американцами, упоминая имена Хайми Вейса, Мейера Ланского, Лепке Бухалтера или Луки Лючано так, как ветераны говорят о своих бывших командирах. Хаардт обладал пылкой страстью к авантюрам, правда, в разумных пределах. Этот Лазарус показался ему «off-limits», диким, так же как ему казался определенно противоестественным несвязный тандем, который он составлял с молодым «Юбрехтом». Несвязным и опасным.

В общем, Хаардт держал себя как старший брат. Сам не зная, почему.

Он был ни при чем в деле Лангена. Просто свидетелем, даже не прямым.

— Голландцы, — сказал Лазарус. — Одного зовут Ланген, а другого Де Гроот или что-то в этом роде. У одного из них диплом капитана дальнего плавания, а нам нужен настоящий капитан, так ведь? На этот раз. надо пересечь Средиземное море, но не затем только, чтобы махать ручкой сеньоритам, идя вдоль испанского берега. Де Гроот — тот малый, что нам нужен. Что до матросов, то в экипаж войдут мальтиец и трое сицилийцев.

— И мы, — заметил Реб.

— И мы. Всего восемь человек. При разгрузке девятисот ящиков лишними мы не будем. На месте нам поможет бригада…

— И куда мы пойдем?

— На Сицилию. В бухту к западу от Палермо. Ты что-то имеешь против, малыш? Ты думал, что мы еще долго будем играть в детские игры? Теперь мы займемся серьезными делами. Пошли, я представлю тебя голландцам… Анри Хаардт уже находился в «Парижском кафе»; сидя за столиком с одним из своих друзей — офицером таможни, корсиканцем, который на правах знатока извергал на него множество советов о тысячах способов использовать себе на пользу столь приятные преимущества международного статуса Танжера. Он видел, как подошли Климрод и Лазарус, которые устроились в нескольких метрах от него, вместе с двумя мужчинами лет тридцати пяти, сидевшими к нему спиной. Реб Климрод и его спутник в очках заняли места напротив, он мог видеть их лица. Главное, он успел заметить едва уловимую, внезапную жесткость серых глаз, которые на несколько секунд расширились; не ускользнул от него и любопытный жест Климрода, который нагнулся и почти засунул голову под стол, чтобы завязать шнурки на ботинке, в чем не было никакой необходимости, прежде чем выпрямиться с вновь совершенно невозмутимым лицом. И благодаря взгляду, который он бросил на Дова Лазаруса, Хаардт понял, что тот тоже кое-что заметил. Прошло двадцать-тридцать минут, после чего оба незнакомца встали и ушли…

Дов Лазарус вполголоса сказал на идиш:

— Не строй из себя обиженную девочку, малыш. Я видел, как тебя перекосило. Ты знаешь одного из этих типов?

Реб положил руки на колени и, словно завороженный, смотрел на них. Наконец произнес:

— Один по крайней мере не голландец.

— Кто?

— Ланген.

Глаза Дова Лазаруса за стеклами очков сверкали блеклым холодом голубых алмазов. Он швырнул на стол банкноту и встал: «Пошли отсюда». Два месяца назад Дов купил двухцветный «паккард» с откидным верхом. Он сел за руль и поехал по дороге на мыс Малабата; Реб сидел рядом. Они не перемолвились ни словом; подъехав к маяку, Лазарус выключил мотор, вылез из машины и пошел к террасе, откуда открывался вид на Танжер, Атлантический океан и Испанию.

Его жест был таким быстрым, что, казалось, он даже не шевельнулся, хотя кольт сорокапятимиллиметрового калибра оказался в его правой руке, которую он придерживал левой. Он выстрелил один раз, и метрах в двадцати от них упала чайка, сбитая влет. Лазарус по-прежнему улыбался.

— Когда мы приехали в Танжер, я задал тебе вопрос. Хотел знать, убивал ли ты людей с этим meshuggener (чокнутым) Аниелевичем. Ты мне не ответил.

С той же поразительной ловкостью он снова изготовился для стрельбы, взяв на мушку другую чайку. Но не выстрелил.

— Ты хотел бы убить этого Лангена, Реб?

— Не знаю, — с невозмутимым спокойствием ответил Реб. Лазарус опустил руку: кольт, засунутый за пояс, снова обрел свое место под пиджаком, сзади, над правой ляжкой.

— Поедем, малыш. Мы совершим это плавание к берегам Сицилии вместе с Де Гроотом и твоим другом Лангеном. Я бы сильно удивился, если бы и этот самый Гроот оказался голландцем. Вероятно, он тоже один из них, Реб. Ланген может трепаться в Танжере, что он голландец, но неужели ты веришь, что настоящий голландец будет вести себя как идиот? Или же он, но на другой манер, тоже влип, ведь эсэсовцы у них были даже в Голландии…

Впервые с тех пор, как они стали работать вместе, Дов прикоснулся к мальчику, погладил его по затылку и, взяв за руку, повел к «паккарду»:

— Во всяком случае, ты не мог бы убить его в, Танжере, малыш, поверь мне. Нас видели вместе с Лангеном, а Танжер не так уж велик. Зато на Сицилии умирают легко…

Он завел мотор и улыбнулся:

— Там ты его и убьешь, Реб.

— 13 -

Судно называлось «Дикий кот»; было оно дубовое, двадцати шести метров в длину, водоизмещением семьдесят тонн. Построенное на верфи Маркони, оно имело дизель в сто восемьдесят лошадиных сил. И груз из шестисот шестидесяти ящиков сигарет «Филипп Морис», двухсот — «Честерфилд», шестидесяти — «Кэмэл». Выйдя из Танжера 17 января 1947 года, оно подошло к мысу Сан-Вито, западной точке залива Кастелламаре, в пятидесяти километрах от Палермо, с наступлением темноты. Ни одного катера Финанцы — итальянской таможни, — естественно, не было, по крайней мере в радиусе пятидесяти морских миль от этого места. Впрочем, декларация и коносаменты были в порядке и точно регистрировали груз, портом доставки которого был Корфу.

Согласно инструкциям Де Гроот лег в дрейф и ждал. Около одиннадцати вечера три желтых сигнала с берега сообщили, что путь свободен. «Дикий кот» взял курс к суше, потом снова остановился по другому сигналу. Вскоре на гладкой поверхности воды побежала рябь, возвестившая о приближении флотилии. Появилось с десяток больших лодок. Рыбаки занялись перегрузкой с помощью трех своих соучастников-таможенников, которые получали по тысяче лир с каждого ящика. Хватило двух ездок, в последнюю на лодках привезли вино, чуть ли не греческое, судя по этикеткам. Сицилиец из экипажа разорвал и сжег декларацию и коносаменты и составил новые, с полнейшей ясностью подтверждающие, что «Дикий кот» идет с Корфу, где и взял свой груз.

В семь часов утра они вошли в порт Палермо. Они запросили разрешения сойти на берег, то есть возможности стоянки без разгрузки товаров. Неделя в море прошла без малейшей заминки; дело было сделано…

— А итальянские друзья так нами довольны, что всех пригласили на обед, — объявил Дов Лазарус.

Его острый взгляд на мгновенье встретился со взглядом Реба. И Дов, конечно, улыбался…

Из Монделло, в двенадцати километрах от Палермо, они ехали по извилистому шоссе, карабкающемуся на гору Пеллегрино, но прежде чем добраться до бельведера, свернули на узкую дорожку, обсаженную эвкалиптами, у которой стоял белый дом. Машин было две, обе американские; в одной находился Дов Лазарус с Лангеном и итало-американцем по имени Сол, от кого и стала известна эта часть рассказа; в другой ехали Реб Климрод, Де Гроот и два моряка-сицилийца, не считая шофера.

Машины остановились у подножья лестницы. Шоферы остались за рулем, а моряки задержались, болтая на местном диалекте. Остальные поднялись на затененную большой глицинией — она уцелела до сих пор — террасу, откуда открывался великолепнейший вид на палермский залив, вплоть до горы Катальфано, где сохранились руины древнего Солонте.

И несомненно, что в этот момент оба так называемых голландца поняли, что их ждет.

В доме с голубыми ставнями никакого обеда приготовлено не было, и в нем находились двое молчаливых мужчин, одетых в черное, не считая белых рубах без воротников и галстуков; в руках каждый из них держал сицилийское ружье для охоты на волков (La Lupara). Но в действительности они ни во что не вмешивались, так же как и итало-американец Сол Манкуза, который отошел в сторону.

Как по волшебству в правой руке Дова Лазаруса появился кольт, и он спросил:

— Ланген? Нас с малышом с самого Танжера мучает вопрос: как твое настоящее имя?

А другой, наверное, ответил, что Ланген — это его подлинная фамилия, что он голландец, а никто иной, и не понимает вопроса.

— Ладно, ладно… Одну вещь о малыше я знаю точно: у него фантастическая, абсолютно фантастическая память. Он всегда помнит все: фамилии, лица, цифры или книгу. Это невероятно, Ланген: он один раз прочитывает книгу, ты слышишь, Ланген, один-единственный, раз, и дело с концом — она навсегда у него в памяти. И с лицами также Так вот, если он говорит, что видел тебя в Треблинке…

— Белжеце, — поправил Реб глухим голосом и опустил голову.

— Извини меня, малыш. В Белжеце, конечно. Ланген, когда малыш говорит, что видел тебя в Белжеце в форме эсэсовца — вы тогда убили его мать и его сестер, — когда он говорит так, значит, не ошибается. Это невозможно и никто…

— Это не верно, я могу ошибаться, — выдохнул Реб.

— ...И никто, даже сам малыш, меня не разубедит. Встань на колени, Ланген. Встань на колени, Ланген, или я одной пулей разнесу твою жалкую нацистскую башку. И скажи мне, как сказать на идиш «какая сегодня прекрасная погода», Ланген. Ты в самом деле хочешь сильно помучиться, прежде чем сдохнешь?

— Sara sheyn veter haynt, — ответил Ланген.

— У него ведь хорошее произношение, а, малыш?

Он протянул Ребу второй кольт и одновременно заметил, как за его спиной сделал легкое движение второй мнимый голландец, потому что Дов сказал с больший юмором, даже не оборачиваясь:

— Еще шаг, Де Гроот, и я всажу тебе пулю в задницу…

Он улыбнулся Ребу:

— Придется тебе его убить. А теперь, пожалуйста, не тяни волынку, время на них тратить жалко. Возьми, малыш, возьми-ка этот сорокапятимиллиметровый. Бери!

Пистолет оказался у Реба.

— И не стреляй ему в затылок. Лучше прямо в рожу. Он должен видеть твой палец на курке, ты понимаешь? Смотри, ты делаешь вот так…

Он потянул Реба Климрода за руку, и ствол автоматического пистолета воткнулся в рот Лангену, упершись мушкой в зубы.

Вдруг он заорал на идиш:

— Кончай его, Реб. Он убил твою мать и твоих сестер! А что он с ними сделал, Реб? Он сжег их заживо, так ведь? Убей его! Убей же его, черт тебя побери!

Тишина.

— Ладно, малыш, отойди-ка, — очень тихо сказал Дов Лазарус, снова перейдя на английский. — Просто отойди, оставь эту гадину на месте…

Потом, спустя несколько секунд:

— Пососи его, Ланген… Пососи ствол, как если бы это был толстый хороший еврейский член… Вот так… Очень хорошо, Ланген…

Вместе с последним словом раздался выстрел. И мгновенно из другого пистолета, который он держал в левой руке, Дов прикончил и Де Гроота, пустив ему пулю в голову, точно в висок.

Дов Лазарус и Реб Климрод снова объявились в Австрии, в Линце, на Ландштрассе, 36, у Симона Визенталя. Анри Хаардту — он в Танжере очень волновался за них — некий Сол Манкуза, который отныне стал капитаном «Дикого кота», сказал, что, поссорившись с голландцами, они задержались в Италии.

Визенталь спросил у Реба Климрода, входит ли он в какую-либо организацию, и Реб ответил, что нет, действует один, сам по себе.

— А другой человек? — поинтересовался Визенталь. — Тот, что ждет на улице?

— Это мой друг, — только и ответил Реб Климрод…

А люди, о которых он хотел получить сведения, звались Эрих Иоахим Штейр и Вильгельм Хохрайнер.

Ни одна из этих фамилий Визенталю не была известна; в его картотеке они отсутствовали. Но в начале 1947 года еще знали очень немногое если не о лагерях смерти, то о личностях большинства их начальников, об их судьбе после мая 1945 года. В феврале 1947 года сам Симон Визенталь с трудом составлял список ближайших сотрудников Адольфа Эйхмана и вовсе не был уверен, что последний жив. Что касается сети ОДЕССА, гигантской организации, занимавшейся эмиграцией нацистов, то ему не было известно даже время ее создания, а именно — 1947 год.

— У меня несколько Штейров. Но ни одного Иоахима Эриха, родившегося в Граце… Когда?

— 14 апреля 1905 года, — ответил Реб. — От Иоахима Штейра, который родился в Граце б ноября, 1879 года, и Марты Сидьвернагель, родившейся 23 октября 1883 года в Клагенфурте. Следовательно, ему сорок два года. Рост — метр восемьдесят два сантиметра. До войны он был адвокатом в Вене. Блондин, глаза голубые, очень красив, на правой ладони шрам в форме звезды. Он говорит по-английски и немного по-французски.. Страстный любитель искусства, особенно живописи. Его любимые художники…

Реб излагал эти сведения медленным, бесцветным голосом. Нередко бывало, а потом стало случаться все чаще, что совершенно незнакомые люди, как этот высокий парень с мечтательным лицом, приходили к Визенталю, чтобы поведать какую-нибудь историю. Тогда, совсем неожиданно, всплывали фамилии и факты. Таким образом Визенталь записал имена Эриха Штейра и Вильгельма Хохрайнера.

— Военные преступники?

— Да, — подтвердил Реб.

— Мне потребуются факты. Если вы согласитесь дать свидетельские показания и…

— И что произойдет, если я их дам?

— Этих людей будут разыскивать. И в случае достаточного количества улик — естественно, если их найдут — они будут арестованы и преданы суду.

Парень усмехнулся.

— Понимаю, — сказал он. — Я подумаю и, быть может, приду к вам снова.

Он встал. Визенталь спросил:

— Между этими людьми и вами пролегло что-то личное, не так ли?

— Что-то в этом роде, — ответил Реб Климрод, странно, загадочно улыбаясь.

— А вы не хотели бы рассказать мне об этом? Я сам потерял восемьдесят девять человек из своей семьи.

Парень очень вежливо отказался:

— Как-нибудь в другой раз. Я бесконечно признателен вам за ваш прием.

Визенталь смотрел, как он вышел на Ландштрассе, прошел мимо дома № 40, где тогда располагались помещения американской O. S. S., подошел к человеку, который был намного ниже его ростом, старше, но зато более плотным, с очень широкими плечами и в очках без оправы.

Больше он ни разу не встречал Реба Климрода.

Эрих Штейр в 1932 году вошел в кабинет юристов, который создал Иоханн Климрод. Начиная с августа 1941 года он стал официальным его директором, хотя фактически руководил им более шести лет на основе документов о попечительстве, выданных Иоханном Климродом, который не мог по-настоящему заниматься адвокатской практикой из-за одностороннего паралича, что разбил его в 1931 году и вынудил передвигаться лишь в кресле-каталке. Эрих Штейр в конце войны не объявлялся ни в Вене, ни где-либо в других местах. Поэтому в феврале 1947 года его жена подала в суд города Граца прошение о Todeserklarung (официальное признание умершим) бывшего супруга, обосновывая свою просьбу показаниями одного человека, поклявшегося в том, что он был свидетелем смерти Эриха Штейра, которого в Праге срезала очередь из советского автомата. Суд без труда удовлетворил эту просьбу, так как тогда процедура была предельно проста. Фамилия Штейра исчезла, если она вообще в них фигурировала, из списков нацистских преступников. Политическая и военная карьера Штейра тоже была известна в общих чертах. Участие Штейра в неудавшемся путче 1934 года отмечено в полицейском донесении, где упоминается о вмешательстве Иоханна Климрода в его защиту. В нацистскую партию он был принят в феврале 1938-го, с членским билетом № 6 330 372. С этого времени он становится признанным специалистом-юристом по «еврейскому вопросу»[22].

Таков был официальный Эрих Иоахим Штейр. О жизни и деяниях того же Штейра Дэвид Сеттиньяз дает более подробные сведения.

В нацистской Германии Штейр сознательно не стремился к громкой карьере. Он пользовался Историей в сугубо личных целях, с крайне циничной и весьма впечатляющей эффективностью. Его целью было присвоение, вступление во владение, кража всех земных благ семейства Климродов: и тех, что принадлежали лично Климроду, и доверенных Иоханну Климроду — увечному, но честному адвокату — его клиентами в те зловещие 1938 — 1941 годы. Кроме того, Штейр среди прочих целей наметил и Ханну Климрод (в результате расследования, предпринятого им в 1982 году, у Дэвида Сеттиньяза оказалась фотография Ханны Климрод, сделанная 7 августа 1937 года на пляже Лидо в Венеции; молодая женщина видна на ней посреди группы людей, окруженная своими тремя детьми; она смотрит в объектив необыкновенными серыми глазами, которые от нее унаследовал Реб Климрод, она захватывающе прекрасна какой-то величавой, спокойной и все-таки радостной красотой, а Штейр стоит в двух метрах от Ханны, забыв про объектив, и не сводит с нее глаз…), но ему не удалось завладеть этим самым драгоценным сокровищем. Он совершенно хладнокровно отправил их, Ханну и троих ее детей, во Львов с паспортами, которые сумел им достать, со всеми гарантиями, что он мог им дать в качестве высокопоставленного нациста...

...а также суверенностью, что посылает их на верную смерть, которую, без сомнения, сам им уготовил.

И, разумеется, Сеттиньяз думает, что? столь незаметный арест Иоханна Климрода и его отправка в замок Хар-тхайм, чтобы служить подопытным кроликом и объектом экспериментов для будущих палачей лагерей смерти, — это дело рук Штейра, завершившего свой личный «аншлюс» путем увольнения прежних слуг и убийством Антона Хинтерзеера, старого дворецкого.

Что же произошло с Эрихом Штейром после апреля 1945 года?.. Первое время он нашел надежное укрытие в американском лагере для военнопленных под фальшивой фамилией, ожидая момента, когда можно будет вновь выплыть на поверхность официально. Едва Реб Климрод снова появился — на сей раз он был бесконечно более опасен, чем мог быть два года назад, — Штейр сразу понял, что его безопасность под серьезной угрозой…

Отсюда прошение о Todeserklarung, поданное фрау Штейр…

...отсюда все, что произошло в Штирии…

...отсюда бегство Штейра в марте 1947 года в Южную Америку.

И у Сеттиньяза не было никакого сомнения: из всех возможных путей бегства Штейр воспользовался тем, что называли Монастырской дорогой.

— 14 -

В восемь часов десять минут высокорослый мужчина, довольно полный, но сохранивший еще вполне приличную фигуру, вышел из собственного дома по Цеппелинштрас-се, в Мюнхене, на берегу Изара. Он поднял лисий воротник своего пальто, поправил прекрасные, на меху, замшевые перчатки и открыл ворота гаража.

вернуться

22

Назначенный юридическим советником в центральное бюро по эмиграции евреев он участвует в аресте, интернировании и высылке — за выкуп в несколько миллионов долларов — барона Луи де Ротшильда. В 1940 голу он работал над Докладом IV Б 4 по поводу юридических аспектов «Проекта Мадагаскар», предусматривающего депортацию в Танариеве всех европейских евреев; здесь впервые было использовано выражение всех «конечное решение еврейской проблемы». В следующем году по приказу Райнхарда Гейдриха он совершил множество поездок в Голландию; он один из уполномоченных управления по имуществу и деньгам 140 000 голландских евреев, из которых в живых остались лишь пять тысяч человек. Одновременно с этим он продолжает на свой лад руководить юридическим кабинетом Климрода.

Его гордость новехонький «мерседес» стоял на месте. Сев за руль — сущим наслаждением было услышать, как нежно заурчал мотор, — включил первую скорость.

— Не двигайтесь, пожалуйста.

Голос был таким мягким и вежливым, что в первое мгновенье он абсолютно не испугался. Потом, обернувшись, он узнал эти глаза, и его огнем обжег страх.

— Это невозможно!

— Я очень боюсь, что возможно, — ответил Реб. — Я знаю, что сейчас выйдут ваши дети и что вы должны отвезти их в школу. Никаких изменений в программе не будет. Было бы лучше, чтобы их не произошло. В этом случае мне придется убить и ваших детей, а я не хотел бы этого делать. Теперь, пожалуйста, выезжайте спокойно.

— Михаэль…

— Выезжайте, прошу вас.

«Мерседес» выкатился из гаража и медленно подъехал к подъезду дома. Вышли два мальчика, закутанные в красно-голубые толстые шерстяные шарфы. Они слегка удивились, увидев рядом с их отцом незнакомца, но Реб улыбнулся им и пояснил:

— Мы с вашим отцом знакомы уже много лет. Целых двадцать месяцев он заботился обо мне почти по-отечески. Садитесь, мы отвезем вас в школу.

Дети улыбнулись в ответ и стали задавать ему вопросы Он ответил, что зовут его Михаэль, или по крайней мере так привык его называть их отец, потому что ему не нравилось его второе имя. «А какое это было имя?» «О, — ответил он, — оно совсем иностранное и очень странное, вам останется лишь спросить у вашего отца, что за имя».

Они подъехали к школе, и Реб с улыбкой обратился к водителю «мерседеса»:

— Вам следовало бы поцеловать ваших детей. Они очаровательны.

Мальчуганы вошли в школу и машина тронулась с места.

— О, Боже мой, Михаэль…

— Мы едем в Дахау — сказал Реб. — Маутхаузен слишком далеко, и нам пришлось бы переезжать границу. Дахау вполне подойдет.

— Михаэль…

— Мое имя Реб, — сказал он, улыбаясь. — Пожалуйста, притормозите слегка. Мне не хотелось бы, чтобы мы попали в аварию. И лучше бы вы молчали. От звука вашего голоса… во мне лишь больше закипает гнев. Вам понятно?

Они ехали молча. Показался концлагерь, ничуть не изменившийся за двадцать три месяца.

— Заезжать внутрь не будем, это ни к чему. Вы просто поедете вдоль ограды до того места, откуда будут видны кремационные печи.

Прошло две минуты.

— Это здесь. Остановитесь, пожалуйста. И выходите. Сам Реб тоже вышел. В левой руке он держал флягу, а в правой — пистолет. Бывший оберштурмбанфюрер глухим голосом спросил:

— Вы действительно убили бы детей?

— Думаю, что да, — сказал Реб — Однако не уверен. Хотя меня душит гнев, не знаю, дошел бы я до того, чтобы, убить детей.

Он протянул флягу:

— Прошу вас, Откройте ее и пейте.

Бывший оберштурмбанфюрер отвинтил крышку и узнал запах.

— Это же бензин.

— Да, — усмехнулся Реб. — Я вспоминаю того юного француза, которого вы три года и четыре дня тому назад, почти в этот же час, заставили пить бензин. Правда, пить ему пришлось отработанное масло. Только потому, что бензина у вас не хватало. Ему было десять лет. Он родился 23 июля в Бордо, я очень хорошо его помню. Он умирал десять часов. Я думаю, вы выпьете этот бензин, потому что вы до последнего будете надеяться, что я вас не убью. Вам и вправду выпала удача.

Небольшая, но все-таки удача. Но прежде, чем выпить…

Реб вытащил из кармана куртки маленькую, завернутую в бумагу вещичку.

— Подарок вам, — сказал он.

Оберштурмбанфюрер развернул бумагу. И увидел тюбик губной помады.

— Мне очень хотелось бы, чтоб вы провели ей по лицу, а главное — накрасили губы…

Тишина.

— Вот так. И щеки тоже, пожалуйста… Отлично. А теперь пейте бензин… Фляга эта ваша, в случае, если вы ее не узнаете. А вот это письмо будет найдено у вас в кармане. Оно написано юным литовцем по имени Заккариус. Вы скажете, что он умер. Ну разве в этом дело? Он описывает в нем все, что вы делали с теми детьми, в числе которых был и я… Выпейте еще немного, прошу вас…

Он выстрелил почти в упор, в правую скулу. Потом, вложил пистолет в еще теплую руку оберштурмбанфюре-ра Вильгельма Хохрайнера и пальцами мертвеца еще раз нажал на курок; эта вторая пуля улетела куда-то в сторону.

Он ждал, пока они отъедут подальше отсюда, только по-том его вырвало. Дову Лазарусу пришлось два раза останавливать машину, так как Реба все время тошнило.

— Смотри, — прошептал Дов.

Снова вышла женщина, на этот раз в сопровождении двоих мужчин.

— Ты узнаешь одного, малыш?

Реб утвердительно кивнул. Самый маленький из них был немец, и три недели назад, на другой день после казни Хохрайнера в виду крематориев Дахау, Дов и Реб видели его за рулем одного из грузовиков, на которых возили из Зальцбурга в Мюнхен «Stars and Stripes», газету американской армии. Военная полиция никогда не обыскивала эти грузовики, самое большее — шутя забирала для себя парочку экземпляров, так что каждым рейсом перевозились беглые нацисты, спрятанные за пачками газет. Что касается женщины — у нее были седые короткие волосы и напряженное лицо, — то именно она 3 июля 1945 года, в Зальцбурге объяснила Ребу, что фотограф Лотар находится в своей лаборатории, возле Башни Колоколов, и тем самым отправила его в ловушку, подстроенную Эпке. Женщина была первым этапом в охоте Реба Климрода за эсэсовцами (с Хохрайнером все обстояло гораздо легче — бывший оберштурмбанфюрер совершенно беспрепятственно снова, в начале 1946 года, стал возглавлять свою текстильную фабрику). Реб отыскал ее менее чем через сто часов после своего возвращения в Австрию, куда приехал из Мюнхена, и сегодня, 23 марта 1947 года, они с Лазарусом — вместе или порознь — следили за ней уже сороктретий день.

— В шале и другие типы, малыш. По крайней мере трое.

— Четверо, — ответил Реб.

Было начало одиннадцатого, и ночь обещала быть холодной. Сверху, из перелеска, где они находились в засаде, можно было заметить внизу огни Альтаусзе. Чтобы попасть в Альтаусзе, надо ехать из Бад-Ишля — там живал летом Франц-Иосиф, — что лежит в пятидесяти пяти километрах к востоку от Зальцбурга. Выезжают на дорогу в Леобен, а в Бад-Аусзе сворачивают направо, на другую дорогу, которая сразу же разветвляется: правая ведет в деревни Грундльзе и Гесль, левая — в Альтаусзе. В обоих случаях оказываешься в самом сердце Мертвых гор; здесь темные и глубокие озера, лежащие в оправе высоких, часто почти отвесных скал.

— Четверо мужчин и еше женщина, — уточнил Реб.

Женщину из Зальцбурга звали Герда Хюбер. Разыскивая ее, Реб исходил из той гипотезы, что, действуя вместе с Эпке, она так или иначе могла бывать в их особняке возле Богемской канцелярии. Он рассчитал правильно: Герду Хюбер лишь по описанию Реба опознали два торговца в квартале. Они указали и ее фамилию, и ее происхождение: она была из Граца, родного города Эриха Штейра. Все остальное объяснялось просто: женщина работала в отделе австрийского Красного Креста, который оказывал помощь перемещенным лицам. На этом основании она имела в руках все мыслимые и немыслимые пропуска.

— Зашевелились.

Из шале вышел третий мужчина; Лазарус, как и Реб, его узнал.

— Арни Шайде, — сказал Дов, — мой старый дружок Арни, который так любит посещать францисканские монастыри и здесь, и в Риме.

Уже дважды Дов прослеживал маршрут Шайде, который всякий раз приводил его в Рим, к самым вратам Ватикана. Из Ватикана Шайде неизменно выходил один, явно сдав римской курии очередного беглеца, которого сопровождал. Шайде тоже работал на Красный Крест.

Реб, направив бинокль вниз, уже долго смотрел в направлении первых извивов небольшой дороги, ведущей в шале.

— Две машины, Дов. Обе стоят с потушенными фарами. Они примерно в трехстах метрах.

В темноте их взгляды встретились.

— Полиция?

— Не думаю, — ответил Реб.

Два больших «мерседеса» вряд ли могли принадлежать австрийской полиции, а тем более сотрудникам спецслужб оккупационных властей. Нет, здесь было что-то иное; та же мысль, наверное, пришла в голову и Дову, который покинул наблюдательный пост напротив шале, отошел вглубь и тоже навел свой бинокль на машины. Спустя полминуты он сказал:

— Десять дней назад, когда я второй раз вернулся из Италии следом за Арни, я видел точно такой же «мерседес». Та же сломанная ручка на левой задней дверце. Это было в Инсбруке. В машине сидели трое, и у них были рожи отборных стрелков. Арни сел к ним. Я даже помню регистрационный номер. Подожди меня здесь, малыш.

Он скользнул вниз. Исчез. Реб остался один, и через минуту из шале послышался телефонный звонок, быстро смолкнувший. Еще минуты через три вокруг шале возникло какое-то оживление. Реб видел, как засуетились мужчины, которые до сего момента мирно вполголоса беседовали. Один из них бросился в дом, двое других развернулись, сжимая в кулаках пистолеты. «Кто-то их предупредил», — подумал Реб.

Все снова стихло. Послышался почти неразличимый шорох. Реб спрятался за деревом, держа пистолет наготове. «Малыш? — донесся шепот. — Не пристрели меня, пожалуйста». Метрах в пяти возник Дов, который, запыхавшись, сказал:

— Та же машина и те же ребята. Их человек восемь — десять. И подъезжают все новые. Начинается второй Сталинград, дорогой мой. И ставлю раввина против пирожка с картошкой, что охотятся они за нами. — Он усмехнулся: — И все спрашиваю себя, кто прячется в этом проклятом шале.Ты уверен, что не сам Адольф Гитлер?

Через четверть часа они убедились, что на них идет охота: под ними сплошь мигали электрические фонарики, образуя широкий полукруг, прямо в центре которого Дов с Ребом и находились.

— Но в конце концов в Сталинграде-то они проиграли, — сказал Дов.

В этот момент они шли вдоль восточного берега маленького озера Альтаусзе[23] и уже отошли от шале больше чем на километр. Пока им не нужно было бежать. Вперед они шли под прикрытием деревьев, еще не проявляя особого беспокойства. Поскольку, как им казалось, спуск к Альтаусзе был отрезан, они намеревались пробраться дальше на восток, в другую деревушку, Грундльзе, а оттуда либо выйти к Бад-Аусзе, либо найти помощь, либо даже обратиться в полицию. Но идущий впереди Реб вдруг застыл на месте: справа от них появилась другая линия электрических огоньков. Круг почти замыкался.

Им не оставалось другого выбора, как продолжать идти вперед, по прямой, спотыкаясь на середине все более и более обрывистого склона.

Они прибавили шагу, и в светлой ночи перед ними выросли заснеженные вершины Мертвых гор.

— Мы ни за что здесь не пройдем, — сказал Дов. — В любом случае я не пройду. У меня, малыш, нет твоих козлиных ног.

Остановившись, они несколько минут спорили; Лаза-рус — такова была его натура — был готов к схватке, а Реб Климрод умолял его идти дальше. Полукруг электрических огней светился уже метрах в ста, когда они снова тронулись в путь. Им пришлось идти на северо-запад от Грундльзе, и совсем скоро они увидели несколько машин, все с зажженными фарами, которые стояли на маленькой дороге, что вела из Грундльзе и километрах в пяти от деревни упиралась в тупик. А эти фары освещали вооруженных, — кое-кто даже ружьями — людей, которые стояли рядом, вытянувшись в цепочку, лицом к ним.

— Все уцелевшие наци Третьего рейха, — смеясь, заметил Дов.

Он уже дважды падал и потерял очки. В темноте Дов больше почти ничего не видел, и Ребу пришлось помогать ему идти. Люди с фонариками шли за ними по пятам и настигали.

Справа от них появились другие огни — огни Гесля. Уже два часа, как они уходили от погони. Они вышли к месту, откуда было видно озеро Топлиц. Дов отказывался идти дальше. Он кричал в сторону преследователей, что это он — Дов Лазарус, собственной персоной, и готов сразиться с ними.

Но вместо ответа раздалось семь выстрелов, семь отрывистых, легких щелчков двадцатидвухмиллиметрового маузера; во время войны эти пистолеты выдавали только отборным стрелкам вермахта. Ни Реба, ни Дова пули не задели. Они снова принялись карабкаться по все более и более крутым скалам, забираясь вверх, и через несколько минут Дов наотрез отказался идти дальше и выше. Прямо под ними было озеро. Дов сказал, что он останется здесь, в выемке скалы, на своего рода выступе, «откуда открывается великолепный вид», и спокойно мотал головой, без сомнения, улыбаясь в темноте. Он останется здесь, и он еще в силах, даже без очков, помешать этой армии нацистов подойти ближе.

— Подумай, малыш. Да ты наверняка подумал об этом раньше меня, с твоей-то головой: так мы не выберемся, не убежим. Бегают они быстрее нас. Так вот, будь спокоен, малыш, не теряй головы. И слушай, что говорит тебе этот чертов, этот необыкновенный мозг, что сидит у тебя в голове, он говорит тебе, что это наш единственный шанс…

Он, Дов, сумеет продержаться довольно долго, чтобы Реб на своих козлиных ногах пробежался по Мертвым горам и, может быть, успел бы найти подмогу.

— Я больше не двинусь с места, Реб. И что ты сделаешь? Потащишь меня? Во мне добрых девяносто килограммов, это не пустяк. Сматывайся, малыш, сделай милость. Найди того, кого ищешь, и запиши его на мой счет.

...И, естественно, когда Реб Климрод согласился оставить Дова и полез вверх по скалам, он всего через несколько минут после ухода услышал первые выстрелы. Он также слышал, как Дов распевает во все горло: «My bonnie is over the ocean, my bonnie is over the sea»[24].

Реб находился на высоте двести метров, как одержимый, он вскарабкался сюда в темноте, когда уловил глухой шум тела, которое покатилось по склону, чтобы погрузиться в черную, ледяную воду озера Топлиц. Он подумал, что Дов уже мертв. Но совсем скоро вновь размеренными залпами залаяли 45-миллиметровки, и снова запел голос с легким ирландским акцентом.

После последнего залпа он умолк, разумеется.

Той же ночью, около трех часов, Реб вернулся к шале. Ни одного охранника не было видно, но в доме горел свет. Он влез на балкон, и, заслышав его шаги, кто-то спросил по-немецки:

— Вы прикончили их?

— Только одного, — ответил Реб Климрод.

На пороге возник сторож с охотничьей двустволкой на перевес. Едва заметив Реба, он хотел было выстрелить. Но пуля Реба попала ему в горло.

Реб вошел в шале, где находились какой-то безоружный мужчина и одна из двух, но не Герда Хюбер женщин.

— Не двигайтесь, пожалуйста, — сказал он оцепеневшей от страха паре.

Опустив ствол пистолета, он убедился, что в других комнатах никого нет. Мужчина — худое лицо, лоб с большими залысинами, горбатый нос — пристально смотрел на Реба темными глазами.

— Кто вам нужен? — спросил он.

— Эрих Штейр.

— Я знал некоего Эриха Штейра, адвоката в Вене.

— Это он.

— Я не знаю, где он теперь. Может быть, погиб.

— Кто вы? — спросил Реб.

И в это мгновенье через дверь, которую он нарочно оставил открытой, до Реба донесся гул по крайней мере двух автомобильных моторов.

— Кто вы и почему вас столь усиленно охраняют?

— Вы ошибаетесь, — сказал мужчина. — Тот, кого охраняют, уехал сегодня ночью. Я всего лишь владелец шале. И никогда не знал имени того человека, который прятался здесь.

Климрод забрал документы, которые имел при себе мужчина. В то время Реб ни разу ни от кого не слышал об Адольфе Эйхмане.

Яэль Байниш увидел Реба Климрода в Риме 10 апреля 1947 года. Во встрече молодых людей, которые не виделись без малого полтора года, никакой случайности не было. Байниш находился в Италии по заданию «Хаганы», чтобы работать над расширением эмиграции. Спустя три месяца он примет деятельное участие в отправке 4515 человек на борту бывшего американского грузопассажирского судна «Президент Гарфильд», которое будет названо «Исходом».

Он и Климрод поздно утром встретились перед замком Святого Ангела.

— Как ты, черт побери, узнал, что я в Италии? Я нашел твою записку у Берчика в последний момент. Завтра я уезжаю из Рима.

Климрод объяснил, что он зашел к Берчику, "чтобы поговорить с кем-нибудь из «Моссада» или «Хаганы», и что, вынужденный удостоверить свою личность, он назвал фамилии людей, способных за него поручиться.

вернуться

23

Альтаусзе расположено у подножья Мертвых гор, в той части Австрии, что называется Аусерланд, которую Геббельс окрестил «Alpenfestung» («Альпийская твердыня»), где последние нацистские «герои» намеривались до смертельного исхода сдерживать штурм врагов, но которая сдалась пяти американским солдатам, небрежно жующим жвачку. Шестьдесят тысяч гражданских лиц, нагруженных награбленным по всей Европе добычей, прятались здесь в последние месяцы войны.

вернуться

24

«My bonnie is over the ocean, my bonnie is over the sea» (англ.) — Мой милый за океаном, мой милый за морями (строчки из песенки).

— В том числе и твою. А Берчик сообщил мне, что ты в Риме. У тебя есть свободных часа два? Мне хотелось бы кое-что тебе показать.

Он привел Байниша на улочку, выходящую на виа Кре-шенцио, буквально в двух шагах от площади Святого Петра, показал ему табличку с итальянским и немецким текстом.

— Здесь конец маршрута. На Боденское озеро они приезжают из Германии через Линдау и Брегенц или же через перевал Решен, который два года назад переходили и мы. Они едут на машинах, иногда на автобусах, а ночуют в монастырях францисканцев. Я для тебя составил их перечень. Одного из тех, кто их сопровождает, зовут Арни Шайде. Есть еще женщина по имени Герда Хюбер. Вот, держи список фамилий. В Риме заботу о них принимает на себя германский прелат Хайдеман, который руководит одной из организаций Ватикана. Хайдеман снабжает их паспортами Красного Креста. Некоторые из них получают даже сутаны и поддельные документы от иезуитов. Италию они покидают через Бари, а чаще всего — через Геную. Кое-кто едет в Испанию, в Сирию или в Эфиопию, но большинство отплывает в Южную Америку. Сотни нацистов уже бежали таким образом.

Байниш был озадачен.

— Откуда эта лавина сведений?

— Я их получил, занимаясь поисками совсем другого рода, — ответил Реб Климрод. — Мне было необходимо кому-то их сообщить.

Последняя фраза подразумевала, что у Реба нет ни шефа, ни организации, которым он должен был давать отчет. Байниш (его личная карьера пошла вверх: в конце концов его сочли слишком умным для подрывника и начали доверять ему более деликатные поручения) знал, что его бывший попутчик порвал все связи с сионистскими организациями. Кто-то рассказывал ему о Климроде, работающем с этими безумцами из «Накама». Яэль спросил:

— Ты по-прежнему с ними, Реб?

— Нет. Уже давно нет.

— А где Лазарус?

— Погиб.

Других комментариев не последовало. Теперь они шли по набережной Тибра. Байниш разглядывал Климрода и находил, что тот изменился. Изменился не ростом или сложением, хотя Реб и подрос на несколько сантиметров, и прибавил в весе несколько килограммов. Но у него были все та же фигура неудачника, обманчиво медлительная походка, тот же бездонный взгляд. Изменение заключалось в другом — в какой-то усилившейся жестокости, и главное — возникла уверенность в своей судьбе.

— Ты нашел то, что искал, Реб?

— Почти.

Молчание. Потом вдруг Байниш сказал:

— Я всегда дружески к тебе относился. Очень дружески. Если тебе что-либо потребуется…

— Ничего не надо. Спасибо.

И опять молчание. Чтобы чем-то его заполнить, Байниш стал рассказывать о той стране, что зарождалась на берегах Тивериадского озера и реки Иордан, где у них — у Реба, у него, у множества людей, уже приехавших или тех, кто приедет в будущем, — будет наконец-то свое место на земле; он воодушевился, взывал к предстоящим великим делам, хотя бы в пустыне Негев, которую начали осваивать.

Последовал очень спокойный, но окончательный ответ:

— Без меня, — сказал Реб.

— Ты ведь такой же еврей, как и я. Быть евреем может тоже означать жизненный выбор.

— Я ничто. Ничто.

Яэль Байниш переписал (своим мелким почерком ему пришлось заполнить двадцать страниц) список фамилий, монастырей, явок, все те сведения, которые Реб собрал, «занимаясь поисками совсем иного рода». Странным образом чувствуя себя не в своей тарелке, Байниш рассмеялся:

— Можно подумать, что ты делаешь нам прощальный подарок…

— Что-то в этом роде, — подтвердил Реб.

И тут в глубине его светлых зрачков появился какой-то дружелюбный, очень теплый блеск, медленно возникала улыбка. Длинная рука обняла Байниша за плечо:

— Спасибо, спасибо за все.

Реб ушел, перейдя Тибр по мосту, расположенному напротив пьяцца делла Ровере.

— 15 -

Аркадио Алмейрасу было в то время пятьдесят шесть лет. Он мечтал стать художником и вместе с Эмилио Петторути был им лет пять-шесть в начале двадцатых годов; он ездил даже в Берлин, чтобы встретиться с Клее, и прекрасно помнил о трех-четырех визитах, которые нанес Кандинскому в Веймаре. Но это было в те времена, когда он надеялся, что обладает толикой, крохотной толикой таланта. «Хотя нет у меня и ее. Пустыня Гоби». Он спросил:

— А кто, по вашему мнению, это нарисовал?

Высокий молодой человек пожал плечами:

— Фамилия художника вроде бы Кандинжки. Но картина стоит довольно дорого, я в этом уверен. Не меньше тысячи долларов.

Он говорил на вполне правильном, хотя несколько спотыкающемся испанском.

— Вы француз?

— Бельгиец, — ответил молодой человек.

Алмейрас взял маленький холст и поставил его на пороге входной двери, под бледный дневной свет. Эта аргентинская зима была печальна. Он разглядывал картину. Художник очень часто в фамилии Кандинский писал "s" на манер "j". Алмейрас улыбнулся хорошенькой молодой женщине, которая в этот момент проходила мимо его галереи на калье Флорида в Буэнос-Айресе. Он обернулся и сказал:

— Это Кандинский, русский художник, который недавно умер в Париже. И вы правы, этот холст дорого стоит. Во всяком случае, больше тысячи долларов. Вы действительно хотите его продать?

— Мне нужны деньги. Но я его не украл.

Он показал документы, которые, впрочем, мало что значили, где констатировалось, что картина была законно приобретена в Мадриде годом ранее у некоего Маурера и не менее законным образом доставлена да Мадрида в Буэнос-Айрес. Алмейрас заметил:

— Вы упоминали и другие картины…

— Целых четыре, — сказал молодой человек. Он вытащил из кармана крохотную записную книжечку, раскрыл ее на нужной странице и протянул Алмейрасу, который прочел: «З июля 1946 г., Мадрид. У Гюнтера Маурера из Берлина куплено пять картин. Клее. Ф. Марк. Кондинж-ки, Ф. Марк. А. Макке. Заплачено 1200 американских долларов».

— Вы действительно заплатили тысячу двести долларов за пять этих холстов?

— Он просил за них пять тысяч, но спешил продать.

Алмейрас закрыл глаза. «Тысяча двести долларов за холст Клее, два холста Марка, холст Кандинского, работу Аугуста Макке! Эти европейцы и впрямь с ума посходили!»

— И вы намерены все их продать?

— Я не решил, — ответил молодой человек. — Может быть, позднее…

— Или в том случае, если вам сделают выгодное предложение.

Худое, довольно выразительное лицо молодого человека, его светлые глаза заметно смягчались при улыбке.

— Вот именно.

Они условились, что Алмейрас на несколько дней оставит у себя холст Кандинского. Алмейрас очень хотел бы посмотреть четыре других полотна, хотя бы ради собственного удовольствия, но молодой человек сказал, что с собой у него их нет, что они даже не в Буэнос-Айресе, вообще не в Аргентине. Он их оставил на хранение у своего брата в Боготе. Да, у него в Боготе семья — отец, мать и три сестры. И совсем скоро он к ним едет.

— Вы говорите по-немецки? — спросил Алмейрас. Лишь несколько обиходных слов, ответил он. «Jawhol», «Коmmen Sie mit mir»[25] и так далее. Он очень мило рассмеялся.

— «Der Blaue Reiter», — сказал Альмейрас. — «Синий всадник». Так называлась группа художников перед Великой войной 1914 года. Кандинский, Марк, Макке и Клее все входили в нее. Любитель был бы наверняка заинтересован в покупке ваших пяти холстов сразу. Это уже почти своего рода собрание, вы понимаете?

— Понимаю, — сказал молодой человек.

— … Особенно для аргентинцев немецкого происхождения. У нас в Аргентине много немцев, особенно с недавних пор, — Алмейрас усмехнулся, — Франц Марк и Аугуст Макке, оба они погибли во время войны 1914 — 1918 годов. Их холсты очень ценятся коллекционерами. Они погибли, не успев создать много работ. А для людей немецкого происхождения покупать эти полотна все равно, что — как бы сказать? — все равно, что совершать какое-нибудь патриотическое дело…

вернуться

25

Искаженное от немецкого «да»; «следуйти за мной».

— Я понимаю, — с улыбкой повторил молодой человек. — Согласен продать все пять холстов, если будет выгодное предложение. И спасибо за вашу честность. Я этого не забуду.

Нет, он не может сообщить свой адрес в Буэнос-Айресе, но он еще раз зайдет в галерею. Меня зовут Анри Хаардт, сказал он в ответ на вопрос, который на прощанье задал ему Алмейрас.

Семнадцатый день наблюдения стал днем, когда объявился Эрих Штейр.

Диего Хаас был аргентинец, он родился в Аргентине от отца, происходившего из Каринтии, и матери, урожденной (об этом она никогда не забывала напоминать) де Кар-вахаль и прочая, прочая, прочая. Маленький рост этого молодого толсекого блондина был обратно пропорционален его цинизму, который достигал абсолютных высот, а веселая наглость нрава граничила с чистым безумием. Владея немецким и английским языками — кроме, естественно, испанского, — он продолжал изучать право, не в силах окончательно с ним совладать, и недавно был взят в секретари богатейшим немецким иммигрантом по имени Эрих Штейр. На дворе стоял сентябрь, и минувшие пять месяцев службы окончательно раскрыли перед Диего сущность его патрона: Штейр Эрих Иоахим был очень богатым, очень умным, очень образованным, очень элегантным и утонченным, но при этом оставался самым мерзким (это же очевидно, Диего!) из негодяев, по части подлости наверняка идя в группе лидеров. Диего с изысканной вежливостыо адресовал Штейру улыбку:

— Сеньор, я никогда не слышал об этом Кандинском. Но я готов считать его восхитительным.

Он равнодушным взглядом посмотрел на картину и воскликнул:

— Восхитительно!

После чего вышел из галереи на улицу, чтобы поглазеть на сеньорит. Совсем рядом стояла машина Штейра с шо — фером Штейра и телохранителем Штейра. Штейр не жил в Буэнос-Айресе. Сразу по приезде в Аргентину он приобрел — кстати, с помощью Диего — роскошное estancia[26] в окрестностях Кордовы; не прошло и недели после покупки, как было доставлено бесчисленное множество ящиков, содержащих сказочные сокровища. Даже Диего Хаас который гордился своим бескультурьем, пришел в восторг, увидев столько диковин. Одновременно Штейр закладывал основы своего будущего в Аргентине, вернее, в Латинской Америке: он станет консультантом по капиталовложениям своих несчастных соотечественников, которых изгнало с родины мировое еврейство. «Яволь», — ответил невозмутимый Диего, которого мало трогала эта экзальтация: он считал ее наигранной (Штейр был слишком умен, чтобы принимать всерьез подобный вздор; для Диего Штейр был сволочь, и ничего больше, аминь!). Поэтому они действительно объездили всю Аргентину и соседние страны, вплоть до Венесуэлы, Чили и даже Колумбии, побывав в Боготе.

5 ноября 1947 года Алмейрас сообщил Штейру, что владелец пяти полотен, которые последний хотел приобрести, наконец-то ответил согласием.

Штейр вместе с Диего Хаасом выехал в Колумбию якобы для деловых встреч, рассчитывая сразу убить двух зайцев.

В Боготу они прибыли б ноября 1947 года.

— Богота мне внушает ужас, — разглагольствовал Диего Хаас. Впрочем, я презираю и Сантьяго. И Каракас. И Лиму. Ла-Пас и Кито. Я едва переношу и Буэнос-Айрес. Не говоря об Асунсьоне, который вызывает у меня омерзение, и о Каракасе, который я просто ненавижу. Действительно, кроме Рио, хотя там и не говорят по-испански…

— Не будете ли вы любезны закрыть вашу слишком болтливую пасть, — вкрадчиво попросил Штейр, как всегда не повышая голоса. Сидя на заднем сиденье машины, он читал, погрузившись в какую-то папку с документами. Машину вел шофер-колумбиец с профилем черепахи; справа от него устроился телохранитель, некий Грубер, которого Диего считал ничуть не умнее коровы (а о коровах Диего был невысокого мнения). Сам Хаас обосновался сзади, рядом с адвокатом.

— Я не слишком хорошо знаю Европу, — продолжал Диего, ничуть не смутившись грубым окриком хозяина. — Так, несколько юбчонок кое-где. Я почти уговорил Мами-ту — мою маму — дать мне денег, чтобы год-другой пожить в Париже, когда вы, нацисты, тоже стали заниматься там туризмом. Я по-своему жертва Третьего рейха.

Час назад прибывший из Каракаса самолет высадил троих мужчин в аэропорту Боготы Эльдорадо…

— Хаас, еще одна из ваших глупых шуток, и я попрошу Грубера набить вам морду. Что он сделает с радостью.

...а сейчас они подъезжали к центру города.

Итак, в центре Боготы они оказались в начале пятого 6 ноября. В Боготе моросил мелкий, пронизывающе холодный дождь, что, несомненно, объяснялось местоположением столицы — более двух тысяч шестисот метров над уровнем моря. Они сразу направились в свой отель, расположенный рядом с дворцом Сан Карлос, где когда-то жил Боливар. В регистратуре Штейра ждала записка. Написана она была по-испански и подписана неким Энрике Хаардтом. Диего ее перевел.

— Он пишет, что если вы по-прежнему желаете купить эти картины, то каждый день сможете его найти после шести часов вечера но адресу: каррера де Баката, 8, в квартале Чапинеро.

Сначала Штейр намеревался отложить это дело на завтра, а затем, влекомый, как считал Диего, своей лихорадочной жаждой увидеть наконец эти полотна — он ждал этого целых два месяца, — решил ехать в тот же день, вечером. Хаас помнит, что они подъехали к дому № 8 по каррера де Баката в восемнадцать часов пятнадцать минут. Перед ними был совсем новый жилой дом, который, казалось, даже еще не заселили, хотя едва они подошли к двери, как появился мужчина и сообщил им, что, действительно, квартира на шестом этаже уже занята. Именно эль сеньором Энрике Хаардтом, и эль сеньор Хаардт только что пришел, а значит, у себя.

Надо дать представление об этом доме, чтобы понять все, что произошло дальше.

Войдя в дом, вы сперва оказывались в первом узком холле — отсюда можно было попасть в подвал и помещение привратника, — имевшем продолжение в виде лестницы, первый пролет которой заканчивался площадкой. С нее налево еще шесть ступенек вели в другой холл, куда выходили и две клетки лифтов, и запасная лестница.

Путь, как обычно, прокладывал Грубер, а следовательно, он первым и подошел к лифтам. Грубер опережал Штейра на три метра, а Диего Хааса и того больше; последний остановился перекинуться парой слов со сторожем и нашел его «странным»…

Хаас услышал три выстрела, но в тот момент не понял, кто стрелял. Он как раз поднялся по-первому пролету лестницы и уже намеревался вступить на промежуточную площадку. Он застыл в растерянности, совсем не зная, чего ему больше Хотелось: пойти взглянуть, что происходит, или, наоборот, «по-быстрому свалить под тем предлогом, будто бежит за помощью». События не оставили ему выбора: над ним нависла чья-то высокая фигура и спокойно скомандовала по-испански:

— Вызовите сторожа, скажите, чтобы шел сюда. Произошел несчастный случай.

Хаасу не пришлось никого вызывать: сторож сам слышал выстрелы (но шофер-колумбиец, который привез Штейра и двоих его спутников, не слышал: за это время наружную дверь заперли). Хаас, определенным образом успокоенный невозмутимостью незнакомца, преодолел последние ступени.

Он вышел на вторую площадку. Грубер лежал на полу, прижавшись к металлической двери одного из лифтов; возникало странное впечатление, будто он, прислонив щеку к металлу, — слушает какой-то подозрительный шум. Но из его затылка лилась кровь.

Эрих Штейр, невредимый, стоял в нескольких метрах от Грубера, подняв руки вверх, с выражением испуганного изумления на лице.

— Ложись на пол, — донеслось до Диего Хааса. Он тут же исполнил команду, как и сторож, который, едва переводя дух, в это мгновенье взбежал на площадку. Длинная костлявая рука мелькнула перед глазами Диего и принялась его обыскивать.

— Пожалуйста, без щекотки. Я ее боюсь. Оружия, слава Богу, нет. При моем уменье, я бы порезался даже маникюрными ножницами.

— Мне от вас ничего не нужно, — серьезно сказал незнакомец. — С вами ничего не случится, если вы будете вести себя смирно.

вернуться

26

Estancia (исп.) — поместье.

— Я буду тих, как ангел, — обещал Диего со всей убедительностыо, на какую был способен. — Во всяком случае, я уже раньше решил провести вечер, лежа ничком на животе.

Незнакомец обыскал и сторожа, но безрезультатно. Наступила тишина, а когда незнакомец снова заговорил, до Диего донеслась немецкая речь:

— Ты узнаешь меня, Эрих?

— Да, Реб Климрод, — ответил Штейр. — Ты сильно вырос.

Тишина.

— Она погибла в Белжеце, Эрих. Как Мина и Кати. Ты специально просил отправить их в Белжец или же предоставил право выбора эсэсовцам во Львове?

— Специально я лагеря не выбирал. Реб, тот молодой блондин, которого ты уложил на пол, понимает все, что мы говорим. Иначе говоря, тебе и его придется пристрелить."

— И я был в замке Хартхайм.

— Это я просил Эпке показать тебе, если он их найдет, фотографии, перед тем как тебя убить. Он сделал это?

— Да.

Снова тишина. И опять послышался голос Штейра:

— Я не боюсь, Реб. Что бы ты со мной ни сделал.

— Прекрасно.

— Каким образом ты меня разыскал?

— Благодаря почтовой открытке, которую ты послал жене из Буэнос-Айреса, сообщая, что добрался благополучно. Однажды ночью я произвел у нее обыск. Тогда я не обратил на открытку внимания. Но потом вспомнил о пьесе, что ты написал, той, чье действие происходит в Венеции. Одного из твоих героев тоже звали Тарантелле, как и отправителя открытки.

— Иметь литературные претензии небезопасно, — заметил Штейр. — У тебя в самом деле есть полотна Клее, Марка и Макке?

— Нет. Во всяком случае, нет с тех пор, как ты их украл. Иди в лифт, Эрих. В правый.

— Все в Кордове, Реб. Абсолютно все. Будь у меня время, я мог бы сделать, чтобы все вернулось к тебе законным образом.

— Иди.

— Если я умру, ты потеряешь все, Реб. Все, что принадлежало твоему отцу, которого ты так любил.

Четвертый выстрел заставил Диего Хааса приподнять голову. Он увидел Штейра, который по-прежнему стоял, но скорчив гримасу от боли и удерживаясь лишь на одной левой ноге: пуля раздробила правое колено.

— Не старайся заставить меня просто пристрелить тебя, Эрих, тебе это неудастся. Заходи в лифт.

Штейр пошел, подпрыгивая на здоровой ноге и держась за стену,

— Вы действительно говорите по-немецки? Несколько секунд Диего Хаас даже не соображал, что вопрос обращен к нему. Он даже не попытался солгать.

— Свободно, — ответил он. — Но я всегда ездил в Европу лишь для того, чтобы проверить, что там у дам под юбками.

Он впервые увидел лицо человека, которого Штейр называл Реб Климрод; его черты были искажены пугающей гримасой ненависти и отвращения. Но голос по-прежнему оставался фантастически спокойным:

— Встаньте, пожалуйста, и подойдите сюда.

Хаас поднялся с пола. Он увидел кабину лифта, которая сперва показалась ему ничем не примечательной. И лишь потом он заметил, что ее стенки были сделаны из блестящих стальных пластин так, словно, нарочно забыли поставить прочую гарнитуру.

И в кабине на уровне человеческого роста висели в ряд три фотографии; на всех был изображен один и тот же человек, который полз по полу — наверное, в каком-то подвале, — широко раскрыв рот, искореженный страданием.

— Это мой отец, Иоханн Климрод. Всмотрись в него, Эрих. У тебя будет на это время.

Штейр вошел в кабину и упал на пол в углу. Он попытался, наверное, что-то сказать, но стальная дверь задвинулась и щелчок замка заглушил его голос. В закрывшейся двери было сделано застекленное окошечко размером в две человеческие ладони. Очень скоро в нем показалось лицо Эриха Штейра. Хаас видел, как шевелятся его губы, производя неслышные звуки.

— Как вас зовут?

— Хаас. Диего Хаас.

— Отойдите. Я не хочу причинять вам боль. Сядьте подальше, вместе с другим человеком. Он вовсе не сторож и ни за что не несет никакой ответственности. Он ничего не знал о том, что я сейчас намерен сделать. Сидите оба смирно.

Сказав это, Климрод принялся за работу. Из кабины запасного лифта он вытащил холщовую сумку и концы электроприводов. На секунду он замешкался; его светлые глаза широко раскрылись, губы дрожали, казалось, он сейчас расплачется. Но он подключил провода, и только тут Хаас заметил кровь, стекающую по тыльной стороне его левой ладони, потом окровавленную дырку в куртке над локтем: «Его задела пуля Грубера».

Казалось, что подключение проводов ничего не дало. Не было искры, вообще ничего заметного.

Отступив на шаг, Климрод пристально посмотрел в окошечко. Однако спустя несколько секунд коснулся пальцами стальной двери лифта. Жест, который он повторял много раз в течение последующих минут в абсолютном молчании. Вплоть до того мгновенья, когда он, даже не повернув головы, по-немецки обратился к Хаасу:

— Подойдите потрогайте.

И Хаас снова подчинился. Он протянул дрожащую руку, но тут же ее отдернул: сталь сильно нагрелась.

— И это еще не все, — сказал Климрод отрешенным, каким-то мечтательным голосом. — Через минуту металл раскалится докрасна…

Лишь после этого он нажал на кнопку. Послышался приглушенный звук, характерный для работающих лифтов, хотя стальная кабина пошла вверх бесконечно медленно, почти незаметно, должно быть, в минуту на сантиметра два-три.

Затем Климрод достал из холщового мешка восемь серебряных подсвечников и столько же свечей.

Он поставил их в ряд перед кабиной, стальная обшивка которой начала слегка краснеть. Диего Хаас больше не решался заглянуть в окошечко.

— Восемь подсвечников, восемь огней, — сказал Климрод. — По две на каждого члена моей семьи…

Поставив свечи, он одну за другой зажег их. Глаза Штейра, смотрящие в окошечко, — лицо его словно расплавилось от боли, — казалось, тоже вспыхнули. Диего почудилось, что Штейру хотелось что-то сказать. Климрод сделал еше шаг назад и начал что-то читать нараспев на языке, который Диего Хаас сперва не мог определить. Когда он кончил чтение, над желтым пламенем свечей, под раскалившейся докрасна кабиной, возникла пустота. Лифт шел вверх; его стальная обшивка раскалялась все больше и больше. Диего Хаас, охваченный дрожью ужаса, опустил голову.

— Встаньте, пожалуйста. Оба.

Приказ был отдан по-испански.

Он велел им спускаться вниз по первому, короткому пролету, потом — по прямой лестнице. Они уже были посередине лестницы, когда их заметил шофер-колумбиец.

Две пули, пущенные Ребом Климродом, прошли слишком высоко над головой мужчины, который тем не менее не пожелал служить мишенью и скрылся в проеме наружной двери.

— Сюда.

Они попали в квартиру сторожа.

— Зайдите сюда, пожалуйста, — приказал Климрод сторожу. После чего, повернув ключ, запер дверь стенного шкафа. Зато Диего Хааса толкнул вперед. Они подошли к другой двери, от которой у Климрода был ключ, оказались на улочке, где стоял «фольксваген».

— Сядьте за руль, пожалуйста. Моя рука будет мне мешать. Надеюсь, что вы умеете водить машину.

Позади них раздался топот бегущих ног: это бежал шофер. Одна из пуль пробила зеркало заднего обзора и рикошетом задела правое крыло. Климрод пару раз выстрелил в ответ, вероятно, не желая поражать цель.

— Поезжайте, прошу вас.

Пули еще раза два царапнули кузов, но Хаас, развернувшись на полной скорости, вывел машину из-под обстрела. Очень быстро они выехали на авенида Каракас. Хаас спросил:

— И куда мы едем?

— В аэропорт.

— Шофер сообщит в полицию. А сеньор Штейр имел здесь очень могущественных друзей.

— В аэропорт!

— Прямо волку в пасть, — возразил Диего.

Он начал приходить в себя, вновь обретать всю свою бойкость, хотя еще и чувствовал ужас той сцены, свидетелем которой ему довелось стать. Он спросил:

— Что такое вы читали перед свечами?

— Кадиш — еврейскую заупокойную молитву.

— Значит, вы еврей?

— Теперь нет, но некоторое время был им, — ответил Климрод…

...и вдруг закричал: «С-Т-0-Й-Т-Е!»

«Фольксваген» выезжал на просторную эспланаду, и ему наперерез мчались две машины из военной полиции.

— Разворачивайтесь. Скорее, прошу вас.

— Зовите меня Нуволари, — попросил Диего.

И он сделал такой бешеный разворот, словно от этого зависела его жизнь. "Конечно, от этого она и зависит, Д тройной ты дурак! Если этот верзила с тихим, наводящим ужас голосом и светлыми глазами сам не убьет тебя, то policia militar[27] непременно начинит тебя свинцом, они стреляют по всему, что движется…" Он на полной скорости понесся в сторону ипподрома Техо. Он переживал самые волнующие минуты в своей жизни.

Ибо и справа, и слева, и сзади внезапно появлялись другие машины, а Диего, увлекшись этой игрой, с необъяснимой легкостью делал все возможное, чтобы оторваться от них, ценой какой-то исступленной гонки…

...вплоть до той секунды, когда по приказу Климрода ему пришлось нажать на все тормоза. Он даже не успел понять («Все готово, не волнуйтесь», — сказал ему Климрод своим тихим голосом), как оказался за рулем грузовика и уже мчался на запад, встречая по пути полицейские машины, преследующие «фольксваген»…

Спустя совсем немного времени дорога головокружительно пошла вниз, превратившись в непролазно грязную тропу, которую с трудом можно было разглядеть сквозь серую пелену лившего как из ведра дождя; на каждом повороте фары выхватывали из темноты то стену заросшей лесом скалы, то пугающую пустоту пропасти. По крайней мере десяток раз, неуклюже нажав на тормоза, Диего Хаас чувствовал, что грузовик, увлекаемый чудовищной силой инерции, начинает скользить по желтой грязи прямо к бездне. И всякий раз благодаря чистому чуду ему удавалось не потерять управление. «Я не смогу остановиться, даже если захочу. Это последнее падение, Диегуито!»

Лишь после нескольких часов этого безумного спуска вдруг возникло какое-то подобие маленькой площадки. Хаас резко крутанул руль, привстав, нажал на тормоз, что не помешало грузовику крепко врезаться в скалу.

Но он наконец-то остановился.

Они одновременно спрыгнули на землю. В уголке скалы находилась ниша с лазурно-золотой статуей пресвятой Девы, у ног которой стояли в консервных банках цветы, а также иконки, благодарящие Мадонну за то, что она позволила шоферам грузовиков и водителям автобусов уцелеть после такого адского спуска.

— Все ясно, — весело сказал Диего Хаас. — Просто я не такой уж плохой водитель, в сущности…

Он обернулся и увидел, что Реб Климрод плачет, прижавшись лбом к скале.

После этой и еще одной остановки (они ее сделали, чтобы заправиться бензином) им понадобилось добрых четыре часа, чтобы добраться до маленького городка Вильяви-сенсио, расположенного двумя километрами ниже Боготы. За время их общей безумной гонки между Климродом и Хаасом установилось некое весьма странное согласие. При выезде из Вильявисенсио — ехали они на восток — Реб Климрод спросил, где они находятся и что их ждет впереди. Диего Хаас расхохотался:

— Я никогда не был слишком силен в географии. Как, впрочем, в истории, в испанском, в иностранных языках, в физике и химии, а также в математике. А заботами Мамиты я навсегда был освобожден от гимнастики. То, что в этих условиях мне почти удалось получить звание лиценциата права, представляет собой, несомненно, один из самых отвратительных скандалов во всемирной истории университетов. Ну ладно. В общем, справа нет ничего. Слева — полная пустота. А прямо перед нами и того хуже.

— То есть?

Диего протянул руку, подумав при этом: «Все, что ты сейчас делаешь, мой маленький толстенький Диего, по-моему, выглядит историческим событием». Он сказал:

— Вы пройдете примерно две-три тысячи километров в какой-то момент повернете направо. Это будет Амазонка. Там вы сядете за весла и, теоретически, проплыв еще тысячу километров — это займет около месяца, — вы достигнете Атлантики. Там вам не останется ничего другого как вернуться в Австрию.

Он поднял глаза и снова вздрогнул, увидев это худое испепеленное какой-то внутренней страстью лицо.

— Они будут преследовать вас, — продолжал он, тут же пожалев о своей предшествующей выдумке. — Только нас, в Аргентине, они вложили более ста миллионов долларов. Таких людей, как Штейр, полно повсюду, на все" континенте, и я слышал разговоры об организации, кого рая доставит к нам сюда еще и новеньких. Они не могу оставить безнаказанным то, что вы сделали со Штейром это может заронить кое-какие мысли в головы других людей. Сторож дома…

— Это был не сторож. Я платил ему, чтобы он играл эту роль, но больше ничего он не знал. Он считал, что участвует в розыгрыше. Не обвиняйте его, пожалуйста.

— Он говорил по-немецки?

— Нет.

— Значит, он не мог понять, о чем вы говорили Штейром… — Диего улыбнулся, сверкая желтыми глазами: — В общем, я единственный свидетель, единственный кто знает вашу фамилию…

Он схватил Реба Климрода за руку, силой заставив его вытащить из-за пояса сорокапятимиллиметровый маузер, и тянул руку на себя до тех пор, пока ствол не уперся ему в висок:

— Бах! — весело сказал он. — Но мне было бы грустно, ее скрою.

Они заехали в местечко Пуэрто-Лопес и оттуда, поскольку над ними дважды пролетал маленький самолет, неожиданно выехали на другую дорогу, которая пролегала в травяном океане Llano[28], в жужжащей от жары тишине. Они двинулись прямо на юг по той простой причине, что обнаружили едва заметную и уже начавшую зарастать тропу.

Они ехали из Боготы уже сорок с небольшим часов, когда оставили позади Сан-Карлос-де-Гуароа и поздним утром 9 ноября добрались до Амо-де-Чафураи. Дальше не было никакого жилья, кроме одного-единственного зарегистрированного ранчо ла Оркета, конечный пункт их последнего этапа, который занял у них целый день езды, четырнадцать часов. Далее тропа обрывалась.

Диего пытался пробраться на грузовике чуть дальше, но в конце концов был вынужден капитулировать перед речкой, через нее не было ни одного моста, и, несмотря на все поиски, они не могли отыскать брода.

— Ну вот, приехали, — сказал совершенно удрученный Диего Хаас.

Лишь звук выключаемого мотора всколыхнул давящую тишину. И еще сильнее Диего вдруг пережил чувство какого-то непоправимого безумия, которое вот-вот должно свершиться.

Сумасшедший, продолжавшийся несколько часов спуск из Боготы по этой нависшей над пропастью тропе, на которой они двадцать раз должны были погибнуть, — в этом спуске не было ничего преднамеренного, он был продолжением их бегства из квартала Чапинеро. Потом их стремительный бросок на восток, с каждым часом все больше погружающий их в какой-то обесчеловеченный мир, был почти такой же игрой, как и движение вперед, сантиметр за сантиметром, к самому краю бездонной пропасти.

«Но теперь мы достигли предела предела...»

Он влез на подножку, а оттуда даже на крышу кабины Его не столько поразило то, что он увидел, — лес, галереей тянувшийся над желтой рекой и местами совершенно ее скрывавший, — сколько то, что виделось ему за этим лесом: эта абсолютная, неведомая, зеленая и вязкая необъятность, простирающаяся на сотню тысяч квадратных километров, кишащая насекомыми — от одной мысли об этом дрожь пробегала по коже, — хищными зверями и…

— Послушайте, — неожиданно сказал он с серьезностью, удивившей его самого, — это безумие. Невозможно, чтобы вы всерьез думали продолжать идти в одиночку, вперед…

— Мне хотелось бы попросить вас об одной вещи, — очень мягко сказал Реб. — Грузовик, что мы использовали, я арендовал у человека, который не знал, что я с ним намерен делать. Этот человек — его фамилию и адрес вы найдете в машине — рискует навлечь на себя неприятности. Помогите ему, попытайтесь убедить полицию в его невиновности. И, пожалуйста, заплатите ему…

На Ребе были лишь сапоги, брюки и полотняная рубашка, пять дней назад купленные в Вильявисенсио. Он вытащил из-за пояса кольт-45 и положил, его на капот:

вернуться

27

Policia militar (исп.) — военная полиция.

вернуться

28

Llano (исп.) — равнина.

— Возьмите или выбросите. Что касается денег…

Он вытряхнул на капот содержимое холщового мешка, из которого в Боготе достал подсвечники и свечи. Упали две книги, три паспорта и куча банкнот. Он забрал лишь книги, которые снова сунул в мешок, и перекинул его лямку через плечо,

— Ну, спасибо. Я вспомню о вас, Диего.

И в ту же секунду тронулся в путь.

Диего Хаас вспоминает, как он несколько раз кричал, умоляя его вернуться, охваченный необъяснимым отчаянием. Но казалось, что Климрод так его и не услышал. Он вошел прямо в лес, который через мгновенье жадно поглотил его.

Спустя два дня, 13 ноября 1947 года, Диего Хаас, вернувшийся к цивилизации, был арестован солдатами, которые сперва били его по голове, а потом и по другим частям тела. Они доставили Диего в Вильявисенсио, а оттуда в Боготу, где его допросили с достойной всяческих похвал строгостью. Тем не менее он упрямо придерживался своей первой версии: он оказался всего лишь невинной жертвой, которую Безумный, угрожая громадным пистолетом и дюжиной гранат, заставил вести сначала машину, потом грузовик до крайней границы Llano, куда самому ему, разумеется, не пришла бы в голову нелепая мысль забрести. Нет, Безумный не назвал своей фамилии, не сказал, какие причины заставили его заживо сжечь эль сеньора Эриха Щтейра, «моего горячо любимого хозяина, чья гибель повергает меня в горе. Олле!» (Финальное «олле» он произнес про себя.) От эль сеньора Штейра, когда автогеном разрезали стальную кабину лифта, осталась только довольно омерзительная кучка обгоревшего мяса…

А как выглядел Безумный?

— Ему примерно лет тридцать пять, — рассказал Диего Хаас. — Я бы сказал, что рост у него метр семьдесят, жгуче черные волосы и глаза, шрам на левой щеке. И у него нет первой фаланги на мизинце левой руки. Ой, чуть было не забыл: он хромает. Верно, он говорит по-немецки, но с очень сильным русским акцентом. Нет, нет не с польским, а с русским. Я все-таки русских знаю! Он не может быть настоящим немцем. Однажды он упомянул при мне Каракас и Венесуэлу. Однако, по моему мнению, он направляется к границе Эквадора, прямо на юг.

Ему еще раз врезали под тем надуманным предлогом, будто его описание Безумного не совпадает с тем, что дал сторож, который был вовсе не настоящим сторожем, а случайным статистом. Диего ответил, что ничего удивитель-ного в этом нет, поскольку заменяющий сторожа человек был явно близоруким и алкоголиком (что оказалось правдой).

После этого его Мамита в Буэнос-Айресе, у которой были светские связи и большие средства, смогла вмешаться и объяснить, что ее единственный сын, этот кретин, и к тому же неудачник, — может быть кем угодно, но только не преступником, способным служить пособником «польского еврея или русского коммуниста». Выпущенный вскоре на свободу, Диего отыскал владельца грузовика, которого не слишком потревожила полиция (ему выбили всего несколько зубов), вернул ему долг и щедро вознаградил за все злоключения, отдав часть из двенадцати тысяч шестисот двадцати пяти долларов, оставленных Ребом Климродом. Остальное он отдал сторожу который небыл настоящим сторожем, хотя тот вышел из тюрьмы благодаря Диего, не понеся другого ущерба, кроме трех отрубленных пальцев.

Стимулируемые текстильным промышленником из Ме-дельина, который предлагал вознаграждение в двадцать пять тысяч долларов за поимку Безумного, поиски продолжались четыре недели в зоне протяженностью в тысячу километров, от Нунчии на севере до эквадорской границы на юге.

На востоке же в охоте за Безумным приняли участие две колонны солдат и три самолета. Добрались даже до крайней точки, куда заехал грузовик, и прочесали льяно на десятки километров в округе. Но без излишней надежды, каким бы сумасшедшим он ни был. Безумный не мог быть настолько безумен, чтобы пойти напрямик через лес.

Король тем временем был на пути к своему будущему королевству.

III. ГУААРИБОС

— 16 -

Однажды сам Король признался Дэвиду Сеттиньязу, что он не в силах припомнить тот маршрут, которым шел. По сути дела, если бы не упорство Сеттиньяза, то Реб никогда бы не дал себе труда снова пройти по своим следам. Он не был по природе человеком, которого заботили подобные мелочи. Но Сеттиньяз проявил настойчивость и добился своего: в марте 1969 года они с Королем вылетели на громадном вертолете, запасшись множеством карт, и обследовали весь район.

Король никогда не давал никаких объяснений по поводу своего фантастического перехода через лес. Он прошел почти по всему течению реки Гуавьяре, затем добрался до небольшого селения Сан-Фернандо-де-Атабопо, на венесуэльской территории, где-то в феврале 1948 года после ста дней пути.

Из Сан-Фернандо молодой человек мог бы без особого труда спуститься вниз по течению Ориноко, достигнув Гвианы, берегов Карибского моря и Каракаса.

Однако он шел прямо на восток, действительно углубляясь на территорию Амазонии, никуда не сворачивая, к неведомым истокам Верхнего Ориноко, пробившего себе долину между напоминающими формами города в горной гряде Парима — головокружительными, загадочными вершинами, что возносились над влажными джунглями, слов-нo чудовищные трубы органа — отдельные из них достигали в высоту двух с половиной тысяч метров.

На следующий год Дэвид Сеттиньяз в одиночку еще раз облетел этот район. В Сан-Фернандо-де-Атабопо на Ориноко он нашел городок в две-три тысячи жителей, чьи низкие домики сгрудились вокруг непременной площади Боливара, — город был почти заброшен более полувека, хотя когда-то был столицей «Territorio de — Las Arnazonas»[29] и опорным пунктом серингерос, которые изо всех сил пытались сохранить жизненно необходимую добычу каучука[30]. Вылетев на вертолете из Пуэрто-Айакудо, он поднялся к истокам Ориноко, сначала до Ла-Эсмеральды, которая, когда здесь проходил девятнадцатилетний Реб Климрод, была передовым постом венесуэльской администрации. Далее Сеттиньяз проник в запретную зону, миновал три недавно обосновавшиеся здесь католические миссии — самая старая была основана лишь в 1951 году[31]. Он совершил посадку в третьей и последней миссии — Планаталье, — где миссионер, итальянец по имени Бартоли, Принял его очень приветливо.

В Каракасе — было это в 1970 году, двадцать лет спустя после перехода через лес Реба Климрода, — Сеттиньязу сказали: место, куда он удачно слетал на вертолете, было территорией яномами, которых всего два десятка лет назад называли гуаарибос — «люди-обезьяны» My peligrosos, senor…[32]. Яномами были последним большим амазонским племенем, которое наотрез отказалось от всяких контактов с цивилизацией.

В апреле 1948 года до них добрался Король, проделав в полном одиночестве свою одиссею протяженностью две с половиной тысячи километров.

До этого ему часто приходилось сталкиваться с индейцами. Еще не достигнув берегов Ориноко, и в Сан-Фер-нандо-де-Атабопо и далее, когда он продолжал идти вверх по течению необъятной реки. Несколько раз ему удавалось сесть к ним на пирогу, иногда плыть с ними по нескольку дней. Эти индейцы с горем пополам иногда говорили по-испански, и, судя по всему, появление белого человека нисколько их не удивляло…

А потом ему пришлось столкнуться с оголодавшими серингерос, когда в течение целой недели он делил с ними тяготы своего путешествия. Они предупредили его: макиритарос в основном миролюбивые люди, может быть, слегка вороватые, не больше. Но вот гуаарибос… «Они убьют тебя, парень, и ты даже не заметишь, откуда к тебе придет смерть». И они принимались рассказывать ему жуткие истории о свирепости «людей-обезьян», которые жили где-то между Венесуэлой и Бразилией, между верховьями Ориноко и развилкой рек Бранку и Негру, сливающихся на бразильской территории.

вернуться

29

«Territorio de — Las Arnazonas» (исп.) — «Территория Амозонии».

вернуться

30

Она завершилась в первые годы ХХ века, когда британцам удалось тайком вывезти из Бразилии семена гевеи и насадить каучуковые плантации в юго-Восточной Азии.

вернуться

31

В этот год французко-венесуэльская экспедиция обследовала истоки Ориноко.

вернуться

32

My peligrosos, senor (исп.) — очень опасные люди, сеньор.

Не имея никаких бумаг и паспорта, Реб Климрод пересек вплавь и на плоту колумбийско-венесуэльскую границу, а значит, Ориноко в районе Сан-Фернандо. Он не заглянул в эту деревеньку и не посетил те ранчо, что попадались ему на пути. Завидев миссию Ла-Эсмеральда, он не зашел и в нее, ожидая наступления ночи, чтобы обойти тогдашние ее строения. До поселения гуаарибос он, наверное, добрался к концу марта. Их встреча произошла дней через двадцать.

Еще не настал день, свет был каким-то сумеречным — ни один луч солнца никак не мог пробиться сквозь густую листву деревьев и лиан, что высились над землей в несколько десятков метров. Отдельные лианы были метр в диаметре, и в этих зеленоватых, как в подводном царстве, сумерках они напоминали чудовищных змей. Иногда это действительно были змеи. Под ногами расстилался зловонный и прелый слой гниющей листвы, в котором кишела своя жизнь. Создавалось впечатление, будто двигаешься в темно-зеленом, трепещущем чреве какого-то сказочного животного.

Он остановился, но не из страха, а просто, чтобы перевести дух. В правой руке он держал мачете, которое выменял у кого-то на часы. Вряд ли его сейчас узнал бы Диего Хаас: Реб сильно похудел, и тело его преобразилось — юношеская угловатость исчезла навсегда. Он перестал расти — в нем теперь было метр восемьдесят семь сантиметров, — став тем Ребом, которого всегда знал Дэвид Сеттиньяз. Лицо его покрылось загаром цвета старого золота, который резко контрастировал с его светлыми глазами, а отросшая борода — она никогда не была особенно густой — придавала ему какой-то мистический вид, присущий изображениям Христа в Мексике. Когда он обнаружил лагерь индейцев, то за спиной оставались шесть часов беспрерывной ходьбы по пятидесятипятиградусной жаре, при удушающей влажности, и всю неделю он фактически беспрерывно шел вверх.

Восстановив через минуту нормальный ритм дыхания, он вновь пустился в путь. Не пошевелив ни один листик, он проскользнул сквозь стену растительности и через несколько метров вышел на открытое место, раскорчеванное в длину приблизительно метров на шестьдесят.

Три хижины стояли на этой искусственно созданной опушке. Они были треугольными, как и предупреждали его серингерос, а пальмовые стволы, которые их поддерживали, не были срезаны каким-либо металлическим инструментом: их вырвали из земли и разбили при помощи скручивания, как это обычно делают гуаарибос. Никаких признаков жизни, кроме слабого костра, который дымился в переувлажненном воздухе.

Он долго стоял неподвижно на краю открытого пространства, которое оттеняло темную зелень леса бликами рассеянного света, который внезапно желтел и, застывая на вершинах деревьев, светлел до какой-то ослепляющей белизны. Затем он медленно пошел вперед. Подошел к маленькому очагу, положил свой холщовый мешок, разделся, сняв все, вплоть до сапог. Одежду и обувь он старательно сложил в кучу рядом с очагом, из которого в совершенно неподвижный воздух струился дымок, сверху положил мачете острием к себе, а ручкой к приходящему.

Затем он отошел на три-четыре шага назад и вновь замер, совершенно обнаженный, слегка запрокинув голову и глядя в маленькое отверстие в своде листвы, которое еще позволяло верить в солнце. Все его тело тоже было покрыто бронзово-золотистым загаром, как лицо и руки, а выступивший пот подчеркивал его тонкие и длинные мышцы. Он ждал, и прошло несколько минут, прежде чем, снова послышались еле уловимые шорохи, которые он различил сквозь дыхание леса.

Эти пятеро появились одновременно, выйдя из своего укрытия, куда они скрылись при его приближении с ловкостью рептилий, без единого звука. Рост самого высокого из них достигал метра шестидесяти, все они были молодыми, обнаженными и атлетически сложенными людьми; кожа у них лоснилась, словно покрытая глазурью; они были весьма искусно раскрашены черными и красными узорами — прямоугольниками и ромбами, а на правой руке у каждого был привязан пучочек разноцветных перьев; все это было поразительно красиво.

Но самым главным в эту минуту были, конечно, их большие натянутые луки, все длинные стрелы которых были направлены на Реба Климрода. Его полная неподвижность, вероятно, произвела на них впечатление. Они осторожно приблизились, медленно его окружив, и прежде всего его обнаженной кожи коснулись наконечники их боевых стрел, пропитанные ядом кураре. Один из них затем поднял мачете, потрогал пальцем лезвие и, стремясь убедиться в прочности металла, попытался его разбить. Он внезапно наотмашь ударил по пальмовому шесту и разрубил его пополам. Индеец рассмеялся, и смех его словно послужил сигналом для других: целая группа мужчин, женщин и детей сразу вышла из леса, как будто совершенно безмолвные, обнаженные тени. По мере того как исчезала робость, они окружали этого гиганта, который продолжал стоять не шевелясь. Человек, поднявший мачете, первым дотронулся до Климрода и рассмеялся снова, когда в том месте, где скользнуло лезвие ножа, выступила капелька крови. Подошли поближе и другие; некоторые начали скоблить ногтями его кожу, чтобы наверняка убедиться, что ее цвет не краска (серингерос рассказывали, что с одного захваченного негра они почти содрали всю кожу, так как были изумлены неизвестным им цветом, прежде чем убедились, что он черный от природы).

Наконец все они, включая и женщин, начали его ощупывать, дергать за волосы. Но больше всего, казалось, они были зачарованы цветом его глаз. Но разница в росте была велика — Реб казался Гулливером в стране лилипутов, — им пришлось отходить назад, чтобы заглянуть ему в глаза, и даже запрокидывать для этого головы. Никто еще не произнес ни слова, и первым из них заговорил один старик с оттопыренной до уха щекой, ибо он что-то засунул в рот, из которого сочилась какая-то зеленоватая жидкость. Произнесенная им фраза, вероятно, заключала в себе угрозу. Тем временем, несколько человек завладели его одеждой, сапогами, сумкой. Кто-то из них напялил на себя его рубашку, второй штаны, а третьи очень заинтересовались сапогами — ставили их себе на голову, на тонзуру и весело смеялись.

— Атчика (друг), — сказал Реб.

Почему-то его призыв к дружбе остался без ответа.

По словам Короля, он начал их преследовать и шел по их следам «дней восемь — десять», не отходя от них более чем на сто метров. Ему приходилось идти обнаженным, так как они забрали у него все, кроме двух книг, которые ему удалось спрятать еще до их появления на лужайке. Король рассказывал, что они неоднократно пытались отогнать его от себя, либо обращаясь к нему с угрозами, либо просто выпуская в его сторону маленькие охотничьи стрелы; раза два они даже легко его ранили, но не выражали явного намерения убить.

Спустя восемь-десять дней — Король, впрочем, признавал, что могло пройти и больше времени — он достиг полного истощения физических сил. Все его тело было искусано миллионами насекомых, ноги стерты в кровь, изъедены клещами, этими отвратительными козявками, что в сырых зонах проникают человеку под кожу, образуя гноящиеся раны, отвратительные и чудовищно болезненные. Кроме того, в своем упрямом безумии не сходить с тропы гуаари-бос он почти ничего не ел, хотя и привык голодать за долгие месяцы своего неслыханного перехода, начатого у подножия Анд.

Король все объяснил просто:

— Наступил такой момент, когда я уже больше не мог передвигаться, и вот когда я очнулся, то увидел, что все они стоят вокруг меня и улыбаются. С ними я провел несколько месяцев, а потом отправился дальше, к югу, на Риу-Негру.

Контора[33], организованная зловещей «Службой защиты индейцев» на севере Моры на реке Каманау, действовала под руководством человека по имени Рамос. В 1948 году ему было тридцать четыре года; год назад он женился в Белене, привез с собой жену и спустя семь месяцев был назначен начальником «поста привлечения индейцев». Среди прочих чиновников «Службы защиты индейцев», которые действовали в Амазонии и штате Матд Гросу, он был далеко не самым худшим. За семь месяцев он не убил ни одного индейца и даже покончил с распространенной до того времени практикой — заражать местных жителей какими-нибудь болезнями начиная с насморка, этого пустякового заболевания для белых, но почти смертельного для аборигенов. Продажа оружия гаримпейрос (искателям золота и драгоценных камней) считалась вполне нормальным родом деятельности; он не знал, с какой целью приобретается такое оружие. Ему даже было неведомо, что эти винчестеры-73 были не только идентичными, но теми же самыми винтовками, которые прежде использовались в Соединенных Штатах и Мексике во время индейских войн; одной нью-йоркской фирме пришла в голову хитроумная мысль скупить эти бросовые карабины, чтобы отправить их на экспорт и перепродавать начиная с 1939 года бразильским поселенцам.

вернуться

33

Четырьмя годами ранее группа американских ученых, выйдя из Манауса и поднявшись вверх по Риу-Негру, достигла небольшого городка Мора, расположенного в двухстах километрах северо-западнее. Это поселение возникло после кровавой расправы, которую в 1855 году учинила здесь колонна солдат — они сожгли живьем, включая женщин и детей (в это же время в Северной Америке племена чейенов и араваков испытали такое же «внушение» цивилизаторов), несколько сот индейцев; с тех пор Мора всегда является отправным пунктом для других столь же кровавых карательных экспедиций. Мора находиться при слиянии рек Негру и Жауперии. Чуть выше по течению в воды Негру вливается могучая река Бранку, один из основных притоков Амазонки. Американские антропологи и этнологи плыли вверх по реке Алалау… и пропали без вести. Эта контора была последним пунктом, где их видели.

Первые признаки нервозности среди индейцев — посетителей «поста привлечения», руководимого Рамосом, начали обнаруживаться в октябре 1948 года. До этого времени все обмены осуществлялись без сучка и задоринки: различные безделушки или металлическая кухонная посуда обменивались на золотые самородки, небольшие бриллианты, луки и стрелы — все эти операции имели свою финансовую выгоду, так: как индейским оружием торговали даже в Рио. Кроме того, здесь имелась и стратегическая выгода: винчестеры гаримпейрос стреляли без промаха, когда их владельцам приходилось защищаться от безоружных дикарей. Но начиная с октября индейцы начали противиться, особенно в отношении луков, которые они отказывались обменивать на что бы то ни было.

Белый же человек появился в ноябре. Никто из шестнадцати подчиненных Рамоса, да и он сам, не обманывались на сей счет, хотя он был совершенно обнаженным, но все же Белым, очень высокого, роста, с ясными глазами, длинными волосами, перехваченными зеленой лентой, с редкой бородой. Он приходил раза три-четыре, но никогда не подходил близко к посту, держась на достаточном отдалении. Когда к нему обращались на португальском и испанском языках, он никак не реагировал, делая вид, будто не понимает. Его спутники ваймири, напротив, относились к Белому с явным уважением и не шли ни на одну сделку без совета с ним. Он хорощо говорил на их языке, голос у него был низкий и медленный. Рамос вспоминает, что один из его подчиненных, некто Роша, заметил: среди ваймири находятся трое-четверо гуаарибос с севера — вещь совершенно поразительная, если учесть враждебность, царившую между племенами серра Паримы и бассейна реки Негру. Рамос не оставляет нам никаких сомнений на другой счет: по крайней мере однажды этот таинственный Белый появился возле поста с очень молодой, лет двенадцати — четырнадцати, индианкой, прекрасно сложенной.

В начале декабря в тридцати километрах к северо-западу от реки Жауапери произошел инцидент, который Рамос квалифицировал как «достойный сожаления»: гаримпей-рос перебили всех жителей одной деревни, включая грудных детей. В своем донесении в Белен Рамос возлагает ответственность за убийства в равной степени на оба лагеря. Он также подчеркивает: «Нужно понять и гаримпейрос, они вели суровую и трудную жизнь, а индейцы часто относились к ним враждебно без видимых причин»…

29 декабря группа сильно возбужденных индейцев явилась на пост и предъявила недопустимые требования: десять луков за один винчестер. Или же один винчестер за бриллианты. Рамос с негодованием отверг их притязания. Как это ни странно, его отказ не сильно расстроил индейцев. Из этого Рамос заключил, что об «этом достойном сожаления инциденте» забыто. Но Роша, молодой человек родом из Моры, чье первое имя Убалду, который говорил на нескольких индейских диалектах, заметил, что отныне индейцы приходят на пост без жен и детей — это не в их привычках, — и прежде всего столь разительная перемена в поведении ваймири и переход от агрессивности к доброжелательности объясняются несколькими словами, брошенными Белым при перекупке. Рамос недоуменно пожал плечами и с улыбкой сказал: «Все это лишь доказывает, что, хотя он и превратил себя в макаку, он все равно остается белым человеком, одним из наших…»

Два дня спустя, 31 декабря, Клаудиа Рамос на шестом месяце беременности, ужасно страдающая от жары, брызгала на пол водой из тазика, когда вдруг в окне без стекла, просто закрытого противомоскитной сеткой, она увидела около дюжины ваймири, стоявших на опушке леса, в пятнадцати — двадцати метрах от нее. Боясь, как бы ее не увидели обнаженной, она поспешила надеть блузку и юбку, как сетку неожиданно располосовали ударом мачете. Она закричала от страха — испуг и беременность мешали ей справиться с юбкой — и побежала в кабинет супруга. Вдруг боевая стрела длиной более метра двадцати сантиметров впилась ей в правую ляжку, а вторая вонзилась в спину, между лопатками. Ей удалось добежать до веранды и найти там брата мужа Жоана Рамоса, которого буквально пригвоздили к деревянной стене пятнадцать или двадцать стрел, причем шесть из них раскромсали ему горло, а одна, пущенная в упор, вошла ему в широко открытый рот и вышла приблизительно на двадцать сантиметров через затылок.

Клаудиа Рамос упала на пол, перед ее глазами вырос индеец. Она увидела у него в руках дубину, но ему так и не удалось ее ударить: чей-то крик заставил его остановиться; рядом с ним появился Белый и что-то ему приказал. Ваймири постоял в неуверенности, что-то пробормотал и выбежал вон.

— О, Боже мой! — воскликнула молодая женщина.

Белый с ясными глазами и зеленой повязкой на голове склонился над ней. Он протянул руку и кончиками пальцев ласково провел по ее щеке и губам, затем тоже удалился, не сказав ни слова.

Убалду Роша, возвращаясь с реки, увидел в тридцати метрах от себя, как один сотрудник «поста привлечения» упал на землю с пронзенным стрелой горлом. Он тут же сообразил, что происходит, и побежал в ближайший небольшой склад, к счастью, снабженный ставнями, которые он закрыл, а также заблокировал единственную дверь. Нападавшие заметили это слишком поздно, и несколько минут яростно колотили по деревянным доскам склада. Потом они, судя по всему, решили отступить и ушли. Через щели между досками Роша наблюдал почти всю бойню, и его свидетельство полностью противоречит показаниям Рамоса (его младший брат, несомненно, был убит потому, что был похож на начальника поста). По словам Роши, Белый с зеленой повязкой на лбу не только не возглавлял нападение, а, напротив, делал все возможное, чтобы успокоить воинственных индейцев, бегал от одного к другому и что-то говорил им на их языке. Он, в частности, вмешался, когда нападавшие хотели проникнуть в склад, где укрылся Убалду Роша. Они его подожгли, и если бы в эту минуту вновь не появился Белый, Роша сгорел бы заживо или был убит при отчаянной попытке выбраться из огня. Но Белый отогнал индейцев и закричал по-испански:

— Выходите и бегите к реке!

С обожженными руками и опаленными волосами Роша сумел выбежать из дома за несколько секунд до того, как он рухнул (на складе хранились бензин и алкогольные напитки), и, добежав до реки, бросился в воду.

В общем среди сотрудников «поста привлечения» оказалось девять погибших, включая брата Рамоса, и только четверо раненых, в том числе и Клаудиа Рамос, которая уцелела и до сих пор живет в Сантарене.

В апреле 1949 года Убалду Рошу, который в то время Находился в Манаусе, спросили, нет ли у него желания попытаться подняться вверх по Жауапери, чтобы установить там дружеский контакт с индейцами племени ваймири.

После того памятного дела в декабре индейцы практически исчезли с глаз, они ушли к северу, может быть, даже на территорию племени яномами. Человека, задавшего этот вопрос Роше, звали Барбоза. В Бразилии людей, подобных ему, называют «сертанистами», то есть знатоками «сертао» (амазонский лес), причем Барбоза был одним из самых известных. К удивлению Роши, он оказался искренним другом индейцев, хотя и принадлежал к «Службе защиты индейцев». С 1943 года он работал в штате Мату-Гросу вместе с истинными знатоками жизни индейцев, братьями Орландо и Клаудио Вильяс Боас. Он сказал Роше, что у него нет никакого опыта в общении с индейцами севера Амазонии, хотя он очень близко знает индейцев с Юга; что он ищет надежных людей, готовых ему помочь. Вместе с ним отправились два антрополога, но ни одного солдата. Роша к тому времени уже оставил работу в «Службе защиты индейцев» и нашел себе место в «Бутлайне», компании, которая с самого начала века обеспечивала связь между Ливерпулем и Икитос, хотя для этого нужно проплыть около четырех тысяч километров по Амазонке. Он принял предложение Барбозы из любви к сельве.

Небольшой отряд покинул Манаус 9 мая, поднялся вверх по Негру с ее многочисленными островками, добрался до Моры и там, вместо того, чтобы плыть по Жауапери, решил, по совету самого Роши, идти по реке Бранку, которая течет почти точно на север, а ее бассейн занимает самую северную часть Бразилии, Венесуэлы, слева сливаясь с бассейном реки Ориноко, справа гранича с британской колонией Гвиана. Роша сообщил Барбозе о Белом великане с зеленой повязкой на лбу и пояснил ему свою мысль: если им удастся отыскать этого человека, который, вероятно, пользуется большим авторитетом среди индейцев, даже имеет над ними власть, которая позволяет ему безопасно находиться среди них и добиваться перемирия таких этнически разных племен, как ваймири и яномами, если им удастся разыскать его, то, может быть, он согласится оказать им помощь в их миротворческой миссии.

Они проплыли по Риу-Бранку, которая местами достигает в ширину нескольких километров, и спустя три недели стали различать вдалеке высокие гористые массивы, покрытые бесконечной сельвой неведомой и загадочной горной гряды Пакарайма. Роша с переводчиком, индейцем ваймири, обращенным в христианство и получившим имя Себастьао, высадились в месте, которое носит название Каракараи, на правом берегу Бранку. По тем сведениям, что им до сих пор удавалось раздобыть. Белый мог находиться в этом районе.

Весь июнь Роща напрасно блуждал по этой зоне, и его поискам помогали индейцы: на окраине каждой деревни, при своем приближении он находил воткнутую посередине тропы стрелу, украшенную двумя скрещенными белыми перьями — то есть знак мира. Он задавал индейцам множество вопросов, но ни разу не получил ответа: их лица оставались непроницаемы, что указывало либо на незнание, либо на отказ отвечать.

В конце июня он снова переплыл через Риу-Бранку, на этот раз в сопровождении Барбозы, одного этнографа по имени Нелсон ди Андради и индейца Себастьао, затем они проплыли километров пятьдесят вверх по течению реки Ажарани, которая течет прямо в направлении серры Мукажаи. 6 июля эта четверка прибыла в одну деревню, где, судя по всему, их уже ждали. Им предложили фрукты и жареную свинину без соли и перца, во вкусе индейцев яномами, которые ценят лишь пресную еду, отдающую запахом леса под дождем, и едят землю, чтобы, подчиняясь природному инстинкту, компенсировать в организме недостаток железа и прочих минеральных соединений. Роше показались знакомыми некоторые лица индейцев.

— Могу поклясться, что эти ребята были у Рамоса, — сказал он, обращаясь к Барбозе. — Это, конечно, яномами. Посмотрите на их татуировку. Они явно не на своей территории.

— Спокойно…

На плечо спящего Роши легла чья-то легкая рука. Он открыл глаза. Лица он не различал, но отлично видел силуэт, высокий и тонкий, на фоне луны.

— Тихо, пожалуйста…

Он говорил шепотом. Немного обеспокоенный, Роша выполз из гамака. Он шел за этим человеком по берегу реки, испытывая какую-то тревогу, на грани страха и одновременно ужасное любопытство, даже некое возбуждение. Через сотню метров Белый с повязкой на лбу повернулся к нему. Тогда больше всего Рощу поразили его рост и выражение глаз.

— Вы говорите по-испански?

— Немного, — ответил Роша. — Но я все понимаю.

— Я наблюдал за вами, когда вы работали у Рамоса. Вы были одним из тех редких служащих, которые хорошо относились к индейцам… Вы понимаете, о чем я?

— Да.

— А теперь вы в лесу без оружия. Почему?

Роша объяснил ему цель миссии Барбозы, сказал, что доверяет этнологу. И, осмелев, даже добавил:

— Вам необходимо с ним поговорить. Это человек… — Он подыскивал нужные испанские слова, — очень искренний, надежный…

— Нет. Скажите ему, чтобы он вместе со своими товарищами уходил. Здесь не зоопарк. Пусть они уедут завтра же.

Он говорил медленно, с каким-то безразличием. От этого человека, абсолютно — кроме повязки на лбу — обнаженного, исходила необыкновенная, естественная властность, даже какая-то харизма, если бы только Роша знал это слово. Но он его не знал. И это в какой-то мере придало определенную наивность тому вопросу, который задал юный бразилец:

— Вы, вождь индейцев?

На его тонком лице, абрис которого оттенял падавший на него беловатый лунный свет, мелькнуло что-то вроде улыбки:

— Нет. И никогда им не стану. Просто они меня приняли как своего. У балду Роша, так ведь вас зовут? Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— Вы знаете Манаус?

Роша ответил, что он, хотя и уроженец Моры, хорошо знает Манаус, где когда-то жил. Белый с повязкой на лбу продолжал:

— Завтра вы уйдете отсюда вместе с другими. Но мне хотелось бы, чтобы вы вернулись. Либо один, либо вместе с этим индейцем ваймири, которого вы называете Себастьао. Вы ничем не рискуете, никто не причинит вам зла при условии, если вы будете с ним вдвоем. Мне хотелось бы, чтобы вы привезли сюда медикаменты из Манауса или еще откуда-нибудь, Сульфамиды, пенициллин и стрептомицин. Вам понятно, о чем я говорю?

— Я знаю пенициллин.

— Вы можете запомнить названия других лекарств?

— Могу. Хотя у меня нет на них денег.

Длинная костистая рука протянулась к нему и разжалась: на ладони лежали бриллианты. У Роши захватило дух: на эти камушки можно было купить целый квартал в Манаусе вместе с оперным театром. Он отрывисто выдохнул:

— Но я могу взять эти бриллианты и больше не вернуться сюда.

На сей раз на тонком лице Белого появилась настоящая улыбка — прекрасная, завораживающая.

— Вы не сделаете этого, — очень спокойно сказал человек с повязкой. — Я вам верю. Возвращайтесь, когда сможете. Отправляйтесь вверх по Негру до порогов возле Каракараи. Там посередине реки есть большой остров. Вы высадитесь и будете ждать. К вам по очереди придут двое. Первого зовут Яуа, он яномами, а точнее — шаматари[34]; второй — Мадуарага, ваймири, и вы его знаете, он возглавлял нападение на дом Рамоса. Я прошу вас передать им все медикаменты, которые вам удастся раздобыть.

— А вы? Где будете вы?

— Это неважно. Adios[35].

Было что-то магическое в том, как он через несколько секунд растаял в чаще сельвы.

За двадцать месяцев Убалду Роша совершил в целом одиннадцать ходок между Манаусом и Каракараи в сопровождении Себастьао, присутствие которого его неизменно ободряло. Но потом, когда его познания в языке яномами стали более совершенными, как, кстати, и в других диалектах, что бытуют на территории Ронаимы, он стал путешествовать в одиночку.

На вырученные за бриллианты деньги (он сбывал камни постепенно, чтобы не вызывать у людей алчности) Роша смог выплачивать сам себе точно такое жалование, какое ему платили в «Бут лайн», пока он оттуда не уволился. Кроме этой весьма скромной суммы, он использовал все вырученные деньги на покупку медикаментов, приобретение шлюпки и прочие строго необходимые покупки.

Его доблестная заслуга велика тем более, если учесть, что за все двадцать месяцев он не видел больше Белого человека с повязкой на лбу.

Но произошло и нечто еще более необыкновенное.

В первую свою высадку на острове, расположенном к северу от Каракараи, он познакомился с индейцем Яуа — истинным шаматари. Перед ним стоял индеец лет двадцати, атлетического, скульптурного сложения и весьма приличного роста; даже босой он достигал более метра семидесяти; его лицо светилось умом.

Яуа — глаза у него сверкали, как блестящие черные алмазы — даже не моргнул, когда Себастьао, подхватив вопрос Роша, стал расспрашивать о Белом с повязкой на лбу. Можно было подумать, что он вообще о нем не слышал. Он держал себя так и при последующих встречах; поэтому Роше пришлось все чаще иметь дело с Мадуарагой, вождем из племени ваймири, который тоже не внушал особого доверия, тем более что в прошлом году при нападении на «факторию» собственноручно убил четверых и едва не размозжил голову Клаудии Рамос.

Убалду Роше потребовалось более одиннадцати месяцев и восьмая встреча с Яуа, чтобы тот наконец соизволил скинуть свою непроницаемую маску. Роша почти свободно говорил на языке яномами и в посредничестве Себастьао уже не нуждался. Он теперь сам спрашивал о Белом человеке и сказал, что его любопытство объясняется только теми дружескими чувствами, что он испытывает к Белому человеку, а больше дружбы его глубоким уважением к нему: «Я повиновался ему во всем, Яуа». Ему показалось, что эти доводы и, возможно, отсутствие переводчика вдруг заставили раскрыться индейца шаматари. Но из того, что сообщил ему индеец, он понял, что причина совсем не в этом и что Яуа, столь непроницаемый до этой минуты, разговорился от сильного волнения.

Яуа без обиняков сказал ему, что его родная сестра была женой Кариба (так, вероятно, они величали человека с повязкой на лбу) и что ее с ребенком, а также двадцать других членов племени убила хорошо вооруженная группа сборщиков орехов, растущих в районе реки Пары, банда гаримпейрос всего несколько недель назад.

вернуться

34

Яномами — самоназвание данной этнической группы индейцев, которая в действительности состоит из племен ширишака, вайка и шаматари.

вернуться

35

Adios (исп.) — прощайте.

— А где Кариб? — спросил Роша, возмущенный еще одним фактом геноцида индейцев, немым и бессильным свидетелем которого он стал.

— Уехал, — ответил Яуа.

— Уехал куда?

— Туда, где кончается сельва. — И шаматари показал рукой на юго-восток. — Очень далеко.

— Он вернется?

— Он, шаматари, — исполненный непоколебимой уверенности просто ответил индеец. — А место шаматари в лесу. Он вернется.

Реб Климрод оставил район верховьев Риу-Бранку в конце мая 1950 года.

То есть через тысячу дней после того, как он бежал из Боготы и погрузился в Зеленый Мир. Это пребывание в лесу, такое долгое, ознаменованное множеством страданий, но и внутренним покоем, которого он никогда больше нигде не обретет, преобразило его коренным образом.

Он приехал в Манаус. Не проявив желания встретиться с Убалду Рошой, он спустился вниз по Амазонке до Белена.

Там сел на грузовое судно. В качестве помощника то ли кочегара, то ли кока: у него не было ни цента, и он даже не пожелал захватить с собой ни одного бриллианта, справедливо полагая, что на них он не имеет никаких прав.

12 июля он прибыл в Новый Орлеан.

И в тот же день выехал из него.

IV. ЧЕРНЫЕ ПСЫ

— 17 -

— Там один господин, — сказал метрдотель Дэвиду Сеттиньязу, — хочет поговорить с вами, мсье. 16 июля 1950 года Дэвид Сеттиньяз готовился отпраздновать сразу два важных события в своей жизни: двадцатисемилетие, а главное — женитьбу; свадьба должна была состояться в этот же день. Было девять часов утра, и он заканчивал одеваться. Накануне он посетил своих новых родственников по линии жены в Нью-Йорке.

Две недели назад он с успехом защитился, получил диплом доктора и завершил обучение в Гарвардской школе бизнеса.

— Как его звать? — спросил он.

— Этот господин отказался назвать свое имя, — ответил метрдотель.

— Попросите его подождать меня несколько минут, пожалуйста.

Телефон зазвонил в сотый раз.

Раздавались все новые и новые звонки, обещавшие приятные визиты; большой особняк родителей жены гудел, как улей. Но все-таки наступил момент, когда он, облачившись наконец в свою смешную визитку, спустился на первый этаж особняка, превращенный по случаю свадьбы в выставку цветов. Там к нему подошел другой слуга и напомнил, что «господин-не-пожелавший-назвать-свое-имя», вероятно, находится в библиотеке, во всяком случае, был там еще пятнадцать минут назад. Сеттиньяз прошел через новую толпу осаждавших его приглашенных, состоявшую из подруг невесты и шаферов. Он вошел в указанную ему комнату, на какую-то секунду подумал, что в ней никого нет, но затем почувствовал чье-то присутствие, устремленный на него взгляд и в следующую секунду узнал того парня из Маутхаузена.

— Совершенно очевидно, что я пришел в самое неподходящее время и прошу вас извинить меня, — сказал Реб Климрод приятным голосом. — Я звонил в Бостон по тому номеру, который мне дала ваша бабушка. Мне сказали, что вы находитесь здесь, по этому адресу на Парк-авеню, но больше ни о чем не сообщили. Я хотел было уйти, но какая-то молодая женщина настояла на том, чтобы я вас дождался. Мне действительно очень жаль.

Сеттиньяз рассматривал его с удивлением, даже с откровенным изумлением. Еще бы, целых пять лет прошло с тех пор, после Маутхаузена, Линца, войны, и до "появления на сцене молодого человека, которого он в конце концов видел только мельком.

— Я не знал, что вы в Нью-Йорке, — наконец сказал он. — Ни того, что вы в Соединенных Штатах.

— Я здесь нахожусь недавно. Я заехал, чтобы поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Я сейчас уйду. Могу ли я передать вам мои пожелания счастья?

На нем была голубая застиранная рубашка — такие обычно носят моряки, — полотняные брюки, на ногах — сандалии. Волосы были коротко, небрежно подстрижены, а на лбу выделялась странная, более светлая полоска кожи. Но фигура оставалась прежней, хотя, казалось, он немного подрос; от этой сухопарой, костлявой, длинной жерди, однако, исходило впечатление какой-то силы.

— Кроме того, — сказал он, — есть одно дело, по поводу которого вы могли бы меня проинформировать. Мне известно лишь имя этого человека — Джордж Таррас. Вы не знаете, где бы я мог его найти?

— Сейчас в университете каникулы, а значит, его в Гарварде нет, но, вероятно, он у себя дома, в штате Мэн. Я вам напишу его адреса и номера телефонов. Спустя четыре года на подобное предложение Реб также ответил с улыбкой:

— В этом нет нужды. Я все запомню, спасибо.

Сделав всего три шага, он очутился возле двери.

— Послушайте, — торопливо заговорил Сеттиньяз, — не исчезайте бесследно.

Когда моя бабушка сообщила мне о вашем визите, я был в отчаянии, что она не передала мне ваш тогдашний адрес.

— У меня не было адреса, — с улыбкой сказал Реб Климрод.

— Ну, а здесь, в Нью-Йорке?

— И здесь пока нет.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Нет, не нужно. Еще раз спасибо.

— Я бы мог дать вам взаймы… — неловко предложил Сеттиньяз.

Климрод покачал головой; глаза его смеялись.

— Я отправляюсь в свадебное путешествие, — набравшись наконец мужества, сказал Сеттиньяз. — Меня не будет две недели. Затем, возможно, я на некоторое время съезжу в Бостон, к матушке. Но первого сентября я начинаю работу в адвокатской конторе «Уиттакер энд Кобб» на Мэдисон. Если вы еще будете тогда в Нью-Йорке, я буду счастлив видеть вас. И это не просто формула вежливости. Придете?

Климрод молча кивнул в знак согласия, в глазах по-прежнему сверкали веселые искорки. Он взялся за медную ручку двери, но в этот момент ее снаружи кто-то открыл. Дэвид Сеттиньяз увидел свою будущую свояченицу. Она вошла в комнату и оказалась рядом с Ребом Михаэлем Климродом, чуть ли его не касаясь.

— Михаэль Климрод, мой австрийский друг. Чармен Цейдж, моя свояченица.

— Мы уже встречались, — сказала Чармен, глядя прямо в глаза Ребу.

— Мадмуазель буквально заперла меня здесь, чтобы я не сбежал, — ответил Реб, тоже не спуская с нее глаз.

Их руки соединились. Даже Сеттиньяз почувствовал, что между ними что-то произошло.

— 18 -

Зби поднял голову и спросил длинного типа:

— Ты что, поляк?

— Я никогда этого не говорил, — ответил длинный по-польски с самым безразличным видом.

— Но ты говоришь по-польски.

— У меня тоже сложилось такое впечатление, — ответил длинный. Зби сплюнул и покачал головой:

— Никто не говорит на польском, если он не поляк. Никому в мире не придет в голову учить польский, если только его силой не заставят.

Наступила тишина.

— Да сядь ты, пся крев! Прямо на лестницу! Можно ли иметь глаза на такой высоте. Ну, как тебя звать?

— Реб.

— Как это Реб?

— Реб.

Трое мужчин и одна женщина остановились у бойко торгующего ларька, купили газеты и журнал. Один из них спросил Зби, что с ним случилось, и тот ответил, что попал под поезд метро, но счастливо отделался, и что нужно спуститься в метро и посмотреть на этот поезд, который пострадал куда больше него. Зби с невероятным трудом держался на ногах; вообще-то он испытывал ужасные страдания и иногда лишь тяжко вздыхал, не говоря ни слова, и его небесно-голубые глаза расширялись от боли.

— Ладно, пусть Реб, — сказал он. — Гошняк сказал, что ты — честный парень, а обычно он так не говорит о ком попало. Тебе приходилось прежде торговать газетами?

— Никогда.

— Ну, а чем-нибудь торговал?

— Сигаретами.

Опять подошли покупатели, и Зби вновь прихватили боли. И дело было не в тех ударах, что он получил по лицу, — они жутко разукрасили ему всю физиономию, но он еще мог это перетерпеть. Зато грудь болела так, хоть криком кричи, и спина, и левая рука, которую весело топтали ногами три негодяя. Левой рукой он не мог пошевелить, даже сдачу сдавать. Он продолжал:

— Хорошо. Тебе надо будет заняться делом. Меня здесь не будет денька два-три, не больше. Читать умеешь?

— Вполне прилично. — И, догадываясь, каким будет следующий вопрос, заранее ответил: — Да, и на английском тоже.

— Как ты познакомился с Гошняком?

— Его брат — водитель грузовика, и мы часто ездили вместе от Мемфиса, штата Теннесси, до Нью-Йорка. Можно называть тебя Зби? Я не знаю твоего имени.

Зби произнес свое имя, свою настоящую фамилию, которая много лет назад просто сводила с ума чиновников иммиграционной службы. Брови длинного удивленно поднялись, и он, улыбнувшись, спросил:

— Ну и как все это пишется?

— Так же, как произносится, — ответил Зби. — Послушай меня, малыш. — Он помолчал несколько секунд, пока не прошла давящая боль в груди. Затем снова открыл глаза: — Надеюсь, что Гошняк не ошибся в тебе. Мне хотелось бы вновь заполучить свой киоск после выхода из больницы…

Он долго в упор смотрел в ясные серые глаза, а затем повернул голову в сторону, якобы для того, чтобы обслужить одну даму, которая хотела получить свой номер «Ныо-Йоркер».

— Хорошо, — сказал он. — Отлично, Реб.

Несмотря на распухшие губы, вспухшую щеку, разбитые зубы, он улыбался, но не молодой покупательнице, которая, кстати, отошла от прилавка, и не этому длинному, а как бы себе самому. По правде говоря, он сдался, сдался быстро из-за своей усталости (вероятно, всю ночь глаз не сомкнул), от усиливающихся болей и нервного напряжения — последствия той чудовищной взбучки, которую получил. Пальцы его коснулись левой руки, потом груди. Длинный сказал своим размеренным, спокойным голосом:

— У тебя разбита рука, им придется наложить тебе гипс. У тебя наверняка сломаны ребра спереди и помяты сзади. Перебита кость на скуле. Я уж не говорю о зубах. Тебе надо бы немедленно отправляться в больницу.

— Чтобы у меня отняли мое место?

Но протест Зби был лишь последней вспышкой. Он заскрипел зубами, чувствуя, вероятно, что сейчас потеряет сознание.

— Я отвезу тебя в больницу, — издалека донесся голос длинного.

— И оставить киоск без присмотра?

— Сын Гошняка побудет здесь, пока я отвезу тебя и вернусь. Давай, поехали.

— Эти жалкие сволочи, которые разбили мне морду, вернутся завтра или в ближайшие дни. Они мне обещали.

— Я этим тоже займусь, — ответил длинный на весьма изысканном, прямо-таки академическом английском. — Приложу к этому все силы…

Спустя ровно тридцать два года, в начале весны 1982 года, Дэвид Сеттиньяз запросил у своей информационной службы полный список всех компаний и предприятий во всех сферах бизнеса — какова бы ни была форма организации, — которые принадлежали Королю: тех, коих единоличным владельцем он был, и тех, где ему принадлежал пятьдесят один процент контрольного пакета акций. Была пущена в дело ЭВМ, и через много часов работы она выдала наконец захватывающий дух перечень. Этот список на ленте был не меньше шести километров в длину. В нем были точно перечислены тысяча шестьсот восемьдесят семь компаний.

Среди многих сотен мужчин и женщин, чьими услугами в разное время пользовался Король в качестве доверенных лиц — поручителей или же подставных лиц, — внимание Сеттиньяза, в частности, привлекла одна фамилия, упомянутая ЭВМ раз десять — пятнадцать в период 1950 — 1960 годов.

Прежде всего потому, что эта фамилия показалась ему совсем неизвестной.

К тому же сама она отличалась некоторой экстравагантностью.

Она писалась таким образом: ЗБИНВ СЦБЛЗУСК. Ее, конечно, не мог выговорить нормальный человек, она казалась каким-то розыгрышем. Он навел справки у одного переводчика из ООН, и тот ему сообщил что первые буквы имени должны означать Збигнев, а фамилия, вероятно, правильно читается как Цыбульский.

— Остается доллар и восемьдесят три цента.

Длинный положил монеты на кровать Зби.

— А доллар я взял себе, как договаривались.

— Спасибо, — сказал Зби сдавленным голосом. Этот бывший шахтер из Силезии когда-то уехал в Америку и слонялся по мостовым Нью-Йорка, не ожидая ни от кого помощи; обзаведение собственностью — лицензия на пользование газетным киоском: по сути дела, это был брезентовый навес над головой, где можно было укрыться от непогоды, — стало вершиной его восхождения по социальной лестнице.

— Расскажи мне о парнях, что тебя избили, — попросил Реб.

— Не надо тебе с ними связываться, мальчик. Если они вернутся, скажи им, что ты просто меня заменяешь, что тебе ничего не известно. Я займусь ими, как только выйду из этой паршивой больницы.

Реб усмехнулся:

— Расскажи мне о них, пожалуйста.

— Их было трое, — начал Зби. — Итальяшки из Малберри или с Элизабет-стрит.

Молодые парни. Двадцати — двадцати двух лет. С ножами или железными штуковинами с острыми шипами, которые надевают на руку. Первый раз они зашли ко мне недели две-три назад. Я был не единственным поляком, продавцом газет, к кому они наведались. К Гошняку тоже. И к Ковальскому с Пятой авеню. И к братьям Альтман с Юнион-сквер. — Зби перечислил довольно много фамилий. — Они требуют от каждого из нас по доллару в день. Два доллара с таких оптовых торговцев, как Гошняк. Черт возьми, они собирают более двух сотен! Лишь в одном Южном Манхэттене. А вообще-то за день им перепадает сотни три, этим подонкам! Некоторые торговцы газетами согласились им платить. Конечно, есть среди нас такие, что зарабатывают до десяти долларов в день! Если сидишь на Таймс-сквер или у Центрального вокзала, это легко. Но когда у нас отбирают доллар, это чистое разорение, остается лишь с голоду подохнуть. Учти, еще полтора доллара забирает у меня ирландец…

— Какой ирландец?

— Типы, что доставляют нам газеты. Люди Финнегана. Три крупнейшие нью-йоркские ежедневные газеты изменили свою систему распространения, и теперь этим рэкетом заправляли ирландцы.

— И у нас нет выбора, Реб. Плати или же не получишь газет. Все платят, И поэтому мы не можем идти на дополнительные расходы. В итоге придется ежедневно отдавать два доллара пятьдесят центов…

Это происходило 17 июля 1950 года. Молодой Эрни Гошняк и старый Зби, едва он вышел из больницы, стали исключительными свидетелями того, что потом случилось.

— Не дури, парень. Ты ведь поляк?

— Не совсем, — ответил Реб. — На самом деле я патагонец. С севера.

На него смотрели два юных хулигана; в их черных глазах светилось затаенное недоверие. Затем тот, что пониже, сказал:

— Чего тебе здесь надо? Считаешь себя умнее всех? Будешь выпендриваться, мы тебя быстро на место поставим. Попадешь в переделку. Так ты поляк или нет?

— В данный момент — поляк, — уступил Реб. Он повернулся к юному (ему было тоже четырнадцать лет) Эрни, который сидел на одной ступеньке с Ребом. Он снова посмотрел прямо в лицо молодым людям и одарил их дружеской улыбкой. — Сейчас я истинный поляк, — добавил он.

— Нам не по нраву парни, которые нас дурачат, — сказал тот, что помоложе. — Тут один тип морочил нам голову, но попал в аварию. И к тому же мы не любим поляков. Ты продавец газет, да?

— Я — стопроцентный поляк, продавец газет, — ответил Реб с обворожительной любезностью.

— Ну, тогда выкладывай доллар, если хочешь шкуру сберечь. Чтобы другие тебя не доставали. Будешь платить нам доллар каждый день. А по воскресеньям доллар двадцать центов, воскресные выпуски ведь стоят дороже, значит, вы выручаете больше. Ты нам платишь, и ты под нашей защитой, больше никто к тебе не пристанет. Не платишь, попадешь в беду, понимаешь? Ты должен платить по доллару ежедневно, доллар двадцать центов — в воскресенье. Сечешь? Такую простую вещь может понять даже поляк.

— Кажется, начинаю понимать, — сказал Реб. — Хоть я и поляк. Значит, я должен платить вам шесть долларов в неделю плюс доллар двадцать центов, — он говорил медленно, словно размышляя. — Всего, выходит, семь долларов и двадцать центов. Наконец-то до меня дошло.

Оба парня ухмыльнулись: точно, дошло. Оказывается, этот малый для поляка не так уж глуп. Правильно все подсчитал: семь долларов двадцать центов. Он заплатит, и его не тронут, другие не станут к нему привязываться, он будет под их зашитой и станет совсем тихим, отличным поляком.

— Это мне тоже очень понравилось бы, — сказал Реб. — Мне всегда страшно хотелось быть совсем тихим, примерным поляком. Но вот загвоздка…

— Какая загвоздка? — спросили они в один голос.

— Я вас не боюсь, — сказал он насмешливо. — Ни капельки. Хотя вас двое. Даже если вы захотите меня припугнуть, я все равно вас не испугаюсь. Тут нет моей вины. Может, это потому, что вас всего двое. Вот если бы было трое. Тогда да, я бы, наверное, испугался. Но двоих — нет.

В руке одного из двух парней сверкнул нож. Реб разочарованно покачал головой:

— Да брось! Даже этой штуки я не боюсь. Но я стараюсь испугаться. Без шуток, я стараюсь.

Он молниеносно выбросил вперед свою длинную, худую руку. Пальцы его цепко ухватились за запястье руки с ножом, потянули ее на себя, приблизили к телу острое лезвие. Еще один рывок, и лезвие сантиметра на два вошло в его грудь. Черты его лица ничуть не исказились, а светлые глаза сохраняли свое задумчивое выражение. Не обращая внимания на нож, торчащий в груди, он сказал:

— Даже сейчас я вас не боюсь. Будь вас трое, все, вероятно, изменилось бы.

Он оттолкнул от себя руку хулигана. Лезвие вышло из груди, кровь текла из раны, оставляя яркое пятно на его голубой застиранной рубашке.

— Вот если бы вас было трое, другое дело. Я бы, наверное, испугался. Приходите снова, когда пожелаете.

Они вернулись. Через полтора часа, около восьми вечера, как раз в тот момент, когда отъезжал грузовичок с непроданными за день газетами и журналами, а Реб с молодым Эрни закрывали киоск. Их было трое.

— Ну и вот, порядок! Помните, что я вам сказал. Когда вас трое, то это все меняет. Теперь я дрожу от страха.

Трое молодых парней обменялись многозначительными взглядами. Один из них сказал по-итальянски:

— Он же чокнутый. Этот малый в полной отключке.

— Мне кажется, я должен отдать вам доллар, — добавил Реб. — Теперь вот, когда боюсь, вынужден платить. Хотя и жаль. Всего паршивый доллар в день. Вы действительно довольствуетесь малым, на этом не разбогатеешь… Но если вам сейчас этого хватает, то это ваша забота. Жаль, что вы забираете один маленький доллар у этих кретинов-поляков, которые вас облапошили; ведь у них можно отнять гораздо больше. Но я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Вот, держите ваш доллар.

И, естественно, те наглым тоном начали допытываться, что, мол, все это значит: жаль, прискорбно и прочее, — что все это значит? Что они, мудаки? Он держит их за мудаков, да? Нарваться, что ли, хочет? Чтобы его искалечили, как старика полячишку, который до него работал в киоске?

— Если ты этого хочешь, так и скажи. Может, это твой бизнес — забирать у поляков все остальное?

Реб с Эрни загрузили непроданными журналами грузовичок, который отправился вверх по Уэст-стрит, в северную часть города, по набережным Гудзона. Реб пошел вперед размашистыми шагами. За ним еле поспевал мальчишка, и по воле обстоятельств потянулись трое других.

— Что это все значит? Ты что, хочешь, чтоб с тебя шкуру содрали? Этого добиваешься?

С Мюррей-стрит они свернули к складу, куда Реб вошел первым и исчез в глубине.

Здание было почти пустым, если не считать нескольких разбитых ящиков и мешков, из которых высыпалось фунта три-четыре зерна, вероятно, пшеницы. Была слышна возня крыс, некоторые выбегали из нор, ничуть не пугаясь, вызывающе глядели на людей, ощерив острые зубы.

— Смотрите, — сказал Реб. — Смотрите и все поймете. Левой рукой, казалось, он ощупывал рану, которую полтора часа назад нанес самому себе, заставив вонзить в свою грудь нож; рука скользнула под рубашку, извлекла оттуда какой-то предмет, похожий на длинную, сантиметров в пятьдесят палочку. Он поднес один ее конец к губам, предупредив:

— Третья крыса слева.

Послышался очень легкий звук, почти выдох. Крыса, в тело которой вонзилась маленькая стрела, сделала два быстрых шажка, затем два медленных, потом упала, перевернувшись лапками вверх; ее испуганные крохотные глазки уже остекленели. Реб сказал:

— Вот так. Яд называется кураре, смерть наступает мгновенно. В Амазонии мы, индейцы, убиваем с его помощью все живое. Наловчились. Действуем молниеносно. Вас сейчас трое: если кто-нибудь из вас, неважно кто, сделает хоть один шаг, через две секунды будет мертв…

Он поднял свой сарбакан и направил на парней.

— Не знаю, кого первым придется отправить на тот свет, — сказал он с леденящим душу спокойствием. — Еще не решил. Вы будете смеяться, но я действительно не знаю, убью ли всех троих или же пока двоих. Но если кто-нибудь из вас шевельнется или же попытается бежать, то он значительно облегчит мне задачу. Выбора не останется.

Он улыбнулся:

— Надеюсь, никто из вас бежать не хочет?

Никто не ответил. После чего самый маленький из них, с трудом сглотнув слюну, сумел вымолвить:

— Ты в самом деле чокнутый. Ты действительно чокнутый, поляк?

— Я уже не поляк, — ответил Реб. — Я был им только что, хватит. Теперь я индеец из племени гуаарибос-шаматари, и я страшно жесток.

Он медленно зашел за спины трех парней и тем самым отрезал им путь к отступлению.

— Прошу не оборачиваться. Вы видели. Я вложил в трубку-три стрелы. Три. Я могу выпустить их быстрее, чем за три секунды.

Он легко коснулся краем трубки затылка самого маленького из парней, который приглушенно вскрикнул.

— Но, может, я не стану вас убивать все-таки. Но зато вы должны лечь на землю. Вот так… Нет! Не хватайтесь За ножи, очень прошу…

Он наклонился, длинной рукой выхватил нож, заодно вывихнув парню запястье.

— Прошу всех лежать ничком. Раскиньте руки и ноги, если вас не затруднит… Я не стану вас убивать. Но в следующий раз, если только встречу вас, непременно убью, обязательно. Я ведь шаматари, понимаете? Если я не прикончу вас в следующий раз, то мой брат Яуа и вся моя семья будут стыдиться меня, мы покроем себя позором, и все они явятся сюда убивать вас вместо меня…

Острие ножа уперлось в тыльную часть ладони самого маленького, распростертого на полу.

— В следующий раз, когда вы появитесь мне на глаза, даже чтобы просто купить газету, я вас замечу первым, и вы отправитесь на тот свет раньше, чем увидите меня. Он нажал на рукоятку. Лезвие впилось, в ладонь между указательным и большим пальцами. Он выпрямился, поставив на рукоятку ногу, и сильно топнул. Лезвие прошло руку насквозь, вонзилось в землю. Раздирающий душу вопль эхом отозвался в пустынном здании склада.

— 19 -

По мнению Зби, в том, как Реб подошел к молодой женщине, обратился к ней и сразу же обворожил, было что-то колдовское.

Эстер Коли, так ее звали, уже исполнилось тридцать, она не была красавицей, но у нее было приятное лицо, полное неги тело; а главное, она была одной из тех нью-йоркских женщин — такие иногда проходили мимо его киоска — о которых Зби и мечтать не смел: ему, например, не пришло бы в голову купить Эмпайр стейт билдинг, чтобы поселиться в нем. В первый же вечер в двадцати шагах от себя он увидел, как Реб подошел к женщине и толкнул ее так бесцеремонно, что бумажный пакет, который она выносила из магазина Джимбела, лопнул, а его содержимое высыпалось на тротуар Тридцать третьей улицы. Вначале молодую женщину охватила ярость, но потом она быстро успокоилась, так как Реб с удивительной неуклюжестью кинулся все подбирать. И вот наступил момент, когда она улыбнулась, а затем расхохоталась. Они ушли вместе — он нес то, что еще уцелело от пакета, а когда она поджидала свой поезд на Пени Стейшн, Зби издалека видел, что они по-прежнему покатываются со смеху.

На следующий вечер он сел в поезд вместе с ней.

На третий вечер он не вернулся ночевать и появился лишь после десяти утра; от него исходил прелестный аромат женских духов. И в тот же день, 22 июля 1950 года, Зби с Ребом после полудня отправились в редакцию одной из тех больших газет, что Зби продавал уже много лет, в Ист-Сайд, на Сорок вторую улицу. Они поднялись в лифте на этаж, где располагалась дирекция.

— Жди меня здесь, — велел Реб.

— Послушай, я не могу оставить киоск на маленького Эрни. Это не по мне. Представь, вдруг эти сволочи явятся снова…

— Больше не явятся.

Зби уселся, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди элегантных Секретарш. Он смотрел, как Реб шел мимо них, и многие, подняв голову, глядели ему вслед, привлеченные этой высокой фигурой, этой неторопливой, почти царственной походкой и его выразительными глазами. Реб прошел через весь кабинет и подошел к столу, за которым сидела Эестер Коли, возле большой обитой кожей двери; за ней находилась «святая святых». Он принялся болтать с молодой женщиной, и сначала она очень энергично отрицательно качала головой. Она продолжала отказывать еще несколько бесконечно долгих минут; ее постоянно прерывали входившие и выходившие из кабинета, она, контролировала их и телефонные звонки. Но всякий раз она снова продолжала спорить с Ребом, который, этакий змей-искуситель, беспрестанно улыбался, несомненно, доказывая что-то свое. И вот настал момент, когда Эстер Коли сдалась, как это было и у выхода из магазина Джимбела. Они теперь улыбались друг другу, хотя она все еще покачивала головой, словно не веря его словам, с таким видом, будто говорила: «Что же ты со мной делаешь…» Тут Реб вернулся к Зби, сел рядом и сказал по-польски:

— Дело в шляпе. Она пустит нас к нему в перерыве между двумя встречами. Даже если придется немного подождать.

— Пустит куда?

— К самому главному боссу.

— Боже мой, зачем? — воскликнул ошалевший Зби.

— Я тебе уже все объяснил.

Им действительно пришлось прождать около двух часов; мимо них сновали взад-вперед мужчины и женщины; кое-кто с удивлением взирал на этих субъектов в голубых рубашках, которые терпеливо сидели в приемной одного из могущественных королей прессы в мире. Наконец Эстер Коли подала им знак. Они встали, подошли к большой обитой кожей двери, перед которой молодая женщина напоследок шепнула Ребу: «Я делаю глупость. Как тебе удалось заставить меня пойти на это, негодяй?» Но по ее лицу блуждала влюбленная улыбка, и она даже исхитрилась ласково коснуться его руки.

Это произошло, по словам Збигнева Цыбульского, 22 июля 1950 года, около пяти вечера. В тот день и час Реб Михаэль Клймрод начал свое молниеносное и фантастическое восхождение к вершинам успеха.

— Я знаю, — начал Реб, обращаясь к человеку, сидящему перед ними за столом. — Я знаю, что у вас совсем нет времени. Дело в том, что у меня родилась идея. Она позволит вам сэкономить пять процентов на стоимости распространения ваших, газет, ускорить на пятнадцать процентов доставку этих газет и гарантирует вам увеличение розницы на девятнадцать-двадцать процентов во всех пунктах продажи в южной части Манхэттена, то есть в трехстах двенадцати киосках. Но это лишь начало. Мою идею можно распространить на все точки, где продаются ваши газеты. Я закончил. Теперь можете выставить меня, если пожелаете.

Но серые глаза Реба смотрели остро, как в дни великой удачи.

Человек за столом снова спросил Реба, о какой, собственно, идее идет речь, и тот ему все объяснил. Он, выслушав его, спросило:

— Но вы-то, черт возьми, кто такой?

— Меня зовут Антон Век, — ответил Реб.

— Немец по происхождению?

— Швейцарец.

— Значит, придется иметь дело с вами, в случае если мне захочется ее осуществить?

— Не только со мной. С компанией, учредителем которой является присутствующий здесь мистер Цыбуль-ский. — И, обращаясь к Зби по-польски, поспешно добавил: — Зби, ради бога, молчи. Отвечай лишь «да», если я пошевелю правой рукой, и «нет», если левой.

Человек за столом окинул взглядом Зби.

— Значит, в вашу компанию входят триста продавцов газет южного Манхэттена?

— Да, — подтвердил Зби, судорожно твердивший про себя:

— Да», если шевельнется правая, «нет», если левая…

— Вас в самом деле поддерживают все продавцы?

— Да, — сказал Зби.

— В настоящий момент распространение наших газет поручено созданной нами службе, которой руководит человек по фамилии Финнеган. Вы его знаете?

— Да, — ответил Зби.

— Вы действительно считаете, что ваша компания сможет работать эффективнее и дешевле, надежнее, чем служба Финнегана?

— Да, — ответил Зби, совсем сбитый с толку и едва понимающий задаваемые ему вопросы.

— Финнеган — не тот человек, кого легко лишить его бизнеса. И его ирландцы тоже. Как, по-вашему, вы сумеете справиться с Финнеганом без моего вмешательства?

— Да, — подтвердил Зби.

— И когда, вы думаете, ваша компания сможет совершать сделки?

— Через девять дней, — вмешался в разговор Реб. — Первого августа. На рассвете.

Выйдя из огромного холла, где стоял громадный глобус, на Сорок вторую. улицу, Ист-Сайд, Зби наконец осмелился открыть рот. Он едва слышно осведомился по-польски:

— Кто этот Финнеган, о котором он говорил?

— Тот тип, который берет с вас по полтора доллара в день за то, что привозит газеты, хотя в любом случае он обязан их доставлять, так как ему за это платят. А если с трехсот двенадцати продавцов брать по доллару пятьдесят центов ежедневно, то получается четыреста шестьдесят восемь долларов в месяц, а в год — сто шестьдесят восемь тысяч четыреста восемьдесят долларов. Трое твоих мелких воришек, поигрывающих ножами, по сравнению с ним младенцы. — Реб улыбнулся: — И к тому же Финнеган такой человек, который попытается разделаться с нами, с тобой и со мной. Конечно, с помощью железных прутьев. Таков его стиль.

— А добьется он своего?

— Не думаю, — сказал Реб. — Это меня очень удивило бы.

На самом деле из трехсот двенадцати продавцов лишь двести семьдесят восемь ответили на приглашения Зби, Симона Гошняка и других. Первое общее собрание будущих акционеров будущей первой созданной Ребом Климродом компании состоялось вечером 22 июля 1950 года, в ангаре, расположенном неподалеку от нынешнего «Уорлд трейд сентр».

Насколько известно Зби и Сеттиньязу, на этой встрече впервые стали действовать два еврейских адвоката румынского происхождения — Лернер и Берковичи, которые, несомнению, стали первыми из знаменитых Черных Псов Короля.

И ясно, что в поступках Реба Климрода (ему было двадцать один год и десять месяцев), который за несколько дней заложил первые камни в основание сказочной пирамиды своего могущества, было нечто пугающее, завораживающее, нечто такое, от чего голова шла кругом.

Реб, представившись под именем Антона Века, взял слово и объяснил собравшимся все выгоды этой сделки. Необходимо было учредить компанию, основными акционерами которой станут все приглашенные, в их числе и он. Основными, но не единственными, как он ясно намекнул. Этой компании предстояло закупить грузовики и мотоциклы, что позволило бы доставлять любую газету или прочие печатные издания, которые им поручили бы продавать. Она осуществила бы это на основании контракта, подписанного с тремя крупнейшими ежедневными газетами Нью-Йорка, которые соглашались поручить им их распространение в районе южного Манхэттена. Збигнев Цыбульский, чью кандидатуру он предложил на пост президента, в тот же день заключил соглашение с «большим боссом» газеты на Сорок второй улице, которого все прекрасно знали.

Необходимые капиталы должен был предоставить один банк.

Реб сказал, что они со Зби возьмут на себя обязательство добиться согласия банка и берутся также обеспечить компанию грузовиками и водителями.

И что все будет готово в ночь с 31 июля на 1 августа.

На вопросы, сразу же заданные ему по поводу ирландцев Финнегана, которые наверняка не позволят просто так, без борьбы, вышвырнуть себя из газетного рэкета, Реб отвечал, что они со Зби и это возьмут на себя, он лично займется упомянутыми ирландцами и самим Финнеганом а всем продавцам газет остается лишь адресовать этих ирландцев к нему, Антону Беку.

Он объяснил им, как будет функционировать компания, в которой их доля участия составит тридцать процентов. Но чтобы стать акционерами, от них потребуется начиная с 1 августа вносить по полтора доллара, правда, теперь не людям Финнегана, а Зби. Нет, это не рэкет в стиле Финнегана, это совсем другое: эти полтора доллара больше не будут уходить от них безвозвратно; поскольку он хочет их всех сделать акционерами, то эти полтора доллара вскоре станут приносить им прибыль.

Он давал все объяснения на английском, но, зная, что многие его слушатели стали иммигрантами совсем недавно, повторял их на польском, немецком, испанском, итальянском и французском. И даже на идиш.

Он говорил, медленно прохаживаясь среди, них, обращаясь к ним своим спокойным, приятным, размеренным и успокаивающим голосом, проявляя при этом неслыханную силу убеждения, мало-помалу прибирая их к рукам, в фигуральном смысле этого выражения…

Такую силу, что грудь Зби распирала ни с чем не сравнимая гордость: ведь именно он был другом и доверенным лицом такого человека, это он предоставлял ему кров, когда Король жил в Нью-Йорке.

Да и чем они рискуют, уговаривал их Реб, раз от них не требуется ничего другого, как вносить в кассу компании те полтора доллара, что они на протяжении многих лет отдавали ирландцам? А если Финнеган пригрозит обрушить на них свою ярость, то они смогут воспользоваться им, Антоном Беком, как громоотводом.

Цыбульский никогда не слышал имени Дова Лазаруса. Однако именно им Реб Климрод в июле 1950 года воспользовался, чтобы перед ним распахнулись некоторые двери. Возможно, двери столь важных персон, как Мейер Ланский. Лепке Бухалтер, Менди Вейс, Аб Ландау, Бу Вейнберг, Абнер Цвильман, Баггси Чигель и «голландец» Шульц, Сумасшедший голландец, настоящее имя которого было Артур Флегенхаймер.

В июле 1950 года многие из этих людей уже умерли или сидели в тюрьмах, но оставалось еще немало тех — Климрод мог разыскать их, — кто знал Дова и охотно выслушал бы человека, пришедшего от его имени.

В этом единственное объяснение того, что произошло 23 июля, на другой день после собрания акционеров.

— Напомни-ка свою фамилию.

— Юбрехт. Или Бек. Или Климрод. Выбирайте сами.

Перед ними был Эби Левин. Он стал наследником Лепке Бухалтера, казненного в 1944 году за какое-то убийство, и возглавил объединения по производству одежды и предприятия по перевозке грузов, имеющие отношение к швейной промышленности. На несколько секунд он перевел взгляд с Реба на Зби:

— А это кто?

— Он будет официально возглавлять компанию.

— Но за его спиной, конечно, будешь стоять ты? Реб кивнул; в его глазах плясали веселые искорки:

— Да.

— И какова твоя доля?

— Шестьдесят процентов.

— Значит, ты создашь трест, а этот, — он показал на Зби, — станет твоим управляющим?

— Да — А сколько я должен будут заплатить, чтобы войти в твое дело?

— Ничего, — сказал Реб. — Я сам буду платить шоферам, возьму на себя все издержки, если только ирландцы пошевелят пальцем. Вы не потратите ни цента.

— Десять процентов за то, чтобы законно было объявлено о моем участии в деле, так ведь? И ты думаешь, Финнеган заткнется, когда узнает, что за птица твой компаньон?

— Вот именно, — сказал Реб. — Левин улыбнулся в ответ:

— Ты откуда свалился, парень?

— Из Танжера, — ответил Реб. — Я там был с Солом Манкуза и прочими. Они могут за меня поручиться. И они тоже.

Снова воцарилась тишина. Затем Левин сказал:

— Сорок тебе, тридцать мне, тридцать твоим ребятам.

— Вам двенадцать, — поправил Реб. — Вы не вкладываете ни цента, хотя месяца через два вам будет каждый месяц капать полторы-две тысячи долларов. Но я объяснил вам лишь часть своего замысла. У меня есть и другие идеи. Я снова зайду на днях переговорить об этом.

— Финнегана будет трудновато переубедить. С этими ирландцами лучше не связываться. Двадцать пять.

— Пятнадцать, — сказал Реб.

Оба улыбнулись. Эби Левин начал свою карьеру в двадцатые годы шофером такси; потом стал телохранителем, через несколько лет проникнув в ближайшее окружение Луи (Лепке) Бухалтера и Джэкоба (Джэка) Шапиро. В 1942 году он был осужден на год тюрьмы за вымогательство, но его пребывание в тюрьме Томбс отличалось особым комфортом (он даже имел право уходить домой, если хотел).

— Скажем двадцать и прекратим этот разговор.

— Девятнадцать. Последняя цена.

— Это оставляет за тобой контрольный пакет акций. И надо будет застраховать эти грузовики.

— Это уже мной сделано. В «Алькоре».

Левин с явным удовольствием одобрил его выбор. "АльКор» — название страховой компании, которую тоже возглавляли два человека — Льюис и Пивдо. Пиццо был уполномоченным по проведению избирательной кампании мэра Нью-Йорка Винцента Импеллитери, а также занимался бегами в Йонкерсе. По сути дела, «Алькор» входил в синдикат по страхованию профсоюзов, которым управлял Джеймс (Джимми) Р. Гоффа, вице-президент Международного синдиката водителей грузовиков.

— Двойная защита, да? — заметил Левин.

— С одной стороны, я с друзьями, с другой — Джимми и профсоюз водителей. Финнегану наверняка придется убраться на Аляску, если у него ума хватит.

— Осторожность никогда не мешает, — сказал Реб

Он сделал знак адвокату Лернеру, который немедленно извлек заранее подготовленные контракты — туда были вписаны те суммы, о которых сейчас договорились, — и предложил подписать. Некто Хинц от имени Левина и Зби поставили свои подписи. Затем Реб обратился к Левину:

— И вот еще что, если позволите. Предположим, что мой друг Зби и я или же я с каким-нибудь другим другом захотим повторить подобную сделку в других городах, кроме Нью-Йорка.

— Каких именно?

— Филадельфия, Балтимор, Вашингтон, Бостон, Питтсбург, Цинциннати, Детройт, Чикаго, Кливленд, Монреаль. Это, разумеется, для начала, — улыбнулся Реб. — Можно, конечно, попробовать и в других, но не сразу.

Левин прищурил свои черные глаза. Зби испугался, правда, не так сильно. Левин тихо спросил:

— Ты намерен делать это каждый раз от имени одной компании? Не кажется тебе, что это слишком?

— Компании будут разные. Абсолютно. В каждом городе новая. Вы не могли бы мне помочь?

— Пятнадцать процентов моим друзьям на местах, десять — мне.

— Одиннадцать и семь, — Ответил Реб. — У вас есть время все продумать, я загляну через несколько дней. У меня полно дел…

После этого они предприняли маневр в одном банке Нью-Йорка (штат Нью-Джерси) вместе с другим Черным Псом — Бенни Берковичи. Он был осуществлен в тот же день, когда они встречались с Эби Левином. И здесь Зби снова подписал договор на получение банковской ссуды в тридцать тысяч долларов, которого добился Берковичи; адвокат напирал на то, что им дал согласие издатель газеты с Сорок второй улицы, а возможно, и на участие в этом деле — пусть через подставное лицо — Левина.

Закончив дела в банке, Берковичи снова укатил в Нью-Йорк, где с помощью Симона Гошняка и прочих велел трубить сбор всех продавцов газет, чтобы как можно большее их количество стало акционерами компании (лишь девять из трехсот двенадцати ответили отказом). А сам Зби вместе с Ребом и Лернером выехал поездом в Балтимор.

В Балтиморе, куда они прибыли на следующий день, 24 июля, — всего через шесть дней после появления Реба Климродав Нью-Йорке! — Зби подписал с армией Соединенных Штатов контракт на приобретение из военных излишков тридцати четырех грузовиков механизированного корпуса, который недавно был переброшен на родину из Европы, а также шестидесяти шести мотоциклов.

Зби давно уже пребывал в эйфории. Его редко охватывала тревога — разве что короткие минуты волнения от этой ошеломляющей серии сделок, связь между которыми он либо плохо, либо совсем не улавливал. «Но я был готов подписать даже Декларацию независимости, если бы Реб попросил меня об этом. Я ему полностью доверял. И будь я проклят, если не прав. Разве я не оказался прав? Посмотрите на меня: я — миллиардер под солнцем Флориды! И подумать только, что в десять лет я уже начал работать на шахтах Нова Гуты!»

Однако один вопрос его все же волновал:

— А наши грузовики так и останутся цвета хаки?

— Мы их перекрасим, это тоже предусмотрено. Сегодня же ночью. Надеюсь, ты ничего не имеешь против зеленой краски, Зби?

Вполне естественно, что далее события все убыстряли свой бег.

Вернувшись в Нью-Йорк, Берковичи, Реб Климрод со Зби (это стало возможным в итоге действий юристов) посетили три завода: два располагались в Бронксе, один — в Бруклине; один делал сосиски, другой выпекал булочки, третий выпускал кондитерские изделия. В то же день с ними были заключены контракты. В них предусматривалось, что поставка товаров начнется с первого августа; в них также оговаривалось, что закупки могут быть приостановлены в любой момент с уведомлением за две недели.

В этот же день, 25 июля, Зби обнаружил, что, кроме своих двух постов президента профсоюза «Продавцов газет в южном Манхэттене» и президента — генерального директора «Личной компании по распространению новостей», он оказался председателем совета еще какой-то лавочки под названием «Продовольственная организация Яуа».

— Что означает «Яуа»?

— Так, одно воспоминание, — ответил Реб.

— Объясни, Бога ради, что мы будем делать с этими миллионами сосисок.

— Продавать, Зби, продавать. Вместе с вашими газетами и журналами. Мэрия дала на это согласие. Ты и твои три сотни акционеров уже являются владельцами грузовиков. Эти машины в основном будут работать утром и немного после обеда. Плюс развозка специальных выпусков. А остальное время, Зби? Неужели ты сочтешь нормальным, что твои грузовики и Водители все оставшееся время будут оставаться без дела? Сам понимаешь, что нет. Впрочем, вопрос лишь в организации. Грузовики могут развозить и газеты, и сосиски. И содовую, и фруктовые соки…

— Какую содовую?

— Сам подумай, Зби: ты будешь кормить множество людей, неужели не предложишь им ничего попить?

Операция с газетой, или, точнее, газетами, начала осуществляться в то же время.

Типография находилась в квартале Флатбуш, в Бруклине. Когда-то, лет двенадцать назад, это предприятие процветало; тогда оно принадлежало братьям Монагэн — здесь выпускали, кроме всего прочего, газету на итальянском языке «Иль Мартелло», которую издавал некто Треска, довольно известный анархист, антифашист и антикоммунист[36]. Один из братьев Монагэн умер, второй вышел из дела. Типографию затем купил Роджер Данн в начале 1946 года, вскоре после возвращения с Тихого океана, где служил лейтенантом морской пехоты. Данн утверждает, что впервые встретился с Ребом Климродом вечером 26 июля. Тот пришел один. Объяснил причину своего появления. Данн сильно удивился:

— Много газет? Вы хотите издавать сразу несколько газет? Как, вы сказали, ваше имя?

— Бек. Но на самом деле речь не идет об издании разных газет. Хочу подчеркнуть, что полосы объявлений будут общие. Как, впрочем, и все остальные, но в отдельных Случаях придется делать выпуски на разных языках: на немецком, на итальянском, на польском, на идиш и т. д.

— Неважно, что текст, одинаковый, — возразил Данн. — Мне придется его перебирать. И, кроме того, оплачивать новый набор на каждом языке.

В большом цехе пусто. Два последних наборщика полчаса как ушли. В те времена типография Роджера Данна с трудом держалась на плаву благодаря лишь печатанию различных афишек и торговых каталогов.

— Мне прежде никогда не доводилось видеть типографии, — с любопытством сказал Бек своим мягким и тягучим голосом с едва уловимым акцентом. — Не могли бы вы мне объяснить, как она работает… Если, конечно, у вас есть свободное время. Ведь уже поздно.

Роджер Данн перехватил взгляд серых глаз Реба. Он и сам был высокого роста, метр восемьдесят пять сантиметров. Он почему-то ответил, что сегодня вечером у него неотложных дел нет. Целый час он посвятил привычному обходу цеха, подробно рассказывая Ребу о работе всех машин вплоть до бумагорезательной. Он замедлил шаг с грустным выражением на лице, что невозможно было скрыть, перед громадной ротационной машиной, которая бездействовала целых четыре года. И спросил у своего гостя, каким ветром занесло его к нему…

— Мне говорил о вас один человек, мастер цеха из «Бруклин Игл». Молодой печатник, готов идти на риск, с финансами у него туго… Нет, не сомневайтесь, мое дело чистое, совершенно законное. Именно этот вопрос вы хотели задать?

— Да.

— Вы уже получили ответ. Пятьдесят тысяч экземпляров для начала. Я даю идею, редакторов на четырех языках, обеспечиваю распространение, рекламу, заказы на нее от предприятий, среднесрочное и долгосрочное финансирование. Наши газеты…

— Почему «наши»?

— Ваши и мои, если вступите в нашу ассоциацию. В первые десять дней будем распространять наши газеты бесплатно. У меня есть несколько грузовиков и мотоциклов, которые будут загружаться газетами прямо с ротационных машин. И доставляться в триста двенадцать киосков южного Манхэттена на тех же условиях, что и «Тайме», «Миррор», «Уорлд телеграм», «Пост» и «Джорнэл америкэн», а также еще в две тысячи сто шесть киосков большого Нью-Йорка. Продавцы из южного Манхэттена — наши компаньоны, и они согласны вести продажу газет, не беря с нас процентов в течение первого месяца. Кроме того, они возьмут на себя обязательство рекламировать газету среди своих клиентов и выяснять, кто из них выражает особый интерес к ней и на каком именно языке — немецком, идиш, польском или итальянском. Принцип ассоциации, «товарищества с ограниченной ответственностью», затем распространится на всех торговцев газетами в Нью-Йорке, которые с ним согласятся, войдя в компанию "Нью-Йорк мигрант ньюс, инк. ", которую мы намерены создать.

— Вы упомянули…

… о бесплатном распространении. Я знаю. Один из моих адвокатов со своей «командой» составляет сейчас список тех коммерсантов, которые одновременно представляют собой и потенциальных рекламодателей, и недавно прибывших в страну иммигрантов, — каждый говорит на одном из тех языков, что я упомянул, среди их покупателей значительный процент наших будущих читателей. Все эти коммерсанты получат бесплатную подписку. Они станут базой рекламного агентства, которое скоро будет создано. Бесплатно будут обслуживаться все учреждения, как государственные, так и частные, которые принимают в любом качестве недавних иммигрантов или лиц, еще не забывших родного языка. Таким образом наши будущие рекламодатели получат твердую гарантию, что в трехнедельный срок будет расходиться пять тысяч экземпляров нашей газеты, то есть в их распоряжении окажутся по меньшей мере двести тысяч читателей, уже отобранных нами после выхода газеты в свет. Специалисты по рекламе называют это «мишенью».

Роджер Данн открыл рот…

— Послушайте меня, прошу вас, — сказал Век. — Я, конечно, могу провернуть это дело с куда более крупной типографией, чем ваша, с помощью одного банка, даже в сотрудничестве с уже созданной газетой. Но предпочитаю этого не делать. Я хочу сохранить контроль над предприятием. Наши газеты будут выходить вдвое меньшим форматом, чем обычные дневные газеты…

— Таблоид, — вставил наконец Роджер Дани.

— Таблоид. Ведь такую газету удобнее читать в метро, а целая страница объявлений в газете этого формата стоит дороже, чем полстраницы в газете обычного двойного формата, в этом случае можно создать впечатление, будто мы даем читателю двенадцать страниц, хотя на самом деле их всего шесть. Итак, наши газеты будут выходить на двенадцати страницах формата таблоид, шесть из которых будут целиком отданы под рекламу — она останется неизменной во всех выпусках, независимо от языка, на каком печатается. Общая «болванка» в некотором роде. Все эти объявления — хочу подчеркнуть особо — будут собираться нашими компаньонами — продавцами газет. Будучи акционерами компании «Нью-Йорк мигрант ньюс», они заинтересованы в том, чтобы ее газеты приносили прибыль как можно скорее. Четыре мотоциклиста будут постоянно держать связь с этими людьми, собирая рекламные тексты. Пока у нас не появятся свои помещения, я уже присмотрел два местечка — одно в Манхэттене, другое здесь, в Бруклине. Завтра займусь Бронксом и Стейтен Айлендом. Завершив объезд, мотоциклисты появятся у вас самое позднее в девять тридцать вечера, к концу работы, но все объявления, поступившие к этому часу, должны быть непременно опубликованы в утреннем выпуске, если только клиент не передумает. Сколько вам потребуется времени, чтобы набрать и сверстать шесть полос рекламных объявлений? Восемь колонок на каждой полосе? Шеф производственного отдела «Миррор» вчера сказал мне, что для этого ему нужен час. Но у вас не та скорость набора, что в «Миррор». Дадим вам три часа. Даже четыре, если принять во внимание, что вам придется выделить два линотипа для других полос в случае получения какой-либо важной статьи «в номер». Это означает, что верстка должна быть закончена где-то в полпервого ночи. Вы мне сказали, что вам потребуется полчаса для получения гранок и их запуска в машины: значит, ротацию вы можете начать часа в два ночи и закончить где-то около четырех. Наша служба доставки будет в вашем распоряжении с четырех сорока пяти. Все продавцы большого Нью-Йорка получат газеты самое позднее в шесть утра. На самом деле я не думаю, что выручка за газеты сыграет решающую роль в финансовом равновесии нашей сделки. А вот реклама, объявления наверняка. Мы должны достичь рентабельности с пятого номера. Наша цель — стать единственным органом, связывающим всех американцев немецкого, итальянского, польского происхождения, а также иудейского вероисповедания. Наряду с рекламным агентством я создаю службу информации по юридическим и социальным вопросам, которой сможет бесплатно воспользоваться каждый наш подписчик. Пока я этим занят, прошу вас не беспокоиться о том, как вам разрешить проблемы печатания на идиш, польском, немецком и итальянском языках. Я вам в кредит подыскал три линотипа вместе со всеми нужными шрифтами, которых у вас, конечно, нет. Неужто они у вас есть? Я и говорю, нет. Что касается линотипистов и корректоров, то я их "тоже нашел. Речь идет о профессионалах, уверяю вас, которые работают в объединенной типографии «Сан» и «Тайме». Я с ними уже встречался, и они готовы работать сверхурочно. Вопросы есть?

вернуться

36

Его загадочное убийство в 1943 году стало в США сенсацией.

Молчание.

— О Боже всемогущий! — воскликнул Роджер Данн, плюхнувшись в изнеможении на стул.

В ту пору стратегия Реба Климрода строилась на его непреклонной воле приближать к себе мужчин и женщин из относительно недавней эмиграции. Это произошло с Лернером и Берковичи, хотя оба приехали в Соединенные Штаты в начале тридцатых годов и примерно в одном возрасте: им было тогда лет по пятнадцать.

И, кроме того, у них было много общего: румынское происхождение, еврейская национальность, то же завидное упорство в стремлении во что бы то ни стало получить диплом юриста, занимаясь на вечерних курсах, та же запоздалая радость его получения после того, как им пришлось перепробовать множество временных, случайных профессий, чтобы только прокормиться; один, например, трудился в магазине готового платья (Лернер), а другой — в зубоврачебной поликлинике (Берковичи). И когда они, получив наконец этот диплом, уже предвкушали связанные с ним дивиденды, та же насмешливая судьба раскидала их по свету: Лернера отправила бороздить воды Кораллового моря на корабле военно-морского флота США, в окружении этих мерзких япошек, а Берковичи — в Тунис, на Сицилию, в Италию и Францию преследовать отступавшие гитлеровские армии. Демобилизованные в 1945 году, в полном здравии (Лернер всегда слегка прихрамывал), не зная друг друга, оба снова приехали в Нью-Йорк, чтобы возобновить свое восхождение к вершине с того места, до которого добрались три года назад.

И с тем же мрачным упорством ловить удачу, в чем бы она ни проявлялась, гнаться за ней. Дэвид Сеттиньяз, который никогда не питал к ним особой симпатии, однажды прозвал их Черными Псами Короля.

Лернер и Берковичи не были единственными Черными Псами; впоследствии появилось немало других во всех странах мира — настоящая свора, но два этих румынских эмигранта из Нью-Йорка были первыми и, наверно, самыми преданными.

Есть такая старая и знаменитая детская песенка, из которой Пени Уоррен взял название одной из лучших своих книг: «… вся королевская конница, вся королевская рать»…

Приближенные Короля, его Рыцари и Шуты, его Ладьи и Пешки, которые он передвигал, как хотел, на своей шахматной доске, и были «всей королевской ратью» Реба Климрода.

Push-pull — Толкай-тяни. Вновь создаваемое предприятие как бы подталкивает то, что уже создано, а последнее в свою очередь тянет за собой другое, новое. Такова была неизменная стратегия Реба Климрода. Хотя он всегда, многие годы, осуществлял свои операции с головокружительной быстротой, не имея при этом ни солидной инфраструктуры, ни кабинетов, ни секретарей.

Дэвид Сеттиньяз подчеркивает необычайно быстрый темп заключения сделок: с 21 июля 1950 года — день подписания документов о создании «Личная компания по распространению новостей» (для Нью-Йорка) — по 24 августа того же года.

За этот отрезок времени Ребу Климроду удалось создать — ни много ни мало — пятьдесят девять различных компаний!

Что касается упомянутых компаний, которые были заняты доставкой прессы и объединяли столь разношерстных акционеров, как продавцы газет, профсоюзы швейной индустрии и международный синдикат водителей грузовиков (Реб Климрод стал первым, кто установил официально признанные связи компании с профсоюзной организацией), и самого Климрода, то за это время их стало уже двенадцать. Двенадцать компаний, юридически друг от друга независимых, но созданных точно по образцу компании в Нью-Йорке, в таких американских городах, как Филадельфия, Балтимор, Вашингтон, Бостон, Питтсбург, Цинциннати, Детройт, Кливленд, Индианапояис и Чикаго, а также в канадских — Торонто и Монреале. При всем соблюдении принципа участия профсоюзов, как это было в Нью-Йорке, нужно отметить, что речь не всегда шла об одних и тех же профсоюзах: в Чикаго, например, Сеттиньяз с изумлением обнаружил, что; профсоюз работников скотобоен вошел в дело на условиях, получения семи с половиной процентов годовых!

Но эти двенадцать компаний объединяло одно: Реб Климрод всегда оставлял за собой по крайней мере контрольный пакет акций, независимо от Того, кто были его компаньоны.

И он никогда не выступал их официальным держателем, а всегда действовал через подставных лиц благодаря акту передачи собственности в управление.

Двенадцать филиалов компании родились за девятнадцать дней с помощью Эби Левина или кого-либо из его друзей. Во всех этих случаях в дело вступали Черные Псы: по очереди Лернер и Берковичи или третий, той же породы, что возник приблизительно в это время, — Абрамович. Но их методы работы были столь похожи, хотя лично они друг друга не знали, или, вернее, распоряжения Реба Климрода были столь точными, что невозможно определить, кто именно из них и что сделал.

Реб Климрод прибыл в Нью-Йорк 16 июля. За сорок дней он основал пятьдесят девять компаний, не вложив ни цента собственных денег, которых у него не было.

Но не это было главное.

— 20 -

Вечером 5 августа Реб и Зби отправились в кино. Зби помнит название основного фильма программы — «Касабланка» с участием Хэмфри Богарта и Ингрид Бергман. «Я его уже смотрел, и Реб тоже, но он помешан на кино, на этой шведке, и я, как обычно, согласился». Они вышли из кинозала в половине двенадцатого и пошли в сторону Бедфорд-стрит, где у Зби была тогда небольшая комната, которую он делил с Ребом Климродом — Беком.

Вдруг с Кристофер-стрит, что метрах в двадцати от входа в кинотеатр «Де Лис», выскочила машина. Она остановилась у тротуара, из нее вышли двое, один из них явно был вооружен. Они, не обращая внимания на Зби, обратились к его спутнику:

— Это ты — Бек? Хозяин желает с тобой поговорить.

— Финнеган?

— Садись в машину. И поляка прихвати.

Реб тихо сказал:

— Ступай Зби. Стрелять они не станут.

Тут на улице появилась небольшая группка, человек пять-шесть мужчин и женщин, пуэрториканцев. Реб обратился к ним по-испански. Они заулыбались, подошли к нему.

— Давай садись в машину, — повторил человек с револьвером.

Реб продолжал говорить по-испански. Пуэрториканцы прямо покатывались со смеху, да и Реб безмятежно улыбался. Потом сказал по-английски:

— Ничего, Зби. Все будет в порядке.

Наклонился и заглянул в машину:

— Ну, а ты что думаешь, Финнеган? Сам выйдешь или мне тебя выволочь?

В машине зашевелились. Зби увидел, как из нее выглянул человек лет сорока на вид, не очень высокого роста, но крепко сбитый, ослепительно рыжий.

— Все очень просто, Финнеган, — невозмутимо сказал Реб. — Если твой приятель позади меня выстрелит, ему придется убить и поляка, и всех моих пуэрториканских друзей. По-моему, по-английски это называется бойней. Ты не можешь этого себе позволить. Так же, как ты не можешь сделать ничего, чтобы восстановить — ты понимаешь, что значит «восстановить», Финнеган? Судя по твоим глазам, мне это не кажется… — ну ладно, чтобы вернуться к прежнему порядку вещей. И снова получать свои сто шестьдесят восемь тысяч четыреста восемьдесят долларов в год. С этим покончено, Финнеган. Значит, одно из двух: либо ты уходишь, либо по-прежнему берешь полтора доллара с торговцев газет в южном Манхэттене. Решай сам. Меня зовут Реб. Выбирай, и если ты верен себе, то выходи из этой машины и попробуй меня прикончить. Но я тебя уничтожу. Либо ты, либо я — другого не дано. Выбирай, Финнеган.

Реб отошел в сторонку и, улыбаясь, снова заговорил по-испански с пуэрториканцами, которые громко смеялись. Улучив момент, он по-польски сказал Зби:

— Зби, он сейчас бросится на меня. Не вмешивайся, прошу тебя. Все будет хорошо.

В следующее мгновение произошло множество молниеносных, резких, связанных одна с другой вещей. Длинной костлявой рукой Реб наотмашь нанес удар по кадыку человека с револьвером. Тот согнулся в три погибели, сразу выпав из игры. Финнеган, словно смерч, кинулся к тому месту, где только что стоял Реб. Он с налету получил от Реба резкий удар рукой по затылку, а одновременно ногой в пах. Финнеган врезался в стену, отскочил от нее, повернулся и тут же получил серию ударов правой и левой по лицу, потом пару по горлу, которое он неосторожно оставил открытым, еще один удар ногой в пах и, «на закуску», несколько «крюков» по физиономии.

И рухнул на землю.

Реб с улыбкой повернулся к третьему и осведомился, намерен ли он что-то делать.

— Ничего, — поспешил ответить он. — Этого вполне хватит.

— Я тоже так считаю, — сказал Реб. — Во всяком случае, кто-то же должен их подобрать. Надеюсь, вы умеете водить?

Реб стоял напрягшись, с каким-то отстраненным, отсутствующим выражением лица. Но оно не могло ввести в заблуждение ни третьего человека, ни Зби, ни пуэрториканцев, которые вдруг перестали смеяться: от. Реба исходила какая-то безжалостная свирепость.

Гошняк-отец был выходцем из деревеньки Вагровиц, на северо-западе Польши, неподалеку от Познани. Он приехал в Соединенные Штаты в 1924 году и посему свое имя Зигмунд переделал на иностранный в Симона. Он начал продавать газеты всего через две недели после того, как прошел иммиграционный контроль. В 1950 году ему исполнилось сорок четыре года, и он являлся неоспоримым собственником трех газетных киосков, причем один из них располагался в привилегированном месте — у входа в «Грэнд Сентрл», главный вокзал Манхэттена. В тесном мирке торговцев прессой на Манхэттене он занимал место наверху социальной лестницы. В 1927 году его финансовое положение настолько упрочилось, что он смог оплатить переезд в Америку двух своих братьев; один из них, профессиональный водитель и владелец — вместе с Симоном — грузовика, и был тем человеком, что подобрал Реба Климрода в Мемфисе и привез в Нью-Йорк.

Это он направил Реба к Цыбульскому и сыграл решающую роль в том, что большинство продавцов газет приняли предложения, которые сделал им Реб в июле 1950 года.

6 августа 1950 года около пяти часов вечера Симон Гошняк отправился пешком от своего киоска на Парк-авеню, что на углу Тридцать шестой улицы, в свою «главную резиденцию» возле вокзала. Один свидетель видел его у церкви Спасителя, когда он говорил с двумя парнями, вылезшими из голубого «Шевроле». Все кончилось тем, что Гошняк сел в машину, которая направилась куда-то в северную часть города.

Его нашли только на следующее утро, на стройплощадке, где в то время сооружался комплекс зданий ООН. Было видно, что над ним неплохо поработали, с невероятной жестокостью переломав ему все кости железными прутьями. Лишь лицо не тронули, словно для того, чтобы облегчить опознание, а глубоко в глотку заткнули газету, набранную на польском, немецком, итальянском и на идиш.

А Финнеган умер спустя два дня, 8 августа. Следствие показало, что он целую неделю не являлся на работу, где служил начальником экспедиции в отделе рассылки прессы, и провел эти дни в Атлантик-Сити под другой фамилией вместе с еще двумя мужчинами, которые, судя по всему, были его телохранителями. Этих нашли с простреленными затылками. Сам Финнеган был обнаружен повешенным, но не на веревке: для этой цели воспользовались крюком, с помощью которого докеры перетаскивают тяжелые ящики. Стальной наконечник прошел через рот, небо и мозг. Легкой такую смерть никто не назвал бы.

То ли с 20, то ли с 25 августа погода изменилась. Сперва, украдкой, как-то лицемерно, над Новой Англией прошел дождь. Океан стал приобретать фиолетовую окраску, воздух заметно посвежел, и даже Адольф с Бенито, эти два лентяя баклана, неподвижно восседающие на краю понтонного моста, похоже, решили выйти из своего обычного сонного состояния. Короче, лето кончилось.

Но это нисколько не огорчало чету Таррас. И жена, и муж испытывали какую-то утробную ненависть к жаре. Если бы это зависело лишь от них, они наверняка купили бы загородный дом где-нибудь в Гренландии. Но нужно было иметь под боком приличную почту, чтобы получать книги и каждую неделю отправлять хронику Шерли в «Нью-Йоркер». Поэтому они довольствовались штатом Мэн, пребывая в надежде — к счастью для них, она почти всегда сбывалась — на гнилое, сырое и холодное лето.

В 1950 году Джордж Таррас — ему уже шел пятьдесят второй год — завершал свою третью книгу, где весьма высокомерно показывал, что Конституция Соединенных Штатов слово в слово списана с той, которую составил раньше Паскаль Паоли для корсиканцев. Он сильно надеялся, что его работа вызовет настоящий фурор среди специалистов. 8 сентября ему оставалось дописать всего пятьдесят страниц. По привычке он встал очень рано, около пяти утра, позавтракал и сел за работу. Шерли встала около семи, когда пошел дождь, хотя между этими событиями не было никакой связи. Ей тоже нужно было поработать над статьей для ее литературной рубрики. Поженились они двадцать три года назад, детей у них не было, и оба с нежностью обменивались чрезвычайно саркастическими мнениями насчет человечества в целом.

Около одиннадцати часов Терли Таррас, подняв голову и посмотрев в широкое окно, заметила; «К нам гость». Джордж Таррас тоже выглянул — и тут в одно мгновенье куда-то унеслись пять лет его жизни, в сознании всплыло воспоминание, невероятно отчетливое, до мельчайших деталей: голос, жесты или оцепенелость, особая манера речи Реба Михаэля Климрода.

Дом четы Таррас в штате Мэн был деревянный, на каменном фундаменте. Из него почти всюду было видно море, и водяная пыль Атлантики иногда проникала сюда, если, конечно, открыть окна. Дом стоял на высоком мысу, между бухтами Пенобскот и Блю Хилл, что располагались в чудесном Национальном парке Акадия. Ближайшее жилье находилось километрах в трех.

— Я пришел, чтобы вернуть вам книги, — сказал Реб Климрод.

Он вытащил из холщовой сумки томики Уитмена и Монтеня, протянул их Таррасу.

— К чему такая спешка? — спросил Таррас. — Если вы не успели прочитать, оставьте у себя. Вам чаю или кофе?

— Ничего не нужно, спасибо. Мне очень нравится ваш дом. А книги я действительно прочитал.

Дождь на время перестал, но с немым обещанием вскоре возобновиться. Тем не менее они пошли прогуляться. Пошли по тропинке, что спускалась к берегу океана.

— Как вам удалось меня найти?

— Через Дэвида Сеттиньяза.

— Вы давно в Соединенных Штатах?

— Почти два месяца.

— И все время говорили по-английски?

— Нет.

Джордж Таррас присел на свой выступ скалы, который облюбовал более двадцати лет назад. Бухточка, где они были, выходила на юго-восток и поэтому принимала на себя весь напор дыхания безбрежной шири. Он наблюдал за Климродом, изучал его — «Неужели, Климрод? Нет, конечно, Климрод» — и находил, что тот совсем не изменился. Вдруг его поразила вся несуразность этой сцены: «Бог ты мой, мне приходилось встречать в Европе тысяч двадцать мужчин и женщин, все они были узниками концлагерей, все рассказывали ужасные истории, многие из них во всех отношениях были людьми исключительными. И я вряд ли помню фамилии десятка из них, и если бы они вдруг появились передо мной, вряд ли я узнал бы их лица. Тогда почему я запомнил его?»

— Надеюсь, вы приехали в Америку не только затем, чтобы вернуть мне книги.

— Нет, конечно, — с улыбкой ответил Реб.

На ногах у Реба были плетеные сандалии, одет он был во что-то полотняное, на плече висела сумка. Любопытство снедало Тарраса, хотя вместе с тем он испытывал некое забавное чувство робости — «это я-то, Джордж Таррас, робею? Боже мой!», — которое он уже испытал в Маутхаузене и отчетливо запомнил.

— И я забрался сюда, в штат Мэн, не только по этой причине, — добавил Климрод.

Он заговорил о себе, рассказал, что после своего второго отъезда из Верхней Австрии отправился в Израиль, потом немного поездил по свету, хотя не вдаваясь в излишние подробности.

— Теперь вы довольно свободно говорите по-английски, — заметил Таррас.

— Благодарю вас.

Его серые глаза неотрывно смотрели на океан. Потом Реб опустил голову, на этот раз Таррас внимательно его рассмотрел,

— Я прочел одну из ваших книг, — сказал Климрод. — Она касается юридических аспектов пиратства в открытом море. Вы по-прежнему преподаете в Гарварде?

— Пока они не выставили меня за дверь. Но я очень старался помочь им в этом.

— Мне необходима помощь в одной совершенно определенной сфере, — пояснил Климрод. — Вы можете уделить мне часок?

— Но при условии, если вы останетесь на обед. Это само собой разумеется.

Они улыбнулись друг другу. «Согласен». Климрод присел рядом на выступ, вытянув длинные ноги.

— За последнее время, — начал он своим размеренным, словно бесцветным голосом, — я основал несколько компаний. По сути, несколько десятков.

— Я преподаю международное публичное право, — сразу же перебил его Таррас, — и потому не очень силен в делах, связанных с бизнесом.

— Я знаю. Я понимаю разницу. У меня есть адвокаты, которые работают на меня, они заключают контракты и прочее. Моя проблема совсем иного рода.

Лишь в это мгновенье сказанные Ребом слова дошли до сознания Тарраса, который обычно реагировал на все очень живо:

— Вы сказали, что основали несколько десятков компаний?

— Около восьмидесяти.

— Конечно, не в Соединенных Штатах?

— Нет, в Соединенных Штатах и в Канаде.

— Сколько же вам лет?

— Через десять дней исполнится двадцать два. — Он рассмеялся. — Да, в самом деле, не прошло и двух месяцев, как я нахожусь в вашей стране. Но все пошло так быстро. По-моему, даже слишком. У меня просто не было времени, чтобы заняться собой так, как я того желал бы.

Таррас кивнул, от изумления раскрыв рот.

— В этом как раз и состоит цель моего визита. Все эти компании были основаны, следуя одному-единственному принципу: доверенное лицо, которое во всех делах заменяет меня и официально является собственником. Я полагаю, что вам, несмотря на вашу узкую специализацию, известно о передаче прав на распоряжение собственностью.

Таррас мог лишь молча кивнуть в ответ, пребывая в великом удивлении. Климрод с самым безмятежным на свете видом продолжал:

— Эти компании действуют в самых разнообразных сферах: пищевая промышленность, транспорт, кинопрокат, издательское дело, недвижимость, реклама, отели и рестораны. Мне кажется, что у всех есть очень приличные шансы на успех. Отдельные уже начинают приносить небольшой доход. Не угодно ли вам знать, какой именно, в случае, если вас заинтересует размер причитающегося гонорара?

Таррас, опустив подбородок в ладони, принялся тереть глаза.

— Постойте, — сказал он. — Я, несомненно, еще не совсем проснулся, так как не могу взять в толк, о чем вы говорите. Может, у меня галлюцинации или же вы действительно сказали мне, что основали восемьдесят компаний меньше чем за два месяца, хотя вы приехали в мою страну совсем недавно?

— Восемьдесят одну, — уточнил Климрод, лукаво на него посмотрев.

— И прежде вы ни разу не были в Америке?

— Никогда.

— И действуете в одиночку?

— В том смысле, какой вы имеет в виду, да, в одиночку.

— Но вы не выглядите миллиардером! Я не хочу вас этим оскорбить. Но что произошло после Линца? Вам удалось завладеть хоть одним украденным нацистами сокровищем?

— Я приехал сюда без гроша в кармане, — тихо проговорил Реб. — Это, разумеется, слегка осложнило дела…

Таррас покачал головой:

— Вы, вероятно, насмехаетесь надо мной, не так ли? Это что, юмор австрийца или halbjude?

Искорки в серых глазах мгновенно погасли:

— Я теперь не австриец и не еврей.

Потом, задумавшись, он добавил:

— Что касается моих нынешних доходов, то, полагаю, по состоянию на сентябрь месяц их можно оценить в тридцать пять тысяч долларов. Но очень скоро они возрастут. Так что за ваш гонорар можете быть спокойны. А значит…

— Оставьте меня в покое с вашими гонорарами!

— …Значит, проблема заключается в следующем: все акты по распоряжению собственностью составлены на маю настоящую фамилию — Климрод. Реб Михаэль Климрод. К.Л.И. Я заметил, что вы засомневались, есть ли в моей фамилии буква «л».

— И в чем же заключается ваша проблема? — спросил Таррас, готовый сложить оружие.

— Дело в том, что я не существую, — ответил Реб. — Я незаконно проник на территорию вашей страны. У меня нет никаких документов, вообще нет. Нет паспорта, даже водительских прав. — Он зачерпнул ладонью немного песка. — В конце концов это может сильно помешать мне.

На обед они ели жареных омаров; в штате Мэн в этом нет ничего особенного. За столом Шерли беседовала со своим юным гостем о живописи — сама она ничего в ней не смыслила, — и они даже немного поспорили, правда, весьма вежливо, о некоем Поллоке.

Когда Шерли уехала в Бар-Харбор отправить свою корреспонденцию, они остались наедине, и Климрод рассказал, чего он хочет.

— Кем вы хотите стать? — спросил Таррас.

— Апатридом. Я не хочу быть гражданином какой-либо, страны.

— Вы австриец. Что, черт побери, тут плохого — быть австрийцем?

— Вы не хотите ответить на мой вопрос?

— Я отвечу, но легче вам от этого не станет. Права не иметь гражданства как такового не существует или почти не существует. Вы действительно хотите, чтобы я объяснил вам это во всех деталях? Я не захватил из Бостона свои книги, но я буду там через недельку, чтобы готовиться к началу учебного года в университете.

— Я хотел бы получить общий ответ, мистер Таррас. Детали можно привести потом.

— Первые современные апатриды появились в результате декретов о лишении гражданства, которые были приняты в Советском Союзе в начале двадцатых годов против тех граждан, что находились в оппозиции к коммунистическому режиму, или же в нацистской Германии и Италии времен Муссолини. Вас это не касается. В различных мирных договорах, подписанных три года назад, в 1947 году, имеются, если мне не изменяет память, отдельные положения, касающиеся так называемых апатридов. Они вылетели у меня из головы, извините. Но одно ясно: статус апатрида неблагоприятен; он даже не предусматривает прав на защиту со стороны государства…

Сделав паузу, Таррас в упор посмотрел на рослого, сухопарого юношу, державшегося с напускной небрежностью:

— Но вы полагаете, что можете обойтись без защиты государства? Или я ошибаюсь?

Реб улыбнулся:

— Нет.

— Не говоря уж о том, что вам будут чинить массу препятствий, если, например, вы захотите пересечь границу. Положения международного права в принципе относятся только к индивидууму; имеющему какую-либо национальность. Отказ от национальности лишает вас преимуществ, проистекающих из принципа взаимности… Вы меня понимаете?

— Да.

— Вопрос, конечно, идиотский. Ну да ладно. Положим, австриец, прибывающий в Соединенные Штаты, пользуется теми же преимуществами, что и американец, приезжающий в Австрию. Будучи апатридом, вы — никто, пустое место и ничего не можете предложить в обмен на те преимущества, которых сами домогаетесь…

— Вроде, например, преимущества создавать компании.

— Вот именно.

— Значит, это может привести к ликвидации, признанию незаконными всех тех сделок, что я заключил?

— Да. Кроме всего прочего. Если найдется человек, ненавидящий вас до такой степени и давший себе труд заняться этим…

Реб Климрод поднялся. Дому четы Таррас в штате Мэн исполнилось сто лет, он был одним из самых старых в штате; деревянные потолки, выкрашенные во всех комнатах красной, разных оттенков, краской, были низкие. Реб почти касался их головой. Он подошел к окну и, казалось, погрузился в созерцание сотен мрачных, изрезанных, диких островов и островков, которые составляют все великолепие национального парка в Акадии.

Реб Климрод спросил:

— Вы верите в то, что настанет день, когда паспорт больше не будет нужен, как клеймо на плече?

— Меня это крайне удивило бы, — ответил Таррас. — Я не слишком высокого мнения и о мужчинах, и о женщинах, но в слабоумии государства превосходят людей. Вам следует почитать Прудона. Исключительно интересный француз.

— И где же выход?

— Оставаться австрийцем или стать американцем.

— Не хочу ни того, ни другого.

— Или же получить паспорт.

— А каким образом?

— Говорят, его просто можно купить. На вашем месте, поскольку вы самым решительным образом рассорились с Австрией, Соединенными Штатами, Фракцией и рядом других стран, я стал бы кубинцем или аргентинцем. Разыграйте это в орлянку.

— Но не папуасом?

— В настоящий момент государства папуасов не существует, — сказал Таррас. — Но кто знает? — И засмеялся: — Папуасом!

Он в упор глядел в эти серые, окаймленные длинными темными ресницами, такие выразительные, серьезные, пылающие каким-то фантастическим умом глаза. И чудо свершилось: Реб Климрод тоже рассмеялся.

Все тело Реба сотрясал гомерический смех.

Таррас смеялся с ощущением какого-то неистового счастья, и этот миг он запомнил навсегда.

— 21 -

Диего Хаас весело барахтался в бассейне, когда подошел метрдотель и сообщил, что его вызывают по телефону из Америки. Мамита заметила:

— Я и не знала, что у тебя друзья в Соединенных Штатах.

— Думаю, это Гарри, — ответил Диего.

— Кто это?

— Трумэн, кто ж еще?

— Алло! Алло! — весело прокричал он. — Говорит Диего Хаас, это я, собственной персоной, во всей красе… Через пару секунд по его спине побежали мурашки.

— Вилья-висенсио, — произнес далекий, спокойный голос. — Грузовик и Мадонна. И под кронами деревьев река, через которую нельзя перебраться. Надеюсь, вы меня вспомнили:

— Да, — ответил Диего и почувствовал, как к горлу подкатил комок.

— Вы помните нашу беседу?

— Слово в слово.

— Вы мне нужны.

— Это меня интересует, — воскликнул Диего. — Это очень меня интересует!

Его охватило какое-то дикое возбуждение. Сквозь большую распахнутую настежь балконную дверь он зримо видел свое неотвратимое — если только не произойдет Чудо Небесное — будущее в Аргентине: какая-нибудь Консепсьон с ее тридцатью тысячами гектаров земли, с консервными заводами отца, с тяжелыми грудями и томностью, на которой в один прекрасный день, даже не отдавая себе в этом отчета, женится, покорившись чуть более умному, чем обычно, натиску Мамиты. «И будешь ты кататься, как сыр в масле, Диегуито, и разгуливать по заводам или лесным угодьям папочки, покуривать сигару и обжираться прекрасно прожаренным розовым мясом, а на тебя будут бросать ужасно нежные взгляды все эти жирные, увешанные бриллиантами женщины, у которых рты, как у осьминогов…»

Он сказал в трубку:

— Все, что вам будет угодно, когда и где вы пожелаете. Затем он долго вслушивался в спокойный голос, и его желтые глаза поблескивали во влажной полутьме сумерек.

— Трех дней мне хватит, — сказал Диего.

И повесил трубку. Диего весь дрожал. Его мать отделилась от кучки матрон и, бесконечно любезная, подошла к сыну узнать дальнейшие новости:

— Ты знаком с Гарри Трумэном, querido mio[37]? С президентом Америки?

— Еще как знаком, — ответил Диего. — Он мне звонит всякий раз, когда у него возникает какая-нибудь серьезная проблема. Я просто забыл тебе об этом сказать, Мамита.

В тот же день за неимением денег, которые ему скупо выделяла Мамита в надежде добиться его согласия на женитьбу, Диего продал свои платиновые часы и украшенный бриллиантами портсигар — подарки к его двадцатидевятилетию. На вырученные деньги он выправил паспорт на имя Михаэля Климрода — родился в Буэнос-Айресе 18 сентября 1928 года (теперь он стал на три года моложе). Через два дня, 11 сентября 1950 года, под предлогом визита к родному дядюшке, банкиру в Байне Бланку, он вылетел в Нью-Йорк.

Он и понятия не имел, что ввязался в авантюру, которой суждено будет длиться долгих тридцать два года.

Но этот странный Диего Хаас больше всего на свете гордился тем, что стал одним из первых, кто, услышав зов Короля, в ту же минуту на него откликнулся.

Диего Хаас приехал в Нью-Йорк вечером 11 сентября. Это, конечно, не была его первая поездка в Соединенные Штаты; здесь он однажды чуть было не женился благодаря поистине макиавеллевской комбинации Мамиты. «В своем параноидальном стремлении женить меня на любой женщине, у которой было бы столько же денег, сколько у нее, Мамита подстроила мне ужасную ловушку: она. ни много ни мало, подсунула мне дочь посла Аргентины у янки. Мне удалось выпутаться, признавшись, что я стал гомосексуалистом. Но я почувствовал, как ядро пронеслось над моей головой». Он провел два месяца в люксе отеля «Уолдорф Астория», съездил во Флориду и Калифорнию в обществе двух-трех танцовщиц. «Но затем Мамита перекрыла кислород».

В сентябре 1950 года он уже не остановился в «Уолдорфе». Диего жил в малюсенькой комнатке в Гринвич Виллидж, на 11-й улице в западной части Манхэттена, где, кстати, обосновался и сам Реб. Они платили десять долларов в неделю и жили в доме, что был ничуть не лучше ночлежки.

Отныне он путешествовал по приказам Климрода, точно исполняя его самые удивительные поручения. Он вошел или, скорее, вернулся в жизнь Климрода в тот момент, когда Реб, заложив основы своего первого стремительного успеха, пытался развернуть в других американских штатах свои действия,

Он называет 17 октября — трое суток спустя — днем истинного начала сделок на Нью-Йоркской фондовой бирже.

— Посмотри. — сказал Реб.

Диего поднял глаза и увидел прославленные колонны Нью-Йоркской биржи.

— Очень красиво, — сказал Диего. — Ты собираешься ее купить или просто арендовать?

— Смотри ниже. Под карнизом.

Диего опустил глаза, но увидел лишь маленький передвижной лоток, с которого торговали «хот-догз», сандвичами и содовой водой. Толпа одетых в черное людей — в шляпах и при галстуках — пила и ела стоя.

Диего спросил:

— Тоже твое?

— Вроде бы. — Реб улыбнулся: — Но я еще не выбросил акции на рынок. Я сам несколько дней стоял за таким прилавком. Тут можно услышать потрясающе интересные вещи. А теперь пошли!

Они дошли до Пайн-стрит, параллельной Уолл-Стрит улицы; обе они располагаются в дальней южной части — «даунтауне» — почти острова Манхэттена. Они остановились перед домом номер 18.

— Ну и что ты видишь здесь? Диего вновь закинул голову:

— Разрази меня сатана! — воскликнул с самым беспечным видом Диего. — Я просто потрясен, о Иисус Сладчайший: ведь это банк! К тому же он расположен в том квартале Нью-Йорка, где этих банков никогда не было более пятидесяти — шестидесяти тысяч, Изумление сбивает меня с ног.

Он притворился, будто совсем близорук, и уткнулся носом в громадную медную табличку — «Хант Манхэттен». «Практически Хант — самый крупный в мире банк. Они ни в чем себе не отказывают».

— Обернись, — сказал Реб.

Почти напротив, на другой стороне улицы, находился огороженный забором пустырь.

— Ты понял, Диего?

— Ничего не понял,

— Пошли.

Они пришли на Гавернер Лейн — другую улицу в том же квартале Нью-Йорка. Человек лет тридцати ждал их на тротуаре перед входом в какое-то конторское здание. Климрод представил их друг другу. Человека звали Дэниэл Хазендорф, он был маклером в агентстве «Уэбстер, Риан энд Кальб», которое специализировалось на торговле недвижимостью. Все трое вошли в здание и на лифте поднялись на шестой этаж. Это было 17 октября в девять часов пятнадцать минут утра.

Другого человека звали Норман. Он дружески улыбнулся Хазевдорфу, с которым был знаком, но затем медленно перевел взгляд на Диего Хааса, а главное — Реба Климрода, который, как всегда, был в полотняных штанах и рубашке. И спросил:

— Вы хотите приобрести этот участок? Реб молча кивнул.

— Он стоит четыре миллиона пятьсот пятьдесят тысяч долларов, — сказал Норман тоном, не лишенным иронии. У него было точно такое же лицо, как у суперинтенданта Букингемского дворца, намеревающегося вежливо выпроводить американских туристов, которые спрашивают его, нельзя ли здесь снять на ночь комнату.

вернуться

37

Querido mio (исп.) — Дорогой мой.

— Предлагаю четыре миллиона семьсот, — сказал Реб невозмутимым голосом. — Я хотел бы получить опцион.

— У нас уже есть покупатель.

— Теперь у вас будет два. И я готов вести переговоры сегодня же. Через два с половиной часа. Чек акцептован.

— Сколько вы вносите?

— Обычный депозит: пять процентов от четырех миллионов семисот тысяч долларов, то есть тридцать пять тысяч.

Взгляд Нормана встретился со взглядом Хазендорфа. Тот кивнул.

— Скажите, пожалуйста, да или нет? — попросил Реб.

На улице Хазендорф укоризненно покачал головой:

— Представить только — в моем родном Миссури целую неделю договариваются о покупке коровы!

— Покупая корову, я тоже не стану торопиться, — ответил Реб. — Ну, а как насчет той встречи?

— Я говорил с ним по телефону и должен ему перезвонить. В принципе он вас может принять сегодня в час. Но мне пришлось долго его убеждать. В самом деле долго.

— Не старайтесь, вы все равно не получите больше десяти процентов. До встречи. Реб втолкнул Диего в такси.

— Такси? Скажи-ка, какой шик! Когда купишь «Кадиллак»?

Диего никогда не видел, чтобы Реб, находясь в Нью-Йорке или в любом другом городе, пользовался иным транспортом, кроме метро, автобуса или своих двоих. Они направились в Ньюарк через Холланд.

— И что мы будем делать в столь отдаленных палестинах?

— Искать двести тридцать пять тысяч долларов. Где, ты думаешь, я их достану?

Он получил деньги через час после того, как в Ньюарке банкир просмотрел все документы, что представил ему Климрод, которые он извлек из своей неизменной холщовой сумки. Диего достаточно хорошо знал право, чтобы понять, что Реб вел переговоры о предоставлении ему займа в 235 000 долларов, предлагая под залог почти все основанные им компании.

Заем был получен.

— Едем, — сказал Реб.

И снова Нью-Йоркская биржа, и опять Гавернер Лейн. На сей раз на тротуаре их ожидал не Хазендорф, а Бенни Берковичи, с которым Диего уже приходилось работать, особенно в Чикаго и Балтиморе. «Но мы друг другу никогда не симпатизировали, и не без оснований: Бенни всегда был лишь чуть-чуть общительнее устрицы, не более».

Они вновь встретились с Норманом, который сообщил им, что его клиенты — с ними посоветовались — действительно согласились предоставить опцион сроком на три месяца. Для вида немного поторговались, поскольку Норман пытался добиться десятипроцентного платежа вместо пятипроцентного. Но было очевидно, что он сам не верит в это.

Через полчаса они вышли из здания и вернулись на Пайн-стрит, 18, к дому напротив банка «Хант Манхэттен».

— У меня здесь встреча, — сказал Реб, — с мистером Дэвидом Феллоузом. Ровно в час.

Реб и Диего продефилировали через мрачные, торжественные залы, где уже толпились кучки посетителей. «У нас вид водопроводчиков, пришедших чинить туалет, — думал про себя Диего, пока они преодолевали одну преграду за другой. — Хотя бы он выбросил эту проклятую сумку!» Целый строй секретарей словно процедил их через себя, разрешив им пройти. Наконец они оказались лицом к лицу с Дэвидом Феллоузом.

— Даю вам десять минут, — бросил Феллоуз. — И лишь потому, что эта скотина Хазендорф слишком настаивал.

«Скотина» была здесь же и чувствовала себя неуютно.

— Все очень просто, — начал Реб. — В данный момент мы переживаем период бурного роста, все указывает на то, что он будет продолжаться и даже убыстряться. Никто не может извлечь из этого большей выгоды, чем банки. Вы возглавляете… о, простите, являетесь членом административного совета одного из крупнейших банков в мире. В этом качестве вы процветаете. Но и у вас есть проблема: все ваши отделы сейчас разбросаны по восьми зданиям, отдельные из которых, что ни говори, находятся довольно далеко. Вы думаете о том, как их объединить…

— Откуда вы взяли эту идею?

«Оттуда, где продают сандвичи и содовую твоим мелким сошкам», — ответил ему про себя Диего Хаас, которого уже распирал первый гомерический приступ смеха. Диего переживал период эйфории, и эта операция Реба, о цели которой он пока смутно догадывался, буквально очаровывала, восхищала Диего.

— Вы думаете о том, как объединить все отделы. А в вашем совете самым пылким защитником этого являетесь вы, — продолжал Реб своим вкрадчивым голосом. — И подобное объединение вы намереваетесь осуществить в «мидтауне» Манхэттена[38]. Другие банки, кстати, тоже подумывают об этом, но им по значительности не сравниться с вашим. Никто не желает первым сдвинуться с места и пойти на риск остаться в одиночестве в километрах отсюда. Вот в чем дилемма. Потому что переехать с Уолл-Стрит на 5-ю авеню или в Мэдисон — значит вызвать паралич в «мидтауне», а в «даунтауне» — стремительное падение всех инвестиций в недвижимость. Включая и ваши инвестиции. В квартале вам принадлежат семь больших зданий. Стоимостью тридцать миллионов долларов.

— Сорок, — уточнил Феллоуз, загадочно улыбаясь.

— Тридцать пять, — автоматически уточнил Реб. И улыбнулся в ответ.

— Вы ужасно меня забавляете — признался Феллоуз.

— Вы еще увидите, что я собой представляю, узнав меня поближе. У вас нет другого выбора: необходимо собрать все ваши службы в одном здании.

— Которое располагается где?

— Нигде. Его пока нет. Но вы его построите. Это обойдется в сто миллионов долларов.

— Зачем строить одно здание за такую сумму? — спросил Феллоуз, продолжая улыбаться. — Постройте мне дюжину. И где же я его построю?

— Посмотрите во второе окно, слева от вас. На ту сторону улицы. Вниз.

Феллоуз чуть было не вскочил. Но он даже не шевельнулся. Его глаза прищурились:

— Мне отлично известен этот участок. Один из моих заместителей в ближайшее время должен навести о нем справки.

— Не стоит труда.

— Участок куплен?

— Да.

— Вами?

— Да, куплен мной, — подтвердил Реб. — И я перепродаю его вам за восемь миллионов долларов. Сегодня же. Today is the day [Today is the day (англ) — здесь: сегодня или никогда.].

На этот раз Феллоуз встал. Прошелся по кабинету. Тем не менее он не подошел ко второму окну слева, откуда мог видеть пустырь. Но ему явно очень хотелось посмотреть.

— Я понимаю, — опередил его Реб. — Вы мне скажете, что другие банки могут уехать с Уолл-Стрит, и вы боитесь остаться здесь в одиночестве. Это действительно было бы глупо. Но они ни за что отсюда не уедут.

— Почему?

— Потому что остаетесь вы. И еще по одной, не менее важной, причине: почти все банки сталкиваются с теми же проблемами, что и вы, — теснотой нынешних помещений.

— И вы скупили участки, чтобы предложить их каждому банку?

— В этом не было необходимости. Ваш банк — самый крупный на Восточном побережье Соединенных Штатов. Другие нуждаются в площади меньше, чем вы. Предположим, я продаю это здание по Пайн-стрит, 18, где мы с вами находимся, какому-нибудь другому банку…

— Какому именно? — Крупному, достаточно богатому банку, который может приобрести то, что вы будете продавать. Который уже расположен на Уолл-Стрит. И этот банк, приобретя здание на Пайн-стрит, 18, очень укрепит здесь свои позиции.

Феллоуз вернулся на место.

— Короче говоря, что и кому вы намерены продать?

— А что хотите продать вы?

— Все.

— Семь ваших зданий?

— Если мы приобретем ваш участок и построим здесь небоскреб, скажем, этажей в шестьдесят, то я не вижу необходимости сохранять наши старые здания. И, кроме того, любой банк не прочь время от времени получить немного наличными.

Наступила тишина.

Глаза Реба словно подернулись дымчато-серой пеленой.

— Согласен. Беру, — отрезал он. — Я продам ваши здания, все семь. Разумеется, банкам. Или любым другим финансовым учреждениям.

Опять воцарилась тишина. Потом Феллоуз сказал:

— Мне нужно проконсультироваться с другими управляющими. В любом случае я не могу единолично принимать подобные решения.

вернуться

38

Манхэттен разделен на три зоны: «даунтаун» — от южной оконечности до 14-й улицей и 79-й улицей и «аптаун» — все, что расположено за пределами этого. Уолл-стрит — это и улица, и квартал..

— Конечно, — с самой изысканной улыбкой согласился Реб Климрод. — Каждый член административного совета банка «Хант Манхэттен» имеет право предложить банку операцию на сумму не выше пятидесяти миллионов. Сегодня цена моего участка — восемь миллионов. Завтра она дойдет до девяти, в понедельник — до десяти. Постройка небоскреба в шестьдесят этажей будет вам стоить примерно сто двадцать миллионов долларов. Я вам предлагаю следующее: ровно через два часа и тридцать четыре минуты я вернусь в ваш кабинет. Я представлю вам письмо одного банкира, которого вы знаете лично. В нем он сообщит вам о своем обязательстве выкупить у вас здание на Пайн-стрит, 18, но при том условии, что вы купите мой участок и приступите к строительству небоскреба. Готовы ли вы в таком случае приобрести мой участок?

— Я все понял, — сказал Диего. — Ты продаешь за восемь миллионов этому типу земельный участок, за который два часа назад заплатил четыре миллиона. Но если учесть, что из этих 4,7 миллиона ты заплатил только 235 тысяч, которые, кстати, дал тебе в кредит банк[39], то чистая прибыль — 3,3 миллиона долларов. Вычитаем 235 тысяч долларов и прочие расходы — остается три миллиона. Не будем мелочиться. Сверх этого ты еще получишь комиссионные от продажи участка на Пайн-стрит, 18. Не выкладывая ни цента из своего кармана. Я радуюсь и восторгаюсь.

— Ты совершенно ничего не понял, — сказал Реб.

Следующая встреча состоялась на Бродвее, в доме № 165. Десять минут ходьбы пешком. Это уже было четвертое деловое свидание за день. Оно, как и все предыдущие, было организовано Хазендорфом и назначено на два часа тридцать минут,

Председатель административного совета «Коммершиал энд индастриал бэнк оф Нью-Йорк» Гарви Барр был тучным, краснолицым и терпеливым человеком. Он внимательно выслушал Реба Климрода, ни разу его не перебив, а затем, когда наконец Реб умолк, спросил, словно хотел убедиться, что все понял правильно:

— Первое — вы мне говорите, что «Хант Манхэттен» не намерен покидать Уолл-Стрит; второе — вы утверждаете, что этот банк, наоборот, собирается обосноваться на Пайн-стрит, напротив своей нынешней резиденции, в небоскребе, который он собирается построить; третье — что для этого «Хант» купит ваш земельный участок; четвертое — что мы проявляем интерес к тому, чтобы его выкупить или хотя бы дать поручительство о выкупе здания по Пайн-стрит, 18, и обосноваться там, как только «Хант» съедет оттуда; пятое — что этот переезд произойдет лет через шесть, когда построенный небоскреб будет готов к эксплуатации, это в лучшем случае; шестое — что, следовательно, мы должны отказаться от своего намерения перебраться в «мидтаун», в отличие от наших прежних планов, по двум причинам: мы рискуем оказаться там одни, как последние кретины, а наш отъезд приведет к падению стоимости капиталовложений в недвижимость, большая часть которых на Уолл-Стрит принадлежит нам; седьмое — что, наоборот, наше заявление о том, что мы приняли решение остаться на прежнем месте, приведет к удорожанию этой недвижимости; восьмое — что вы располагаете семью зданиями, подлежащими продаже, обмену или переобмену, в результате чего шесть-семь других банков и финансовых учреждений наверняка тоже переедут, если «Хант» и мы затеем это дело; девятое, к последнее, — что к должен вручить вам письмо, в котором возьму на себя обязательство от имени банка купить участок на Пайн-стрит, 18, как только он будет свободен — через шесть или семь лет, ко тем не менее при условии, что мы также получаем гарантии, что «Хант Манхэттен» не сбежит в «мидтаун», что он приобретет ваш участок и возведет там здание стоимостью не менее ста миллионов долларов, где будут размещены все его отделы к штаб-квартира…

— Короче говоря, — сказал Реб, — именно в этом смысл моего предложения.

…Диего Хаасу второй раз в этот день пришлось бороться с чудовищным приступом смеха,

— Сигару? — предложил Барр.

— Спасибо, не курю.

— Может, виски?

— Нет, благодарю. Барр покачал головой:

— Должен вам сообщить неприятную новость. Этот дом № 165 на Бродвее, где мы сейчас с вами сидим, не принадлежит нашему банку. Наш договор об аренде предоставляет нам право распоряжаться им еще три года. Срок аренды истекает 30 июня 1953 года. Мы не раз пытались добиться пролонгации аренды. Но тщетно. Владелец наотрез отказался. Иначе говоря, мы не можем ждать шесть лет, а тем более семь или восемь, когда «Хант Манхэттен» освободит помещение на Пайн-стрит, 18. Нам необходимо переехать до 30 июня 1953 года. Вы думаете, «Хант Манхэттен» управится к этому сроку?

— Нет.

— Неужели вы думаете, что мы окажемся такими идиотами, которые один раз будут переезжать в июне 1953-го, а потом второй раз через три-четыре года?

— В этом, разумеется, нет никакого смысла.

— Видите, вы согласны со мной. Ваша операция невыполнима, Кимрод.

— К — Л — И — М. Климрод. Разрешите показать вам кое-что, мистер Барр.

Он кивнул Берковичи. Тот подошел н разложил на письменном столе бумаги.

— Имя владельца дома, мистер Барр, Черчилль. Джеймс Эндрю Черчилль. Я с ним вчера встречался. Он согласился продать мне свое здание. Перед вами заверенное у нотариуса обязательстве совершить эту продажу. Не согласитесь ли вы в данных обстоятельствах взять на себя обязательство выкупить дом № 18 по Пайн-стрит, принимая во внимание то дополнительное и безусловное обстоятельство, что самое большее через год я зам представлю доказательства, что владельцем вашего дома являюсь я и в качестве такового, в свою очередь, дам гарантию продлить вашу аренду до того дня, когда вы сможете переехать в здания, принадлежавшие прежде «Хант Манхэттен»?

В понедельник, 18 октября, «Хант Манхэттен» — его представлял тот, кому предстояло стать глазным акционером и самым влиятельным управляющим, Дэвид Феллоуз — купил опцион на участок, расположенный напротив своего учреждения. При условии внесения депозита, эквивалентного десяти процентам его стоимости, то есть восьмисот тысяч долларов.

В тот же день Реб Климрод внес такую же сумму на счет в Ньюаркском банке, том самом, что предоставил ему первую ссуду в 30 000 долларов на покупку грузовиков а мотоциклов и вторую — в размере 235 тысяч долларов.

Благодаря этому депозиту и на основании опциона, взятого «Хант Манхэттен», Реб смог получить права, то есть выплатить собственный опцион за участок, а значит, действительно его купить посредством краткосрочной ссуды в четыре миллиона пятьсот тысяч долларов, которую ему предоставил тот же Ньюаркский банк.

Итак, он действительно смог продать земельный участок Дэвиду Феллоузу — сделка состоялась 26 октября — и: в итоге полностью выплатить Ньюаркскому банку все полученные в нем ссуды.

Чистая прибыль, полученная Ребом Климродом от его первой финансовой сделки, составила 2 920 000 долларов, и осуществил ее Реб не за двое суток, как предполагал обожавший Короля аргентинец, а за девять дней.

Но лишь после этого — и только после этого — и началось настоящее сумасшествие.

— 22 -

Чтобы понять операцию на Уолл-Стрит, надо учитывать четыре момента:

— вся подготовительная работа заняла два месяца;

— Реб Климрод проводил ее, одновременно организуя десятки других, очень разных предприятий не только в Нью-Йорке и Соединенных Штатах. Для него это было очередным сеансом одновременной игры в шахматы;

— Реб Климрод, как обычно, работал один, полагаясь лишь на собственную память. Он создавал компании (всего двадцать девять), большинство которых ликвидировались сразу же, как только они выполняли свои задачи. И он пользовался услугами многих людей, среди которых самое видное место занимал Дэниэл Хазендорф; но никто из этих людей никогда не имел полной картины положения дел;

вернуться

39

Подобного рода операции в США совершенно законны.

— воссоединение Уолл-Стрит — оно, по сути, решило судьбу этого финансового округа — затронуло шестьдесят семь банков, финансовых учреждений и страховых компаний. Средства, вложенные в эту игру, достигали и, вероятно, превзошли миллиард долларов.

Дэвид Феллоуз сказал:

— Я наконец-то заручился согласием других членов административного совета. Прежде всего на том участке, что я у вас купил, мы действительно построим шестидесятиэтажный небоскреб, где разместим все наши службы. Что же касается семи других зданий…

— Я уже урегулировал вопрос относительно участка на Пайн-стрит, 18…

— Который мой приятель Гарви Барр обязался купить. Его письмо — шедевр литературного искусства, я думаю хранить его под стеклом. Но оставим это. Остаются шесть других зданий.

— Я заявил о своей готовности продать их от вашего имени.

— Гарви Барр сообщил мне, что вы также взяли на себя подобное обязательство перед ним в отношении двух зданий — одно на Уильям-стрит, другое в Бруклине, — принадлежащих его банку. Это правда?

— Почти.

— Шесть наших, два Барра. Всего восемь. Чего вы, черт возьми, хотите? Продать или перепродать весь Уолл-Стрит?

— Я не представляю человека, который мог бы вообразить столь безумную затею, — тихо сказал Реб Климрод. — Вы поручаете мне продать эти шесть зданий от вашего имени?

— Да.

— Я хотел бы получить от вас официальную доверенность, уполномочивающую меня вести переговоры по этим продажам. То, что мои адвокаты именуют «эксклюзивным правом на продажу», которое дает право действовать в качестве доверенного лица. Это возможно?

Феллоуз бросил испытующий взгляд на одного из юристов. Тот одобрительно кивнул.

— Вы его получили, — сказал Феллоуз. — Ваши адвокаты вместе с моими договорятся о деталях.

— Теперь о цене. Во сколько вы оцениваете стоимость всей своей недвижимости?

— С Пайн-стрит или без нее? В своем письме Гарви Барр не называет ни одной цифры. Он лишь обязуется выкупить участок по Пайн-стрит, 18 через шесть лет, но ни одной цифры этот старый мошенник не приводит… — В глазах Феллоуза промелькнули озорные искорки: — Не ваша ли это идея?

— Моя.

— Значит, вы задумываете «сделку-пакет», то есть продажу оптом всех семи зданий, включая и участок на Пайн-стрит? Так ведь?

— Так.

— Мне кажется, я уже называл общую стоимость.

— Да. Сорок миллионов. А я ответил — тридцать пять. Что вы скажете по поводу тридцати семи?

— Цифра вполне разумная, и, вероятно, мне удастся убедить других управляющих с ней согласиться. Климрод…

— Да?

— У вас уже есть покупатели на примете или я ошибаюсь?

Реб опустил голову, потом поднял ее, улыбнулся.

— Да. есть. Это я, — ответил он. — Я хотел бы купить всю вашу недвижимость. Феллоуз расхохотался:

— Страшно подумать, что я мог вас не встретить. Потом сожалел бы об этом всю жизнь! Ну, и каково ваше предложение?

— Я хотел бы с завтрашнего дня иметь опцион на год. Стоимость каждого здания там указана не будет, но будет поставлено непременное условие: в любом случае общая сумма от продажи шести зданий и участка на Пайн-стрит, 18 составит тридцать семь миллионов долларов.

— Климрод!

— Слушаю вас.

— Вы не хотите работать с нами?

— Нет, в данный момент у меня нет ни малейшего желания приобретать банк. Благодарю за приглашение.

Это произошло 26 октября, в день, когда были официально подписаны через посредничество одной фирмы — Диего Хаас без особого удивления обнаружил, что он является ее президентом — документы о передаче участка на Пайн-стрит банку «Хант Манхэттен».

На следующий день, 27 октября, имея в наличии два миллиона шестьсот тысяч долларов (за вычетом комиссионных, причитавшихся Дэниэлу Хазендорфу) и через посредство другой компании, представленной тем же Диего Хаасом, Реб Климрод получил опцион на семь зданий, принадлежащих банку «Хант Манхэттен».

Он сделал первый взнос в размере миллиона трехсот пятидесяти тысяч долларов, то есть пяти процентов от тридцати семи миллионов.

Еще через день, 28-го, по-прежнему действуя по принципу «рычага», который позволяет перепродать Б то, что еще не куплено у А, — взнос при этих операциях небольшой, пять или десять процентов от покупной цены, — Климрод, получив деньги от Б, чтобы в свою очередь выплатить их А, сумел приобрести еще два здания, принадлежавших «Коммершиал энд индастриал бэнк» Гарви Барра.

Для этой цели он воспользовался услугами третьей компании, президентом которой оказался Дэниэл Хазендорф. Реб получил опцион сроком на восемь месяцев в обмен на взнос пяти процентов от требуемой Барром суммы (шесть с половиной миллионов), то есть триста двадцать пять тысяч долларов.

Это означает, что через ОДИННАДЦАТЬ дней после начала своего наступления на Уолл-Стрит, погасив все ссуды, предоставленные ему Ньюаркским банком, Климрод оказался — он начал, не имея ни цента, но и не был должен теперь никому ни цента — законным собственником (или, во всяком случае, лицом, имеющим право продавать их кому угодно по любой цене) ДЕВЯТИ зданий.

И у него в кассе осталось девятьсот двадцать пять тысяч долларов наличными.

Не говоря уже о значительном недвижимом имуществе…

— «Музыкальные кресла», — сказал Хазендорф, которому полученные комиссионные придали веселое настроение.

Это выражение удивило Диего. Маклер объяснил ему, что этот образ часто используется в торговле недвижимым имуществом и обозначает самые выгодные места вложения капиталов, по аналогии с привилегированными креслами в оркестре на концерте.

Но лишь с появлением этих первых «музыкальных кресел» и зазвучала настоящая симфония.

Решение, принятое банком «Хант Манхэттен», породило необратимую цепную реакцию, его примеру последовал и «Коммершиал энд индастриал бэнк» Барра. Все вдруг вздохнули с облегчением: значит, нужно было «вновь упрочить» Уолл-Стрит, как тогда говорили…

Дом № 15 на Бродвее был куплен за двадцать один с половиной миллионов долларов банком Д.-П.Флинта. Сделку провернули в три дня, после первого отказа Александра Хейнса, мотивировавшего свое «нет» тем, что он не нуждается в дополнительной площади. Но он тут же уступил, едва узнал о намерениях «Мьючуал гэренти корпорейшн» слиться с банком Флинта. Довод, приведенный Хейнсу Хазендорфом, несомненно, подсказал Реб Климрод, хотя Хазендорф и сам был достаточно умен, чтобы до этого додуматься: «Если „Мьючуал“ предложит вам объединиться, то вы окажетесь в более выгодном положении и к тому же вам понадобится дополнительная площадь…»

На личном счету Диего Хааса лежал двадцать один с половиной миллион долларов. Он помнил одну цифру, несмотря на все хитросплетения финансовых операций: тридцать семь миллионов. Именно такую сумму Реб обязывался уплатить банку «Хант» за семь его зданий…

— Вычтем двадцать один из тридцати семи, остается… пятнадцать с половиной. А надо еще продать шесть зданий. Madre de Dios, Реб, пусть твой дружок Барр немножко поднажмет, и пять последних зданий станут чистыми деньгами.

Он встретился с веселым взглядом серых глаз.

— Значит, я опять ничего не понял, да?

— Почти.

Гарви Барр согласился заплатить семнадцать с половиной миллионов за участок на Пайн-стрит, 18. Получив двойные комиссионные за отменное качество оказанных услуг, Дэниэл Хазендорф вдруг отхватил четыреста тысяч долларов — проценты от продажи двух первых зданий из всех принадлежавших «Хант Манхэттен».

— 23 -

Если попытаться распутать этот поразительный клубок опционов, обменов, трансфертов и других всевозможных сделок, задуманных Климродом в это время, то мы насчитаем не менее тридцати девяти опционов — одни были осуществлены в несколько дней, другие ждали своей очереди в течение многих месяцев. Сеттиньязу так и не удалось определить точную сумму вложенных капиталов; переплетение всех этих банков, финансовых учреждений и фирм таково, что потребовалась бы тщательная работа целой армии экспертов в течение года, чтобы хоть как-то в этом разобраться. Более того. Восемьдесят из ста основанных им компаний, которые служили связующим звеном, были ликвидированы, а их активы переданы оффшорным банкам[40] и исчезли в хитросплетении поддельных банковских счетов. Ясно одно: Реб Климрод начал всего с двумястами тридцатью пятью тысячами долларов, которые ему ссудил банк Нью-Джерси благодаря посредничеству Эби Левина. Все остальное время он оперировал, реинвестируя свои собственные прибыли. Не пользуясь наличными деньгами, что поступали от других его предприятий, заработавших на полную мощность. Возможно, это было определенным кокетством с его стороны или же преднамеренным желанием сохранить непреодолимые перегородки между этой потрясающей финансовой спекуляцией с недвижимостью и остальными своими начинаниями…

вернуться

40

Оффшорные банки — Иностранные банки, привлеченные местными налоговыми льготами..

Он широко пользовался банковским кредитом. Для этого у Реба были все возможности: эта операция свела его с ключевыми фигурами крупнейших банков на Восточном побережье. С отдельными из них он завязывал дружеские отношения, например с Дэвидом Феллоузом, который оставался его близким, хотя очень скромным другом до конца.

Раскрыты многочисленные случаи, когда для приобретения чего-то у банка он использовал деньги этого банка, занятые какой-нибудь из компаний Реба.

Все операции носили вполне законный характер. Министерство финансов США в 1952 году подвергло строгому разбору деятельность Диего Хааса: не было обнаружено ничего предосудительного, все было в полном порядке. Сам Реб никогда не был объектом ни единой проверки. И по вполне понятной причине — ни его фамилия, ни его подпись нигде не фигурируют.

— Это крайне просто, — увещевал Реб сотрудников банка «Хант Манхэттен». — Вы хотите продать за десять миллионов вашу часть земельного участка на Уолл-Стрит. Вы предоставили мне опцион, и я оплачу его тем быстрее, чем скорее у меня появится нужная сумма. Мы в некотором роде союзники. Я уже выкупил часть Икаботта. Остается лишь доля Брю. Я предпринял меры с целью выкупа ста тридцати пяти тысяч акций его фирмы. По семьдесят пять долларов за штуку. Это мне обойдется в двенадцать или тринадцать миллионов, включая накладные расходы и комиссионные. Я мог бы получить эти деньги в другом банке, но я не простил бы себе, что лишаю вас своей клиентуры. Вы мне всегда оказывали неоценимые услуги.

Они считали, что он уже обнаглел до чертиков. Но промолчали. Поинтересовались, сколько ему требуется денег, и он ответил, что сможет набрать миллиона три, не больше.

Он улыбнулся:

— Остается еще десять. Вы мне дадите их взаймы, но не все сразу, а по мере того, как я буду выкупать акции.

— И чем вы собираетесь гарантировать возврат требуемой вами суммы? — поинтересовались они. Он объяснил:

— Я беру на себя обязательство погасить в вашу пользу каждую выкупленную мной у Брю акцию. И, разумеется, я кладу на хранение в ваш банк на три миллиона акций, которые я купил или выкуплю в ближайшие дни. Под залог.

Он всплеснул своими длинными, худыми руками, как бы упреждая всякие возражения:

— Знаю, вы мне скажете, что если мне не удастся захватить контрольный пакет акций Брю, то есть если я не достигну квоты в две трети, те акции, которые я куплю за семьдесят пять долларов за штуку, немедленно понизятся в цене до пятидесяти с небольшим. Но вы ничем не рискуете. Возьмем один пример: предположим, что я приобретаю лишь сто десять тысяч из ста тридцати пяти тысяч акций, которые мне необходимы, и моя операция провалится. Акции падают до пятидесяти долларов с небольшим. Но что окажется в ваших сейфах? Вы будете финансировать покупку лишь восьмидесяти тысяч этих акций. То есть уплатите шесть миллионов. Их стоимость теперь будет равняться — предположим (это вполне вероятно), что акции упадут в цене до пятидесяти пяти долларов за штуку — четырем миллионам ста двадцати пяти тысячам. Но у вас лежат мои три миллиона, разве нет?

Они с лихвой покроют разницу. Вы ничем не рискуете. Кроме того… — Из холщовой сумки он извлек копию письма: — Кроме того, я нашел покупателя дома № 40 на Уолл-Стрит. Это — «Urban Insurance Life». Вот письмо, в котором они дают гарантии приобрести дом сразу же, как только я стану его владельцем. Мне хотелось бы скорее получить ответ. Фирма, которой руководят мистер Хазендорф и мистер Хаас, уже приобрела акции более чем на два миллиона. То есть тридцать тысяч штук. И торги на аукционе не за горами, время поджимает.

Всю свою жизнь Диего Хаас был уверен в двух вещах. Во-первых, что Король — непогрешимый гений, во-вторых, что сам он, Диего, не имеет никаких способностей к арифметике.

Тем не менее, после того как он раз двадцать подряд сложил ДЕСЯТЬ миллионов (уплаченных за долю земельного участка банка «Хант Манхэттен»), ЧЕТЫРЕ С ПОЛОВИНОЙ (за долю Икабота) и ДВЕНАДЦАТЬ С ПОЛОВИНОЙ (семьдесят один процент от акций «Брюбэйкер инкорпорейтед»), он с полным правом сделал вывод, что общая сумма выражалась числом двадцать семь миллионов долларов.

— Плюс накладные расходы. У нас ведь были накладные расходы, Реб?

— Да.

— Много ли? А комиссионные?

— Диего, отвяжись от Дэна Хазендорфа.

— Черт побери, этот тип повсюду трубит, будто именно он — создатель твоего гениального плана «восстановления» Уолл-Стрит. Он даже дал интервью «Дейли ньюс» и «Форчюн»!

— Пустяки. Я не стремлюсь давать интервью. Молчание. Потом Реб, улыбаясь, сказал по-испански:

— Согласен со мной, Диего?

— Согласен. Можно задать тебе вопрос?

— Да.

— Чего ты добиваешься? Стать самым богатым и самым неизвестным человеком в мире?

— Что-то вроде этого. Гамбургеры сегодня покупаю я. : Потом мы с тобой пойдем в кино. Но билеты покупаешь ты.

Сеттиньяз оценивает в сто двадцать четыре миллиона долларов общую прибыль, которую принесли различные компании Климрода в итоге операции на Уолл-Стрит. Дэниэл Хазендорф получил тринадцать миллионов комиссионных.

Сеттиньяз считает, что один дом № 40 на Уолл-Стрит — всего одно здание! — вместе с другими сделками, принес Королю двадцать семь миллионов долларов. Об этой афере писали на первых полосах газет (причем о Климроде даже не упоминали, у всех на устах был Хазендорф), хотя она и не была самой значительной, но уж наверняка наиболее блестящей. Доходы Реба определяли не столько сделки с большими зданиями в его операции по «восстановлению Уолл-Стрит», сколько громадное множество гораздо более скромных, неприметных предприятий, которые через несколько месяцев после этого стали головокружительно наращивать свои прибыли. Какой-нибудь простой ресторан или бар, какая-нибудь лавка или квартира повысились в цене в три-четыре раза просто из-за возрождения квартала и соседства всех этих банков.

Он распространил сферы своей деятельности на Уолл-Стрит — ею руководили Хазендорф, Хаас и другие доверенные лица, чьи фамилии здесь приводить бесполезно, — осуществив фантастическую серию операций, которыми руководили другие «команды» — об их существовании, по-видимому, было известно лишь Хаасу.

Выдвижение на первый план Дэниэла Хазендорфа (впоследствии он оказался менее удачливым, так как отошел от Реба) и пребывание самого Климрода в тени являлись следствием заранее заключенного между ними соглашения. Реб Климрод питал искреннее отвращение к собственному «паблисити».

Афера на Уолл-Стрит началась в октябре 1950 года, а завершилась в июне 1951-го.

Но до ее начала он успел съездить в Лондон.

А главное, в его жизни — до, во время и после этой операции — присутствовала Чармен Пейдж.

V. ПОРОГИ КАРАКАРАИ

— 24 -

— Дэвид Сеттиньяз?

Спокойный и размеренный, без всякого напряжения голос, назвавший его имя, отчетливо выделялся в смутном гуле снующих в холле людей. Выйдя из лифта, Сеттиньяз обернулся и увидел его: в голубой рубашке, положив холщовую сумку к ногам, он невозмутимо стоял, прислонившись к отделанной мрамором стене. Это было 18 сентября. Сеттиньяз сказал двум мужчинам, сопровождавшим его:

— Извините. Я позвоню вам завтра.

Он подошел к Ребу Климроду. Пристально посмотрел на него, не зная, что сказать. Слава богу, первым нашелся Климрод, который, улыбаясь, спросил:

— Как прошло свадебное путешествие?

— Чудесно. Куда вы запропастились? На прошлой неделе мне звонил Джордж Таррас и сообщил, что вы приезжали к нему, чтобы вернуть книги.

Сеттиньязу было как-то не по себе, хотя он не понимал, почему. Такое чувство, словно случайно встретил старого сослуживца по полку, которого уже запамятовал… Почти машинально он прошел через холл, остро чувствуя присутствие рядом этого худого, нелепо одетого человека, не расстающегося с чудной холщовой сумкой. Они вышли на Мэдисон-авеню. Стояла прекрасная, очень жаркая погода. Мимо прошествовал эскадрон секретарш, которые улыбались Сеттиньязу, не без любопытства посматривая на его спутника.

— Вы меня ждали?

— Да.

— Почему же вы не поднялись в мой кабинет?

— Что вам сказал обо мне Джордж Таррас? — ответил он вопросом на вопрос.

— Лишь то, что вы приезжали к нему в штат Мэн, чтобы вернуть книги. И очаровали его супругу.

Сеттиньяз заставил себя настроиться на легкий тон, несмотря на неопределимое смущение, которое испытывал:

— Кажется, ваши познания в живописи далеко превосходят средний уровень…

— Вы больше ничего не хотите мне сказать? Сеттиньяз пытался вспомнить, напрягая память.

— Нет, — искренне ответил он, — но разве это важно?

— Не очень, — сказал Климрод. — Мне хотелось бы поговорить с вами. У вас есть полчаса времени или вам будет угодно назначить мне встречу?

— Послушайте, я…

Длинная рука Климрода взяла его под локоть, и этот жест еще больше смутил Сеттиньяза. Могу ли я называть вас Дэвид?

— Конечно.

Климрод рассмеялся:

— Я все равно не смог бы принять ваше предложение отобедать. К сожалению, занят. Но в следующий раз непременно.

В его глазах мелькали лукавые искорки. «Я — законченный кретин», — мрачно подумал Сеттиньяз с присущей ему честностью. Но Климрод продолжал:

— Очень скоро, скажем, через пять-шесть месяцев, мне понадобится адвокат вроде вас. Нет, нет, я не намерен иметь дело ни с Уиттакером, ни с Коббом, ни с кем-либо из их помощников. Я навел о вас справки…

На его лице появилась улыбка, неповторимая улыбка:

— Не обижайтесь на меня, пожалуйста. Кстати, я не нашел ничего — как бы это сказать? — что не делало бы вам чести. Как адвокат вы мне понадобитесь весной. Но окончательное решение за вами. А пока что на несколько ближайших месяцев у меня есть к вам предложение. Мне хотелось бы встречаться с вами три-четыре часа в неделю. Разумеется, если это поможет делу, я готов вступить в официальные сношения с Коббом или Уиттакером, чтобы оплатить им ваши услуги. Именно ваши, а не прочих юристов, пользующихся заслуженно высокой репутацией. Я заплачу столько, сколько потребуется. Мне бы хотелось встречаться с вами три-четыре часа еженедельно, необязательно в один и тот же день — у нас с вами разный распорядок времени, — я буду задавать вам вопросы в основном теоретического характера…

Ошалевший Сеттиньяз смотрел на Реба:

— Вы хотите, чтобы я обучил вас праву? И всего за три часа в неделю?

— Что-то вроде этого. Но суть даже не в этом. Я хочу узнать самое главное — то, что мне необходимо. Я точно знаю, что мне нужно, а что — нет.

— На любом вечернем курсе вы бы… Климрод отрицательно покачал головой, по-прежнему улыбаясь.

— Нет. Я уже пробовал, — он весело засмеялся, и вдруг сразу стало очевидно, насколько он еще молод. — Нет, все идет там очень медленно, они теряют время на пустяки, к тому же расписание занятий не всегда мне подходит. Я обо всем хорошенько подумал, Дэвид. Может, вопрос в деньгах?

Он засунул руку в сумку и вытащил несколько пачек тысячедолларовых банкнот.

— Извините, я не хотел бы вас обидеть. Подскажите мне, что надо делать, и я немедленно улажу все финансовые проблемы. С Уиттакером и Коббом или с вами лично.

— Силы небесные! — воскликнул Сеттиньяз с таким чувством, будто его уносит внезапно обрушившаяся гигантская волна. — Мои услуги не стоят так дорого — ведь я по-настоящему работаю всего три недели!

— Соглашайтесь, прошу вас. В конечном счете вы спасли мне жизнь, должны же вы испытывать ко мне какие-то чувства.

Его серые глаза искрились лукавством. Но от него также исходила некая почти подавляющая сила убеждения, и создавалось впечатление, что он, словно распахнув в ночь ярко освещенную дверь, предлагает ему искреннюю, горячую дружбу.

— Ну что, Дэвид?

— Я согласен, — сказал Дэвид Сеттиньяз, отдаваясь силе той волны, которой было суждено перевернуть всю его жизнь.

И с первых же минут их следующей встречи (она состоялась через четыре дня, но не в кабинете адвоката на Мэдисон, а в гостиной отеля на 44-й Ист) Сеттиньязу стало совершенно ясно: Климрод, конечно, обладал самым острым и всеохватывающим умом, с каким приходилось сталкиваться Сеттиньязу, «Кошмар какой-то. Он обладал способностью сразу схватывать самую суть, это сбивало вас с толку и, хуже того, превращало в дурака. Разумеется, вы сразу чувствовали этот ум, встретившись с Ребом взглядом, но другое дело, когда вы наблюдали, как этот ум работает: на лице появлялись невозмутимое выражение, мечтательность в глазах, плавность и спокойствие в голосе и жестах. Тогда этот ум проявлялся во всей своей огромности, даже чудовищности, хотя это не слишком сильное определение; он явно завораживал, но иногда вызывал ожесточение. По-моему, я считался в Гарварде блестящим студентом. В то время контора „Уиттакер и Кобб“ была лучшей адвокатской конторой по делам, связанным с бизнесом, в Нью-Йорке, а может, в Соединенных Штатах. Вершина. Работать у них начинающему юристу означало то же самое, что для молодого актера получить роль Гарри Купера. Они взяли меня благодаря моим собственным достоинствам, а не по протекции, и меня просто распирало от гордости. Я ведь шесть лет изучал право и экономику. После первых же часов занятий с Климродом я ощущал себя раздавленным, чувствовал себя подобно четырехлетнему ребенку, которому насильно вдалбливают ядерную физику. Дошло до того, что я чуть было не отказался от следующего занятия…

На которое, разумеется, явился. Непостижимо и то необыкновенное влияние, которое Король оказывал на всех нас, если не принимать в расчет его способность очаровывать людей. Маска, которую носил Реб Климрод, — невозмутимость лица, спокойный голос, изысканная вежливость, мягкость, — в общем, символизировала лишь те уступки, которые он с дьявольской ловкостью делал нам, чтобы мы терпели его, чтобы заставить нас простить ему его превосходство. Поняв это, мы как-то приспосабливались к нему.

До 20 ноября 1950 года мы провели пятнадцать занятий. Теперь я спрашиваю себя, кто тогда кому разъяснял право?!

Признаюсь, мне и в голову не приходило, что он мог воспользоваться нашими занятиями не для приобретения отсутствующих у него знаний, не для того, чтобы оценить и измерить мои силы, прежде чем окончательно мне довериться, но еще — главным образом — для того, чтобы вновь увидеть Чармен…»

— Это далеко нас заведет, — не без раздражения сказал Сеттиньяз. — Как водится, придется перескакивать от одной мысли к другой, если только…

Сеттиньяз перешел на английский, чтобы избегать обращения на «ты», более свойственного французскому.

— Но где бы я смог это найти? — мягко спросил Реб.

— В таблицах Гольденвейзера. Если Чэндлер не говорит об этом в своей «Economics of Money and Banking»[41]. У меня есть эта книга, но дома. В следующий раз я могу принести ее вам.

— Может, я провожу вас домой, и вы дадите мне ее сегодня вечером. Это возможно?

Они вместе вышли из отеля «Альгонкин». Доехали на такси до Парк-авеню. В дороге продолжали разговор о долларе и его курсе, о мировой финансовой системе. Сеттиньяз легко вошел в эту игру и так увлекся разговором, что совершенно не заметил, что уже находится в прихожей собственной квартиры, вручая слуге-гавайцу шляпу и портфель…

…и в себя пришел лишь в большой гостиной, где сидели его супруга и свояченица, которые вопрошающе посматривали на абсолютно невозмутимого Реба Климрода.

20 ноября Чармен Пейдж отметила свое двадцатитрехлетие. Дэвид Сеттиньяз, хотя и был без ума влюблен в свою супругу, всегда считал, что из двух сестер младшая была красивее. Но ни при каких обстоятельствах, даже если бы ему приставили нож к горлу, он на ней не женился бы: она часто выводила его из себя, почти терроризировала. В шутку Диана объясняла это тем, что называла «несколько особым чувством юмора у Чармен». На протяжении целых пятнадцати лет все вокруг, включая его бабушку Сюзанну Сеттиньяз, вовсю старались убедить Дэвида, что у него не больше чувства юмора, чем у махрового полотенца. В конце концов он сам в это уверовал.

вернуться

41

«Economics of Money and Banking» (англ.) — «Экономика финансов и банковского дела».

И он, подчиняясь всеобщему и почти непререкаемому мнению, стал считать нормальными эксцентрические выходки свояченицы.

Она располагала полной финансовой независимостью. Состояние фамилии Пейдж возникло целых четыре поколения назад, то есть, по североамериканским понятиям, почти во времена крестовых походов. Когда она достигла совершеннолетия, то унаследовала десять миллионов долларов. Она высокомерно отказалась от всех услуг, которые предлагали ей адвокаты, по семейной традиции распоряжавшиеся ее состоянием. Она намеревалась сама заняться этим. Ее видели у входа в Нью-Йоркскую биржу — она даже пыталась играть. Вызывая всеобщее удивление, она доказала, что не лишена чутья, присущего великим финансистам. Однажды она ворвалась в контору «Уиттакер энд Кобб» — еще до того, как там стал работать Сеттиньяз, — и устроила скандал по поводу одной биржевой спекуляции, которая, по ее мнению, была проведена плохо, во всяком случае, не по тем точнейшим указаниям, что были ею даны. Иона Уиттакер, достигший семидесяти лет с мудрой неторопливостью, которую проявлял во всех делах, несколько дней не мог прийти в себя, возмущенный несправедливыми, на его взгляд, упреками, а еще больше потрясенный тем, что эти упреки бросала ему женщина — вид животного, которое он встречал лишь в одном единственном экземпляре (собственной супруги) и которому надлежало рожать детей, готовить пудинг и вышивать коврики гладью, а если речь идет о дебилках, то крестом.

Одно время Чармен ездила верхом по Парк-авеню и Пятой улице, оставляя уздечку на решетке какого-нибудь особняка или в холле отеля «Уолдорф»; она пять раз была помолвлена и каждый раз покидала своего жениха на ступенях храма с каким-то язвительным постоянством; она съездила даже в Индию с честолюбивым, но так и не осуществленным намерением стать браминкой; потом приняла предложение одного голливудского продюсера, мечтавшего сделать из нее новую Аву Гарднер. (Чармен была очень на нее похожа); сценарий уже был готов, но на третий день съемок она отправилась в круиз по южным морям; на свадьбу своей старшей сестры с Дэвидом Сеттиньязом (Чармен буквально изводила его своей привычкой садиться на край ванны, когда тот там мылся в чем мать родила) она, учитывая савойские корни супруга, велела привезти из Франции на специальном самолете дюжину кругов швейцарского сыра и шесть фольклорных ансамблей, которые, играя все вместе, производили адский шум.

— Но в конце концов, Дэвид, разве это не забавно? — спросила Диана.

— Потрясающе забавно! — ответил мрачный и подавленный Сеттиньяз.

Это было весело или могло таковым показаться. Но было и другое, что тревожило Дэвида Сеттиньяза, которому казалось, будто он один это замечает — он не посмел бы сказать об этом никому из Пейджей — иногда в чудесных, чуть раскосых фиолетовых глазах Чармен Дэвид замечал какую-то странную, болезненную оцепенелость.

Чармен Пейдж пристально смотрела на Реба Климрода. И спросила:

— Мы ведь с вами уже встречались, не правда ли?

До этого мгновенья она сидела на большом канапе, стоящем в гостиной, потом встала, приблизилась, медленно обошла вокруг него.

— Вы по происхождению немец?

— Австриец.

— Неужели из Тироля?

— Из Вены.

Хотя Чармен была высокой девушкой, она едва достигала его плеча.

— У вас американское гражданство?

— Нет, у меня аргентинский паспорт.

Климрод перевел взгляд на Диану и Дэвида Сеттиньяза. Его глаза приняли мечтательное выражение; казалось, что его взгляд погружен во внутреннее созерцание.

Она большим и указательным пальцами пощупала ткань его рубашки под кожаной курткой, где-то у шеи. И спросила:

— Вы занимаетесь бизнесом?

— Что-то вроде этого.

— На Уолл-Стрит?

— Разумеется.

Она повернулась к нему лицом.

— Пойду поищу для вас эту книгу, — сказал Дэвид Сеттиньяз с какой-то нервозностью в голосе.

Он сделал несколько шагов в сторону своего кабинета и вдруг остановился, услыхав тихий, спокойный голос Климрода:

— На вашем месте я, конечно, не стал бы покупать двадцать тысяч акций «Континентал электрик».

Пораженный, Сеттиньяз обернулся. За свои пятнадцать встреч с ним Климрод ни разу не обмолвился, чем он занимается, вообще никогда не говорил, как живет и чем зарабатывает на жизнь. Действительно, Сеттиньяз, судя по одежде, предполагал, что он работает мелким служащим на набережных либо в каком-нибудь магазине. Ему также приходила мысль, что австриец (он не знал об афере с аргентинским паспортом) даже замешан в какие-то темные делишки. Дэвид сказал:

— Я и не знал, что вы интересуетесь биржей, Реб.

— Дэвид!

Чармен, повернувшись спиной к свояку, по-прежнему неотрывно смотрела на Климрода.

— Оставьте нас, пожалуйста, Дэвид. Тишина.

— Значит, я ошиблась с акциями «Континентал электрик»?

— Несомненно, — улыбнулся в ответ Реб Климрод. — Принесите мне обещанную книгу, Дэвид.

— Вы работаете на бирже, мистер Климрод?

— Нет.

— В маклерской конторе?

— Нет.

— Тогда, может, в банке?

— Нет.

Он рассмеялся:

— Я торгую «хот-догз» на улице. Рядом с Нью-Йоркской биржей. Справа от входа.

— И как идут дела?

— Жаловаться не на что, выходит от тридцати пяти до сорока долларов в день. Вместе с содовой. Да еще чаевые.

— Значит, торгуя «хот-догз», вы и выяснили, что я приобрела двадцать тысяч акций «Континента электрик»? .

Климрод взглядом проводил растерянного Дэвида Сеттиньяза, который скрылся в своем кабинете…

…и тут же вышел с книгой Чэндлера в руках.

— О нет, — ответил Климрод, — подобная информация не ходит среди сосисочников, там слышишь лишь об очень важных вещах, имеющих всеобщий интерес. Нет, я просто попросил навести о вас справки, мисс Пейдж. Ваше указание, отданное сегодня утром, хорошо лишь наполовину. Принцип не был лишен смысла, но вы слишком запоздали. Решение нужно было принимать раньше, позавчера. Зато пять недель назад акции «Уестерн» оказались неплохой идеей. Даже если вы напрасно аннулировали ваше распоряжение относительно акций «Каледониэн». Вам следовало бы довериться вашему чувству, вашему чутью. Спасибо, Дэвид. Что касается «Сан-Ясинто», то давайте не бояться слов, это глупость. Я верну вам книгу на будущей неделе, Дэвид.

Он спокойно положил книгу Чэндлера в холщовую сумку. Его взгляд впервые встретился со взглядом молодой женщины:

— На вашем месте я бы не стал делать ставку на гульдены. Через три недели можете снова попробовать. Сейчас я бы ставил на швейцарский франк.

Улыбаясь, он поклонился женщинам и удалился. Чармен Пейдж расхохоталась:

— Скажите, навел справки обо мне!

В ее глазах Дэвид Сеттиньяз вновь уловил тот странный, болезненный блеск, который так сильно его тревожил.

Обычно в киоске перед нью-йоркской биржей торговали два итало-американца, два очень веселых и сноровистых парня. Реб Климрод и Диего Хаас пришли около десяти часов. Реб велел ребятам пойти выпить кофе, словом, пойти куда-нибудь. И они должны ожидать его знака, чтобы вовремя вернуться на место.

— Я не умею готовить «хот-догз», — сказал Диего. — Мы, гордые идальго пампы, презираем ручной труд. На меня не рассчитывай.

— Но ты хоть сможешь открывать бутылки с содовой?

Это он умел. И занялся этим, стоя в какой-то нелепой бело-зеленой полотняной пилотке, думая про себя: «Если бы Мамита меня увидела, то, всплеснув руками, умерла бы на месте. Нужно наклеить поддельную бородку. И весело кричать: „Две содовых с лимоном! Две!“ Она приехала около одиннадцати. Это была самая красивая молодая женщина из тех, кого когда-либо видел Диего; толпа секретарш и служащих расступилась, давая ей дорогу.

— Пожалуйста, один сандвич, — попросила она.

— С горчицей? — осведомился Реб.

— Не слишком ли она крепкая?

— Такая женщина, как вы, выдержит все на свете, — ответил Реб.

— Выдержу и вас, будьте спокойны.

— А я и не волнуюсь, — сказал Реб.

Он поднял руку. Два итало-американца перешли через улицу и заняли свои места. Реб вымыл руки, снял фартук и пилотку. И сказал, обращаясь к молодой женщине:

— Кофе?

— Меня зовут Диего, — представился Диего. — Я очень симпатичен и мил.

— Я еще не завтракала, — ответила она. — Думаю, чашечка кофе не помешает.

Они с Ребом глядели друг другу прямо в глаза.

— Ты идешь с нами, Диего? — спросил Реб. Но это был не вопрос, а приказ.

Аргентинец последовал за ними. Они пошли пешком до Нассау-стрит. Там был французский ресторан.

— Закрыто, — сказала она.

Он щелкнул пальцами, ему открыли. Внутри, в центре зала, возле единственного, но огромного, роскошно сервированного стола выстроилась при полном параде прислуга.

— Не желаете ли тосты вместе с кофе? — спросил Реб.

— С удовольствием, — ответила она,

Она не сводила с Реба глаз. Они втроем сели за стол.

— Как я только что вам сказал, — продолжал Диего, — меня зовут Диего; я крайне интересный человек. У меня очаровательная манера беседовать. С этим я ничего поделать не могу, это — дар божий.

— Вы наводили справки обо мне? — поинтересовалась она.

— Да.

— Справки о всех сторонах моей жизни?

— Единственно в банковском и финансовом областях.

— А в других сферах?

— Это запретная тема, — сказал он. — Что касается всего прочего, то я предпочитаю заниматься ими лично.

— Я достаточно для вас богата?

— Полагаю, мне придется удовлетвориться тем, что есть.

Им принесли кофе, чай, шоколад, тосты, масло, около сорока сортов варенья, а также разнообразно приготовленные яйца, сладкую картошку, бекон, сосиски, почки… На столе скапливалось необычайное количество серебряных подносов. Она спросила:

— А внешне я вам подхожу?

— Вполне, — тихо ответил он. — Все отлично. Просто ничего не скажешь.

— Позвольте, я налью вам кофе?

— Да, пожалуйста, спасибо,

— Я тоже выпью чашечку. — сказал Диего. — Чуть-чуть, если уж вы так хотите. Может, съем яичко или два. Но только не сосиски. С некоторых пор они мне дико надоели.

— Разрешите представить вам Диего, — сказал Реб. — Этого типа, что сидит от вас справа, а от меня слева, зовут Диего.

— Очень рада, — сказала Чармен, не поворачивая головы. — Здравствуйте, Диего. А вас я как должна называть? Реб?

— Реб.

Она отхлебнула глоток кофе, отщипнула крошечный кусочек торта; Реб тоже сделал глоток кофе.

— Ресторан к вашим услугам.

— Не сомневаюсь.

— Хотите что-нибудь еще?

— Смотря по обстановке. Я делаю лишь первые шаги.

— Вы уже продвинулись довольно далеко.

— Я тоже так думаю.

— Но дойти до цели иногда бывает нелегко. Молчание. Затем она сказала:

— Ваш друг Диего очень любезен и мил. А если говорить о его беседе, то она просто восхитительна,

— Это дар божий, — подтвердил Диего с набитым ртом.

Опять воцарилось молчание. Реб Климрод пошевелил пальцем, и все официанты мгновенно исчезли, растворившись в служебных помещениях. Она откинула голову на спинку стула, потом опустила ее, вновь подняла и опять посмотрела на него; посмотрела как-то очень значительно:

— Как все это странно, правда?

— Да, — согласился Реб. — Очень странно. И совершенно неожиданно, главное.

Он поднялся, протянул ей руку. Она подала ему свою. Они вышли на Нассау-стрит.

— Я с вами? — спросил Диего.

— А почему бы нет? — переспросил Реб.

Он не выпускал руку Чармен.

Диего уже предчувствовал, что у Чармен Пейдж с Ребом Климродом дело просто так не кончится.

Пара рассталась, словом не обмолвившись, даже не взглянув друг на друга. Она села в такси и уехала. Реб пошел прямо к Бруклинскому мосту, двумя пальцами держа за спиной свою кожаную с меховым воротником куртку. И Диего, сначала опешив, должен был догонять его.

Сейчас Диего довольствовался тем, что шагал рядом с Ребом, в очередной раз проклиная его привычку вышагивать по Нью-Йорку или другим городам своей размашистой походкой — «у меня ведь такие маленькие ножки!» — стуча по асфальту каблуками так, словно он хотел навсегда впечатать свои следы.

Только когда они подошли к Бруклинскому мосту, Диего осмелился спросить:

— В чем дело? Ответа не последовало.

— Ты встретишься с ней снова? — рискнул даже осведомиться Диего.

— Не знаю. Диего, послушай! Прошу тебя, не говори мне больше об этом.

Диего Хааса удержало тогда лишь то, что «безумные, полные новизны, чудесные гонки» не прервались; и этого оказалось достаточно для его счастья.

— 25 -

— В сентябре прошлого года я вам сказал, что однажды вы мне понадобитесь в качестве адвоката. Это время пришло, Дэвид.

Сеттиньяз не понял его:

— Но я и так адвокат. Что вам мешает стать моим клиентом?

— Вы адвокат, работающий у Уиттакера и Кобба. Мне хотелось бы, чтобы прямо с сегодняшнего дня вы открыли собственную контору, единственным главой которой и будете. Под моим контролем.

— Мне всего двадцать семь лет, Реб.

— А мне еще нет двадцати трех. Погодите, я хотел бы кое-что вам показать…

Из своей неизменной холщовой сумки (сам ее вид заставлял Сеттиньяза содрогаться) он достал письмо.

— Прочтите.

Письмо было подписано лично Дэвидом Феллоузом из банка «Хант Манхэттен». В нем говорилось об открытии кредитной линии на предъявителя, Реба Михаэля Климрода, сумма предоставленного кредита — пятьдесят миллионов долларов.

— Боже праведный, — воскликнул изумленный Сеттиньяз; у него перехватило дыхание.

— Но это еще не все, Дэвид. Я, конечно, мог бы получить аналогичное обязательство и от Гарви Барра. Или от двух-трех других банков, хотя и в меньших размерах. Дэвид, я рассчитываю, что вы согласитесь работать в одиночку, то есть будете нести личную ответственность за все. Вы будете располагать полной свободой, чтобы подбирать опытных людей, присутствие которых рядом сочтете необходимым. Но вы один, только вы, будете знать мою фамилию, будете знать, что за всеми фирмами, под чьим прикрытием я действую, стою я. Я, разумеется, готов вас финансировать.

— У меня нет такой проблемы, и вам это известно. — Сеттиньяз отхлебнул остывшего чаю. И спросил: — И вы будете единственным моим клиентом? Исключительным?

— Необязательно. Но я должен обладать приоритетом над всеми. Я рассчитываю загружать вас таким количеством работы, что вам даже в голову не придет подыскивать себе других клиентов.

— Вы по-прежнему намерены работать совершенно анонимно? О, Господи, мне даже неизвестно, чем вы занимаетесь, я не знаю, почему такой человек, как Дэвид Феллоуз, питает к вам столь громадное доверие! В конце концов вы можете оказаться одним из представителей мафии!

Реб улыбнулся:

— Не правда ли, эта идея часто приходила вам в голову?

— Да, — признался Сеттиньяз.

— Принимайте мое предложение, и я посвящу вас во все мои нынешние и будущие дела.

— Значит, вы до такой степени доверяете мне?

— Доверяю в той мере, в какой обычно доверяют человеку. Ведь мы с вами встречаемся много месяцев, по три часа каждую неделю. — На лице Реба опять появилась улыбка: — И я снова навел о вас справки.

— Даже так?

— Да, так.

Его серые глаза пронизывали Сеттиньяза насквозь.

— Дэвид, с финансовой точки зрения я никогда не иду на риск, если у меня нет средства его избежать. Но работа с вами особо большого риска не представляет. Вы принимаете мое предложение?

— Я об этом совсем не думал, — с полной искренностью признался Сеттиньяз. — Затем он переспросил: — К чему эта полная анонимность? И этот ваш наряд? Я ненавижу эту чертову сумку!

— А мне она нравится, — сказал Реб, улыбаясь. — И я не испытываю никакого желания видеть свои фотографии в газетах. Так же, как я не желаю иметь дом или что-либо другое в том же роде.

— Вы стоите немало миллионов долларов. И это в двадцать три года!

— Ну, принимаете мое предложение?

Сеттиньяз встал, прошелся немного по холлу отеля «Альгонкин» и снова сел:

— Вы просто невыносимы!

— Давно ли вы встречались с Джорджем Таррасом?

— Давным-давно. Но раза два говорил по телефону.

— Он вам по-прежнему ничего не сказал?

— Что сказал? Вы мне уже задавали этот вопрос, и я не понимаю, куда вы клоните.

Климрод вытащил свои паспорт:

— Он фальшивый. Я заказал его в Аргентине, он мне стоил тысячу долларов.

— Теперь я понимаю вашу боязнь всякого паблисити, — заметил Сеттиньяз с ехидством, на какое только и был способен.

— Это не единственная причина, даже не истинная причина. Я мог бы все уладить в несколько дней. Речь идет о другом, и вы должны были бы это понимать.

— Идите к черту.

— Дэвид, есть еще одна тема, о которой вам страшно хочется со мной поговорить. Вот уже несколько недель и месяцев. Я имею в виду вашу свояченицу.

Установилась тишина. Климрод разглядывал потолок.

— Думаю, что ваша супруга тоже сгорает от любопытства. Несомненно, в гораздо большей степени, чем вы. Я отвечу на не заданный вами вопрос: я вижусь с Чармен довольно часто, мы даже не раз путешествовали вместе. Но жить вместе не собираемся.

— Чармен нет в Соединенных Штатах.

— Мне прекрасно известно, где она. Не задавайте больше вопросов, Дэвид, я не стану на них отвечать. Тем более что и она не ответила на вопрос, который задавала ей ваша супруга, все семейство Пейдж. Теперь вам надо спешить, отправляйтесь домой и сложите чемодан.

— Сложить чемодан? Сеттиньязу стало не по себе.

— Сегодня ночью мы уезжаем в Лондон, Дэвид. Раз уж отныне вы работаете со мной. Не волнуйтесь, я приобрел вам билет в первом классе.

Разумеется, Дэвид Сеттиньяз сохранил самое живое воспоминание о часах, которые они провели вместе в самолете над Атлантикой; это был их первый полет из бесчисленных совместных перелетов позднее.

Он вспоминает о бесконечной, умопомрачительной веренице цифр; их часами перечислял Климрод своим размеренным, тихим голосом, в котором чувствовалась легкая усталость; Сеттиньяз тогда узнал, что эти два человека, которых он назовет Черными Псами, Лернер и Берковичи проделали большую работу, действуя параллельно, но никогда не встречаясь друг с другом; тем не менее они были не единственными юристами, что занимались делами Климрода.

Он вспоминает о том чувстве призрачности, которое иногда его охватывало, заставляя Сеттиньяза отбрасывать как нелепую выдумку невероятный ряд имен, компаний, предприятий, фирм в самых разных сферах, которые действовали в Нью-Йорке, в штате Нью-Йорк, вплоть до Чикаго, Бостона и даже Канады; их несметное количество при иных обстоятельствах могло бы показаться бредовым.

И всякий раз Реб Климрод называл фамилию человека, которого он использовал, через которого прошел, который в определенной мере вызывал его доверие. Для каждой сделки — к тому времени их уже была добрая сотня — он указывал очень точно, до доллара, общую сумму, вложенные в него капиталы, даты, особые условия, состояние финансов; он говорил, какую прибыль думает получить от каждой из девяти своих фирм в Балтиморе, четырнадцати в Бостоне, двадцати трех в Чикаго…

Он перечислял все это, никогда не возвращаясь к уже сказанному, чтобы вспомнить что-то им забытое. Дело в том, что он не забывал ничего, и все располагалось в его мозгу и его памяти фантастически четко, было фантаста чески классифицировано и фантастически, в любую минуту, с потрясающими быстротой и точностью оказывалось доступным.

В эти часы в темном салоне самолета, где спали все пассажиры, кроме Сеттиньяза и Климрода, адвокат никак не мог определить, чему ему следует больше всего удивляться: потрясающей организации, которую Реб создал, громадности пущенных в оборот средств или же поразительному устройству его интеллекта. Какими бы признаками он ни характеризовался, все это имело одно имя — гений.

За полчаса до посадки «Констелейшн» в Лондоне чья-то ладонь легла Сеттиньязу на плечо. Он открыл глаза и увидел перед собой стюардессу, которая разносила кофе.

— Мы подлетаем, Дэвид, — сказал Реб. — Хорошо спали.

— Меньше двух часов, — раздраженно ответил Сеттиньяз.

Он выпил чашку отвратительного кофе. Климрод занимал кресло справа от него. Сеттиньяз повернулся и в кресле позади Реба увидел маленького блондина-аргентинца со странными желтыми глазами; о нем ему было известно лишь, что зовут его Диего Хаас и что Климрод говорил о нем: «В присутствии Диего мы можем говорить свободно». Хаас улыбнулся ему:

— Вы раньше были в Лондоне?

— Да, — сказал Сеттиньяз.

Он чувствовал во рту какую-то горечь, которая обычно возникает, когда резко прерывают твой короткий сон. Он потер себе руками глаза, затем все лицо и наконец полностью проснулся. Через иллюминатор он увидел берега Корнуолла. Наступил рассвет.

— Уже два часа пополудни по английскому времени, — сказал Реб, заблаговременно отвечая на вопрос, который, хотел задать ему Сеттиньяз.

Сеттиньяз спросил:

— Может, мне приснилась эта ночь? Ведь это вы рассказывали мне о своих делах?

Реб рассмеялся:

— Нет, это был не сон.

— Именно этого я и опасался, — сказал Сеттиньяз.

Его внезапно охватил страх, когда он вспомнил о той громаде, о той лавине дел, которые ему много часов обрисовывал Реб. Он заметил с кислым видом:

— Надеюсь, вы не рассчитываете, что я запомнил все то, о чем вы мне говорили?

— Как только у нас появится свободная минутка, я вновь предоставлю вам списки всех моих дел, и вы сами во всем разберетесь.

— Бухгалтер был бы вам намного полезнее.

— Это называется — встать с левой ноги, — засмеялся Реб. — Нет, мне нужен совсем другой человек, а не бухгалтер. Вы скоро сами в этом убедитесь. Время пришло.

— У вас, конечно, где-то есть документы? Акты, контракты? Все эти сделки вы же не заключали, лишь пожимая руки сотням мужчин и женщин?

— Документы хранятся в банковских сейфах и у разных адвокатов, услугами которых я пользовался. Вам предстоит все собрать. Дэвид, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Внизу под ними расстилались нежные, залитые ярким солнцем пейзажи Англии.

— И я также сказал вам, чем мы намерены заняться в Лондоне: купить одно-два судна.

— Два судна?

— Два танкера, Дэвид.

— 26 -

В Лондоне их ждал человек по фамилии Петридис, Ник Петридис, который считал себя американцем, нью-йоркцем, но явно был грек по происхождению. Позже Сеттиньяз узнали что именно этот Петридис сыграл свою роль в «восстановлении» Уолл-Стрит.

Сейчас он довольствовался тем, что сделал доклад в автомобиле, куда они все трое — Климрод, Хаас и он, Сеттиньяз — сели в аэропорту Лондона.

Петридис сказал Климроду:

— Дела обстоят так, как я вам изложил. Я не собираюсь возвращаться к…

— Нет, — возразил Климрод, — именно вернитесь. С самого начала, пожалуйста. Дэвид, послушайте, прошу вас. Вы еще не вошли в курс дела.

— Около шестидесяти судов, — продолжал Петридис, — все торговые. Из них шестнадцать танкеров. Распродажа флота состоится в Лондоне через три дня. Уже сейчас известно, что будут присутствовать все крупнейшие судовладельцы западного мира — Онасис, Ливанос, Ниархос, Голандрис, Даниель Людвиг, Гетте. Норвежцы, англичане, представители американских нефтяных компаний вроде «Галф». Остальных я не называю. Продажа будет происходить по принципу «полюбовно, в пользу предлагающего наибольшую цену» в помещении Министерства морского флота. Покупатель предлагает сумму, указывая ее в запечатанном конверте, у него есть возможность увеличить на десять процентов самую высокую предложенную цену.

— Вы слушаете, Дэвид? — спросил Климрод.

— Да, — раздраженно ответил Сеттиньяз, хотя уже увлекся разговором, даже начиная испытывать что-то вроде завороженного любопытства. — Я могу задать вопрос?

— Какой угодно, Дэвид.

— Вы намерены участвовать в этой распродаже? Серые глаза Реба лукаво блестели.

— И да, и нет, Дэвид. В торгах буду участвовать не я сам, а подставное лицо.

— И этим лицом буду я, — осенило Сеттиньяза.

— Вы. Если только не откажетесь. Вы прибыли в Лондон не для этого. Я просто пользуюсь вашим присутствием.

— А если бы меня здесь не было?

— На аукцион отправился бы Ник. Впрочем, вам ничто не мешает пойти туда вместе. Ник, продолжайте.

— Теперь о владельцах того флота, который будет распродаваться, — продолжал Ник Петридис. — Эти владельцы — одна семья, англичане по национальности, но румынского происхождения; Мэйджоры — английский вариант их настоящей фамилии Майореску. Надо знать историю их семьи, которую обычной не назовешь. Часть их клана покинула Румынию в 1907 году после крестьянского бунта; она обосновалась в Англии и приняла английское подданство. Остальные Майореску продолжали жить в Бухаресте и Констанце. Тут все усложняется. В августе 1944 года в Румынию вступают русские. В румынских портах стоит более сорока судов, принадлежащих Майореску, то есть признанному главе клана Косташу Майореску и двум его братьям, Иону и Никифору. Они сразу же почувствовали, куда ветер дует, и начали отправлять свои корабли в Лондон, Роттердам, Марсель. Но русские тоже не дремали. Косташу и его братьям запрещают выезд. Им все-таки удается переправить за границу не только свои последние суда, но и всех Майореску, женщин и детей, еще находящихся на территории Румынии; сами они, как ни в чем не бывало, остаются в качестве заложников, обивая пороги различных учреждений, чтобы тем самым отвлечь внимание Вышинского и румынских коммунистов. Но этот номер не проходит: когда обнаруживают, что у них есть деньги, то Косташа вместе с братьями сажают в тюрьму. Они и сейчас там сидят. Даже неизвестно, в какой именно. Может быть, в Советском Союзе.

Черный «даймлер» приближался к Гайд-парку. Реб Климрод, казалось, не слушал Петридиса. Он раскрыл на коленях книгу и читал ее, переворачивая страницы с поразительной быстротой. Сеттиньяз прочел название: «Десять дней, которые потрясли мир», Джон Рид.

— Майореску, пардон, лондонская семья Мэйджоров, вот уже шесть лет предпринимают все возможное, чтобы освободить главу клана и его братьев. Бухарест даже не дает себе труда отвечать на запросы. Правда, однажды там заявили: «Доставьте все суда в Черное море, и мы вернемся к этому разговору».

«Даймлер» выехал на Парк-лейн.

— Информационный бюллетень исчерпан, — сказал Ник Петридис, улыбаясь в свои черные .усы веселого пирата.

«Даймлер» остановился перед отелем «Дорчестер». Реб Климрод спросил с улыбкой:

— А чего вы ждали, Дэвид? Что я сниму номер для всех нас в районе Уайтчепеля? Вы займете свое место в кругу миллиардеров в связи с вашим намерением закупить флот из шестидесяти судов. Вам нужен достойный вас отель.

Они вошли в отель. На имя Дэвида Джеймса. Сеттиньяза и Николаса X. Петридиса, прибывших из Нью-Йорка, были забронированы два номера «люкс». Ничего для Климрода или даже Хааса (он исчез, испортив всю компанию, в неизвестном направлении). Невозмутимые и не столь уж дряхлые лакеи возникли откуда-то из стен, словно призраки Оскара Уайльда, и с благоговением подхватили их чемоданы. Сеттиньяз оказался в гостиной своего номера наедине с Климродом, который принялся лицезреть зеленеющую под окнами листву Гайд-парка. Затем он медленно сказал:

— Впервые я приехал в Лондон в 1937 году. Мне было девять лет. Я очень люблю этот город. Ну, Дэвид, начинайте, задавайте мне ваши вопросы…

— На самом деле вы ведь не намерены покупать все суда, не так ли?

— Конечно, нет. Я еще не могу тягаться с греческими судовладельцами, а ведь все они так или иначе связаны друг с другом, эти двоюродные братья, племянники, дядья, тягаться с Людвигом или Полем Гетти. Пока не могу.

— Какова цель вашего маневра?

— Я вам отвечу позднее. Это не недоверие к вам, просто я еще ни в чем не уверен.

— А какова моя роль?

— Вы действительно попытаетесь приобрести эти суда. От имени одной фирмы, которую я позволил себе назвать «Диана Мэрии компани». Надеюсь, что вы не усматриваете здесь ничего обидного. Когда я создаю новые компании, я испытываю трудности с их названиями. Ник предоставит вам все документы. Теперь о Нике; рекомендую вам держаться с ним осторожнее. Ему известно, что я провел несколько операций с недвижимостью на Уолл-Стрит, но он знает далеко не все. Он и понятия не имеет, чем я могу заниматься в других местах. Я даже думаю, что он принимает меня за представителя кого-то или какой-то группы, почему бы и не мафии, с которой вы связываете меня. Мне хотелось, чтобы он пребывал в подобном мнении. Отныне вы знаете в сто раз больше из того, чего он не знает, и настанет день, когда соотношение станет миллион к одному, в вашу, конечно, пользу. По своему положению, Дэвид, вы выше его, и вы будете подниматься все выше.

— Должен ли я за ним шпионить? — язвительно осведомился Сеттиньяз.

Серые глаза Реба были непроницаемы:

— Почему бы и нет, Дэвид? Я вовсе не питаю и не буду питать к Нику Петридису или любому другому того доверия, которое я могу и буду питать к вам. Так уж мир устроен.

— Вы живете в довольно-таки холодном мире. Воцарилась тишина. Потом, покачав головой, Реб сказал:

— Может быть, у меня никогда не было другого выбора. Или, может, я таким родился.

И вдруг он улыбнулся:

— А если мы поговорим о том, что привело нас в Лондон?

— Итак, мне предстоит подать наше предложение в запечатанном конверте?

— Совершенно верно. Если только вы не предоставите Нику полную свободу действий. Скажу еще раз: я обратился к вам с просьбой сопровождать меня не для того, чтобы вы служили подставным лицом. Впрочем, этого от вас я не потребую никогда.

Тогда зачем вы меня пригласили? Следить за Петридисом?

— Это могло быть одной из причин. Но не главной. В отеле «Альгонкин» я сделал вам предложение. Если вы его примете, на что я надеюсь, хотя вы еще не ответили, вы будете единственным человеком на свете, которому будет известно все или почти все о моих делах, даже больше, чем когда-либо смогут узнать Джордж Таррас или Диего Хаас. Такова истинная причина вашего приезда в Лондон, Дэвид. В будущем, по-прежнему учитывая вероятность того, что вы согласитесь, вам придется всегда держаться не на виду, почти в тени. Я знаю, что это соответствует вашему характеру, вашим вкусам, вашим достоинствам — они бесконечно выше, чем вы сами предполагаете. Но я очень бы желал, чтобы хоть раз вы оказались в первой шеренге, на передовой. Полагаю, Дэвид, что я все изложил ясно.

Он улыбался той необыкновенно теплой улыбкой, которую Сеттиньяз уже однажды наблюдал.

Дэвид сел в кресло. Он снова чувствовал себя потерянным, жалким человеком, которого уносит поток, и в то же время был весь охвачен каким-то странным возбуждением, которое вот-вот могло вызвать у него на глазах слезы, порождая ощущение крайней неловкости. Он не привык к подобным излияниям чувств.

Наконец он спросил:

— Вы ждете от меня ответа немедленно?

— Конечно, нет. К чему спешить. Я могу ждать сколько нужно.

Вновь наступило молчание. Сеттиньяз спросил:

— И что же намереваетесь делать вы, пока я буду притворяться, будто хочу действительно купить эти суда?

— Я уеду с Диего.

— По другим делам или по этому же?

— По этому. — Он расхохотался. — Но и другим тоже. Я очень люблю сразу заниматься несколькими делами.

— Понимаю, что мой вопрос страшно наивен, но я все же его задам: то, что вы собираетесь предпринять, что вы, несомненно, уже предприняли, является законным или нет?

— Совершенно законным. И мне неведомо, выгорит мое дело или нет. Эта операция… весьма своеобразная. Но она не противозаконна и не аморальна.

Опять стало тихо. Дэвид Сеттиньяз смотрел на Климрода, не понимая, какие же чувства он испытывает.

— Вы, конечно, уверены, что я приму ваше предложение, не так ли?

— Почти, — ответил Климрод, одаривая его сияющей улыбкой.

— Черт бы вас побрал, — воскликнул Сеттиньяз по-французски, — иногда вы меня раздражаете, просто до бешенства! Ну хорошо, и каковы же должны быть мои высшие ставки на этих торгах?

— Один фунт и шесть пенсов. За каждое судно, разумеется.

В его серых расширившихся глазах под длинными темными ресницами — так по крайней мере показалось Сеттиньязу — промелькнуло что-то бесовское. Но и веселое.

— 27 -

Была уже ночь, когда Реб Климрод и Диего Хаас в тот же день вышли из самолета в аэропорту Парижа.

Как и условились, они тут же расстались; Реб не сказал, куда идет, а Диего отправился туда, куда ему велел Реб. Он приехал в отель «Георг V». Там он потребовал доложить о себе и очень скоро оказался в обществе двух созданий женского пола, вероятно, француженок весьма легкого нрава.

— Ну что ты еще придумал, негодяй, — спросил у Диего мужчина, сидевший между двумя созданиями.

— Бойтесь блондинки, — ответил Диего тоже по-испански. — Это переодетый мужчина.

В глазах собеседника появилась тревога:

— Ты в этом уверен?

— Нет, я сказал это шутки ради, — ответил Диего, целуя блондинку в губы.

— Здравствуй, дядюшка Освальдо. Как поживает Мамита?

— Твоя мать, говоря иначе, моя сестра, обезумела от горя, гнева, отчаяния и стыда. Она считала, что тебя уже несколько недель нет в живых, пока ты не соизволил прислать из Квебека открытку.

— Из Монреаля, — уточнил Диего приглушенным голосом (он с головой ушел под юбки блондинки, чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям).

— Что ты делал в Канаде? Там же одни медведи и снега.

— Дела, — сказал, успокоившись, Диего (блондинка оказалась женщиной). — Кстати, о делах. Вы устроили мне это свидание завтра утром?

— Claro que si[42], — ответил дядя Освальдо.

Это был мужчина лет пятидесяти, у которого был тот же нос с горбинкой, те же глаза и даже тот же рот, что у старшей сестры, но те же самые черты, которые у Мамиты дышали непреклонной и решительной волей, на лице дяди Освальдо с годами смягчились. Хотя он и был очень богат, — правда, свое состояние он не заработал, а получил по наследству, — дядя Освальдо, по мнению Диего, был еще и почти умным человеком. Он не отрываясь смотрел на племянника и пыжился вовсю, стремясь казаться властным:

— На кой черт тебе понадобились все эти диковинные штуки?

Диего улыбнулся, в его глазах словно горели два солнца:

— Разве я вас спрашиваю, что вы собираетесь делать с этими сеньоритами? Когда вы приехали в Париж?

— Позавчера, — ответил дядюшка Освальдо.

— Вы ее видели перед отъездом из Буэнос-Айреса?

— Мамиту?

— Нет, — терпеливо возразил Диего. — Не Мамиту. Ее.

В данном случае речь шла о Еве Дуарте, более известной под именем Евы Перон, которую дядя Освальдо много лет назад устроил журналисткой на Радио Бельграно; он владел частью его акций.

— Да, — сказал дядя Освальдо. — Я встречался с ней. Я передал ей все, о чем ты меня просил, и она ответила согласием.

— Если учесть, сколько вы ей отваливаете на ее паршивые так называемые социальные проекты, то вряд ли она могла вам отказать. А письмо? Олух его подписал?

— Диего, не забывай, что ты говоришь о нашем любимом президенте и о самой восхитительной женщине нашего века.

— Пошел он в ж…, — сказал Диего, уткнувшись носом в корсаж блондинки.

— Он подписал. Но если бы твоя матушка знала, что я тебе помогаю, что я вообще с тобой разговариваю, она выцарапала бы мне глаза.

Голова Диего — и все остальное — пробилась наконец-то сквозь заслон из шелестящих кружев. Снова послышался его приглушенный голос:

— А если бы моя тетя Мерседес знала, что вы делаете с этой брюнеткой, она выцарапала бы вам еще кое-что.

Он встретился с Ребом Климродом на следующий день, в полдень.

Тот самолет, в который они с Ребом сели в полдень 29 декабря 1950 года, доставил их в Копенгаген, а оттуда — после короткой остановки — в Хельсинки. Их аргентинские паспорта вызвали лишь улыбки: ведь не каждый день встретишь аргентинцев на севере Европы.

Диего хорошо помнит, что он ужасно зяб во время переезда в отель, который был похож на белый собор с зеленоватыми куполами. Потом ему уже некогда было думать о себе, он лишь исполнял то, что делал или приказывал ему делать Реб.

Ибо в Хельсинки, вероятно, в результате отлично, до мельчайших деталей продуманного плана, их ожидало трое. Первого звали Харлан, ему было около семидесяти лет, и он оказался ирландцем; второй был русский — очевидно, высокопоставленный чиновник — с бледными, совершенно ледяными глазами и звался Федоровым; третий, кого Диего видел впервые, был Джордж Таррас.

— Вы раздеваетесь догола и хлещете себя, — сказал Джордж Таррас.

Он громко расхохотался, увидев изумленную физиономию маленького аргентинца.

— Вы что, никогда не парились в сауне?

— У нас в Аргентине, — сказал Диего, — сауна есть у каждой коровы. Им достаточно греться на солнце.

Раздевшись, он вошел в кабину. Сухой жар заставил его пошатнуться. Сев на скамью, он подумал: «Если добавить немножко масла, соли, перца, потом гарнир, то через три минуты я буду готов. Надеюсь, этим типам нравится мясо с кровью». Он пристально поглядел на своего спутника:

— Вы американец?

— Да, — с улыбкой ответил Таррас. — Вы ведь ничего не понимаете в том, чем сейчас занят Реб, не так ли?

— Я никогда ничего не понимаю в том, что делает Реб, никогда. А хлестать себя надо этими штуками?

— Это березовые ветки. Валяйте, не бойтесь. Могу я называть вас Диего? Реб мне о вас рассказывал.

Диего выжидал. Еще не родился и вряд ли когда родится человек, способный задавать ему вопросы или заставить что-либо рассказать о Ребе. Диего ушел в себя.

— Не волнуйтесь. — сказал Таррас, — я ни о чем спрашивать не буду, Наоборот, Реб просил меня посвятить вас в курс дела, пока он ведет переговоры с Харланом и русским. Вам известно, кто такой Харлан?

— Ничего мне неизвестно, — ответил Диего. — Ничегошеньки. Я подлинное чудо неведения.

— Харлан, как бы сказать, профессиональный революционер, В частности, он был в Ирландской Республиканской Армии вместе с человеком по фамилии Лазарус… или, смотря по обстоятельствам, О’Си. Вам знакомы эти фамилии?

— Нет, — сказал Диего. — Никого я не знаю.

— Но Харлан делал революцию не только в Ирландии. Итак, он был очень близок с неким Ульяновым, более известным под именем Ленина. Вы когда-нибудь слышали о Ленине?

— Ха-ха! — заметил Диего.

— Харлан тоже один из моих старых друзей. Это чистое совпадение. Я свел Харлана с Ребом, а Харлан даст Ребу возможность попытаться провести задуманную Ребом операцию, на которую я не поставил бы… — Таррас прервался для того, чтобы энергично похлестать Диего по груди и плечам, — да не бойтесь вы веника, старина.., на которую я не поставил бы даже десяти центов. Диего, вам известно, чего хочет добиться Реб?

— Нет.

— Вам это прекрасно известно. Реб хочет приобрести шестнадцать танкеров из флота Мэйджора, или Майореску. Если он пойдет обычным путем — путем покупки их на аукционе в Лондоне, — он ничего не получит. Даже если бы сейчас у него были миллионы свободных долларов — а их нет, — любой из этих греков, или Людвиг, или Гетти, норвежская или британская группа обошли бы его — ставлю десять против ста — на аукционе. У него нет никакого шанса.

— Что? — спросил Диего, окончательно решив вообще рта не раскрывать. Он был в таком состоянии, что спроси его, мужчина он или женщина, то задумался бы над ответом.

— Реб пытался приобрести танкеры. От его имени я в последние месяцы объездил весь мир. Было время, сразу после войны, когда танкер можно было купить по цене «роллс-ройса». Он стоил дешевле потраченного на его постройку металла. Поэтому греки, Людвиг и прочие закупили сотни танкеров. Эти времена миновали, мой юный Диего. Сегодня единственный путь заполучить танкер — это его построить. Реб попробовал и это. Я ездил в Швецию, Норвегию и Германию, побывал на верфях. Дело не пошло, они отказали. И знаете, почему?

вернуться

42

Сlаrо que si (испан.) — конечно, устроил.

— Нет, не знаю, — ответил Диего.

— Потому что раньше нас там побывали греки. Например, верфь «Блем и Ховальдверк» в Киле работает на Онасиса. Потому что постройка танкера представляет собой долгосрочное вложение капитала, чего Реб сейчас не может себе позволить. Ведь ни один банк не согласится ссудить Реба деньгами. Банкиры с охотой дали бы ему десятки миллионов долларов, но не под танкеры. По мнению банкиров, слишком велик риск. Диего, запомните одно: банкир дает вам деньги лишь тогда, когда вы не нуждаетесь в них. Если вам действительно нужны деньги, значит, вы в отчаянном положении. А если вы в отчаянном положении, то банкиру вы не интересны. Если только речь не идет о национализированном банке. Ладно, Диего, мне очень хотелось, чтобы вы меня попарили, но, пожалуйста, возьмите веник за ручку, а не за листья.

— Извините меня, — нежно ответил Диего.

— Реб думает, что миру скоро потребуется много танкеров. Особенно Европе. Сейчас она потребляет семьдесят миллионов тонн нефти в год. Реб считает, что потребление возрастет, цена на нефть поднимется, а значит, увеличится стоимость перевозки нефти. Вы мне скажете… нет, откровенно говоря, ничего особенного вы мне не скажете… вы мне скажете, что не один Реб так думает, что так считают и нефтяные компании. Вы спросите меня — я читаю этот вопрос в ваших желтых глазах, сквозь туман и пар, да, да, вас явно гложет любопытство, — вы спросите меня, почему сами нефтяные компании не строят себе танкерный флот — они ведь знают, что такой флот им необходим, — а предпочитают помогать развитию частных танкерных флотов. Вы меня спрашиваете об этом, Диего?

— Ни за что.

— А я вам отвечу, сказав, что нефтяные компании предпочитают перекладывать эту заботу на греков, норвежцев, на кого угодно, так как вкладывать капитал в танкерный флот все-таки тоже рискованно, нет ничего более дорогостоящего, чем корабль, простаивающий у причала, и потому, что сами эти компании вовлечены в огромные инвестиционные программы в сфере разведки и очистки нефти. Нефтеперерабатывающий завод, дорогой мой Диего, сейчас стоит пяти танкеров Т-2. Вы, разумеется, знаете, что такое Т-2?

— Это танкеры, у которых с обоих бортов подпорки.

— Это судно водоизмещением в шестнадцать тысяч тонн, такие же во время войны использовались военно-морским флотом Соединенных Штатов. Перестаньте меня хлестать, пожалуйста. Мы сейчас пойдем поваляться в снегу.

— Н-е-е-е-т! — заорал охваченный ужасом Диего.

Но делать было нечего: появились два огромных финна, подхватили Диего на руки и молниеносно, остервенело выбросили из бани в ледяной снег.

— Завтра в Москве, — усмехнулся Таррас, который уже сидел на снегу голым задом, — вы, мой дорогой, не почувствуете никакой разницы в климате.

— 16 ноября 1917 года, — сказал Харлан, — на Загородном проспекте около семи часов вечера я наблюдал шествие двух тысяч красногвардейцев, распевавших «Марсельезу». Их кроваво-красные знамена реяли на черном ветру в ледяной ночи.

— Прекрасно, — сказал Реб Климрод.

Харлан посмотрел на него пристально, суровым взглядом:

— Вы читали книгу Рида «Десять дней, которые потрясли мир»?

— Нет, — ответил Реб.

Харлан негодующе затряс головой:

— Если бы вы ответили мне «да», клянусь, я бросил бы вас здесь вместе с вашей идиотской затеей.

— Я благополучно этого избежал, — с полнейшим благодушием сказал Реб.

— Джон Рид был просто дилетантом, хвастуном. И к тому же американцем! Что он мог понять? И подумать, они похоронили его в Кремлевской стене! А все потому, что этот идиот подхватил тиф! Заболей он свинкой, умер бы в собственной постели в Ферпос Фэлпз Миннесота, благословляя свои акции «Дженерл моторс». По сравнению с тем, что сделал я!

Федоров, шедший в нескольких шагах сзади, улыбался в пустоту. Он не сводил своего холодного взгляда с Климрода и Диего Хааса, словно опасаясь, как бы они внезапно не растворились в воздухе. А чуть в отдалении за ними следовали трое мужчин, напустив притворно равнодушный вид, сразу выдающий полицейских, которые ведут слежку. Группа шла по улице Горького в Москве. Два часа назад «Ильюшин», скопированный с американского Д.С.4, прибывший из Хельсинки, приземлился на московской земле. Стоял колючий, но приятный морозец, лежал снег, в голубом небе сверкали пестрые купола Василия Блаженного. Благообразная очередь тянулась к мавзолею Ленина. Харлан шагал размашисто, таща за собой всю группу, и на ходу рассказывал:

— Я познакомился с Иосифом[43], когда он еще возглавлял комиссариат по делам национальностей в Петрограде. До этого был соредактором «Правды» вместе со Львом Каменевым. Вы знали Льва?

— Совсем не знал, — ответил Реб.

Медленно подъехали две черные «Победы». Харлан продолжал сыпать воспоминаниями. Обе машины остановились у тротуара, из них вышли шоферы и распахнули дверцы. И сразу же к ним подошли люди из КГБ, Комитета государственной безопасности. «О, Мамита, — подумал Диего, — если бы ты видела своего сына среди красных!» Харлан с Федоровым сели в головную машину, Диего с Климродом расположились во второй. Окна были прикрыты занавесками. Диего прошептал по-испански: «Выберемся ли мы из этой страны, Реб?» Он хотел еще что-то сказать, когда встретился взглядом с сидевшим в машине полицейским. «Говори по-английски», — сказал Реб.

Ехали минут пятнадцать — двадцать, очень медленно. Первая остановка и первая проверка были в воротах. Потом проехали всего несколько десятков метров. На этот раз появился Федоров, приглашая их выйти из машины на не быстром, но правильном английском. Подняв голову, Диего увидел, что они оказались в просторном внутреннем дворе огромного здания: от всего вокруг веяло холодом, и почти повсюду стояли часовые в штатском, Снова проверка, на сей раз в фойе, откуда вела широкая лестница. Тут начался разговор, которого Диего понять не мог: его начали по-русски Федоров и Харлан, а продолжился он по-польски с участием Реба.

Реб сказал:

— Диего, нам разрешили подняться к министру. Оставайся здесь и жди.

— Не задерживайся.

Дрожа от страха, Диего смотрел, как Реб, Харлан и Федоров ушли в сопровождении мужчины. Они вступили на лестницу и пропали из виду, Диего наконец сел на стул, который ему предложили, и единственный раз, когда он захотел встать немного размяться, ему ясно дали понять, что лучше оставаться на своем месте.

Наверное, через час наверху возникла какая-то суматоха, все с явной нервозностью забегали. На верхней площадке появился полный мужчина в очках и сошел вниз. Не успел он поравняться с Хаасом, как между аргентинцем и неизвестным встали трое. Мужчина прошел, бросив быстрый взгляд в его сторону, и вышел в окружении оцепеневших людей. Он сел в большую машину и уехал.

Прошло еще два часа, и Диего уже представлял себя в Сибири с ядрами на ногах или с выжженными каленым железом глазами, как у Михаила Строгова. Больше всего его беспокоил поддельный паспорт Реба, который он сам ему изготовил.

…Но наконец-то появились Реб, Харлан и Федоров. Лицо Реба выражало невозмутимое спокойствие. Он сразу же велел Диего:

— Ничего не говори, молчи.

На улице стемнело, и зажглись очень редкие огни Москвы. Настал момент, когда Диего оказался с Ребом наедине в одном из номеров гостиницы «Метрополь». Диего хотел было заговорить…

— Не время, — сказал Реб. — Молчи.

Они провели вечер с Харланом и Федоровым; оба пили не закусывая, и казалось, что ничуть не пьянеют. Поужинали на улице Горького, в ресторане «Арагви». Потом вернулись в «Метрополь».

— Расскажи мне о твоем дяде Освальдо и о его поместьях в Аргентине, — попросил Реб.

Это означало: и помалкивай обо всем другом.

На следующий день продолжалась все та же комедия: машины с опущенными занавесками, эскорт, бесконечные ожидания Диего Хааса по утрам и после полудня, тогда как Реб Климрод и Харлан, неотлучно сопровождаемые Федоровым, казалось, обошли одно за другим все московские министерства…

вернуться

43

Иосиф Виссарионович Джугашвили, более известный под именем Сталина.

Завтра наступило 31 декабря. Вечером они сели в самолет, вылетающий в Хельсинки. И лишь в финской столице, шагая в недосягаемости от нескромных ушей по просторной площади Раутатиори, запруженной трамваями, Реб Климрод с улыбкой сказал:

— Ты ничего не понял?

— Чему здесь удивляться? — с горечью спросил Диего. — Я обижен, Реб. Разве мы не были у Ивановых? Или мне приснился кошмар, а?

— Мы к ним ездили.

— Кто этот тип в очках, с такими страшными глазами?

— Лаврентий Берия.

— Madre de Dios[44], — вскричал Диего. — Сам Берия?

— Да.

— И ты с ним разговаривал?

— Да. И не только с ним, Диего. У Сталина я даже добился того, чего хотел.

Он взял своего аргентинского друга под руку.

— И это совсем просто, Диего. Прежде всего это зерно, на экспорт которого твой дядя Освальдо получил разрешение у президента Перона при посредничестве твоей подруги Эвиты. Ник Петридис, а точнее, его брат Тони погрузит его на мое судно и другие суда. Улавливаешь?

— Едва.

— Зерно будет доставлено в Советский Союз, в порт на Черном море. В обмен на зерно получим картины: холсты Филонова, Малевича, Татлина, Лисицкого, Янкелевского, две работы Натальи Гончаровой, три работы Кандинского, три Шагала, две Рабина, работы Соболева. И других. Мне даже обещали в качестве премии холсты Сезанна и Матисса, не говоря о двух-трех Пикассо, которые были куплены Щукиным и Морозовым, двумя торговцами картинами, которых ты наверняка знаешь, прежде чем Ленин с помощью Харлана не покончил со всем этим. Но своего последнего обещания Сталин не сдержит, Диего.

— Не сдержит?

— Нет. Хотя он и питает глубокое отвращение к упадочной, разлагающейся капиталистическо-империалистической живописи Запада; он далеко не дурак и всегда найдется тот, кто подскажет ему, — хотя в этом нет уверенности, все они запуганы этим больным стариком, — что картина Сезанна или холст Пикассо для нас, кретинов с Запада, дороже золота. Диего, и все-таки он подарил мне, подарил лично, холст Нико Пиросманашвили, этот художник тоже грузин, как и он сам, и, кстати, наш Джордж Таррас…

Диего смотрел на Реба. Он не знал ни одной из тех фамилий, которыми, как из пулемета, выстреливал Климрод. Кроме Шагала или Кандинского и, разумеется, Сезанна, Матисса и Пикассо. А еще Диего почти ничего не понимал в живописи, и она оставляла его абсолютно равнодушным. Но он знал своего Реба Климрода и его молчание, даже полную немоту в течение недель, если не месяцев, и вдруг эти лихорадочные вспышки страсти — как этой страсти к живописи в данный момент, — когда какая-либо тема внезапно пробуждала его и вынуждала болтать часами напролет. Диего вовсе не пытался прервать Реба. В конце концов именно в такие минуты благодаря возбуждению, что пробуждалось у него под внешней невозмутимостью, Реб становился по-настоящему человечным. Поэтому Реб говорил, а Диего молчал, пока они бесконечно долго шагали по холодным и прямым улицам Хельсинки, чей геометрический центр представлял собой некую шахматную доску в городе, спланированном на русский манер. Реб наконец улыбнулся:

— Диего?

— Да, Реб.

— Я тебе надоел, правда?

— Что за странная мысль! — возразил Диего, сдобрив свой тон праведника необходимым сарказмом. И спросил: — И что мы будем делать с этими холстами? Откроем галерею? Мы смогли бы это сделать, устроив балаган на Пятой авеню, Реджент-стрит, под аркадами рю де Риволи или в Буэнос-Айресе, на улице Хунин перед Космополитен, а может, в Таманрассете или Улан-Баторе, и будем продавать их прохожим. На вырученные деньги сможем расплатиться с дядей Освальдо за его зерно при условии, если он продлит векселя на семьдесят пять лет.

— Нет.

— Мы не будем этого делать?

— Нет. У меня уже есть покупатель, Диего. В Соединенных Штатах. В обмен на картины, полученные за зерно, этот покупатель поставит под ключ, вместе с персоналом, текстильную фабрику, которая будет построена в Аргентине. И под эту фабрику правительство твоей страны подпишет с Советским Союзом соглашения о регулярных поставках зерна.

— Оказывается, эта пустяки, все проясняется, — мрачно сказал Диего. — И я предполагаю, что вместо комиссионных за эти сделки, чьим загадочным вдохновителем ты являешься, ты получишь шестнадцать горшков с краской, — разумеется, с красной, — чтобы выкрасить дымовые трубы танкеров, которые ты никоим образом не сможешь купить на аукционе?

Реб расхохотался, что бывало с ним крайне редко и показывало, до какой степени на этот раз его опьянил успех.

— Диего, это верно, что мы получим комиссионные от аргентинцев за эту и другие операции, даже если поставки зерна из Аргентины в Советский Союз будут продолжаться тридцать или сорок лет. Но я просил о другом и сейчас этого добился. Вот смысл тех телеграмм, что я получил в отеле по прилете в Хельсинки: два часа тому назад Косташ, Йон и Никифор Майореску прилетели в Цюрих. Завтра они будут в Лондоне в кругу семьи. И Косташ согласен, и лондонская семья согласна: меня не сотрет в порошок на аукционе какой-нибудь грек или кто-либо еще по той простой причине, что шестнадцать танкеров будут убраны из лота, предлагаемого семьей Мэйджоров на продажу по взаимному соглашению. До этого танкеры будут проданы поодиночке. И я их оплачу теми деньгами, что ссудил мне человек, которому я поставил все эти холсты; он — фанатичный собиратель, но еще и один из главных акционеров «Урбан Лайф» — той страховой компании, которой я продал дом N 40 на Уолл-Стрит. Пойдем ужинать, Диего. Джордж Таррас приглашает нас встречать Новый год. И мы не будем красить трубы танкеров в красный цвет: это цвет Ниархоса. Впрочем, в зеленый тоже. Им выкрашены палубы танкеров Онасиса. Я очень голоден, Диего, просто зверски проголодался.

Джордж Таррас навсегда оставил Гарвард и свою кафедру. Теперь он сможет проводить все свободное время, копаясь в чужих книгах и сочиняя свои, вместо того чтобы талдычить год за годом один и тот же, почти без изменений, курс. Его жена Ширли сама уговаривала Джорджа ответить согласием не только потому, что при этих переменах он получал значительные финансовые выгоды (Климрод предложил в пять раз больше его профессорского оклада и в доказательство своей платежеспособности предложил выплатить заработную плату за десять лет вперед), но и потому, что сама она питала к Ребу, говоря ее словами, материнское чувство.

Джордж Таррас находил большое удовольствие в этих бесконечных странствиях по Скандинавии и Германии; к ним скоро прибавились поездки по Атлантическому побережью США с целью найти предназначенные на продажу танкеры. Ему был тогда пятьдесят один год, почти четверть века он преподавал, и — кроме военных лет, которые провел в Австрии, участвовал в Нюрнбергском процессе, — Таррас не слишком много путешествовал, переходя от книг, что читал, к книгам, что писал сам; кстати, его книги не имели никакого успеха, хотя это уязвляло его меньше всего на свете.

Из всех, знавших Реба Климрода, он был самым умным человеком, питавшем к Ребу самую естественную любовь — любовь отца, который так никогда и не оправился от того эмоционального потрясения, что пережил в мае 1945 года в Маутхаузене при виде мальчика, воскресшего из мертвых.

— 28 -

Возвращаясь из Москвы, Климрод, Таррас и Диего только одну ночь провели в Хельсинки и сразу выехали в Лондон. Они прибыли туда к обеду, который, как отметил Диего, «не стоил того, чтобы во весь опор нестись из Финляндии». В тот же день, 1 января после полудня, они встретились с Косташем Майореску, маленьким сухоньким человечком, который сначала, не говоря ни слова, долго жал руку Реба Климрода, а затем на несколько старомодном английском языке выразил свою благодарность и надежду на то, что все обязательства, принятые его кланом, были выполнены. Заключение, о котором он не хочет распространяться, подорвало его здоровье, но, обретя свободу, он, без сомнения, немедленно возьмет бразды правления в свои руки. Когда Климрод объяснил ему, что двадцать девять миллионов шестьсот тысяч долларов — условленная цена за шестнадцать танкеров — пока еще не выплачены страховой компанией, так как первого января банки закрыты, Майореску лишь покачал головой.

вернуться

44

Madre de Dios (исп.) — Матерь Божия.

— Все это мелочи. Танкеры — ваши. И, Бог свидетель, вы их не украли! Человек, сумевший вытащить меня и моих братьев оттуда, где мы были, без сомнения, способен отыскать тридцать миллионов долларов. Климрод!

— Слушаю.

— Вы специально прислали к нам — я имею в виду моих лондонских родственников — этих Лернера и Берковичи для переговоров о нашей необычной сделке?

— Они постоянно работают со мной.

— Но они, как и мы, — румыны по происхождению. Наверняка это совпадение не случайно. Климрод улыбнулся:

— Главное, что они лучшие их представители. — Затем, театрально вытянув руку, сказал: — И я принимаю ваше приглашение на завтрашний обед в двенадцать ноль-ноль — ведь вы намерены пригласить меня, не так ли? Прекрасно понимаю, что сегодня вечером вам хочется отпраздновать встречу в кругу семьи. Мое любимое румынское блюдо — токана де вите и мититей. А на десерт — дульчаца[45].

Таррас и Сеттиньяз были поражены, но не столько познаниями Реба Климрода в румынской кухне, сколько грандиозностью операции. Чтобы приобрести шестнадцать танкеров буквально на глазах и под носом крупнейших судовладельцев, он за несколько дней привлек к этому делу Тарраса и Сеттиньяза, братьев Петридис плюс Диего Хааса, Харлана плюс — Маркс его знает, сколько — советских министров и крупных государственных деятелей, в том числе Берию и Сталина, затем Эвиту и Хуана Перона, какого-то тайного агента с Востока, самого крупного аргентинского миллиардера, а именно дядю Диего, да еще другого — на сей раз американского — толстосума, страстного коллекционера русской живописи и акционера одной из крупнейших в Соединенных Штатах страховой компании, С середины июля 1950-го по весну 1955-го, после приобретения танкеров, он одновременно проворачивал операцию на Уолл-Стрит, вместе с Лилиан Моррис расширял сферу деятельности компании «Яуа», с помощью Роджера Данна налаживал бизнес в прессе, создавал сеть ресторанов, осуществляя заодно массу других проектов. Реб Климрод упорно добивался того, чтобы его собственное участие в делах было скрыто непроницаемой завесой анонимности. Он никогда не действовал от собственного имени, и если ему случалось лично принимать участие в переговорах, то делал это, зачастую выдавая себя за другого или же скрывая свою истинную роль. Реб до безумия усложнил систему документации в фирмах. Невероятно, но во всем, что касалось лиц, отобранных им для работы, — будь то люди по найму или компаньоны, которым он доверял, — Климрод почти не совершал ошибок.

Выбирая людей, которые должны были выступать в качестве владельцев компаний, он, как правило, отдавал предпочтение гражданам Соединенных Штатов, не так давно поселившимся в стране, в частности польским иммигрантам.

В первые январские дни 1951 года несколько членов будущего штаба Короля оказались — редчайший случай — вместе в Лондоне: Таррас, Сеттиньяз, братья Петридис и Лернер с Берковичи. То было изначальное ядро, которому со временем предстояло значительно разрастись.

Тони Петридис уехал в Аргентину. Его брат Ник возложил на себя дела по фрахтованию судов, предназначенных для транспортировки дополнительных грузов, помимо тех, что перевозили на «Ява блу роуз» — судне, приобретенном Климродом благодаря Роарке.

Таррас сначала улетел в Соединенные Штаты, чтобы провести разведку на верфях Восточного побережья, в штатах Мэриленд и Массачусетс. Затем он побывал в Африке, в Либерии, а также в Японии — видимо, подготовка японской операции уже началась.

И, наконец, Сеттиньяз просто-напросто вернулся в Нью-Йорк. Он уволился из компании «Уиттакер энд Кобб» и приступил к оборудованию своей конторы на Пятьдесят восьмой улице, неподалеку от Карнеги Холла, где находится и по сей день, а также, получив от Климрода «карт бланш», занялся подбором сотрудников.

В один из февральских дней Реб Климрод впервые пришел в его новые служебные апартаменты. Заснеженный Нью-Йорк был объят ледяным холодом, но, несмотря на это, Реб был в полотняных брюках, рубашке и неизменной кожаной куртке с меховым воротником. Его с трудом пропустили. То есть Климроду пришлось примерно полчаса дожидаться в холле, непринужденно болтая с телефонисткой. Сеттиньяз случайно вышел из кабинета и только тогда увидел, кто пришел.

— Какого черта вы не сказали, кто вы такой? Мне назвали какого-то Антона Бека.

— У вас тут работает чрезвычайно симпатичная девушка, — ответил Климрод с таким простодушием, что Сеттиньяз и под угрозой смерти не смог бы сказать, притворяется он или нет. — Дэвид, — продолжал Климрод, — помните ту ночь, когда мы летели в Лондон? Я тогда перечислил вам дела, которыми занимаюсь. Вы, разумеется, не могли все записать. Думаю, можно сделать это сейчас. Понадобится, конечно, некоторое время, и если у вас назначены какие-то другие встречи, лучше бы их отменить, за исключением самых неотложных. Ну что, начнем?

И после этого они проработали восемнадцать часов кряду. Без перерыва, если не считать коротких передышек, когда им приносили сандвичи и кофе. Реб Климрод то садился напротив Сеттиньяза и созерцал потолок, не вынимая рук из карманов куртки и вытянув ноги, то ходил взад-вперед по кабинету и, следуя отвратительной привычке выравнивать якобы сдвинувшиеся рамы картин или дипломов, с притворным усердием поправлял их, но, увы, вкривь и вкось.

И диктовал. Диктовал бесконечно долго, очень спокойно, не прибегая ни к записям, ни к шпаргалкам, ни, совершенно очевидно, к каким бы то ни было уловкам мнемотехники.

— … Чикаго, 11 октября 1950 года, фирма «Шаматари Фуд Систем Инкорпорейтед». Доверенное лицо: Анатолий Паревский, родился 29 марта 1909 года в Брест-Литовске. Гражданин США. Женат, двое детей, профессия — предприниматель-электропромышленник. Адрес: Норт Кинге-бург-стрит, 1096; телефон: 225 67 84. Капитал компании: десять тысяч долларов. Оборот на 31 декабря прошлого года 623 567 долларов. Движимое и недвижимое имущество: 3 150 долларов. Кредитное учреждение: «Нэвил Феафэкс Бэнк». Размер кредита: 50 000 долларов. Предусмотренные выплаты, включая налоги: 916 долларов в месяц. Адвокат-посредник — уже упомянутый Моу Абрамович из Чикаго. Главный менеджер — Херберт Миевский. обращаться по адресу конторы: Рузвельт-драйв, 106; телефон: А 23856, домашний адрес…

…Все двести восемнадцать фирм возглавляли доверенные лица — сто тридцать один человек, — такие люди, как Збигнев Цыбульский или Диего Хаас (лишь это имя было знакомо Сеттиньязу). Не только мужчины, но и женщины; разумеется, больше всего его поразило обилие женщин среди доверенных Климрода…

— Реб, это безумие. Рано или поздно министерство финансов сопоставит данные.

— И когда же это произойдет? Все фирмы регулярно платят налоги. А ваша работа и состоит в том, чтобы изучать ситуацию, создавшуюся в результате смежной деятельности этих компаний. Вы боялись, что окажетесь лишь бухгалтером; теперь сами видите, что я жду от вас не просто учета, а гораздо большего. Ваша задача — централизовать эту работу, изучать счета всех фирм, сообщать мне о малейших нарушениях, какого бы характера они ни были. И, кроме того, вы должны сделать так, чтобы никогда и ни под каким предлогом мое имя нигде не всплывало. Я не хочу быть на виду, и вам это известно. Можете вы это сделать, Дэвид?

— Во всяком случае, могу попытаться, — ответил немного ошарашенный Сеттиньяз.

— Вам это удастся, Дэвид.

— Вы будете создавать и другие компании?

— Вполне возможно. Но как раз сегодня мы ставим точку. Впредь о создании новых фирм вам будут сообщать адвокаты, они же будут снабжать вас необходимой информацией. Вы, разумеется, должны ее проверять. И, пожалуйста, не доверяйтесь никому.

— Даже Джорджу Таррасу?

— Даже ему. О рождении каждого нового предприятия вы будете узнавать из двух источников: от юриста вроде Бенни Берковичи, Лернера или Абрамовича, который будет составлять контракты и все подготавливать, а также от моего официального агента. По всем вопросам, касающимся наших морских средств, вы должны иметь дело с братьями Петридис и Таррасом, В других сферах появятся свои Петридисы. Продолжим, Дэвид? Монреаль, 29 сентября 1950 года, название фирмы…

вернуться

45

Токана де вите — телячье pагу, мититей — сильно перченые котлетки, дульчаца — варенье.

Черные Псы и в самом деле стали наведываться к Сеттиньязу. Все они были удивительно похожи друг на друга, во-первых, в подавляющем большинстве они оказались евреями румынского происхождения (особенно в начале пятидесятых годов, когда речь шла о сделках, осуществляемых в Европе и Соединенных Штатах; затем контингент стал попестрее), но сходство, если даже оно не касалось внешности, все же проявлялось по-иному: в настороженном поведении, разговоре, ограниченном строго необходимой информацией, мафиозном виде, убийственной серьезности и безоглядной верности Климроду. Ни с одним из них Сеттиньяз не имел возможности (да и желания) завязывать какие бы то ни было контакты, помимо служебных. Прошло очень много лет, прежде чем он узнал, например, о Берковичи, которого более четверти века встречал очень часто, и узнал случайно, что он хороший семьянин, имеет жену и четверых детей, по характеру застенчив и мягок, с увлечением коллекционирует фарфор и, кроме того, заядлый книгочей.

Братья Петридис, Ник и Тони, мало чем отличались друг от друга. Они всем руководили и принимали решения, но главное — официально представляли все панамские и либерийские фирмы, а также их руководство. Но при этом ничуть не уступали Лернеру или Берковичи по части сдержанности в словах да и трудоспособностью отличались почти столь же могучей.

С годами появились другие люди, чьи функции и обязанности были примерно такими же. Они были не просто Черными Псами, но чем-то вроде министров или баронов…

Такими, например, оказались француз Поль Субиз, Тудор Ангел, Франсиско Сантана…

В других сферах выплыло еще несколько имен, прежде всего потому, что эти люди сумели сохранить дистанцию и постепенно наравне с другими стали полноправными Приближенными Короля. Это швейцарец Алоиз Кнапп (и сменивший его Тадеуш Тепфлер), китаец Хань, ливанец Несим Шахадзе — сказочный знаток валютных операций, одновременно отвечавший за связи со странами Востока.

Что же касается гостиничной сети, то здесь был не барон, а баронесса — англичанка Этель Кот.

Разумеется, существовала и латиноамериканская команда, представленная аргентинцем Хайме Рохасом — не путать с Убалду Рошей, бразильцем, выполнявшим почти наравне с Диего Хаасом совершенно особые поручения, а также двумя бразильскими адвокатами: одним — из Рио, по имени Жоржи Сократес, другим — из Сан-Паулу, его звали Эмерсон Коэлью.

Только один человек занимал особое, даже исключительное положение, наравне с Сеттиньязом. Он, без сомнения, знал о Короле не меньше, чем тот, но совсем в других областях, и до самого конца оставался кем-то вроде личного и тайного советника Климрода. Этим человеком был Джордж Таррас.

Он приехал незадолго до 20 апреля и, наскоро осмотрев помещения (они занимали два этажа, третий был оборудован лишь к 1964 году), вернулся в кабинет Сеттиньяза, где они и закрылись. Покачав головой, Таррас заметил:

— Что с нами происходит, Дэвид? Без месяца шесть лет назад, при обстоятельствах, которые я назвал бы исключительными, мы познакомились со странным мальчишкой; он произвел тогда на нас обоих одинаковое впечатление… И вы его узнали, когда он снова появился перед вами, не так ли? Кстати, когда это было?

Сеттиньяз замялся, сердясь на себя за это и почти стыдясь своей подозрительности:

— 16 июля прошлого года. В день моего рождения "to свадьбы. Да, я его узнал в первую же секунду.

— А я увидел его в сентябре, 8-го или 10-го, кажется. И тоже сразу узнал. Более того, я тут же вспомнил его фамилию и двойное имя, вспомнил, как он стоял в моем кабинете в Маутхаузене и разглядывал страшные фотографии.

Таррас посмотрел на Сеттиньяза, помолчал секунду и вдруг рассмеялся:

— И вот прошло шесть лет, а мы с вами знаем друг друга двенадцать или тринадцать лет, и на тебе — боимся открыть рот, чтобы не выдать одну из ужаснейших тайн Его Величества Реба Михаэля Климрода! Мы сами сошли с ума, Дэвид, или он заразил нас своим безумием?

— Похоже, — сказал Сеттиньяз, в свою очередь рассмеявшись. — Определенно так. Рад видеть вас, Джордж.

— Я тоже, малыш. Вы всегда были моим любимым учеником, несмотря на отсутствие у вас чувства юмора. Кстати — это «кстати», разумеется, ничего не означает, — я только что вернулся из Японии. И ездил туда не для прогулки. Это он меня посылал, к он же попросил меня прийти и поговорить с вами. Я обязан все вам рассказать. Слушайте и записывайте, ученик мой Сеттиньяз: «Урок Четырнадцатый, или Как Создать Самую Крупную в Мире Флотилию Танкеров, Не Потратив Ни Одного Су из Своего Кармана».

В течение следующего часа, в точности тем же тоном, каким когда-то в Гарварде он объяснял, что Право всегда было лишь «комплексом хитроумных правил, внутренне противоречивших друг другу и не имевших иной цели, кроме стремления придать видимость разумности самым чудовищным деяниям», Таррас рассказал о недавнем начинании Реба Климрода и тех практических делах, которые за ним последовали.

— Онасис, в частности, вместе с другими греками решил прощупать почву на месте бывших немецких верфей, в районе Гамбурга, Бремена, Киля и других городов. И, конечно же, тевтонцы, которые действуют неуверенно, но все же пытаются возродиться, приняли его с распростертыми объятиями, они будут строить и уже строят множество кораблей для упомянутых греков. Реб сказал себе, что и другая страна, также получившая взбучку во второй мировой войне, может быть преисполнена такого же благорасположения. Например, Япония, ученик мой Сеттиньяз. А место называется Куре. Мой юный Дэвид, когда японцы затеяли в Тихом океане войну, они бросили против нас самые крупные, таких еще и не видели на море, броненосцы «Ямато» и «Мусаси» водоизмещением семьдесят две или еще сколько-то там тысяч тонн. Мы, кстати говоря, их потопили, но японцы понимают, что значит построить корабль. И они согласились сделать это для Реба, который заказал им шесть танкеров, два из которых — сидите спокойно, — два из которых водоизмещением пятьдесят тысяч тонн. Это будут самые крупные танкеры в мире.

— А деньги? — спросил неисправимо практичный Сеттиньяз.

— Ник Петридис зайдет к вам и передаст все договора. Если не углубляться в детали, сделка выглядит таким образом: Ник заключил с «Шелл» или с «Галф», а может быть, с обеими компаниями разом, долгосрочные контракты по фрахтованию. На пятнадцать лет, для шестнадцати танкеров, принадлежавших в прежние времена Майореску. А это кругленькая сумма. И главное, гарантированный доход, под который Реб выторговал дополнительные кредиты, они и пойдут на финансирование японского проекта. А поскольку он заранее подписал и другие договора на более короткие сроки — от трех до пяти лет в том или ином случае — и эти договора касаются трех судов из тех шести, что недавно были им заказаны, то благодаря этой серии контрактов он сумел отхватить новый кредитный куш… что позволит ему либо выкупить, либо… Ну не сердитесь же так, студент Сеттиньяз…

— Это безумие.

— А чего другого вы ждали от него, черт возьми? Я продолжаю: либо выкупить, либо сделать заказ на строительство новых судов, но на этот раз у нас, в Америке. Речь идет о верфях в Спароус-Пойнт и в Бетлем-Стил, если я правильно понял. На что потребуется примерно триста миллионов долларов. Он идет на безумный риск.

— Знаю, — лаконично ответил Сеттиньяз.

Когда Таррас умолк, на языке у Сеттиньяза завертелись фразы типа: «И вы еще не все знаете, Джордж» или «Если бы он рисковал только в этой сфере, я бы не дрожал, как осенний лист, всякий раз, когда мне приносят новое досье».

Но он промолчал, будучи связанным обещанием никому не доверять, «даже Джорджу Таррасу».

Таррас же с улыбкой продолжал:

— Ясно, Дэвид. Прошу суд не принимать во внимание вопрос, который я чуть было не задал. Вы пообедаете со мной?

— Мне очень жаль…

Таррас встал. Он все еще улыбался, хотя по его лицу пробежала легкая тень досады.

— До скорой встречи.

Они расстались; и тот, и другой почувствовали первую трещину, наметившуюся в их безупречной до сего момента дружбе, трещина эта со временем не расширилась, но за четыре последующих года устранить ее совсем стало уже невозможно.

В течение этих четырех лет Сеттиньяз редко встречался с Ребом. иногда не видел его по нескольку недель, бывало, и по три месяца. Вначале его удивляли и даже беспокоили исчезновения патрона и в не меньшей степени то доверие, которое ему было оказано, в конце концов и то, и другое стало казаться ему естественным, даже обычным.

Обязанность Сеттиньяза — собирать цифровые данные. Ему одному был поручен этот участок работы. И он заметил, что его цифры охватывают не все сферы деятельности Климрода, а только те, за которые он отвечает, к тому же Сеттиньяз был далеко не уверен, что ему известны все дела Короля. Весной 1982 года, решив составить полный отчет, он получил итоговую цифру — тысяча шестьсот восемьдесят семь фирм, но ни разу нигде не промелькнуло имя Климрода. Ни разу[46]. Таррас заметил по этому поводу, что в каком-нибудь районе мира, в Швейцарии, во Франции или где-нибудь еще, вполне мог существовать другой Дэвид Сеттиньяз, который, выполнив в точности такую же работу, в данный момент с не меньшим удивлением разглядывает собственный список!

В мае 1955 года Дэвид Сеттиньяз составил (не уточняя, для чего это предназначено) короткую справку, включающую основные сведения о сферах деятельности Короля.

Капитал «Яуа фуд» с тридцатью семью дочерними фирмами оценивался в девятьсот шестьдесят миллионов долларов.

Оборот капитала в сферах, связанных с прессой, приближался к четыремстам двадцати миллионам долларов. Сюда входят:

— посреднические рекламные агентства;

— два телевизионных еженедельника (созданы в 1953 г.);

— бюро туризма и организации досуга;

— агентства S.O.S. Переселенцы;

— 19 радиостанций, вещающих на девяти языках (осень 1952 г.);

— телевизионная станция (лето 1954 г.), и уже запланирована вторая.

Роджер Данн являлся официальным владельцем всех этих учреждений (от шестидесяти до восьмидесяти процентов дохода). В действительности по соглашению, заключенному с Ребом, он получал десять процентов (не так уж и плохо).

Сектор доставки и распространения прессы заметно расширился географически (Калифорния; зима 1951 г.) и по всем вертикалям — при соблюдении юридических предосторожностей, необходимых для того, чтобы обойти антимонопольный закон. Гаражи для содержания парка машин, контракты с другими иностранными фирмами, частичный или полный выкуп этих компаний.

По приблизительным оценкам, капитал данного сектора — триста восемьдесят миллионов долларов.

Четыре сети ресторанов. Географический охват: от Канады до мексиканской границы.

Сети супермаркетов (существуют якобы независимо от ресторанов). Общий капитал — четыреста миллионов. Шестьсот тридцать — вместе с заводами и фермерскими кооперативами (1953).

Недвижимость — сто пятьдесят миллионов долларов.

Флот. Двадцать девять различных компаний. Водоизмещение: три миллиона шестьсот двадцать восемь тысяч тонн, в том числе два миллиона семьсот тысяч — танкеры. Капитал — триста восемьдесят пять миллионов (30 апреля 1955 г.).

Наличность (по оценкам): сто девять миллионов сто двадцать четыре тысячи (на 30 апреля 1955 г.).

Общая сумма капитала, размер кредита, дорогостоящая система защиты Реба, большое число компаньонов…

Сеттиньяз пришел к выводу, что к 1955 году, через десять лет, день в день, после Маутхаузена и менее чем через пять лет после появления у газетного киоска, Реб Михаэль Климрод, не достигший и двадцати семи лет от роду, наверняка «стоил» уже более миллиарда долларов.

И это было известно не только его пятерке.

В начале мая 1955 года Джордж Таррас, совершив еще одно путешествие, вернулся в Нью-Йорк. «Да, Дэвид, опять ездил по его поручению. Три или четыре года назад вы отвергли мое приглашение на обед, помните? А как сегодня?»

Они отправились в «Кейнтон» на Уолл-Стрит. Попивая свой неизменный мартини, Сеттиньяз заметил за соседними столами по крайней мере пятерых людей Климрода и на их приветствия ответил легким кивком головы и улыбкой. Острый глаз Тарраса не пропустил этой переклички:

— Ощущение тайного могущества приятно, не так ли, Дэвид?

— В каком-то смысле да, — смутившись, ответил Сеттиньяз, он был слегка раздосадован тем, что замечание попало в точку. Действительно, сталкиваясь с людьми, о которых он знал всю подноготную, тогда как им самим было известно так мало, он, что греха таить, чувствовал себя поистине тайным властелином…

Они сделали заказ, и когда метрдотель отошел, Таррас вдруг переменил тон:

— Мне нужно кое-что сказать вам, Дэвид. Поговорим о вашей свояченице.

Сеттиньяз удивленно посмотрел на него.

— Послушайте, — продолжал Таррас, — я, конечно же, выгляжу нахалом, который сует нос не в свои дела. Но не доверяйте первому впечатлению. Что думают члены вашей семьи о Чармен?

— Не понимаю.

— Когда вы видели Чармен в последний раз? И я говорю не только о вас, Дэвид. Речь идет также о Диане и родителях вашей жены.

— Она встречала вместе с нами Рождество в Нью-Йорке. Как обычно.

— И вы ничего не заметили?

Дэвид Сеттиньяз был человеком невозмутимым, спокойным. Но вопрос, который в тот день задал Джордж Таррас» вызвал в нем бурю противоречивых эмоций: бесцеремонность Тарраса раздражала его, но вместе с тем, увидев, что его собственные опасения относительно Чар-мен таким образом подтверждаются, он сильно встревожился.

— Не заметил чего? — повторил он вопрос с совершенно не свойственной ему язвительностью.

— Чармен не совсем в себе. Такой красивой женщины, наверное, больше нет на земле, но семья уже давно должна была бы позаботиться о ней.

Таррас допил свой мартини, глядя прямо в глаза Сеттиньязу:

— Прошу вас, Дэвид, не сердитесь. Так получилось, что я знаю больше, чем мне положено и чем мне хотелось бы знать. Когда вы видели Реба в последний раз? Дэвид, умоляю вас, не сердитесь на меня.

— 12 февраля и 13-го, Мы вместе проработали всю ночь.

— А потом?

— Не видел.

— Дэвид, он рассказал мне, что так организовал работу всех своих компаний — мне известна лишь часть, и, разумеется, незначительная из них, — что они могут функционировать и без его участия. Это правда?

— Да.

— Все налажено так хорошо, что вас нисколько бы не смутило, если бы, скажем, в течение нескольких месяцев у вас не было никакого контакта с Ребом?

Сеттиньяз нахмурил брови:

— Куда вы клоните?

— Это одно из тех сообщений, которое мне поручено передать вам, Дэвид. Он исчезнет на какое-то время. Не спрашивайте меня, куда и почему, я об этом ничего не знаю. Мне лишь ведено предупредить вас, хотя логичнее было бы ему самому объясниться с вами.

— И надолго исчезнет?

— Понятия не имею. Я тоже задал ему этот вопрос, но безрезультатно. Пожалуй, я бы не отказался еще от одного мартини.

— А что еще вы должны передать мне?

— Это касается Чармен. Вы, наверное, знаете, что Реб иона…

Он не закончил фразу. Намеренно. Потому что не знал, известно ли Дэвиду о странных отношениях между Чармен Пейдж и Ребом Климродом.

— Я догадываюсь, — сказал Сеттиньяз, — что Реб уже несколько лет встречается с ней довольно часто. Но она никогда не говорит с нами о нем, и они никогда не появляются вместе.

Он заметил, каким напряженным был взгляд Тарраса за стеклами очков.

— С Чармен что-нибудь случилось?

— Кажется, нам действительно нужно выпить еще по мартини. И вам, и мне.

— 29 -

Это произошло три недели назад.

Джордж Таррас покинул Лондон, где вместе с Тони Петридисом и одним из шотландских юристов улаживал дела, связанные со снаряжением судов, а затем через Париж прибыл в Марсель. Там, в аэропорту Мариньян, на берегу залива Бер, как было сказано в телеграмме, его ждал гидроплан. Через полтора часа полета аппарат сел на море в нескольких стах метров от залитого солнцем поразительно живописного скалистого берега.

вернуться

46

Здесь Сеттиньяз допустил ошибку (или же его компьютер пропустил информацию). Одна фирма была зарегистрирована на имя Р. М. Климрода.

Ждали довольно долго, все словно остановилось, за исключением времени, и вдруг среди скал промелькнула моторная лодка, быстро подрулившая к нашим поплавкам. Лодкой управлял Диего Хаас, он был один.

— Вы прибыли вовремя, — заметил Таррас. — Я уже подумывал, не окажусь ли в роли графа Монте-Кристо.

— Остров Монтекристо, — ответил Диего, — расположен по ту сторону Корсики. Да и зачем вам сокровища?

— Совершенно верно. В путь, моряк.

В отличие от Сеттиньяза Джордж Таррас относился к Диего с симпатией. «Человек, обладающий таким чувством юмора и до такой степени презирающий весь мир, не может быть негодяем».

И если Реб предпочел, чтобы повсюду его сопровождал странный аргентинец, то это его дело.

— Диего, вам известно высказывание У.К.Филдса: «Человек, который не выносит детей и собак, не может быть негодяем».

— Мне вообще никто не известен.

— А где Реб?

— В Аяччо. К обеду будет здесь.

— И куда же мы, черт возьми, несемся?

Вместо ответа Диего запустил на полную мощность спаренный мотор лодки. Было одиннадцать утра, и весеннее корсиканское солнце уже сильно припекало. Таррас обернулся: гидроплан неожиданно грациозно взмыл в воздух. Когда же он снова посмотрел вперед, то увидел, как быстроходное судно огибало небольшой выступ. И тогда открылся вид на просторную и великолепную бухту Пьяна, ощетинившуюся игольчатыми скалами и бугристым берегом.

…А вот и черно-белая яхта.

— Это яхта Реба? Я и не знал, что он купил себе судно для отдыха.

Никакого ответа. Но что-то странное промелькнуло в желтых глазах Диего. Чтобы перекричать шум мотора, Таррасу надо было почти орать. Он завопил:

— Я не понимаю: Реб велит мне срочно прилететь из Лондона, а вы говорите мне, что его на яхте нет.

— Яхта принадлежит не ему, — ответил Диего обычным голосом, так как за секунду до этого приглушил мотор. — И гидроплан за вами прислал не он. — Он ловко подогнал лодку к трапу. — Не он, а она. С вами хочет поговорить Чармен.

Таррас поднялся на палубу; к нему подошла очень красивая молодая негритянка, цвет кожи был у нее скорее не черный, а темный. Улыбаясь и не говоря ни слова, она показала, куда идти, и привела на корму. Здесь за столом, накрытым к завтраку, сидела Чармен Пейдж, а рядом с ней — еще две юные негритянки, с головы до ног закутанные в голубую вуаль, оставляющую открытыми лишь их чистые лица.

Чармен протянула Таррасу руку, предложила кофе, от которого тот отказался, затем чаю. Он согласился выпить чашечку.

Какая-то легкая тревога постепенно овладевала им, он : кожей чувствовал это. По правде говоря, Таррас мало что знал о Чармен Пейдж, встречался с ней два-три раза да еще Дэвид Сеттиньяз кое-что рассказывал о свояченице. Ему было известно, что она богата, весьма богата, крайне независима, умна и, опять же по словам Сеттиньяза, «эксцентрична».

— Вы с вашей очаровательной супругой могли бы как-нибудь погостить здесь, у меня.

— Шерли была бы безумно рада. Она уже тридцать лет выпрашивает у меня яхту.

И вдруг наступило молчание, именно то молчание, которого Таррас больше всего опасался. Чармен Пейдж по-французски сказала эфиопкам: «А теперь оставьте нас…» Девушки ушли. Жара нарастала, с берега, до которого было рукой подать, доносился одурманивающий аромат корсиканского леса.

— Я хотела бы поговорить с вами, мистер Таррас. О Ребе, разумеется. — Она прикурила новую сигарету от предыдущей. — Как давно вы его знаете? Насколько мне известно, три человека должны знать о нем больше, чем я. Это Диего, который наверняка убьет кого угодно, если Реб прикажет ему, но расспрашивать его глупо и бесполезно, к тому же я побаиваюсь его… Дэвид, мой свояк, только краснеет и что-то мямлит, как прыщавый студент… И, наконец, вы. Она пристально смотрела на него, и Таррас прочел в ее расширенных зрачках такое отчаяние, что опустил голову, устыдившись самого себя.

Молчание затянулось.

— Понятно, — наконец произнесла она с бесконечной горечью.

Он не смел взглянуть на нее. Чармен снова заговорила тихим, чуть дрожащим голосом:

— Я молода, вроде бы красива, богата и люблю Реба. Даже не думала, что можно кого-нибудь так любить. Но, видно, этого еще недостаточно. Я просила его жениться на мне или хотя бы разрешить жить с ним неразлучно. Умоляла. Мне бы хотелось иметь от него детей. Разве я требую слишком многого?

— Вы ставите меня в чрезвычайно неловкое положение, — глухо ответил Таррас.

— Знаю, вы уж простите меня. Однажды Реб согласился рассказать мне кое-что о своей жизни — это бывает очень редко — и назвал ваше имя, заметив, что нет в мире другого человека, к кому он испытывал бы такие дружеские чувства.

— Прошу вас, — сказал Таррас, невыносимо страдая. Она застыла и вдруг, совершенно неожиданно, заплакала, слезы текли, а она даже не пыталась вытереть их.

— Мсье Таррас, когда мы вместе, он бывает так нежен, что это просто невероятно. Реб вообще очень ласковый…

Теперь она всхлипывала, вся дрожала, хотя тело ее по-прежнему было неподвижно, а руки безжизненно лежали на подлокотниках кресла. Потрясенный, как никогда раньше, Таррас вдруг вскочил, чуть не задохнувшись от ярости. «К черту Климрода, — думал он, — этот гений просто чудовищный эгоист!» Он подошел к поручню, со злостью вцепился в него и уже хотел было обернуться и заговорить, но почувствовал, что справа от него кто-то стоит. Таррас повернул голову и в нескольких метрах от себя увидел незаметно появившегося Диего Хааса — он улыбался и чуть ли не дьявольский свет струился из его глаз.

— Скоро появится Реб, — сказал Диего.

Трое мужчин и молодая женщина завтракали на корме; стройные девушки-эфиопки прислуживали им, кружа вокруг стола, как в балете. Самым разговорчивым оказался Реб Климрод, по крайней мере в начале завтрака; говорил он действительно очень ласково, а с Чармен был особенно предупредителен и невероятно нежен. Как потом вспоминал Джордж Таррас, речь шла в основном о книгах и живописи; Климрод так непринужденно направлял разговор, что бывший профессор Гарварда и не заметил, как оседлал своего любимого «конька»: морское пиратство, которому совсем недавно посвятил уже вторую книгу, увы, воспринятую читателем с невиданным равнодушием. И только часа через два отключившийся на своей маниакальной страсти Таррас вдруг осознал, что Климрод просто разыгрывал его, подбросив тему берберов из Кейр-эд-Дина и пиратов из Сале.

— Я ужасно много болтаю! — воскликнул он, поняв наконец, что злоупотребляет вниманием слушателей.

— Но очень увлекательно, — заметила Чармен; уже давно следы слез исчезли с ее лица, судя по всему, она взяла себя в руки и успокоилась. Море было теплым, хотя стоял всего лишь апрель. Молодая женщина и Реб искупались, эфиопки — тоже, их сильные тела обтягивало что-то вроде сарангов, в которых они казались голыми. Впрочем, на вкус Тарраса, зрелище было довольно приятным. Диего Хаас, утверждавший, что купаться может только при температуре воздуха выше тридцати пяти градусов по Цельсию — «и минимум плюс тридцать в воде», — продолжал сидеть в большом ярко-зеленом плетеном кресле и покуривал сигару — одну из тех вонючих мерзостей, которые он называл ароматными.

Тарраса поразила одна фраза Чармен. «Когда мы вместе, он бывает так нежен, что это просто невероятно…» — сказала молодая женщина о Ребе. И действительно, факты были налицо и совершенно очевидные: Реб Климрод обращался с Чармен на удивление ласково — два или три раза Таррас заметил даже жест, не оставлявший никаких сомнений: рукой или просто кончиками пальцев он касался плеча или затылка Чармен, взгляд его серых глаз, останавливавшихся на ней, был пристален, чуть ли не трагичен. «Будь это не Реб, а кто угодно другой, — размышлял Таррас, — я бы подумал, что он до безумия, до отчаяния влюблен в эту женщину…»

Так прошел день, и, как бывает в это время года, довольно быстро наступила ночь, ас нею и прохлада. Таррас : прошел к себе в каюту и начал переодеваться к ужину, как раз в этот момент яхта — экипаж состоял из шести славных ребят, греков, как припоминал Таррас, — тронулась в путь. Таррас уже принял душ и надевал рубашку, когда в дверь постучали. Он ответил, и на пороге появилась высокая фигура Реба:

— Вы не против ночного путешествия по морю?

— Нисколько.

— Завтра утром будем в Марселе. Пауза. Серые глаза медленно осмотрели каюту и все, что в ней находилось. Остановились на Таррасе, в голове которого сразу промелькнуло: «Он, разумеется, знает. Наверняка этот дьявол может воспроизвести дословно все, что говорила мне Чармен, догадывается обо всех моих сомнениях, даже самых незначительных. И без помощи Диего, который вполне мог подслушивать наш разговор…»

— Джордж, мне действительно нужно кое-что сказать вам, в какой-то мере это объяснит, зачем понадобилось вызывать вас сюда из Лондона. Я скоро исчезну на какое-то время.

— Исчезнете?

— Есть в мире одно место, где мне необходимо бывать иногда. Этот момент наступил. — Он улыбнулся: — А теперь можете закрыть рот; бывшему профессору Гарварда, который справедливо славится живостью интеллекта и красноречием, не пристало выглядеть таким ошарашенным. Джордж, ничего страшного не происходит: я просто еду к людям, к друзьям, которых давно не видел, скучаю без них.

— В Европу?

— Нет, — просто ответил Климрод, по-прежнему улыбаясь.

«И это все, что тебе положено знать, глупый Таррас. Ответа не будет».

— Вы надолго?

— На несколько месяцев, может быть, больше. Еще не знаю.

— А связь будет?

— И да, и нет. На случай крайней необходимости кое-что предусмотрено. Дэвиду будут даны инструкции. Но ведь вам известно: те несколько фирм, что я создал, прекрасно могут работать и без меня. Так они были задуманы.

Помолчав секунду, Таррас сердито покачал головой:

— Пусть мне придется выпрыгнуть в море и возвращаться вплавь, но я скажу то, что хочу сказать, Реб. Вы сообщили Чармен о вашем предстоящем отсутствии? Вы ее к этому подготовили?

— Я полагаю, что это не ваша забота, Джордж.

— Она, возможно, едет с вами?

Но Таррас заранее знал, что ответ будет отрицательным.

— Нет, — сказал Реб.

Ясный взгляд Климрода стал вдруг абсолютно свирепым, ужасающим. Таррас содрогнулся. Но тем не менее продолжал:

— Поговорите с ней, Реб. Прошу вас. Я вас прошу… Или возьмите ее с собой…

Молчание. Серые глаза вновь подернулись задумчивой пеленой и стали совсем непроницаемыми. Дверь открылась в коридор и закрылась. Таррас сел на кровать. Он был сбит с толку, и на душе у него кошки скребли.

Его разбудили не выстрелы, которых он не слышал, а топот ног по коридору. Таррас машинально взглянул на часы: час сорок три. Он накинул халат и вышел. В этот момент появилась одна из эфиопок, на ее длинной белой тунике видно было пятно крови.

— Мсье должен пойти туда,, — сказала она по-французски.

Он последовал за ней, затем, когда девушка задержалась у порога первого отдельного салона в конце коридора, опередил ее. Он вошел в большую и красивую каюту, расположенную под кормой. Сначала Таррас увидел Чармен Пейдж. Она стояла, уставившись вытаращенными глазами в пустоту, волосы у нее были распущены, в правой руке она все еще держала небольшой никелированный револьвер, дуло которого было направлено вниз, в сторону черного ковра. На ней был легкий, почти прозрачный пеньюар, и Чармен казалась в нем обнаженной.

Реб Климрод находился в трех-четырех метрах от нее, он будто сел на пол, поджав под себя левую ногу и прислонившись плечами и затылком к белому кожаному дивану. Грудь его была обнажена и залита кровью, но два отверстия от пуль были четко видны. Вторая эфиопка, наклонившись, пыталась приподнять его, чтобы уложить на диван. Климрод очень спокойно сказал Таррасу:

— Джордж, помогите мне, пожалуйста.

Таррас сделал три шага, он прекрасно помнит, что в ; этот момент испытал чувство, которое логически вытекало из зародившихся в нем досады и гнева по отношению к Климроду: «Ты получил по заслугам, Климрод…»

Но размышления его прервал разъяренный безумец, он ворвался в каюту, одним взглядом оценил ситуацию и с яростным звериным рыком бросился на Чармен…

— ДИЕГО!

Голос Реба прозвучал, как удар хлыста.

— Диего, оставь ее! Не тронь ее, Диего! Отойди! Короткая пауза. Затем Реб снова заговорил:

— Прошу вас, Джордж, заберите у нее оружие. Очень осторожно. А ты, Диего, помоги мне…

Климрод зашелся в первом приступе кашля, в уголках губ появилась розоватая пена. Но он тут же приоткрыл глаза:

— Чармен! Отдай Джорджу револьвер, пожалуйста… Отдай, любовь моя…

Таррас подошел вплотную к молодой женщине. Она как будто не замечала его, только тихо и прерывисто дышала; Таррас взял ее за запястье, высвободил револьвер и сунул его в карман халата. Когда он обернулся, Диего, горько рыдая, укладывал длинное тело Реба на белый диван. С обезумевшим лицом, он очень быстро, но тихо говорил что-то по-испански, а Реб односложно отвечал ему на том же языке. Таррас вернулся к раненому: обе пули попали в грудную клетку, одна — довольно высоко, на уровне сердца, но несколько левее, так что не могла задеть его, другая прошла ниже и, как потом выяснилось, едва не затронула поджелудочную железу.

— Джордж!

— Не разговаривайте, Реб.

— Джордж, прошу вас, позаботьтесь о ней. Я доверяю ее вам. И сделайте… — новый приступ кашля, он побелел, — сделайте все, что скажет вам Диего.

Через несколько минут ритм работы моторов вдруг изменился, и стало ясно, что судно на всей скорости приближается к побережью Франции. Эфиопки взяли заботу о Чармен в свои руки, уложили ее и, видимо, дали какие-то лекарства; Таррас, пришедший узнать, как идут дела. увидел, что она спокойно спит.

Выходя из каюты, он столкнулся с Диего Хаасом.

— Картина такова, — сказал Диего. — Это я выстрелил в Реба, разумеется, случайно. Вы же ничего не видели. Когда это произошло, вы спали, она тоже. Ни вас, ни ее там не было. Мы с Ребом подвыпили и развлекались, стреляя через иллюминатор, как казалось нам, по летающим рыбам. В какой-то момент я поскользнулся, и две злополучные пули попали в грудь Реба. Это все, что вам известно.

— А эфиопки?

— Они тоже спали и ничего другого не скажут. Тем более матросы, все улажено. Господин Таррас, таково желание Реба, и мы его выполним, все без исключения. А теперь, прошу вас, отдайте мне оружие.

Реба положили в больницу для моряков в Тулоне. Врачи сказали, что его жизнь вне опасности, что он достаточно крепок, чтобы выжить, к тому же пули были мелкого калибра, а револьвер маломощный. Так что выстрелы слишком большого вреда не причинили.

Полицейское расследование ограничилось той же банальной версией, французские следователи в целом были удовлетворены, да и выбор-то у них был небольшой: версия Климрода и версия Диего Хааса. Что касается Джорджа Тарраса, то он придерживался указанной схемы.

Таррас пришел навестить Климрода, которого но прошествии двух первых дней перевели в частную клинику Мурийона.

— Я очень огорчен, Джордж, что вы оказались замешаны в историю, которая не должна была вас касаться и тем более причинять вам неприятности, — сказал Реб.

После чего очень естественно, словно речь шла о какой-то малозначительной случайности, перешел к другим вопросам. Он хотел, чтобы Таррас как можно скорее вернулся в Соединенные Штаты: «Час назад я говорил с Ником но телефону, у него что-то не ладится, он хотел бы посоветоваться с вами…»

Климрод продолжал говорить, поразительная, противоестественная память позволяла ему хранить в голове мельчайшие подробности каждого дела, вплоть до фамилий основных руководителей различных верфей как в Соединенных Штатах, так и в Японии.

— Джордж, будьте добры, скажите Нику, что я желал бы получить очень подробные сравнительные данные обо всем, что касается отгрузки цистерн. В некоторых пунктах японцы изменили цены по фрахтование, интересно, почему. Нумата и Камехиро предложили нам…

Медленный и размеренный голос называл экзотические имена и цифры с ошеломляющей и даже пугающей точностью. Таррас встал со стула. В окно он увидел что-то вроде белой горы — голый утес под ярким лазурно-голубым небом.

— Джордж!

Таррас не поддался импульсивному порыву и не обернулся. Он не хотел встречаться взглядом с Климродом. Но и молчать больше не мог.

— Чармен кое-что рассказала мне, — начал он, — и среди прочего упомянула о дружбе, которой вы меня, кажется, удостаиваете. По ее словам, я — единственный в мире человек, к кому вы питаете самые искренние дружеские чувства.

Молчание.

В конце концов Таррасу все же пришлось обернуться. И, естественно, Климрод просто испепелил его пылающим взглядом своих серых глаз. Но он выдержал его. И тогда произошло непостижимое: глаза отвел Реб.

— Я люблю эту женщину, Джордж. Нет, позвольте мне договорить, прошу вас… я не очень привык к откровенным признаниям. Она сказала вам, сколько времени мы с ней встречаемся?

— Около четырех лет.

Климрод кивнул. Теперь и он смотрел на белую гору.

— Она вам говорила, что хочет выйти за меня замуж и жить вместе со мной?

— Да.

— Мечтает иметь от меня детей?

— Да.

— И вы хотели бы знать причину, заставляющую меня так упорно отказывать ей в этом? Вы, наверное, считаете, что причина тому — безразличие с моей стороны, а скорее всего, чистый эгоизм, ведь моя главная забота — реализовать собственную мечту? Таков ваш ответ, не так ли, Джордж?

— Да.

Климрод немного помолчал, а затем совершенно чужим голосом произнес:

— Она уже четыре раза лежала в психиатрической больнице, Джордж. Я назову вам их адреса, имена врачей, лечивших ее, если вы не верите мне на слово. У нас уже был ребенок, два года назад. И она убила его через полтора месяца после рождения. Задушила. Сиделка находилась в соседней комнате и ничего не слышала, ничего не смогла сделать, несмотря на все предостережения с нашей стороны. После этого она снова лежала в больнице, и когда вышла — врачи считали, что она выздоровела, — сделала себе операцию и теперь никогда не сможет иметь детей. Трижды она пыталась покончить с собой, и теперь ее снова придется положить в больницу, еще раз попытаться… Продолжать дальше?

— Я проверю каждый факт, — ответил Таррас хриплым голосом, поразившись собственной решительности, но уже заранее страдая.

— Сделайте это.

В дверь комнаты постучали. Вошел Диего и застыл на пороге.

— Сейчас, Диего, — мягко сказал Реб, — нам недолго осталось.

Маленький аргентинец вышел. И снова воцарилось молчание. Подавленный, Таррас стоял, опустив голову, а когда поднял ее, увидел, что голова Реба покоится на подушках — веки закрыты, лицо исхудалое, щеки ввалились, он был очень бледен. И совсем неожиданно острейшее чувство жалости, стыда и боли — все вместе — охватило Тарраса, и взгляд его помутился.

— И еще одно, Джордж. Мы с Чармен женаты. Мы поженились 19 января 1951 года б Рино, в Неваде. Можете проверить. Мне даже хочется, чтобы вы проверили — и это, и все остальное… Я хотел бы… — Он остановился, глубоко вздохнул, ничем иным не выдав своих мучительных переживаний: — Джордж, мне хотелось бы еще раз убедиться, что в моей жизни было и другое, не только этот кошмар.

В сущности, еще не приступив к проверкам, которые проводил не без стыда, Таррас был абсолютно уверен, что Реб сказал ему чистую правду.. Все, разумеется, подтвердилось.

В апреле 1955 года Чармен Пейдж — Климрод снова была помещена в больницу, в Швейцарии, как это было в двух предыдущих случаях; о том, что ее положат туда, предупредили за пять недель, после ужасного приступа, случившегося с ней в Каире.

Когда Таррас навестил ее, она его не узнала, не вспомнила имени, забыла все, абсолютно все, даже Реба. Хотя в остальном казалась абсолютно нормальной, рассказывала о подготовке к следующему морскому путешествию на остров Сулавеси и в Новую Зеландию, была весела, игрива и красива до слез.

— 30 -

Диего похлопал по голым ягодицам двух мулаток, которых взял с собой в дорогу, чтобы было чем занять ночи, не забыв прихватить также тридцать шесть бутылок лучшего виски. Улыбнувшись и послав незаметный поцелуй пожелтевшей фотографии Бетти Грэббл, кнопкой приколотой к перегородке предыдущим обитателем каюты, он вышел в коридор, постучал в соседнюю дверь и вошел.

Как всегда, он застал Реба за чтением.

— Ты поднимешься?

— Нет.

— Мы, кажется, вот-вот увидим землю.

— Очень хорошо, — ответил Реб, даже не приподняв головы.

Диего вышел на палубу маленького парохода, забитую шумной, веселой и преимущественно чернокожей толпой, в центре которой несколько импровизированных «оркестров» состязались в гвалте. «Тут даже „В-29“ пролетит, и того не услышишь, — подумал Диего. Он поднялся по лестнице и подошел к „о Capitao“[47], главному после Бога хозяину судна, оказавшемуся не бразильцем, а ирландцем.

— Что-нибудь с судном?

— Мы ждем.

Жара стояла адская, палуба горела под ногами, и на поручни облокачиваться надо было с большой, осторожностью. Диего тем не менее облокотился. Наклонился и увидел прямо перед форштевнем настоящую стену высотой почти два метра, которая с той и другой стороны тянулась так далеко, что и конца не видно. Эту серо-бурую стену, подвижную и изгибающуюся по гребню, венчала золотистая пена, которая перелетала через струи и водовороты и расползалась грязными пятнами, хотя их тут же смывало волной, по густой синеве Атлантического океана.

Завороженный Диего наклонился еще ниже — его безудержно, как пагубная страсть, притягивало все необычное. И эта встреча, эта молчаливая дикая и свирепая схватка Атлантики с самой могучей в мире рекой, испокон века заканчивающаяся ничем, доставляла ему удовольствие.

Подняв голову, он убедился, что поединок не ограничивался столкновением водных стихий. Почти прямо по вертикали над бурой водной стеной небо также было разделено на две части. Со стороны утонувшей в тумане земли оно было затянуто фиолетовыми тучами, надвигающимися сомкнутым фронтом, подобно гвардии, поднявшейся плечом к плечу навстречу атакующим.

Солнце освещало океан, и на гребнях волн играли лучи света.

— А чего мы ждем?

— Этого проклятого лоцмана.

Тот появился как ни в чем не бывало лишь через шесть часов. И только тогда пароход смог войти в гигантское устье Великой Амазонки,

В Белене их встретил Убалду Роша. Сначала он показался Диего донельзя неприятным: больно был мрачен, почти совсем неразговорчив, ни дать, ни взять — «лесной человек, себе на уме», как называл таких Диего. Но очень скоро, убедившись, что Роша так же слепо предан Ребу, как он сам, Диего стал смотреть на него другими глазами, И действительно, с этого момента они довольно неплохо поладили.

У Роши была очень большая лодка, ею управляли трое Гребцов. Он велел им плыть вверх по Амазонке. До Манауса добрались к рассвету 14 мая 1955 года, и в течение всего путешествия Реб Климрод ни на секунду не вставал с койки, которую занял после отплытия из Белена, Когда проплывали мимо Сантарена, Убалду Роша, поддавшись греху словесной невоздержанности, в нескольких скупых словах изложил историю одного начинания и провала Генри Форда: с 1927-го по 1946 год американский миллиардер вложил примерно двадцать миллионов довоенных долларов в создание каучуковых плантаций на Амазонке, он посадил около четырех миллионов саженцев гевеи, вывезенных из филиппинских лесных угодий Гудиер. Форд заложил даже город и назвал его (совсем скромно) Фордлэндия, с тремя тысячами жителей, школами, церквами, больницами, а также стадионами, теннисными кортами, бассейнами и площадками для гольфа, а также магазинами, которые снабжались спецсамолетами. Но место было выбрано плохое, и когда была сделана новая попытка, уже в другом районе, — а надо учесть, что дерево гевеи только через восемь лет начинает выделять латекс, — человек из Детройта, мечтавший наладить собственное производство резины для автомашин, обнаружил, что его амазонский каучук в виде сырья обходится ему дороже резины, которую ему в виде готовых шин поставляют прямо на дом, при этом не требуя платы за доставку. И обескураженный Форд перепродал за четверть миллиона то, что стоило ему по меньшей мере в сорок раз дороже.

вернуться

47

Capitao (порт.) — капитан..

— Золотая сделка. — сказал Диего.

Но он выслушал рассказ Роши с беспокойством, граничащим с тревогой, и оно нарастало по мере того, как текли дни на бесконечной реке. Углубляясь в неизвестный ему мир, Диего впал в угнетенное состояние и снова, то есть восемь лет спустя, пережил чувство отчаяния и трагической покинутости, которое испытал, когда после их совместного бегства из Боготы он смотрел, как Климрод удаляется, уходит вперед, ступив на одинокую дорогу в сто дней и по меньшей мере в две тысячи километров.

В Манаусе он тем не менее настоял, чтобы ему позволили плыть дальше. От Роши он узнал, что лодка должна пройти до Моры (где родился Роша), а затем подняться вверх по Риу-Бранку.

— Зачем тебе плыть с нами, Диего? Ты должен заняться делами, в которых я на тебя рассчитываю. Так было условлено.

— Но дорога займет не больше двух-трех недель. Разреши мне плыть с вами. Как можно дальше.

— Согласен. До Каракараи. Но дальше ты не пойдешь, ни в коем случае.

Каракараи.

Для Диего в этом слове звучала какая-то варварская музыка, но никакого смысла в нем он не улавливал. Диего даже не потрудился взглянуть на карту, чего, кстати, ему никто и не предлагал. Лодка отчалила от Манауса. Они прибыли в Мору, маленькое, ничем не примечательное селение, во всяком случае, с точки зрения Хааса.

Затем поплыли по Риу-Бранку, темноводной реке, на которой не водилось мошкары, почти не водилось. «Я в настоящих джунглях, — удивлялся Диего. Ему было немного не по себе. — Я, Диегуито Хаас, самый обожаемый из всех (за неимением других) сыновей Мамиты, завсегдатай дворцов, баловень женщин и гроза метрдотелей во всем необъятном мире, наконец-то проник в кишащий и загадочный Зеленый Ад, и за мной с обоих берегов следят индейцы, наверняка каннибалы, с вожделением облизываясь при виде моих упитанных округлых ягодиц…»

По правде говоря, ему не оставалось ничего другого, кроме юмора и бесед с самим собой. Реб, скрючившись, сидел впереди и не открывал рта, во всяком случае, на цивилизованном языке он не произнес ни слова. Несколько раз, разглядывая полосу леса, он издавал странные звуки, и тотчас же оттуда появлялись обнаженные индейцы с устрашающими физиономиями и огромными, в два-три метра, луками.

Убалду Роша годился для беседы не больше, чем Реб. Он изъяснялся односложно, с виртуозностью Гарри Купера в его лучших ролях. Что же касается матросов, то теперь они были не те, что в Белене. В Манаусе экипаж сменили, и верные индейцы приняли эстафету. Одна лишь мысль о том, что на обратном пути они могут стать его единственными спутниками, заранее пугала Диего.

— Здесь.

Занимался день, вместе с зарей встал Диего и вылез из гамака. Всю ночь шел дождь, но теперь перестал, и наполнившаяся река заливала своими спокойными водами целые гектары леса, образуя идеально гладкое зеркало, в котором отражались мельчайшие очертания облаков, да с такой точностью, что Диего запутался, где облака, а где их отражение.

Он посмотрел в направлении, только что указанном Рошой, и увидел выгоревший участок леса, давным-давно уничтоженный огнем и почти заросший новой зеленью, которая теперь ничем не отличалась от миллионов других окружающих ее растений. Они давно плыли по Бранку. Теперешняя река была намного уже, деревья и заросли стояли в воде. Лодка, продвигаясь с помощью багров, подошла к некоему подобию причала — это был подгнивший ствол, кишащий червями, который подпирал корни другого могучего дерева. А вокруг возвышалась непроходимая зеленая стена.

Реб спрыгнул на землю. К великому ужасу Диего, он сбросил полотняные туфли, которые не снимал от самого Рио, далеко закинул их и с явным наслаждением потоптался голыми ногами в илистой воде, казавшейся просто живой из-за копошившихся в ней подозрительных тварей.

Роша ограничился эквилибристикой на стволе дерева, после чего ступил на твердую землю, «если что-то твердое и существует в этом аквариуме». Диего был в отчаянии.

И в точности, как восемь лет назад, крикнул: «Реб!»

Климрод даже не обернулся. Он раздевался догола и, обращаясь к стене зарослей, за которой и в самом деле чувствовалось какое-то шевеление, что-то говорил.

— Теперь отойдите, — сказал Роша Диего. — Иначе они не покажутся. Может быть, его еще не узнали, ведь пять лет прошло. Не стоит рисковать.

Для большей верности он отдал приказ матросам-индейцам, которые тут же бросились к своим баграм и толкнули лодку на воду. Диего сел на борт, расстояние между ним и Ребом увеличивалось. В скором времени оно достигло примерно ста метров, и только тогда в стене блестящих листьев, переливающихся от дождевой воды, показались фигуры людей.

— Guaharibos, — произнес один из матросов тихим и почтительным голосом.

Вокруг высокого обнаженного Реба стали собираться люди. Казалось, что насекомые подбираются к большому раненому зверю. В самый последний момент, перед поворотом, за которым окончательно скрылась эта сцена, Диего вроде бы уловил прощальный жест Реба, обращенный к нему и означающий, что все в порядке. По крайней мере Диего хотелось, чтобы это было так. После этого он тотчас же забрался в свой гамак и, бесконечно несчастный, съежился там.

В Манаусе Диего нашел двух бразильских адвокатов, дожидавшихся его несколько дней, — по указанию Реба он должен был решить с ними ворох вопросов.

Что он и сделал.

VI. ПРИБЛИЖЕННЫЕ КОРОЛЯ

— 31 — 

14 сентября 1957 года на рассвете Тудор Ангел выехал из Лос-Анджелеса. Он проезжал Барстоу около девяти часов и остановился там ненадолго, чтобы выпить чашку кофе и съесть кусок яблочного пая. Ангел, мужчина крупный, с большим квадратным подбородком, в молодости был боксером-любителем, провел примерно тридцать боев и при случае напоминал, что одиннадцать из них выиграл, послав противника в нокаут. Его румынское происхождение выдавали очень живые и блестящие черные глаза, чисто латинская болтливость и хитрое умение говорить, не сказав ничего, особенно когда он действительно не хотел проговориться.

Проехав примерно восемьдесят километров после Барстоу. в соответствии с инструкциями, полученными им в письме, он свернул с 15-го шоссе, соединяющего два штата, и поехал налево, по более скромной дороге, огибающей с восточной стороны Долину смерти.

В письме, в частности, было указано: «Вам надо попасть в Тонопу к четырем часам. Проехав шесть миль к востоку от Тонопы по Шестому шоссе, поверните налево на трассу 8А. Далее через 13 миль начинается 82-я дорога или колея…»

Это было очень похоже на дорожную игру.

Из Калифорнии он выехал в Неваду около часу дня, в Чертовой дыре позавтракал острым гамбургером, а затем повернул на север, оставив позади Вегас. «Пожалуйста, не заезжайте в Вегас», — говорилось в письме.

Когда он подъехал к Тонопе, было без трех минут четыре. Он проскочил ее не останавливаясь. Затем — трасса 8А, которая вела в Батл-Маунтин и в Элко. Далее — 82-я дорога…

Эта едва различимая колея, широко петляя, поднималась вверх, углубляясь внутрь горного массива, образованного двумя хребтами поросших лесом гор — Монитор и Токуима. «Двадцать семь с половиной миль вдоль колеи. Справа увидите ручей и другую дорогу, поуже, с указателем: Мад Уэллз».

Ангел поехал по этой дороге.«Проедете две мили. Слева увидите хижину». Он нашел деревянную развалюху, одиноко примостившуюся на небольшом выступе скалы, совсем рядом с гротом.

«Ждите, пожалуйста, здесь».

Ангел приглушил мотор, и сразу же на него обрушилась давящая тишина. Даже звук открывающейся дверцы показался ему грохотом. Он подошел к хижине, оказавшейся необитаемой и, по-видимому, заброшенной. Но, судя по всему, недавно кто-то разводил в ней огонь. Он вышел и осмотрел грот, из-под камней которого сочилась вода. Вернувшись к машине, Ангел сел за руль, попробовал включить радио, но тут же выключил его, ощутив неуместность этих звуков среди такой тишины.

И только через полчаса он вдруг почувствовал чье-то присутствие. Ангел снова вылез из машины, посмотрел вверх, и пульс его учащенно забился. По тропинке легкой походкой охотника, не задевая ни одного камня, спускался высокий худой человек.

Он узнал Реба Климрода.

— Прежде всего — шахты, — сказал Реб.

Он разложил на капоте свою штабную карту, и Тудор Ангел сразу же обратил внимание на бесконечное множество нарисованных на ней крестиков, кружков, черточек и треугольничков.

«Приглядитесь, Тудор!» Он наклонился и заметил, что рядом с прежними знаками появились другие: квадратики и подчеркнутые буквы.

— Тудор, крестики обозначают «Лавлок», кружки — «Секл», три черточки — «Три фингэз», треугольники, разумеется, — «Триангль Уэст», квадраты — «Чес энд У ил-сон»… Остальное — совсем просто: X — это «Хай Хилл энд Уэстерн», Г — «Гольдман» и так далее.

Названия фирм что-то напоминали Ангелу. Правда, смутно. И вдруг он вспомнил:

— Эти фирмы вы просили меня создать пять лет назад.

— Да, эти и еще восемь других. Записывайте, прошу вас.

И он продиктовал названия, имена владельцев, адреса и номера телефонов представителей фирм, адвокатов, участвовавших в заключении сделок, оказывающих им содействие банков — при этом в каждом случае указывал фамилию банкира, его адрес и личный телефон. Закончив диктовать, спросил:

— Вы получили полную информацию?

— Да.

— Я бы хотел, чтобы вы сохранили эту карту и по ней составили список шахт и месторождений для каждой фирмы. И будьте добры, проследите за всем: во-первых, проконтролируйте работу представителей этих фирм и поручительства в верхнем эшелоне, далее на втором уровне — только от вашего собственного имени. Проследите, пожалуйста, за регистрацией документов на право собственности. Как только закончите эту работу, будьте любезны, передайте все Сеттиньязу, как обычно.

— Лично ему?

— В его собственные руки.

Ангел, как заколдованный, не мог оторвать от карты удивленного взгляда.

— Черт подери, сколько же шахт вы купили?

— Триста пятьдесят три. Мне не хватает только одной.

— И все они золотоносные?

— Да. Когда отработаете карту, потрудитесь, пожалуйста, сжечь ее.

— Разумеется, — ответил Ангел. Он смотрел на Реба Климрода, который теперь носил бороду, длинные волосы я повязку из зеленой змеиной кожи на лбу. И если бы не светлые глаза, освещающие необыкновенным светом его худое загорелое лицо. Реба вполне можно было бы принять за индейца апачи, сбежавшего из резервации. Подумав немного, Ангел сказал:

— Пять лет назад вы уже покупали золотые прииски по всей территории Скалистых гор. Тогда они не отличались рентабельностью. Унция добытого золота стоила тридцать, иногда сорок долларов по официальному курсу, кстати, и по сей день не изменившемуся, сейчас она идет за тридцать пять. Вы думаете, что-нибудь изменится?

Ответом ему был вдруг похолодевший взгляд Реба, и Ангел, поторопившись изобразить улыбку, сказал:

— Вопрос снят.

— Я его не слышал, — бросил Реб. — Теперь — земельные участки. Вы записываете?

Начинало темнеть. Пришлось, пойти за электрическим фонариком, лежавшим в бардачке…

— Дайте, я подержу, — сказал Реб… И Ангел сразу продолжил писать под диктовку; с каждой минутой а нем нарастало смятение.

— Кончено, — — сказал наконец Климрод.

Он вернул фонарь. Ангелу и стал расхаживать взад-вперед по площадке перед хижиной, которую было не различить в сумерках, что создавало ощущение нереальности происходящего.

Ангел быстро пробежал записи, сделав первый подсчет:

— Приблизительно четырнадцать тысяч гектаров…

— Тринадцать тысяч восемьсот девять.

— Плюс то, что вы купили с 1951 года до начала позапрошлого.

— А именно — шестнадцать тысяч шестьсот пятьдесят три гектара. В общей сложности — тридцать тысяч четыреста шестьдесят два. Разделенных на тысячу четыреста двенадцать участков, принадлежащих шестидесяти четырем компаниям,

— Боже Всемогущий! — воскликнул Ангел. Из непроницаемой теперь темноты прозвучал спокойный, размеренный и насмешливый голос Реба Климрода:

— Не думаю, чтобы Всевышний имел к этому какое-либо отношение. Тудор, когда закончите ваши подсчеты и все другие дела по проверке, вы, разумеется, все передадите Сеттиньязу. Тудор!

— Да, Реб?

«Куда он, черт возьми, подевался?» — размышлял Ангел, которому уже не видно было ни зги.

— Спасибо, что приехали, Спасибо за помощь, за все эти шесть лет. Вы по-прежнему увлекаетесь румынской живописью, Тудор?

— Благодаря ей мы и познакомились.

— Совершенно случайно мне подвернулось очень красивое полотно Теодора Паллади, совсем или почти не уступающее Матиссу. Буду счастлив, если вы примете его от меня в подарок. Картину доставят вам через пятнадцать дней, наверное, 2 октября утром. А теперь, Тудор, пожалуйста, уезжайте.

— Это место у черта на рогах. Может, вас подвезти куда-нибудь?

— Нет, спасибо, Тудор. Поезжайте в Вегас, как договорились. Номер в отеле «Фламинго» оформлен на ваше имя. Надеюсь, ваша группа уже там, на месте?

— Как вы распорядились.

Молчание. И вдруг, не обнаружив своего приближения ни одним звуком, который нарушил бы глубокую тишину ночи, светлоглазый апачи вырос у открытой дверцы машины и, дружелюбно улыбаясь, сказал:

— Оставьте меня, Тудор, будьте добры. Я приглашен на фасоль со свининой к местному золотодобытчику по имени Фергус Мактэвиш. Если он увидит, что я выхожу из такого роскошного лимузина, как у вас, он примет меня за миллионера и потребует за свой рудник на сто долларов дороже его реальной цены.

Операция с золотыми шахтами в Неваде, Колорадо и других штатах, через которые протянулись Скалистые горы, несомненно, была простейшей из тех, что когда-либо приходилось осуществлять Королю,

С 1951-го по 19.57 год эк в строжайшей тайне скупал шахты, вложив в эту операцию три миллиона двести девяносто шесть долларов. Шахты были действительно нерентабельны и почти все за последние сорок лет пришли в упадок; золото, которое получали, не покрывало даже затрат на добычу, поскольку официальная цена металла была тридцать пять долларов за унцию.

Цифра триста пятьдесят четыре золотоносные шахты, названная Ребом Климродом Тудору Ангелу, соответствует числу концессий, купчий которых он зарегистрировал, — точнее, проконтролировал их приобретение. Но параллельно с группой Тудора работала другая бригада, так что эти 354 шахты составили всего лишь часть гигантской серии закупок, предпринятых Ребом Климродом с 1951-го по 1957 год… в результате чего он стал владельцем 2211 месторождений[48].

К 21 января 1980 года цена на золото повысилась в несколько раз и с тридцати пяти долларов за унцию, как в сороковых годах, достигла астрономической цифры в восемьсот пятьдесят долларов.

За два года до этого, в феврале 1978 года, все шахты были снова открыты и заработали.

Кроме того, Несим Шахадзе от имени Реба с неизменным постоянством производил ежегодные закупки золота на сумму от двухсот тысяч до полутора миллионов долларов, в зависимости от года, выплачивая сначала по тридцать пять долларов за унцию, затем по восемьдесят, а с декабря 1974 года, когда в Соединенных Штатах торговля золотом уже ничем не ограничивалась, — по сто восемьдесят долларов.

Можно безошибочно назвать сумму прибыли, полученной Королем в январе 1980 г.: четыре миллиарда триста пятьдесят пять миллионов долларов…

— 32 -

Диего Хаас, совершенно голый, очень весело барахтался в круглой ванне трехметрового диаметра с множеством бьющих отовсюду фонтанчиков в компании трех краль, весь наряд которых состоял из сережек в ушах. Зазвонил телефон. Он поплыл, скользя по грудям и пышным ягодицам (он очень любил пухленькие попки), и только после третьего звонка успел снять трубку. Веселым, как обычно, голосом Диего ответил:

вернуться

48

Забавно, что 700 из них были в 1969 году перепроданы человеку, имя которого известно Говард Хьюз С 1956-го по 1964 год три бригады геологов и различных экспертов, работавших отдельно, провели обследование каждой из шахт, приобретенных Климродом. Электролитические ванны при очень высокой температуре позволяют получить чрезвычайно чистый металл на тех месторождениях, где в начале века добыча золота едва обеспечивала шахтерам средства к существованию Шахтеры той эпохи, охваченные «золотой лихорадкой», искали только золото или серебро, хотя очень часто в отвалах содержались и другие металлы, иногда редкие и ценные Семьсот шахт, перепроданных в 1969 году, были не самыми выгодными.

— У телефона шейх Абдул бен Диего.

Затем семь раз подряд сказал «да» и, заканчивая разговор, для разнообразия бросил «яволь». После чего повесил трубку. С момента его прибытия в Лас-Вегас прошло шесть недель, и, несмотря на красоток, которых он использовал на полную катушку, Диего уже начинал смертельно скучать. К игре он был равнодушен» как истукан. Но, конечно, играл, располагая двадцатью пятью тысячами долларов, которые Реб оставил ему специально для этого; однако, словно в насмешку, невезение упорно преследовало его: он все время выигрывал. «Ну никакой возможности избавиться от этих мерзких денег. Крупье смеются при моем появлении. Я стал всеобщим посмешищем. Ведь ни разу не выскочило ничего, кроме семи и одиннадцати. Хоть плачь». И вскоре у него сложилась теория, согласно которой для того, чтобы наверняка выиграть деньга в казино, надо просто-напросто изо всех сил стараться проиграть их, очень усердно и искренне молясь «Nuestra Senora de Guadalupe» . [49]

…Но ожидание наконец кончилось. Он взглянул на своих блудниц. И в его золотистых зрачках зажегся издевательский, дикий и угрожающий огонек.

— Все на палубу, — крикнул он. — Готовсь к отплытию, брать на гитовы, поднять кабестан, гротмарсели и форбомбрамсели, штаговые паруса, государственные флаги, штормовой фон, штурвал — все. Одним словом, валите-ка отсюда, девочки. Сматывайте удочки.

И, к величайшему восторгу коридорного, он вытолкал их прочь, не дожидаясь, пока «наяды» оденутся. Затем в течение трех часов Диего был занят бурной деятельностью.

За это время он пункт за пунктом выполнил все возложенные на него поручения. Сделал не менее сорока телефонных звонков — в основном здесь, в Вегасе, но поговорил и с несколькими другими городами Соединенных Штатов.

Все разговоры ограничивались строго необходимым набором слов.

Закончив этот первоначальный этап работы, он, перед тем как покинуть апартаменты «Фламинго», удостоверился, что Тудор Ангел, как было уловлено, устроил в них штаб для себя и пяти юристов, прибывших из Лос-Анджелеса, затем вышел на улицу и, не обращая внимания на палящий зной, раскаливший мостовые улицы Стрип, отправился в гостиницу «Пески». Здесь тоже все было в порядке, два адвоката, Гаррисон Куинн и Томас Макгриди, прибыли из Нью-Йорка накануне, и их досье были наготове. То же самое ожидало его в гостинице «Пустыня» — чтобы добраться туда, Диего взял такси; ему было прохладно в любую жару, но физического напряжения — если не считать усилий, которых требуют женщины, — он, напротив, не выносил; в «Пустыне» разместился Стив Пулаский из Детройта с двумя сотрудниками и досье.

Турне закончилось визитом в «Дюны» — там поселились в ожидании инструкций адвокаты из Чикаго Моузес Берн и Луи Бенетти — ив гостиницу «Сахара», где разместилась филадельфийская группа с Кимом Фойзи.

Всем им он передал распоряжения и подтвердил время встреч. Испытывая при этом неописуемое удовольствие, ибо все происходящее казалось ему величайшим безумием, а ничто иное не могло вызвать в нем больший восторг.

Диего покончил со всеми делами к пяти часам вечера. «Уложился вовремя». Снова на такси он подъехал к отелю «Фламинго». Автомобиль, который был взят напрокат неделю назад, ждал его. Диего сел за руль и поехал, поднялся по улице Стрип до перекрестка, соединяющего улицу Мейн с Дубовым бульваром, свернул налево, на улицу Чарльстона, затем — направо. Так он добрался до бульвара Джонса и оттуда поехал в северном направлении, по земле — это тоже ему было известно, — в основном принадлежавшей Ребу.

С какого-то момента началась прямая, с холмистыми изгибами дорога, тянувшаяся на север за линию горизонта; со всех сторон его обступала жгучая пустыня, а позади осталось фантастическое световое море Вегаса. Приглушив мотор, Диего громко запел «Рамону», вкладывая в исполнение всю свою свирепую силу.

В десяти метрах от него, на другой стороне дороги, остановился грузовик. Из него вышел Реб с сумкой через плечо. Он с улыбкой пожал руку шоферу, и грузовик уехал.

Диего запел так громко, как позволяли ему легкие.

Реб приоткрыл дверцу и сел в машину.

— А нельзя ли чуть приглушить звук? Тебя, наверное, слышно на Аляске.

Они не виделись сорок три дня, и счастью Диего не было предела.

— Все в порядке?

— Да. Почти. А как у тебя?

— Все готово. Завтра утром в восемь тридцать — первый залп.

Апартаменты, которые Диего занимал в отеле «Фламинго», были сданы не ему. Он снял их на имя Луиса де Карвахаля, которое, насколько было известно Сеттиньязу, служило ему добрый десяток раз; долгое время Сеттиньяз считал, что имя это — вымышленное, Диего просто-напросто пользовался им, поселяясь в каком-нибудь городе или отеле, где, по приказу Короля, занимался делами, для ведения которых предъявление паспорта было необязательным. Более четверти века прошло, прежде чем Дэвид Сеттиньяз обнаружил, что настоящие имя и фамилия Диего звучали как Луис Диего Хаас де Карвахаль. Со стороны матери он был чуть ли не настоящим испанским грандом…

— Какой тебе снять номер?

Климрод пожал плечами. «Ему на это наплевать». Большой загорелой рукой Реб снял трубку и набрал номер. Заговорил по-французски. «С Сеттиньязом, конечно», — подумал Диего, понимавший лишь одно слово из двадцати. Он смотрел на Реба, и глубокое разочарование не покидало его. Диего надеялся, что по возвращении в Соединенные Штаты, которые они за последние четыре месяца исколесили вдоль и поперек, Климрод станет ему еще ближе, чем раньше. Но нет. «Он далек, как никогда». Десять месяцев прошли между той минутой, когда Реб углубился в джунгли Амазонки неподалеку от порогов Каракараи, и тем благословенным днем — Диего был тогда в Рио с Сократесом, — когда зазвонил телефон и наконец-то прозвучал его неповторимый голос: «Диего? Ты мне нужен». Уход в Зеленый Мир сильно изменил его. И если Климрод по-прежнему с учтивым вниманием выслушивал каждого, кто говорил с ним, то «моменты отсутствия», как их называл Диего, стали все более частыми и продолжительными… Разговор закончился словами «A bientot» которые понял даже Диего.

— Реб! Почему «почти»? Я спросил, все ли в порядке, а ты мне ответил: «Да. Почти».

Реб медленно перевел взгляд и уставился на Диего. Вдруг он улыбнулся:

— Дело в некоем Фергусе Мактэвише. Его фасоль со свининой великолепна, но виски паршивое. И он сказал мне: «Нет».

Диего не имел ни малейшего представления об этом Фергусе «как-там-бишь-его-зовут». Но, разумеется, не стал задавать вопросов.

— Голоден? — спросил Диего.

— Да.

Через четверть часа официант принес гамбургеры и яйца.

Точно в семь часов тридцать минут в дверь постучали — за несколько минут до этого о приходе гостей сообщили из вестибюля отеля по телефону. Вошли два человека: Лернер, которого Диего хорошо знал, и некий Абрамович, малознакомый ему человек. Они закрылись на час с небольшим в комнате Реба — Диего стоял на страже, — затем ушли. Реб опять взял в руки телефонную трубку, и Диего, воспользовавшись одной из редких пауз, спросил:

— Ты хочешь девочку на сегодняшнюю ночь? Реб безразлично пожал плечами, уставившись серыми глазами в пространство.

— На всякий случай, — продолжал Диего, — я придержал двоих. Высокие брюнетки, читали Олдоса Хаксли и Рабиндраната Тагора, в твоем вкусе. Тебе, черт возьми, надо расслабиться! Так Линду или Терри? Или обеих?

Зазвонил телефон. Диего снял трубку и узнал голос Эби Левина, хотя тот не назвал себя. Диего перенес аппарат в спальню и, чтобы не мешать, вышел прогуляться в коридор, где затеял игру с раздатчиком льда. Таким образом за несколько секунд до девяти часов он и увидел, как с кожаным портфелем в руках появился тот, кто всегда оставался самой загадочной личностью из всех Приближенных Короля.

Человек остановился у двери в апартаменты и, не постучав, посмотрел на Диего. Тот приблизился, уже собираясь отстранить докучливого посетителя.

вернуться

49

Nuestra Senora de Guadalupe (исп.) — Божья матерь Гваделупская.

— Господин Хаас? Будьте добры, доложите ему, что Джетро здесь.

— Джетро?

— Просто Джетро. Он ждет меня.

Диего вошел в номер и передал сказанное. Реб кивнул, не вдаваясь в расспросы.

— И он знает мое имя. — заметил Диего.

— Да, — уставившись в пустоту, сказал Климрод. — Впусти его, Диего, и, пожалуйста, с этой минуты пусть меня не беспокоят. К телефону я не подхожу. Мне потребуется два часа. А затем пусть придет Линда. В одиннадцать тридцать. Если она пожелает ждать до той поры.

Он слышал, но не видел, как ушел Джетро. Когда Реб появился, в глазах у него Диего заметил нечто, очень похожее на удовлетворение, если не на триумф.

— А что Линда? Высокая брюнетка, говоришь?

— Да, к тому же знает наизусть Тагора и Ги Леклера, ты таких любишь.

— Значит, я жду только ее.

Он явно был в прекрасном настроении.

— В общем, — сказал Диего, — за исключением этого Фергуса «черт-знает-как-его-там-дальше» все идет хорошо?

— Да, очень хорошо, если не считать его.

Диего в халате вышел в гостиную и спустился, чтобы позвать упомянутую Линду, которая ждала в комнате двумя этажами ниже. И коль скоро уж оказался там, сделал такое же предложение другой девице, Терри, хотя она не была ни блондинкой, ни толстушкой. Ну один-то раз можно изменить своим привычкам.

«И потом, я теперь такой красивый, такой чистенький, наверное, в постели сегодня буду очень хорош!»

Совершенно случайно он обратил внимание на четыре папки — Реб как раз собирался убрать их. Ничего особенного в них не было — простые картонные обложки, ничем друг от друга не отличающиеся…

…кроме цвета: одна — черная, другая — красная, третья — зеленая и четвертая — белая.

Джетро проработал у Реба по меньшей мере тридцать лет. Он возглавлял необычную разведывательную сеть, обслуживающую одного лишь Короля. Таррас считает, что Яэль Байниш сыграл определенную роль в ее создании.

Что же касается появления Джетро в Вегасе в тот момент и того факта, что он рискнул предстать перед Диего, то это лишь означало: дело, затеянное Королем 16 и 17 сентября, было очень важным. Готовился своего рода «финансовый День Святого Валентина»[50].

— 33 -

Черная папка находилась в руках Гаррисона Куинна, адвоката, прибывшего из Нью-Йорка и остановившегося вместе со своим компаньоном Томом Макгриди в отеле «Пески».

Ни Куинну, ни Макгриди не был знаком Лас-Вегас. Они приехали сюда впервые. А переговоры с проходимцами были для них совсем новым занятием, хотя они и не слишком их боялись. И тот и другой были коммерческими адвокатами, со всех точек зрения подготовленными к подвохам, оба одинаково любили четко составленную документацию и, когда надо, особенно если речь шла об интересах, которые они защищали, были одинаково несгибаемы.

Врученное им досье их полностью удовлетворяло. Они находили его замечательным. С пристрастием поработав над ним, они не нашли ни одного упущения. Этот Лернер, без сомнения, знал свое ремесло, хотя и не располагал к себе — речь у него была торопливой и сбивчивой, а внешность — как у рассыльного из похоронного бюро. Да, в первый раз, когда Лернер пришел к ним с предложением о сотрудничестве, он не произвел на них особого впечатления. Адвокаты чуть не отказались от его предложения, несмотря на высокую ставку обещанного гонорара. Но Лернер сказал им: «Клиенты, которых я представляю, не имеют отношения к преступному миру. Это респектабельные люди. Вы можете сами убедиться: позвоните Дэвиду Феллоузу в „Хант Манхэттен“. Пожалуйста. И сейчас же». Они позвонили. Феллоуз громко рассмеялся: да,* он знает «клиентов» Лернера; да, он за них ручается во всех смыслах; нет, он не может назвать их имен; да, Куинн и Макгриди при всей их почтенной репутации без оглядок и сомнений могут вступать в серьезные отношения с Лернером и его «клиентами»…

Гаррисон Куинн раскрыл черную папку. В ней лежали две машинописные странички без бланкового штампа и без подписи. Куинн прочитал их и вздрогнул. Не говоря ни слова, он протянул текст Макгриди. После чего обернулся и повнимательнее пригляделся к молодому человеку в очках с металлической оправой, сидевшему позади него между двумя его ассистентами из конторы «Куинн и Макгриди». О молодом человеке в очках Куинн знал совсем немного: «Его зовут Бек, это один из моих помощников; он меня представляет. Выполняйте в точности все распоряжения, которые он передаст вам от моего имени».

И тот же молодой человек несколько минут назад незаметно протянул ему черную папку.

Макгриди в свою очередь закончил чтение и закрыл папку. Он остался невозмутимым, но Куинн заметил, что руки у него немного дрожали. Это произошло точно в восемь часов двадцать девять минут утра 16 сентября 1957 года. Куинн медленно оглядел гостиную, расположенную на девятом этаже гостиницы «Пески», где происходила встреча. И громким голосом начал:

— Кажется, собрались все.

Шепот и кивки в знак согласия. В общей сложности их оказалось четырнадцать человек. Слева от Куинна сидел Макгриди. Сзади — два его ассистента и молодой Бек; справа — подозрительный персонаж по имени Эби Левин, а с обеих сторон от него — еще менее привлекательные личности: некий Моффатт, в одном лице представляющий несколько синдикатов, юрист по фамилии О’Коннорс, и. наконец, напротив — пять человек: Мэнни Морген и Сол Мейер, официальные владельцы двух казино и держатели лицензии на их эксплуатацию, которых сопровождал их общий управляющий Джо Манакаччи и их советники — юристы с англосаксонскими фамилиями.

Куинн взглядом поискал Левина:

— Господин Левин?

— Вы выступаете с предложением, — ответил тот. — Вам и начинать.

У Левина были черные, немного запавшие глаза, жесткие и непроницаемые. Куинн неоднократно слышал это имя; кто-то даже говорил ему, что Левин — полномочный представитель синдиката преступлений — если только таковой существует — при американских профсоюзах.

Куинн наблюдал за Моргеном и Мейером, переводя взгляд с одного на другого:

— Вы владеете двумя казино: одно — на улице Стрип, другое — чуть подальше. Доходы от первого в среднем достигают четырехсот двадцати тысяч долларов. А у вас, господин Морген, цифра значительно меньше: триста сорок тысяч. В день.

— Откуда у вас такие сведения? — вдруг разозлившись, спросил Морген.

— Сведения точны, — спокойно ответил Макгриди. — К тому же суть не в этом.

— А в чем же?

— В тех проблемах, с которыми вы столкнулись в настоящий момент, — ответил Куинн. — И тех, что скоро возникнут.

— Очень скоро, — поддакнул Макгриди, чрезвычайно дружелюбно улыбаясь.

— И они вынудят вас продать ваше заведение, — сказал Куинн.

— Продать нашему клиенту, — уточнил Макгриди.

— Не было и речи о продаже чего бы то ни было, — воскликнул Мейер.

Но в отличие от Моргена он наблюдал не столько за двумя нью-йоркскими адвокатами, сколько за Эби Левином. «Итак, — подумал Куинн, — Мейер уже понял. Он умнее того».

— Господин Мейер, — обратился к нему Куинн. — У вас трудности с Комиссией по азартным играм. Седьмой раз на протяжении последних четырех месяцев в вашем казино были замечены нарушения, и уже наложен первый штраф в сто двадцать тысяч долларов. Завтра или, во всяком случае, очень скоро вам придется оплатить еще два, если не три других, примерно в размере пятисот тысяч долларов.

— Мы заплатим, — ответил Мейер.

— К этому вопросу мы еще вернемся, господин Мейер, — сказал Макгриди, улыбчивый, как никогда. — Что же касается вас, господин Морген, ваша ситуация не лучше, чем у вашего компаньона… простите, вашего коллеги…

— У вас, конечно тоже маленькие неприятности с Комиссией по азартным играм… — заметил Куинн.

— … но они не столь серьезны, — вставил Макгриди с таким видом, будто хотел сказать: «Главное, не беспокойтесь».

вернуться

50

14 февраля 1929 года, в день Святого Валентина, в Чикаго произошла резня (Капоне расправился тогда с семью противниками).

— В вашем случае, — продолжал Куинн, — серьезные проблемы возникнут скорее с министерством финансов…

— Министерство финансов, — продолжил Макгриди, — располагает сведениями, что доходы, заявленные вами налоговой администрации, не совсем соответствуют реальным…

— Сокрытие доходов, — вставил Куинн.

— Но как бы то ни было, — сказал Макгриди, — возникает новая ситуация: штат Невада…

— … при содействии Комиссии по азартным играм, — подхватил Куинн.

— … намерен предпринять последовательную чистку в игорной среде, — подхватил Макгриди.

— Отстранив подозрительных людей, — закончил Куинн.

— Черт возьми, что за цирк! — воскликнул Морген. — В чем вы нас обвиняете в конце концов? И кстати, кто вам дал право обвинять нас в чем бы то ни было? Мы пришли сюда, потому что наш друг Эби Левин попросил нас…

Он продолжал протестовать. В этот момент кто-то дотронулся до локтя Куинна. Не опуская головы, он взял свернутую вдвое бумажку. Раскрыл ее на коленях и прочел три слова, написанных мелким и очень убористым почерком: «Быстрее. Кончайте с ними».

— Не будем терять времени, — вмешался Куинн. — Вы говорили об уплате штрафов, господин Мейер? Какими деньгами? Теми, что лежат у вас в кассе? Мне кажется, у меня есть для вас плохая новость, господин Мейер. Не так ли, господин Левин?

— Увы! — невозмутимо произнес Левин.

— Господин Мейер, — сказал Макгриди, — вы построили и оборудовали ваше казино…

— Это касается также и Моргена, — вставил Куинн.

— … частично с помощью кредитов, которые согласились выдать вам финансовые службы некоторых профсоюзов, представленных здесь господами Левином и Моффаттом. Правильно, господин Левин?

— Совершенно верно, — ответил тот.

— Однако, — продолжил Куинн, — у ваших кредиторов тоже возникли проблемы.

— Взносы плохо поступают, — сказал Левин. — Кризис.

— Кроме того, федеральное правительство, справедливо или нет, но обеспокоено тем фактом, что профсоюзные организации финансируют игорные заведения…

— … особенно принадлежащие людям, которых оно считает…

— … справедливо или нет, — вставил Куинн.

— … довольно подозрительными, — закончил Макгриди.

— Короче, — продолжил Куинн, — ваши кредиторы очень скоро предъявят вам, господа Мейер и Морген, векселя к оплате. Для вас, господин Морген, эта сумма составит приблизительно миллион четыреста восемьдесят три тысячи шестьсот двадцать два доллара и пятьдесят три цента, включая проценты. Господин Мейер, ваша цифра — примерно два миллиона девяносто четыре тысячи пятьсот семьдесят один доллар ровно, включая проценты.

— У нас есть друзья, — возразил Морген, глаза его горели яростью и ненавистью.

— Действительно, поговорим об этих друзьях, — улыбаясь, подхватил Макгриди.

Он достал из черной папки один листок, а Куинн взял другой.

— Фредерик Морген, родился 14 марта 1912 года в Нью-Йорке В 1936 году приговорен к двухлетнему тюремному заключению за вооруженное нападение. 11 августа 1939 года убил человека по имени Чарли Бейзл. Приговорен к двенадцати годам…

— Я не Фредерик Морген.

— Вы его брат. И комиссия Кифауэра семь лет назад обвинила вас в том, что вы брали деньги не только у своего брата, но и у двух других лиц, а упомянутая комиссия определенно установила, что эти люди основные свои доходы получали от сутенерства.

— Доказательств нет. Меня не привлекали к суду. Не выносили приговора.

— Разумеется, иначе вы не получили бы лицензию на содержание казино. Но у нас есть доказательства, которых не смогла представить комиссия Кифауэра, господин Морген. Счет 165746Х на имя Фрэнка Гребенхера в банке Роэл Британиа». Назвать вам даты вкладов и их размеры? Уверен, что следователи из американского сената будут счастливы узнать их…

— Господин Мейер! — сказал Куинн. — Теперь, кажется, ваша очередь.

— Но я могу и продолжить, — возразил Макгриди. — не еще есть что сказать господину Моргену. Например, та поводу некоей Лесли Мьюро, которую нашли мертвой…

— Я думаю, что господин Морген теперь все понял, — добродушно перебил его Куинн. — Господин Мейер! И он начал читать второй листок.

— Здесь говорится, господин Мейер, о вашем тесном сотрудничестве с неким Джоном Мэндрисом из Лос-Анджелеса. А также с Джо Баньа и Майком Леви. Вас чуть было не обвинили в убийстве, господин Мейер. И если бы не показания некоего Эдди Сейджа, калифорнийская полиция наверняка повнимательнее присмотрелась бы к тому, как вы проводили время в момент смерти Бэггси Сигела, достойного жителя Лас-Вегаса и известного создателя отеля-казино «Фламинго». Продолжать или нет, господин Мейер?

— Могу я взглянуть на эту бумагу?

— Конечно.

Мейер прочитал касающийся его машинописный текст. И остался невозмутим. Наконец он положил листок перед Куинном и пошел на свое место. Затем спокойно спросил:

— Кто ваш клиент?

— Человек по имени Генри Чане, — ответил Куинн. — Его порядочность вызывает даже меньше сомнений, чем порядочность покойного господина Сигела, к тому же он имеет большой опыт по части казино. И, разумеется, Комиссия по азартным играм выдала ему необходимый патент на содержание казино.

— И что он предлагает?

— Он оплачивает штрафы ваших кредиторов и платит шесть миллионов девятьсот семьдесят пять тысяч долларов. Наличными.

— Господин Морген, — вставил Макгриди, — что касается вас, предложение, по чистому совпадению, примерно то же: выверка всех счетов, оплата долгов и выплата пяти миллионов двухсот десяти тысяч.

— Наличными, — добавил Куинн.

— Дельные предложения, — продолжил Макгриди.

— И вы это знаете, — подхватил Куинн.

— Разумеется, у вас есть время обдумать их.

— И переговорить об этом, скажем, с вашими друзьями, из Лос-Анджелеса, — уточнил Куинн.

— Их имена, адреса и количество акций, которые они держат, указаны на этих вот листочках. Надо ли их читать?

— Незачем, — ответил Мейер.

— Срок переговоров — два часа, не больше, — закончил Куинн.

В десять часов сорок пять минут, то есть по плану, но с небольшим опозданием — так как Морген немного затянул процедуру, выдвинув контрпредложение о выплате пяти миллионов пятисот тысяч, которое было отвергнуто, — первые документы были подписаны. Мейер и Морген удалились вместе со своим маленьким штабом, не успевшим даже и слова произнести.

— Идите сюда, господин Левин, — подозвал Куинн. Макгриди схватил бумаги, которые протянул ему его ассистент, и начал читать: протокол соглашения предусматривал, что профсоюзы, официально представленные Моффаттом, получают полную сумму по «счетам», касающимся двух отелей-казино, принадлежавших прежде Мэнни Моргену и Солу Мейеру.

Взамен эти же профсоюзы совместно с Генри Чансом создают инженерно-техническую компанию, которая берет под свою опеку оба эти учреждения. Эта компания должна, помимо прочего, обеспечивать казино материальным и техническим оборудованием, налаживать продовольственное снабжение.

Для этого она заключит договора, тексты которых уже подготовлены, с различными компаниями и фирмами, самой крупной из которых будет некая «Яуа Фуд».

Документы были подписаны. Левин, Моффатт и О’Конноре тоже удалились.

Тогда Куинн повернулся к молодому человеку в темных очках с металлической оправой, скрывающих глаза:

— Зачем надо было дергать меня запиской, которую вы мне передали?

— Очень сожалею, — ответил молодой человек достаточно вежливо. — Я просто выполнял распоряжение господина Лернера.

Красная паюса попала наконец в руки Стива Пулаского в номер гостиницы «Пустыня» 16 сентября в четырнадцать часов.

Ее содержание ничуть не удивило адвоката польского происхождения. С первых минут, когда в своем кабинете в Детройте он услышал, как Моу Абрамович объясняет ему, чего ждут от него «клиенты», у Пулаского сложилось собственное мнение по поводу начинавшейся операции: это схватка между двумя крупными кланами преступного мира. Не обычными кланами, а другими, невидимыми, теми, что подкупают сенаторов и даже политических деятелей в Вашингтоне или за границей[51].

вернуться

51

Пулаский кое-что знал об этом. После войны он работал в американской секретной службе и при содействии АФТ-КПП, крупной американской профсоюзной организации, путем подкупа склонял в порту Марселя французских рабочих выступить на стороне СФИО, а не компартии и защищать «Форс увриер», а не ВКТ.

Он прочел содержимое красной папки и из единственного лежащего в ней листка узнал, что у человека, сидевшего напротив — а именно его за два часа он должен был убедить продать свое казино, — было темное прошлое. Официально он был чист, ему никогда не предъявляли никаких обвинений. Но короткое досье, составленное в телеграфном стиле, указывало на его принадлежность к рэкету; в нем были названы имена, даты, цифры; материала для расследования хватило бы лет на двадцать. Но больше всего его поразило, несомненно, другое: в том, как было составлено столь уничтожающее досье, он не углядел характерных приемов, используемых воротилами преступного мира. Скорее, это была работа разведывательной службы, где он сам служил во время войны. Или ФБР.

В крайнем случае — очень крупного частного сыскного агентства, возглавляемого бывшими разведчиками.

Что же касается «покупателя» по имени Эндрю С.Коула, у Пулаского не было никакого сомнения: это подставное лицо, прикрывающее птицу высокого полета.

И только по поводу одного человека у него не возникало вопросов, он им просто не интересовался: это был высокий молодой парень в очках с металлической оправой (тот, что вручил ему красную папку). По крайней мере с ним все было ясно: мелкая сошка, подручный Абрамовича, судя по всему, с неба звезд не хватает.

Но конечный результат, сдобренный вполне приличным гонораром, в немалой степени помог Пуласкому вполне успокоиться. Сделка была совершена, и казино перешло в другие руки. Без осложнений. Оказавшись меж двух огней: угрозой вмешательства беспощадной Комиссии по азартным играм, с одной стороны, и федеральной полиции — с другой, лишившись вдруг поддержки профсоюзов (представленных Левином и профсоюзным лидером по имени Маджо), тот, кто до сего момента был владельцем упомянутого казино, сразу же уступил, как только, следуя инструкциям Абрамовича, Пулаский сунул ему под нос содержимое красной папки. Которое возымело свое действие. С зеленой папкой произошло то же самое. Пускать ее в ход пришлось филадельфийскому юристу по имени Ким Фойзи. Его отличительной чертой было то, что он сам считался первоклассным игроком, в частности в покер. А также мастером и любителем экзекуций — в переносном смысле, разумеется, — за игорным столом, когда игрок, -не рассчитав своих возможностей, позволяет себя уничтожить, Фойзи был не из тех, кого можно разжалобить, во всяком случае, в подобной сфере. «Проигравший должен платить. Или не играть».

Два с половиной месяца назад, в самом начале июля, к нему обратился один из его нью-йоркских коллег Филипп Ванденберг, они были знакомы еще по Гарварду. Фойзи не питал особых дружеских чувств к Ванденбергу, который отличался душевной теплотой не более, чем айсберг в ледниковый период, но ценил хватку бывшего однокашника. Фойзи оценил сначала его ставку, как сделал бы это при игре в покер. Прежде всего он обнаружил три главных козыря: опасность, которой чревато для Потенциального продавца неизбежное совместное расследование со стороны министерства финансов, ФБР и Комиссии по борьбе с наркотиками, которые в равной степени были убеждены, что деньги, заработанные на продаже наркотиков, «отмывались» в кассах соответствующих казино-отелей на улице Стрип; позицию профсоюзов, до последнего времени финансировавших деятельность казино, но, судя по всему, вдруг вознамерившихся отойти в сторону, ничем не рискуя, ибо они смогут заново вложить туда же свой капитал, но под видом компании, оказывающей инженерно-технические услуги и занимающейся различного рода поставками в сотрудничестве с фирмами, которые возглавляет, в частности, человек из клана Гошняков; и, наконец, цену покупки, вполне разумную для заведения такого размаха: восемь миллионов шестьсот шестьдесят пять тысяч долларов — твердая и окончательная цена.

Уже на месте, в Вегасе, в присутствии Потенциального продавца, даже не подозревавшего о том, что он что-то продает, Фойзи обнаружил, что в его колоде есть еще два козыря.

Скрытая, но вполне реальная угроза, ясно прозвучавшая из уст некоего Эби Левина (вместе с человеком по имени Крамер представляющего профсоюзы), упомянувшего о возможной забастовке служащих казино, которая вынудила бы его владельца закрыть двери заведения на несколько недель и поставила бы его на грань банкротства. Ведь руководство фирмы, лишившееся прибыли, тем не менее не могло прекратить выплату процентов по займам, выданным для закупок и совершенствования оборудования.

Зеленая папка…

В ней находились доказательства, или по меньшей мере веские улики, бесспорно подтверждающие махинации и странные банковские расчеты.

Этого было вполне достаточно, чтобы отхватить кусок. И превратить Потенциального покупателя Мариана Гошняка во вполне реального владельца.

Ким Фойзи явно был единственным человеком, у которого возникли кое-какие сомнения по поводу молодого человека в очках с металлической оправой.

Взглядом игрока в покер он прощупывал высокого молодого человека, не произносившего ни слова и все то время, что его рассматривали, прятавшего глаза за своими затемненными стеклами.

Молодой человек под именем Берковичи участвовал в переговорах и выступал в качестве советника Эби Левина. Но все время молчал. Именно он передал Фойзи зеленую папку. И у филадельфийца, чисто инстинктивно, возникло необъяснимое ощущение какого-то подвоха. Он поделился своими подозрениями с Ванденбергом, а тот, невозмутимо поведя бровями, ответил:

— Я не знаю никакого Берковичи.

— Он из группы Левина, но готов поклясться, это не просто какой-то его подручный. Он показался мне значительнее.

— Так спросите об этом самого Левина.

— Очень остроумно, — парировал Фойзи.

Реб Климрод взял на свое попечение пятерых детей Симона Гошняка (убитого Финнеганом в 1950 г.), и в первую очередь самого юного, Эрни. Он оплачивал его обучение и в конце концов сделал официальным хозяином фирмы «Яуа». Если у Реба Климрода и были друзья, то это Гошняки, всегда относившиеся к нему с безграничной преданностью, хотя они и не были в полном смысле слова Приближенными Короля, за исключением Эрни, разумеется.

Климрод никогда не забывал отблагодарить тех, кто хоть раз оказал ему услугу.

Мариан Гошняк в сделке с казино выступил в роли подставного лица Генри Чанса, Приближенного Короля в сфере игрового бизнеса. Так же как Энди Коул и Роджер Данн, участвующие в четвертой операции (белая папка). Они тоже объединились с Чансом.

Последняя из четырех папок, замеченных Диего Хаасом, была белого цвета.

Использующие ее два адвоката — Моузес Берн и Луи Бенетти — по сравнению с Куинном, Макгриди и Пуласким (они, разумеется, не знали о существовании других групп) имели одно преимущество: они были знакомы с посредником, пришедшим к ним два месяца назад с предложением заняться этим делом. Это был еврей румынского происхождения Бенни Берковичи.

Берн и Зенетти особенно легко согласились вступить в игру, так как, помимо Берковичи, знали и Эби Левина, которому два или три раза уже помогали в конфликтах, связанных с другими фирмами. Кстати, им было также известно, что Левин является частичным владельцем транспортных предприятий.

Имя человека, чьи интересы они должны были защищать в Вегасе — иными словами, покупателя двух казино, — им было также знакомо. Речь шла о некоем Роджере Данне, нью-йоркском издателе и печатнике, который за шесть-семь лет сколотил приличное состояние с помощью большой серии газет на разных языках, предназначенных для относительно новой волны иммигрантов. С некоторых пор тот же Данн расширил сферу своей деятельности, закупив несколько радиостанций и телеканалов и начав выпуск еженедельников. И разве удивительно, что теперь Данн решил вложить деньги в игровой бизнес, купив сразу два казино?

Ничего необычного не было также и в присутствии юного брата Данна, Джека-Генри, нескладного и неловкого высокого парня с такими же белокурыми, как волосы на голове, усами и в темных очках.

— Мне бы хотелось, чтобы мой младший брат поприсутствовал здесь, — объяснил Роджер Данн, несколько смутившись, — он может сойти за одного из ваших помощников. Очень милый мальчик, но мне никак не удается приобщить его к делам. Его интересуют лишь машины и девушки. Быть может, понаблюдав, как ведутся такие переговоры, он начнет шевелить мозгами. Родственников не выбирают. Кстати, он передаст вам из рук в руки белую папку, и я настоятельно рекомендую вам прочесть то, что в ней лежит, это поможет вам убедить собеседника.

Сделка, которую осуществили и подвели к благоприятному завершению Бенетти и Берн, состоялась в отеле «Дюны», в помещении, снятом Роджером Данном. Прибывших из Чикаго адвокатов удивило лишь назначенное время: три часа утра, 17 сентября 1957 года.

— Виноват, — сказал Роджер Данн, — я назначил несколько встреч в Нью-Йорке и не могу их перенести. В Вегас я попаду лишь поздним вечером, не раньше. Начинайте без меня, если я не появлюсь. В конце концов мой недоумок-братишка будет здесь!

Незначащая деталь для Берна и Бенетти. При тех гонорарах, что они должны были получить, оба готовы были работать в любой час дня и ночи, с оставшимся на их шее «братишкой» или без оного. За такую цену они согласились бы даже, чтобы на переговорах присутствовала собака Данна, если б газетный босс на этом настаивал.

Кроме того, у них в руках была белая папка. И действительно, когда Моузес прочитал то, что в ней находилось, своему «собеседнику» — так его называл Данн, — то почувствовал себя чуть ли не убийцей, ибо тот был попросту раздавлен.

— Мы и с револьвером не добились бы большего, — сказал он потом Данну.

Так же, как это сделали до них (утром, днем и вечером 16-го) Куинн и Макгриди из Нью-Йорка, Стив Пулаский из Детройта, Ким Фойзи из Филадельфии, Берн с Бенетти из Чикаго завершили свою карательную операцию подписанием договоров с представителями «профсоюзов», предусматривающих создание четырех инженерно-технических и четырех снабженческих фирм, обслуживающих только что выкупленные казино, при этом профсоюзам были гарантированы отчисления в размере пяти процентов от валового дохода этих заведений в течение тридцати лет.

Каждая из четырех групп адвокатов была, кстати, абсолютно убеждена, что такую сделку в Лас-Вегасе осуществляла только она одна.

На втором этапе посредником в переговорах неизменно выступал Эби Левин. Но поскольку в течение двадцати четырех часов он четыре раза переменил отель, те же четыре раза сменив партнеров, то рядом с ним никогда не было одних и тех же профсоюзных лидеров.

И только один Левин смог заметить, что на всех встречах присутствовал молодой человек в очках. Он практически не обращался к нему, за исключением тех случаев, когда его надо было представить как советника по фамилии Берковичи. Один раз Левин даже послал его за сигаретами, и «Берковичи» с готовностью исполнил просьбу.

Таким образом Эби Левин был единственным человеком, помимо Реба, разумеется, кто мог оценить необыкновенный размах всей операции: в течение двадцати одного часа, с восемнадцати тридцати 16 сентября до пятнадцати тридцати утра 17-го, шесть казино сменили владельцев[52].

Все эти казино существовали при отелях, и самый маленький из них насчитывал четыреста двадцать номеров и три ресторана.

Общая сумма капиталовложений Реба Климрода в День Святого Валентина в Вегасе составляла тридцать шесть миллионов двести сорок тысяч долларов.

К доходам от казино, находящихся под контролем Генри Чанса, можно добавить доходы от двух казино-отелей в Пуэрто-Рико, двух — на Багамских островах и более поздних — в Атлантик-Сити.

Сюда не входят две сети отелей и три сети мотелей, которыми он уже владел к тому времени, перепоручив их заботам Этель Кот. Ими были охвачены Соединенные Штаты, Канада, Карибский бассейн, Латинская Америка, Европа и… другие районы земного шара — список обрывается, ведь надо же где-то остановиться! Если перечислить хотя бы то, чем владел один только Генри Чане, то можно примерно определить размер его доходов (до вычета налогов): от восьмисот тысяч до двух миллионов долларов.

В день.

— 34 -

— С днем рождения. Желаю счастья, — сказал Диего, входя в комнату. — Двадцать девять лет — это уже старость, amigo[53].

— Подожди, пожалуйста, минуту, Диего, — ласково улыбнувшись, ответил Реб. — И спасибо за поздравление. В руке он держал телефонную трубку. Диего уже собрался выйти из комнаты:

— Диего! Прошу тебя, займись ею. И будь полюбезнее. Она очень хорошая. За исключением того, что Рабиндра-ната Тагора считает бейсболистом. — Он сказал это по-испански.

Диего наклонился над спящей девушкой, очаровательная грудка которой торчала из-под одеяла. Диего поцеловал девушку в губы и сделал ей знак рукой. Собрав разбросанную одежду, он вынес ее из спальни в гостиную.

— Выход здесь, quenda mia[54].

Он задумчиво смотрел, как она одевается «Будь полюбезнее», — сказал Реб. «Полюбезнее» — это сколько? Он решил остановиться на тысяче долларов — нисколько неудивительно для человека, относящегося к деньгам с полным безразличием, чуть ли не с ненавистью. С такой же легкостью он отдал бы и сто тысяч.

— Вы ошиблись, — сказала потрясенная девушка. — Это купюра в тысячу долларов.

«И честная к тому же, — подумал Диего, — может быть, стоит жениться за ней. Наконец-то Мамита была бы довольна».

Он сделал вид, что перепутал бумажку.

— Бог ты мой, и правда! — воскликнул он. — Тысячи извинений, сеньорита.

Затем добавил другую купюру в тысячу долларов и на этот раз деликатно выставил девушку за дверь. Злоупотреблять ситуацией все же не стоило. «Когда-нибудь, ради смеха, я сложу в большую кучу двести или триста миллионов и подожгу. Только ради смеха».

Диего заказал завтрак.

Яичница с беконом появилась одновременно с Тудором Ангелом.

— Это малоизвестный закон, — рассказывал Ангел, — у моих ребят чуть глаза не лопнули, пока они прочесывали тексты. Закон применим.

Реб с большим аппетитом ел яичницу. По подсчетам Диего, в последние три дня он спал не более шести часов — «и в эти шесть часов входят „скачки“ с красоткой Линдой, этой честнейшей девушкой», — но лицо его было таким худым и так резко очерченным, что усталость, если она и была, не могла на нем отразиться. Климрод улыбнулся Ангелу.

— Расскажите мне об этом законе, прошу вас.

— Он позволяет обменивать, в оговоренных размерах, очень обширные участки пустынных земель на другие, поменьше, но в более выгодных местах.

— Что это означает в данном случае?

— Том Перри по доверенности стал официальным владельцем двенадцати тысяч шестисот гектаров земли в графстве Най. В 1952 году вы заплатили… то есть он заплатил по полтора доллара за гектар. Что составляет…

— Шестнадцать тысяч семьсот пятьдесят восемь долларов.

— Верю вам на слово. По этому закону этот участок земли можно обменять на другой, и в нашем случае речь идет о землях в Хьюсайте площадью шестьдесят квадратных километров.

— Какие могут возникнуть трудности?

— Никаких. Закон будет соблюден, и губернатор штата Невада не будет возражать против обмена. В капитолии Карсон-Сити есть на то свои причины: американские военно-воздушные силы хотят расширить земельную территорию для проведения ядерных испытаний — база Неллис. Эти одиннадцать тысяч шестьсот гектаров, которые возвратятся к ним, позволят выкачать деньги из авиаторов и получить их теперь, а не через несколько лет, когда земля в Хьюсайте будет продаваться на вес золота. Но через несколько лет, может, будет другой губернатор и другая команда.

вернуться

52

Атмосферу в Вегасе того периода, быть может, легче будет представить и, значит, понять, почему Ребу легко было действовать так — в свете знаменательной истории певец Фрэнк Синатра в какой-то момент владел девятью процентами пая в одном из крупнейших казино на улице Стрип — в «Песках» Комиссия по азартным играм штата Невада вынудила его продать свой пай — за кругленькую сумму в триста девяносто одну тысячу долларов Основанием для такого остракизма послужило то, что певец оказал гостеприимство в своем отеле «Кэл Нев Лодж» на берегу озера Тахо, на севере штата, некоему Сэму Дж., гангстеру, фигурирующему в знаменитом списке нежелательных элементов, составленном комиссией Однако тот же Сэм Дж. был одним из двух убийц, нанятых через несколько лет ближайшим помощником Говарда Хьюза с целью убить Фиделя Кастро в момент высадки, организованной ЦРУ в Заливе свиней (установлено сенатской комиссией).

вернуться

53

Amigo (исп.) — друг.

вернуться

54

Quenda mia (исп.) — дорогуша.

— И сколько же сейчас стоит земля в Хьюсайте?

— Триста тысяч. Но через десять лет она будет стоить в десять, в пятнадцать раз дороже.

Серые глаза Реба уставились в пространство.

— Диего, — сказал он, — свяжись с Ником по нью-йоркскому номеру, пожалуйста. Тудор! Запишите: счет 62395 AT 17, агентство Шеридана в Уэствуде. Счет — на ваше имя. Деньги уже там. Вы заплатите Тому Перри предусмотренные двадцать пять тысяч долларов и, по вашему усмотрению, премию своим ребятам. Что же касается вас, то предлагаю два варианта: вы получаете ваши семьдесят пять тысяч долларов сейчас или соглашаетесь на пять процентов от будущих прибылей, после перепродажи земель Хьюсайта. Выбирайте.

И он откусил кусок поджаристого бекона. Ангел стоял, разинув рот.

— Реб, вы делаете мне королевский подарок! Я предпочитаю заплатить своим ребятам из собственного кармана и получить пять процентов. Я ведь еще не сошел с ума.

— Нью-Йорк на линии, — объявил Диего.

— Хорошо, Тудор, вы сделали свой выбор. Дела Морана, Хейнеса и Оливеро такого же рода?

— Тот же принцип. Но земель поменьше.

— Сделайте, чтоб их было побольше. Решено. Проследите за деталями. Я буду в Лос-Анджелесе в следующую среду в восемь тридцать утра в мотеле «Панамекс» под именем Бек. Спасибо, что пришли.

Ангел удалился, так и не придя в себя от изумления: «Пять процентов; Получится двести тысяч долларов!»

— Сегодня его день рождения, — объяснил Диего. — С возрастом он становится слабоумным.

И дверь закрылась за калифорнийским адвокатом, все еще качавшим головой.

За спиной Диего раздался голос Реба:

— Ник? Да. спасибо за добрые пожелания. Что это за история с фрахтованием в Абадане?

Земли Хьюсайта, купленные за шестнадцать тысяч семьсот пятьдесят восемь долларов, или за шестьдесят две тысячи с учетом всех расходов, гонораров юристам и комиссионных, были перепроданы в 1977 году за двадцать четыре миллиона пятьсот тысяч долларов.

Жена и дети Тудора Ангела, умершего к тому времени, получили миллион двести пятьдесят тысяч долларов — сумму, соответствующую пяти процентам от прибыли.

18 сентября около шести вечера они покинули Вегас.

— И зачем все это нужно, я вас спрашиваю? Сколько мы спали? Три часа? Мало того. У этой Терри ноги — три метра. Длинная, как удав. Меня просто в дрожь бросает. Спали максимум два часа сорок пять минут. И что после этого? Опять в дорогу. Уже шесть часов вечера, солнце садится, даже оно устало, наступает темень, неизвестно, где ночевать и где поесть, мы умрем в пустыне, и наши белые кости будут пугать детей после ядерной войны…

— Диего.

— Знаю: Диего, заткнись. Но революция надвигается.

— Остановись, пожалуйста. Я имею в виду мотор.

Диего остановился. Они находились в пустыне, и все вокруг было великолепно, особенно немыслимые огни Вегаса, постепенно зажигавшиеся на фоне догорающего дня. rlo Диего чувствовал себя полностью разбитым.

— Отдай мне руль, — сказал Реб. — Ляг на заднее сиденье и поспи. Там есть одеяло.

Диего рассмеялся пронзительно, с подчеркнутым сарказмом

— Я еще не совсем чокнулся. Ты самый худший водитель на этой стороне Рио-Гранде. Впрочем, на другой тоже. Не хочу видеть, как ты по-дурацки погибнешь, не удержавшись на вираже. Ты ужасно плохо водишь машину, Реб.

— Твоя правда, — подтвердил тот. — Но все же отдай мне руль и поспи немного. Я поеду очень медленно.

— Клянешься?

Совершенно бесспорно: за рулем автомобиля — может быть, потому, что начал водить очень поздно — Реб был опасен для общества. Обычно машину вел Диего.

— Клянусь, — сказал Реб, подняв руку. — Головой Сеттиньяза.

— Мне смешно. Ты же знаешь, что я его терпеть не могу.

— Спи.

Их автомобиль был какой-то разновидностью джипа и, как считал Диего, прошел корейскую войну, поучаствовав во 2-й мировой; после чего целая орда мастеров, должно быть, разбирала и собирала его раз десять — пятнадцать, а потом сколотила кувалдами. На машину страшно было смотреть. Реб велел Диего: «Найди мне что-нибудь внешне не привлекательное»…

«И я нашел именно то, что уж никак не привлекает. Да еще пришлось платить за это!» Он купил автомобиль за пятьдесят один доллар у поистратившегося золотоискателя, которого встретил при входе в маленькое казино «Последний шанс» на южной окраине Вегаса. «Заплатил пятьдесят один доллар, из них пятьдесят стоили почти новые шины и руль, инкрустированный золотом бедняков — пиритом. А за все остальное — один доллар…»

Совершенно бесспорно было и то, что они мало спали. Последнее действие операции «Святой Валентин» было разыграно накануне ночью. После обеда Реб обзванивал весь земной шар, иногда у него на линии было два собеседника одновременно. Затем около восьми тридцати очень незаметно появился Эби Левин. Реб заперся с ним на несколько часов, и их разговор затянулся за полночь. Левин уехал. Реб снова повис на телефоне, вызывая Европу, где другой временной пояс и уже наступило утро. Так продолжалось по меньшей мере до двух часов утра.

Затем Диего вытащил из постелей вчерашних девочек — Линду и Терри — и привел их наверх.

… А в шесть часов пришлось уже вставать, чтобы снова звонить, да еще Ангел явился за инструкциями.

И целый день без единой паузы продолжались телефонные переговоры…

… А теперь надо было опять трогаться в путь.

Диего заснул под звездами.

Он проснулся от тряски. И открыв глаза, почти ничего не увидел, кроме скал и деревьев в пучке света от единственной еще работающей фары.

Он замерз.

— Я все понял: у тебя наступил очередной приступ веселости, мы съехали с дороги и уже мертвы. В данный момент едем по дороге в рай. И очень круто взяли вверх. Они хоть заливали бы дорогу гудроном при такой перегрузке на небесной трассе…

— Осталось еще немного теплого кофе. И бутерброд с сыром.

Реб объяснил, что сделал остановку в местечке под названием Тонопа около двух часов назад, что пытался разбудить его, но сделать это было невозможно.

— Ты только орал: «Терри, перестань душить меня своими чертовыми ногами!»

Диего выпил кофе: холодный, без сахара и американский. «Просто не жизнь, а жалкое существование».

Дрожа от холода, он пересел на переднее сиденье.

— Давай я сяду за руль.

— Незачем, мы уже приехали.

Но после этого они еще почти час ехали по горной тропе…

… И вдруг выстрел прорезал ночь, и одновременно треснул ствол ближайшего хвойного дерева.

Диего открыл рот, но не успел и слова сказать: две другие пули просвистели у его ушей, и одна из них; вполне возможно, пролетела между ним и Ребом.

— Спокойно, Диего, — невозмутимо сказал Реб. — Если ты не будешь шевелиться, вряд ли он попадет в тебя.

Один за одним прогремели еще три выстрела, на сей раз ветровое стекло разлетелось вдребезги.

— Надеюсь, — заметил Реб, — он нашел свои очки. Вез них он стреляет несколько хуже..

Седьмая пуля ударилась в арматуру ветрового стекла, восьмая пробила заднюю стенку и застряла в сиденье.

— Приехали, — произнес Реб. — Я, кажется, рассказывал тебе. Он прекрасно готовит фасоль со свининой, равных ему нет. Впрочем, ничего другого он и не делает.

— Заупрямился, да? — заметил Мактэвиш высокомерно.

— В каком-то смысле, — ответил Реб. — Я вяжу, вы нашли свои очки.

— В очках или нет, но могу всадить вам пулю в любой глаз по выбору с четырехсот метров. Даже сверху и даже ночью. Можно попытаться, как только захотите.

— В другой раз, пожалуй. Фергус, я долго размышлял над контрпредложением, которое вы мне сделали, и думается, не смогу принять его. Две тысячи восемьсот двадцать пять долларов — это слишком много.

— Три тысячи, — ответил Мактэвиш — Вы меня не поймаете. Хоть мне и семьдесят три года…

— Семьдесят семь, — поправил Реб. — У вас есть еще фасоль?

— Конечно, — ухмыльнулся Мактэвиш. — Было бы удивительно, если б ее не было, ведь вы вчера доставили мне восемьсот килограммов. Что же касается шести печек и двенадцати пар тапочек, вы зря тратили на них время. Кому, черт возьми, нужно столько печек. Одну порцию я всегда вам подогрею, если надо. Я ведь еще не впал в детство, хотя родился в 1884 году.

— В 1880-м, — отметил Реб. — 2 сентября 1880 года в девять тридцать утра. Имя отца: Энгус Мактэвиш, он родился 6 января 1851 года в Карсон-Сити, а его отец, Фергус Этол Мактэвиш, родился 23 августа 1825 года в Чилли-коте, штат Огайо, мать — Мэри Макмертри родилась 13 июня 1830 года в Кливленде, штат Огайо. Имя ее матери Кэтлин Макинтайер, родилась 14 марта 1862 года от брака Джока Макинтайера, родившегося… Положите побольше свинины, пожалуйста. Если, конечно, у вас она есть. Я бы не хотел опустошать ваши запасы…

— Этих запасов чуть больше двух тонн, — сказал Мактэвиш. — Три килограмма, оставшиеся у меня самого, и больше двух тонн, которые вы велели переслать мне из Пенсильвании специальным самолетом. Я, наверное, продержусь какое-то время. Ну так где же родился мой дедушка Макайвер?

— Макинтайер, а не Макайвер. Он родился в Нина Менаске, штат Висконсин, 30 апреля 1831 года. Жена — Маэва Макэлистер, родилась 8 февраля 1840 года в Макино-Сити, штат Мичиган… И положите зелень, пожалуйста, не забудьте зелень…

— Может быть, вы будете учить меня готовить фасоль со свининой? Совсем как по этому чертову радио и телевизору, которые вы мне привезли. Да еще установили антенну, будь она проклята. Она уродует пейзаж. А холодильники мешают мне спать. Гудят. Между прочим, вы, наверное, даже не знаете, когда первый Мактэвиш обосновался на этой земле.

— Келум Фергус Мактэвиш, родившийся 22 марта 1612 года в Кинлох-Раннох-Шотландия. Высадился в Бостоне 9 октября 1629 года. С корабля «Энгус Стюарт», капитан — Макилрой. Был плотником, затем, с 1636 года, — привратником в Гарвардском университете. Две тысячи шестьсот тридцать — моя последняя цена.

— Послушайте, молодой человек, — сказал Мактэвиш. — Сколько раз вы приходили ко мне в последнее время? Шесть?

— Пять. Шестой раз сегодня.

— И каждый раз я говорил — три тысячи. Сказано — и все. Кстати, я перерезал эти мерзкие телефонные провода, которые вы протянули. Моя. идиотка дочь и кретин зять без конца звонили мне. Они очень довольны станцией автосервиса и мотелем, которые вы им подарили, а также гаражом. Но это же не повод, чтобы звонить мне каждый день и рассказывать об этом. Боже ты мой, каждый вечер трезвонят! За один вчерашний день было два звонка. Один — от банкира, который хотел поговорить со мной о ежемесячной ренте в тысячу долларов, которую какой-то болван мне назначил. А что это за кретин с желтыми глазами стоит рядом с вами и беспрестанно смеется, как идиот?

— Его зовут Слим Сапата, — ответил Реб. — Я как раз собирался сделать вам одно предложение, касающееся его. Я, по здравому разумению, не смогу заплатить более двух тысяч шестисот тридцати долларов, а вы отказываетесь снизить вашу цену в три тысячи. Ну, а если мы разыграем вашу золотоносную шахту в покер? Слим Сапата будет играть вместо меня. Человек по имени Маккейб из Тонопы утверждает, что вы лучший игрок в покер в Скалистых горах.

— До или после фасоли? Она почти готова. И лучше бы ее съесть. А то остынет. Всегда так: к полуночи или часу здесь становится холоднее. Мы все-таки на высоте трех тысяч метров.

— После фасоли, — сказал Реб. — Зачем же, по-вашему, я приехал?

— Я знал, что побью его, — говорил Диего. — Даже когда он выигрывал миллион восемьсот двадцать три тысячи долларов. Но его провал был неизбежен. На это у меня всегда уходило не более четырнадцати часов. Но в итоге тяжелее всего пришлось с этой гадкой фасолью.

Никакого ответа. Он обернулся и увидел, что Реб задремав сзади на настиле джипа, так как в конце концов им пришлось просто-напросто отодрать все части машины, пробитые пулями, в том числе последний сохранившийся буфер. На удивление посмеивающегося Диего, джип еще мужественно передвигался на своих колесах.

Их глазам открывалась великолепная картина: в удушающей жаре целая гамма красных и охровых тонов играла, вспыхивала в ярком свете, то пламенея, то ослепляя желтизной. Диего испытывал при этом сверхмощное радостное возбуждение.

«Слим Сапата!» — и он расхохотался.

… Но в следующую секунду задумался.

— Реб, куда мы едем?

— В аэропорт Рино. К самолету на Нью-Йорк.

Диего резко крутанул влево. Джип развернулся почти на одном месте, во всяком случае, удержался на двух колесах. Пик Монтесумы остался позади, и они снова поехали на север, к Монтекристо.

— Ничего не понимаю, — снова заговорил Диего через несколько минут. — Объясни наконец.

— Мне было бы неприятно покидать Неваду, потерпев поражение, — повторил Реб, дремлющий на три четверти. — Даже в схватке с фасолью.

— 35 -

Третий ребенок родился у Дианы и Дэвида Сеттиньяза в 1957 году; после двух дочек на свет наконец появился наследник (третий из их шести детей), которого они назвали Михаэль Дэвид.

Реб Климрод вышел из джунглей Амазонки в начале лета 1956-го. Сеттиньяз нашел, что он изменился, даже преобразился. Но с первого взгляда это не было заметно.

Реб сколотил свое первое состояние фантастически быстро. И то, что он мог позволить себе полностью отойти от дел на тринадцать месяцев, дает представление о прочности организации, которую он создал.

«По его возвращении, — рассказывает Сеттиньяз, — все пошло еще удивительнее. В нем поселилась какая-то неистовость, холодная лихорадка, которая до сих пор никогда не проявлялась. Он приближался к тридцати годам, возмужал. Возникающие проблемы стал решать быстрее и с большим размахом, чем раньше, — и это касалось всех-сфер деятельности. Словом, расцвет во всем его великолепии».

Климрод появился в кабинете Сеттиньяза 30 июня 1956 года. Сказал, что пришел посмотреть, «как идут дела». Сеттиньяз объяснил ему, как была зарегистрирована каждая сделка, рассказал о мерах, принятых им для того, чтобы участие Климрода сохранялось в строжайшей тайне.

— Я хотел бы взять ваши досье на три-четыре дня, Дэвид. Даже если придется устроить вашим людям небольшой отпуск. 4 июля в Соединенных Штатах праздник, не так ли?[55] Объясните им, что они поработали очень хорошо и заслужили три дополнительных дня отдыха.

— А меня не хотите оставить помочь вам? Климрод покачал головой.

— Огромное спасибо, Дэвид. Но я не хочу лишать вас возможности подольше пообщаться с вашим сынишкой. Я слышал, его— зовут Михаэль? — Из светлых глаз Реба на Сеттиньяза лился веселый и дружелюбный поток света.

Дэвид почувствовал себя полным идиотом: ему ведь пришлось побороться с женой, чтобы настоять на этом имени; «Реб Сеттиньяз» звучало бы странно, и Диана развелась бы с ним, предложи он назвать сына Ребом. Климрод просто сказал: «Хорошего отдыха, Дэвид».

Сеттиньяз с женой и детьми уехал в Коннектикут. 2 июля позвонил в контору — ответа не было. 5-го утром, придя на службу, он нашел все в идеальном порядке, ключи лежали в сейфе, там же — записка: «Дэвид, спасибо и браво. Впредь — один процент дополнительно». И вместо подписи — жирная буква Р. Климрод только что удвоил долю, отчисляемую из его собственных прибылей, а это составляло десятки миллионов долларов.

Через два месяца из лондонской галереи Сотби Сеттиньязу переслали великолепного Гогена. «Для Михаэля. Лично» — было начертано на карточке без подписи.

Ник Петридис встретился с Ребом Климродом 5 июля 1956 года после обеда. Звонок раздался шесть часов назад, около девяти тридцати того же дня: некий майор Бек желал с ним поговорить. Одно из трех условных имен. Петридис велел всем выйти из кабинета и взял трубку:

— Это вы, Ник? Можете уехать из Нью-Йорка на несколько дней?

— Никаких проблем, если Тони сможет остаться, чтобы заменить меня.

— Мне нужны только вы. Было бы идеально, если бы вы могли прибыть сегодня к трем тридцати в отель «Альгонкин», номер 314 на имя де Карвахаля. Захватите все, что вы считаете нужным мне показать. Позаботьтесь о том, чтобы в пять тридцать кто-нибудь пришел за вашими папками и отнес их назад, в ваш кабинет. В аэропорт мы поедем вместе. Парижский самолет — в семь пятьдесят.

вернуться

55

День независимости.

Всего за час Ник Петридис (он всегда был наготове, предвидя подобные ситуации) собрал «все, что считал нужным показать ему», то есть полный отчет о том, что было сделано за тринадцать месяцев работы на флоте на тот момент водоизмещением более трех миллионов тонн.

Ребу понадобился час, чтобы просмотреть огромное досье, и еще час, чтобы сделать заключение и отдать новые распоряжения.

Петридис сам спустился в холл передать документы двум своим помощникам, которые должны были положить их в надежное место.

В самолете, перелетающем Атлантику, Петридис оказался рядом с Ребом.

«И это началось сразу, — рассказывает Петридис, — он вдруг заговорил о своем прошлом или по крайней мере о какой-то небольшой части этого прошлого. Вспоминал о двух поездках в Танжер, сразу после войны, упомянул также о том, что какое-то время жил в Каире, затем во Франции, на Сицилии и в континентальной Италии. Меня это несколько удивило: я знал его уже семь лет, мы очень часто ездили куда-то вместе, и никогда он даже мимоходом не упоминал о своей юности. Я тогда думал, что он аргентинец. И куда бы мы ни приезжали, он никогда не говорил, бывал здесь раньше или нет. Его желание сохранять все в тайне связано было скорее с безразличием к вещам, умершим в прошлом, нежели с какой-то манией или боязнью. Исключая бизнес. В этой сфере никаких экивоков: мне платили, и платили щедрее, чем я мог рассчитывать, за то, чтобы он оставался в тени, и я выполнял это условие неукоснительно. В первое время мы с братом удивлялись: у этого человека было больше судов, чем у Онасиса и Ниархоса вместе взятых, больше, чем у какого-то Людвига, но, помимо Сеттиньяза, только мы, Петридисы, знали, как он богат. Это было любопытное ощущение…

Но пытаться извлечь из этой ситуации какую-то выгоду было бы безумием. Особенно после истории с Харпером…

— Джон Патрик Харпер, — очень тихо сказал Реб, — был рекомендован вашим братом Тони как доверенное лицо.

— Я бы и сам его рекомендовал.

— И информация, собранная в то время, подтверждала, что на него вполне можно положиться. В той мере, насколько можно доверять человеку.

— Реб, он допустил лишь незначительную ошибку. И я ее исправил.

— Но мне об этом не сообщили, Ник.

Над Атлантикой уже спустилась ночь, а Реб, не отрываясь, долго и упорно смотрел в иллюминатор. Однако произнося эту фразу, он медленно повернул голову, и его глаза вперились в греческого адвоката, так что тот затрепетал: мечтательная поволока, которой обычно был окутан взгляд Реба, исчезла, и в глазах появился пронизывающий насквозь жестокий блеск.

— Харпер хороший малый, но сделал глупость, — сказал Петридис, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Он прикарманил двадцать шесть тысяч триста долларов.

— Не то чтобы прикарманил. К тому же через два дня он все возместил. Реб, что, по-вашему, мне надо было сделать? Убить его?

— Я позаботился об этом сегодня утром, Ник. Дело сделано.

Петридис, опешив, посмотрел на него:

— Вы его?..

— Харпер жив. И будет жить, во всяком случае, насколько это от меня зависит. Но некий механизм, давным-давно предусмотренный на случай подобных ошибок, уже заработал сегодня утром. Разумеется, с сегодняшнего дня Харпер перестает существовать для вас и для меня. К несчастью для него, это не все. Его финансовое положение станет чрезвычайно трудным, но его ждут и другие неприятности. Даже работу, достойную так называться, ему будет очень трудно найти. А значит, и вернуть вам те двадцать тысяч долларов, которые вы ссудили ему 26 мая после того, как вместе пообедали в ресторане «Семь морей», за 18-м столом. Даже если он продаст свой дом в Мерионе под Филадельфией. Дом-то заложен, а это всегда обременительно, особенно в его ситуации, и может привести к большим затруднениям. Но по крайней мере вы не разорились на обеде, ведь, кажется, упомянутый ресторан, как, впрочем, и все здание, принадлежит вам, хотя официально оформлен на одного аз ваших двоюродных братьев. Ник, в отношении Харпера вы действовали правильно, и я вас ни в чем не упрекаю, за исключением тога, что вы не сочли нужным оповестить об этом меня. Прошу вас, не повторяйте подобных ошибок. Ну, хватит о Харпере. — Он улыбнулся. Глаза снова подернулись поволокой. — Поговорим о другом, Ник. Например, о том французе и другом человеке, с которыми нам предстоит работать…

Француза звали Поль Субиз. В течение двух лет он учился у Джорджа Тарраса в Гарварде, пока тот не оставил преподавание.

Его имя впервые появилось в досье, что попали к Сеттиньязу осенью 1953 года; в это время Субиз уже занимал высокую должность в управленческом аппарате одной крупной французской судоходной компании. Способ, благодаря которому он стал одним из Приближенных Короля, был абсолютно типичен для методов, применяемых Климродом. Не считая прямых вмешательств последнего (а с 1955 года такие случаи бывали чрезвычайно редки), новые люди, то есть те, кого можно было бы назвать «высшим руководством» — а их число достигало трех тысяч четырехсот человек, и мужчин, и женщин, — в то время имели ежегодный доход в пятьдесят тысяч долларов, но эти новые люди подвергались особой процедуре отбора. Как правило, в день назначения, иногда за два или три дня до него, неизвестный курьер приносил Дэвиду Сеттиньязу досье с пометкой: «Строго конфиденциально. Передать в собственные руки». Если Сеттиньяз отсутствовал, курьер уходил, не оставив папки.

Между «строго конфиденциальным» досье и новым именем существовала непременная связь. В конверте лежало подробное жизнеописание нового кандидата или кандидатки.

Подобные досье были, разумеется, заведены и на Черных Псов.

И их постоянно обновляли, присылали новые данные, в которых, например» уточнялось, что приобрел Лернер или Абрамович. Или же поступали бумаги, подтверждающие разрыв с тем или иным человеком.

И чем значительнее был пост «винтика» на иерархической лестнице, тем полнее было его досье.

В особых случаях в левом верхнем углу первой страницы появлялась красная пометка «ОСОБОЕ». Это означало, что данное лицо уже стало или скоро станет Приближенным Короля, что этот человек напрямую связан с Ребом и получает приказы и инструкции лично от него. Например, первое досье на Черного Пса Тудора Ангела было составлено еще в 1951 году. Красная пометка появилась через четыре года, и это означало его продвижение по иерархической лестнице.

Никогда не существовало более восемнадцати красных пометок.

В досье Субиза слово «особое» появилось с первого дня. Действительно, в самой первой докладной записке подчеркивалось, что этот человек, помимо достаточно внушительного набора дипломов, обладает «выдающимся интеллектом», «политическими амбициями, семейными и общественными связями, которые рано или поздно должны проложить ему дорогу к одной из важнейших государственных должностей». Последнее замечание, сделанное службами Джетро еще в 1953 году, оказалось пророческим: в шестидесятых годах Субиз вошел во французское правительство.

В пассиве того же Субиза числилось: довольно неудачная спекулятивная сделка в 1950 году — конечно же, заключенная по неопытности, — не совсем безупречная личная жизнь и некоторые «шалости» с сокрытием доходов и двумя счетами в швейцарском банке.

— Ник Петридис, Поль Субиз, — представил Реб.

Встреча состоялась в Каннах в большом отеле «Мажестик» 6 июля 1956 года. Началась она во второй половине дня.

Это была третья встреча Субиза с Ребом Климродом. Француз полагал, что Климрод — аргентинец и, судя по всему, очень богат, по-видимому, он хочет занять исключительно важное место в