Black & Red

Татьяна Степанова

Black & Red

Глава 1

Императорская охота

Февраль 1973 года

Смеркалось, вьюжило, секло ледяной крупой с февральского неба. Кружило, швыряло жгучими пригоршнями в лобовые стекла грузовиков, натужно ревущих на крутых подъемах в гору. По старой Смоленской дороге ползли те грузовики – мимо, мимо, все дальше, дальше. Мимо леса, заснеженного, дремучего, погруженного в оцепенелый сон, в который как в смертную летаргию впадают в зимнюю пору одни лишь заповедные, закрытые, заказанные для посещения боры, рощи, пущи.

Со Смоленской дороги уводила в глубь леса просека, и у тех, кто мчался по шоссе, появлялось при виде ее порой странное щемящее чувство – словно в НИКУДА вела эта лесная дорога. И где, в каких дебрях терялась она, не ведала даже ушлая прожженная шоферня, знавшая назубок все окрестные проселки, бетонки, грунтовки и большаки.

Оранжевое солнце цеплялось из последних сил за сосны, медля заканчивать день. На просеке и в лесу было не так ветрено, как на шоссе.

В снегу – свежая глубокая колея. Ели, сосны, сорока-воровка, стрекочущая, орущая прорва, дозорный заповедного леса от непрошеных вторжений.

И как будто из ничего – из снега, из вьюги возникший поперек просеки полосатый шлагбаум. А возле него два бронетранспортера болотного цвета. И тут же вдоль дороги солдаты с автоматами.

А еще дальше снова бронетранспортер. И снова солдаты. Несколько офицеров в форме, люди в штатском, одетые тепло по февральской погоде – в полушубки, валенки, шапки-ушанки. Зеленые «уазы» с пятнистым маскировочным верхом. А еще дальше – огни, огни, огни строений, скрытых в самой чаще заповедного леса, имеющего статус государственного охотничьего заказника.

И – вереница черных правительственных лимузинов, похожих на гигантские галоши, забытые в этих местах кем-то когда-то…

Дальние выстрелы – как хлопки петард: бах! Ба-бах! Запах дыма бивачных костров. И месящий гусеницами снег и грязь трактор, с треском и грохотом что-то тянущий за собой на длинных крепких веревках. Что-то темное, громоздкое, оставляющее на снегу кровавый след.

Запах дыма.

Запах пороха.

Запах крови.

– Здоровые черти! Ну а этот всем боровам боров. Центнера на три потянет. Этого надо было на поляну, пускай бы себе сало делили, тешились. Кто его приложил?

– Немец, у него карабин видали какой? Бельгийский.

– Он бельгийский принципиально в руки не возьмет, вы что? Тем паче когда сюда, к Самому в гости едет. Свой у него карабин – немецкий, ихний отечественный.

– В Восточном фатерлянде такие марки не делают.

– Много ты знаешь, Щеголенко.

– Я что, по-твоему, в стволах не разбираюсь? Десятый год при этом самом деле состою. При красной императорской охоте.

– Ты болтай, Щеголенко, да не заговаривайся. У товарища Хонеккера оружие отличного качества, причем их собственного производства. Завод под Берлином, я каталог смотрел – ребята из Германии привозили.

Возле заглохшего трактора на поляне, со всех сторон окруженной лесом, – егеря, лесники. Тут же в забрызганных кровью, мокрых от снега охотничьих куртках офицеры охраны, суетящаяся обслуга гостевого охотничьего дома. На снегу – туши мертвых кабанов, славные охотничьи трофеи. Бурые шкуры, вздутые животы, задние ноги обмотаны веревками, чтобы волочить трактором было удобно.

Егерь Щеголенко в накинутом на плечи полушубке, достав из-за голенища нож, склонился над тушей самого крупного кабана, раздвинул задние ноги, ловким движением рассек промежность и вырвал, вырезал что-то с треском. Брызги крови фонтаном. В морозном воздухе разлилось зловоние.

– Давай вира по малой, волоки, пусть порадуются, разделят! – крикнул он трактористу, и трактор, взревев мотором, пополз по просеке в глубь леса, откуда тянуло дымом костров.

– Как тут у вас? Все готово? – К егерям подлетел запыхавшийся офицер охраны Ермалюк. – Давайте живее. Ждут.

– Ну, как там настроение-то? – спросил старший егерь. – Довольные хоть?

– Сам доволен. Веселый, шутит. Немец и румын тоже ничего, хоть и замерзли как цуцики. А венгр этот, товарищ Кадар, смурной. Не пойми чего ему надо – уж это разве не охота была? Одних свиней завалили пятнадцать штук.

– Ежели бы я их три месяца солью не прикармливал, хрен бы они хоть одного поимели, стрелки, – пробормотал егерь Щеголенко.

– Что? Разговорчики. – Ермалюк приблизился к нему вплотную. – Что-то больно болтать стал. Я давно уже замечаю. Давно к тебе присматриваюсь.

– Не связывайся ты с ними, – нервно шепнул Щеголенко старший егерь. – Сколько раз тебе говорил, они ж охрана, как псы, им везде все такое чудится, мерещится, чего и не было никогда ни у кого. Не дразни лихо, пока оно тихо. Чего тебе с ними делить? Сам тебя любит, отличает, возит вон всегда с собой, ты у него на охоте главный мастер, а им, конечно, завидно такое твое положение. А ты помалкивай себе.

– Да я и так молчу. Сказать уж совсем, что ли, ничего нельзя? – Егерь Щеголенко вспылил.

Гул трактора в чаще. Сорочий заполошный стрекот. Багровые полосы на снегу.

Егерь Щеголенко вытер окровавленную финку и спрятал ее снова за голенище. Когда выпрямился, краем глаза засек какое-то движение справа в ельнике, окружавшем поляну. Обернулся, всматриваясь, нет, померещилось. Тень среди снега и темных стволов… Нет, и правда померещилось.

– Закругляйтесь тут по-быстрому, – распорядился Ермалюк. – Леонид Ильич просил всех поблагодарить, всех без исключения. Молодцы, говорит, постарались. Так что молите бога…

– Что? – Егерь Щеголенко обернулся к нему.

– Моли бога, говорю, придурок.

– Что ты сказал, повтори.

– Эй, эй, эй, вы что, очумели? Сашка, замолчь, остынь, я сказал! – Старший егерь вклинился между ними. – Слушай, это, майор, ты тоже… того… Значит, поблагодарил Сам-то? Вот и хорошо, выходит, потрафили, угодили. Ну а это… А дальше-то что? Останутся они или как? У нас в гостевом доме будут или…

– Или. Уезжают. Там секретарь обкома уже часа полтора как дожидается по стойке «смирно». – Офицер охраны в чине майора, как было известно егерю Щеголенко, усмехнулся. – В доме приемов в Соргино будут ужинать, там все уже готово, так что вы тут можете отбой бить во все склянки. И давайте закругляйтесь здесь. И ты тоже давай закругляйся, – бросил он хмурому Щеголенко.

Снег. Запах хвои.

Запах дыма.

Запах крови.

– Айда девятый квадрат еще пройдем с тобой, глянем, – предложил старший егерь, явно стараясь увести ершистого Щеголенко с поляны. – Может, осталась там какая животина неучтенная. Пальба-то какая с вышек шла, точно канонада.

Они углубились в лес. Миновали одну из деревянных охотничьих вышек. Снег под ней был истоптан. Всюду валялись стреляные гильзы, окурки.

– Да, охота, – вздохнул старший егерь. – Любят они это дело. Вот и до смоленских лесов добрались. В прошлый-то раз в Беловежскую Пущу ездили. А осенью к чеху в Карпаты. А в Югославию Ильич тебя с собой брал?

Щеголенко кивнул. Он снова оглянулся. Ему опять почудилось там, сзади, среди снега и ельника, какое-то движение. Подозрительное движение, какое-то странное, рваное, неровное, лишенное пластики, присущей любому дикому животному.

– Ты чего, Саш?

– Ничего, так. Броз Тито тот еще стрелок, хотя и старик уже совсем.

– Там с флажками охота была, кажется, да? Ну, конечно, потешились всласть. Про флажки-то здорово этот хрипатый поет…

– Кто? – спросил Щеголенко.

– Ну этот, как его… Высоцкий, что ли. Тот, что на Колдунье женился. Тут на днях Вальке Купцовой, ну, что на пульте охраны у нас сидит, Жеребенко две катушки записей новых приволок.

– А что, Валька до сих пор еще того, работает? Ей же рожать вот-вот…

– Да, видно, еще терпимо пока. Интересно, кто ж ей это удружил? Молчит! Уж к ней и парторг подступал, я слышал, просил настоятельно имя отца ребенка назвать. Ведь это явно из наших кто-то ее в койку-то… А она молчит, не признается, ни гугу никому. А на работу выходит, сидит себе в своем закутке. У нее ж там техники навалом, пульт, прослушка, ну и магнитофон, конечно, импортный. Так вот записи с концерта этого хриплого. Мы прямо животы надорвали – там и про дурдом, и про Зинку, и про евреев – про все поет. И про охоту тоже. Про охоту на волков. Строка там прям в самую точку – мол, бьются до рвоты и волки, и егеря… И пятна красные флажков на снегу…

– Слушай, что это там, по-твоему, а? – тихо сказал егерь Щеголенко.

– Где?

– Вон, за сосной.

Старший егерь вгляделся. И… то ли снег был тому причиной, то ли блики закатного солнца, то ли тени февральские фиолетовые колдовские, но почудилось ему… Почудилось такое, что прошиб его пот.

Под старой сосной в снегу лежало тело. Старший егерь ясно увидел выброшенную вперед руку со скрюченными, сведенными судорогой пальцами.

«Подстрелили… Так и есть, мать моя женщина, прикончили кого-то… Вот те и случай на охоте… Вот тебе и благодарность… Мать моя, это ж дело подсудное – убийство».

От волнения он аж зажмурился. Услышал хруст снега и удивленное восклицание Щеголенко. Открыл глаза, ожидая, что вот сейчас все это обрушится на его голову как лавина (ведь за организацию охоты и расстановку людей в лесу отвечал лично он). Скрюченные пальцы, впившиеся в снег, лицо мертвеца и…

Рука, которую он так ясно видел, видел даже с зажмуренными в приступе острой паники глазами, обернулась волчьей лапой с когтями.

Под сосной в снегу лежал труп огромного волка со свалявшейся на боках шерстью странного изжелта-бурого, совсем не зимнего, а какого-то непонятного окраса.

Старший егерь, человек бывалый, отважный, сначала остановился как вкопанный. Потом попятился. Затем взял себя в руки. Ладно, чего не бывает на охоте. Тем более такой – полной амбиций, нервов, надежд – великой красной императорской охоте, где пестрит в глазах от генсеков из братских стран Варшавского блока, где не дай бог ошибиться, напортачить, не суметь угодить, не дай бог прогневить Самого Главного Генсека, который так любит охоту и все, что с ней связано.

Рука со скрюченными пальцами, впившимися в снег, – он же видел ее своими собственными глазами. Что же это он, ослеп? Или на какое-то мгновение сошел с ума? Отключился? Сорвался с катушек?

А сейчас перед ним широкая волчья лапа с кривыми когтями. И волчья морда, ощерившая клыки.

– Ни хрена себе. – Егерь Щеголенко обошел вокруг, утаптывая снег. – Вот это зверюга, прямо тигр, а не волк, сколько ж в нем от морды до хвоста-то? Черт, рулетку бы сюда, смерить… И откуда тут ему взяться? Вообще-то в заказнике волки есть, как не быть им, но… Да и с лесником здешним мы говорили на этот счет, он ничего такого… Эй, ты чего это?

– Ничего. – Старший егерь сглотнул ком в горле. – А ты, Саш… это… Ты лучше отойди, не трогай, не касайся его!

Щеголенко с изумлением воззрился на коллегу. Чего это он орет? Ну ЧП, конечно, во время кабаньей охоты волчина из лесу выскочил. Ну и напоролся на пулю. Кто же это его уложил? Крови вроде не видно. Значит, с одного выстрела сняли. Чей же это трофей? Товарища Хонеккера, или товарища Кадара, или товарища Чаушеску? А может, Сам ему пулю в башку влепил из оптической дальнобойной?

– Крови вроде не видно, – вслух повторил Щеголенко.

– И следов тоже, – хрипло сказал старший егерь. – Ни волчьих, ни чьих кругом.

– Откуда бы ему тут взяться? – Щеголенко нагнулся.

Волчий глаз – тусклый, желтый, мертвый. Разинутая пасть, точно в приступе смертной зевоты. И клыки, такие клычищи… Ах ты, волк-волчище, государь ты наш, волк, батюшка, император зимнего леса…

– Слушай, его бы сфотографировать да смерить, хорош собака, на чучело сгодится. Как Самому-то потом доложим, что вот, мол, во время охоты был добыт и скорее всего вами, – егерь Щеголенко усмехнулся. – Ты давай сходи, позови сюда наших, и фотоаппарат пусть захватят. А я его покараулю, а то, видишь, снег какой, пока туда-сюда мыкаемся, тут все заметет, не найдем потом ни хрена.

– Саш, черт с ним совсем, пойдем оба отсюда, – старший егерь потянул его за рукав.

– Да ты что? Иди, я тут побуду, веревкой ему лапы задние завяжу и, может, вон на тот сук вздерну, – Щеголенко указал на сосну. – Сподручнее фотографировать будет, весь метраж налицо, а то в таких сугробах неловко.

Прежде чем нырнуть в заросли, старший егерь обернулся: вот такое расстояние отделяло его тогда от сосны, когда он так ясно увидел в снегу тело и руку, белую бескровную кисть, пальцы, скрюченные, как когти. И что же видно сейчас ему отсюда, с этого безопасного расстояния? Видна сосна, виден Щеголенко, разматывающий веревку, и… Видно что-то темное, бесформенное в снегу, что-то непонятное, неподвижное, бездыханное, мертвое. Не человек, не зверь, не волк. Трофей?

Щеголенко помахал ему: ну что же ты, торопись, не до ночи же тут торчать? Ну, уж конечно, не до ночи.

НЕ ДАЙ МНЕ БОЖЕ ОКАЗАТЬСЯ ТУТ В ЛЕСУ НОЧЬЮ…

Старший егерь, тяжело дыша, проваливаясь в глубокий снег, напролом сквозь кусты ринулся назад за подмогой. Туда, где все так привычно, знакомо – дым костров, говор, смех, гвалт, туда, где люди, охрана, солдаты, бронетранспортеры. Щеголенко просил рулетку и фотокамеру. Сейчас он направит туда людей из охотхозяйства, пусть и занимаются этим волком. Пусть потом охрана доложит Самому, а уж Сам решит, на счет кого из высоких партийных гостей записать знатный трофей. А он, старший егерь, НИЧЕГО ТАКОГО ОСОБЕННОГО не видел. Просто померещилось от напряжения, от усталости, давление, наверное, подскочило, и приключился какой-нибудь сосудистый спазм, вызвавший глюк, видение.

Волчья лапа с кривыми когтями, похожими на крючья. Полоснет такая лапа, с живого скальп снимет, пикнуть не успеешь…

Впопыхах старший егерь сделал то, что до этого не делал никогда в жизни, – сбился с курса, забрал немного вправо. Поляна, где считали кабаньи трофеи, оказалась в стороне.

Оранжевое солнце падало в безвременье, опускалось за край земли – в смоленские снега, в темную ночь. Сумерки сгущались. Со стороны гостевого дома по шоссе в направлении шлагбаума, бронетранспортеров, охраняющих въезд-выезд с территории охотничьего заказника, медленно двигалась вереница черных правительственных лимузинов. Высокие гости отбывали восвояси.

А примерно в километре от главной дороги, ведущей в охотхозяйство, на лесной просеке вот уже почти четверть часа натужно буксовала в снегу «Скорая помощь». Пока весь личный состав обеспечивал в лесу «охотничьи мероприятия», в гостевом доме случилось в общем-то ожидаемое, но весьма несвоевременное ЧП. У старшего лейтенанта роты охраны зданий Валентины Купцовой (той самой, которая слушала на казенном магнитофоне записи Высоцкого) начались родовые схватки. Роды были явно преждевременные, но делать было нечего: дежурный срочно вызвал из райцентра «Скорую». «Скорая» примчалась, но вместо бригады акушеров за роженицей прибыл один лишь молоденький медбрат.

Старшего лейтенанта Купцову повезли в местный роддом. Но на просеке «Скорая» застряла среди ухабов и сугробов. И некому, некому было помочь в заповедном лесу. Шофер, матюгаясь, жал на газ. Роженица, вытянувшаяся на кушетке, застеленной клеенкой, стонала, кусала губы, крепилась, крепилась, глотала слезы, терпела, терпела… И вот, не в силах больше сдерживаться, визгливо, страшно заорала.

– Потерпите, прошу вас! – Медбрат, испуганный, взъерошенный, выскочил на снег с намерением подтолкнуть застрявшую машину.

Выскочил и увидел старшего егеря, которого, наверное, сама нелегкая занесла так далеко от поляны – сюда, на глухой проселок.

– Помогите! У нас женщина рожает! – медбрат замахал руками.

Старший егерь подбежал – задыхающийся, мокрый от пота. Он был рад… черт возьми, никогда в жизни он не был так рад, так счастлив увидеть… эту вот воняющую бензином жестянку, этого пацана в белом халате… он был счастлив безмерно, что…

ЧТО ВСЕ ЭТО было НОРМОЙ. И он сам был в норме. А тот сосудистый непонятный спазм там, в лесу, та сосна и то, что валялось в снегу под ней, мертвая падаль, эта тварь…

НИЧЕГО ТАКОГО НЕ БЫЛО. ОН НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ. ПРОСТО ПОМЕРЕЩИЛОСЬ СО СТРАХА.

– Раз-два, взяли! Еще раз взяли! – с ходу вместе с медбратом старший егерь налег плечом на кузов «Скорой». – А ну давай, давай, давай, еще, еще!

– Ничего не получается, – санитар сдался первым. – Намертво завязли!

Из «Скорой» послышался крик роженицы.

– Бегите за помощью, – медбрат ринулся внутрь. – Ее надо срочно в роддом, я тут один не справлюсь.

Итак, помощь требовалась уже не только Щеголенко, и старший егерь наддал ходу.

Старший лейтенант Купцова снова отчаянно и страшно закричала от боли. И вопль этот, вой лес усилил зимним эхом стократно.

Егерь Щеголенко резко выпрямился. Что это было? Там – далеко, а может, близко. Кажется, со стороны дороги, а может, и в чаще. Так кричит жертва в лапах хищника, когда он, этот хищник лесной, бросается из засады, всаживая клыки в живую плоть.

Откуда взялся тут этот волк, размером с хорошую телку? Слишком крупный даже и для заказника?

Щеголенко обмотал задние ноги волка веревкой, затянул крепкий узел, попробовал веревку. Выдержит вес? Ничего, выдержит. На дерево вздернуть трофей – оно даже к лучшему. Сейчас темнеет уже, когда там еще напарник с фотоаппаратом обернется. Не фотографировать же для личного охотничьего альбома генсека при фонарях? Завтра с утреца вернемся сюда, сделаем снимки качественные. А волк ночь повисит таким вот макаром, как висельник, зато никакие падальщики навроде росомахи до него не доберутся.

Щеголенко зашел сзади и потянул за веревку. Потом примерился, размахнулся и перекинул свободный конец через сук, нависший над поляной.

И тут над лесом пронесся снова тот странный звук – крик, вой. И лес его снова услышал и принял, усилил, а затем заглушил, оборвал порывом ветра.

Щеголенко, напрягшись, потянул веревку на себя. Тело волка в снегу дрогнуло, подалось. Задние лапы, стянутые путами, приподнялись. Это Щеголенко видел. Он не видел другого: мертвые зрачки в желтых мертвых волчьих глазах, припорошенных снегом, внезапно сузились, а потом расширились, полыхнув черной искрой.

Эх, взяли! Еще раз взяли!

Тело висело на сосне, слегка раскачиваясь. Щеголенко закрепил веревку вокруг ствола. Передние лапы болтались примерно в метре от земли. Голова волка была на уровне лица Щеголенко. Он смотрел на трофей. Затем потянулся к волчьей морде, хотелось пощупать мех, дотронуться до оскаленных клыков.

«Милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви, наша лодка, плыви. – Лесную тишину вспорола песенка, эстрадная птичка-невеличка из включенного на полную громкость транзистора. – Сердцу хочется ласковой песни и хорошей большой любви».

Сердцу хочется…

К сосне, к Щеголенко, к волку-трофею из заснеженных зарослей шагнул тот самый майор охраны Ермалюк – охотничья куртка на одном плече, как ментик гусарский, на шее транзистор болтается, в руке – пистолет (для офицера охраны с ним привычнее даже на охоте).

– Это еще что за дрянь? – спросил он громко, распространяя вокруг крепкий коньячный запах (улимонили высокие гости на черных лимузинах, пора себе и это самое позволить, маленько нервы расслабить).

– Не видишь, что ли, волк. Случайно подстрелили.

– То есть как это случайно? – Майор Ермалюк подошел к трофею, оглядел. – А кто разрешил?

– Никто не разрешал, он сам откуда-то выскочил, ну и под выстрелы с вышек, видно, попал. – Щеголенко чувствовал злость и досаду.

– Кто разрешил, я тебя спрашиваю! Правительственная охота, все мероприятия согласованы, объекты утверждены, а тут это… эта вот дрянь, хищник. – Майор Ермалюк резким жестом ухватил вздернутого на сосну волка за вздыбленный загривок.

«И хорошей большой любви», – прохрипел транзистор, и это было последнее, что услышал лес, окруживший их стеной со всех сторон.

Тело, вздернутое на дыбу, изогнулось стальной пружиной. Щеголенко увидел огромную волчью лапу с кривыми когтями, она рассекла воздух, как теннисная ракетка, и ударила наотмашь…

Фонтан крови из разорванных шейных артерий взвился вверх, и что-то круглое, как мяч, живое, орущее от боли, а через секунду уже мертвое было отброшено и покатилось, покатилось, покатилось по снегу, пятная его алым.

Голова майора охраны отлетела к ногам Щеголенко, а тело майора охраны мешком свалилось на землю.

Затрещала натянутая веревка и оборвалась, лопнула как струна. Щеголенко упал навзничь и не успел подняться: НЕЧТО обрушилось на него сверху, вгрызаясь клыками в горло, забивая распяленный в крике рот вонючей звериной шерстью…

Когда трое лесников заказника под предводительством старшего егеря в сгустившихся сумерках вышли на поляну к сосне, транзистор в снегу все еще играл: передавали эстрадный концерт. «А нам все равно, а нам все равно, пусть боимся мы волка и…» – пел Юрий Никулин.

Ремешок транзистора почернел от крови. Один из лесников, увидев то, что предстало их взору, согнулся пополам в неудержимом приступе рвоты.

Обезглавленное тело, обмотанный ремешком транзистора кровавый обрубок шеи, сведенная судорогой рука, сжимающая табельный пистолет…

Старший егерь споткнулся о труп Щеголенко. У него было разорвано горло. На снегу багровела лужа натекшей крови.

На ветке сосны над их головами болтался обрывок веревки.

– Оба мертвые, Щеголенко Сашка… я же только что… полчаса назад тут, – старший егерь затравленно оглянулся. – А где волк? Где следы? Где волчьи следы?!

И словно в ответ ему эхом бабахнул в лесу далекий выстрел.

– Это на просеке, там, где «Скорая» завязла, ты ж туда солдата из охраны на тракторе направил! – крикнул один из лесников, сдергивая с плеча карабин.

Они мчались, не разбирая дороги, и лес, каждый квадрат которого они все знали как свои пять пальцев, выглядел так, будто это был совсем другой лес, лес-незнакомец, чужой лес. Сумерки ли тому были виной или их собственное душевное состояние, а может, проделки лешего, который порой куролесит даже в суперзакрытых правительственных сверхохраняемых охотничьих угодьях? А может, это были проделки и еще кого-то, имени которого лесники – люди бывалые, отважные, ходившие и на кабана, и на волка, и на медведя, – не поминали всуе.

Просека была уже почти вся скрыта тьмой. Единственным пятном света были фары трактора, который, урча мотором, отчего-то съехал в кювет. Посветив в кабину фонарем, старший егерь увидел там белое от страха лицо водителя. Потом оказалось, что это водитель «Скорой помощи», бросивший свою машину и закрывшийся в тракторе.

Двери «Скорой» были распахнуты настежь. Под колесами лежал медбрат – лицо его было ободрано, на плече зияли рваные раны. Но он был жив, дышал.

Внутри, в кузове «Скорой», в свете фонаря плясали снежинки. Старший егерь увидел женщину на больничной клеенке и с трудом узнал ее: неужели это Купцова – Валя Купцова? Внизу, на полу, что-то пискнуло, закряхтело, а потом закричало надсадно и громко, оглушая, требуя спасения.

Это был новорожденный младенец. Потрясенный старший егерь скинул с себя охотничий бушлат и завернул в него голое сморщенное тельце, оно дергалось в его руках, извивалось, как червяк, и орало, орало…

Медбрата вытащили из-под колес, лесник прижал к его губам фляжку с водкой, тот глотнул, закашлялся. Два исполненных ужаса глаза глянули на них.

– Где ОНО?

– Что? Кто? Что тут было? Кто вас ранил? Где наш человек, который приехал за вами на тракторе?

– Я… я не знаю, что это было. Оно выскочило из леса и ворвалось к нам. Я роды принимал, роды начались преждевременно, и я делал все возможное… Оно отшвырнуло меня прочь…

– Мы слышали выстрел. Где наш человек?

– Он стрелял в него, не знаю, попал ли… Оно утащило его в лес…

– Оно? Волк, ты это хочешь сказать, парень?

– Я не знаю, может, и волк… Оно было огромным, обросшим шерстью, оно сначала было на четвереньках, а потом… потом оно… господи боже… Оно убило ребенка?

Из «Скорой» послышался детский писк.

– Никаких следов! – крикнул один из лесников, шаря лучом фонаря по окружающим просеку сугробам. – Я не нашел никакого следа – ни из лесу, ни назад в лес!

А снег все падал, падал. Свет от включенных фар трактора упирался в стену леса. Дальше тьма была непроглядной. Мотор трактора работал вхолостую, и только один этот механический звук внушал хоть какую-то уверенность, возвращая к реальности.

Наши дни

А что есть реальность? Нечто, данное нам в ощущении, а может, в снах о прошлом? Нечто, что мы можем слышать, обонять, осязать, даже когда глаза наши закрыты, а сердце как обручем стиснуто ужасом, трепетом, сумасшедшим восторгом, безумием?..

Рев мотора.

Запах бензина.

Вкус крови из прикушенной губы.

Это ли не есть самая настоящая и единственная реальность? Вкус собственной крови… Единственная нить, связывающая вас с внешним миром, когда глаза ваши закрыты, а память подернута мглой? Снежинки, пляшущие в пятне желтого света, леденящий холод, которым встретил вас этот мир тридцать пять лет назад…

Просеки никакой не было и в помине. Было шоссе, были сумерки, на фоне леса тлели дорожные фонари. Где-то совсем близко дачная подмосковная станция Узловая. Туда подходила электричка. А по шоссе мчался мотоциклист. Хромированная металлическая сияющая громада «Харлея» в сочетании с черной кожей и аспидным мотоциклетным шлемом, похожим на инопланетный хай-тек.

Рев мотора.

Запах бензина.

Скорость…

В иные мгновения именно скорость составляла главный смысл жизни того, кто вот уже тридцать пять лет звался Олегом Купцовым по прозвищу Гай среди друзей, которых у него было немного, женщин, которые водились у него всегда в огромном количестве, и соперников – байкеров, которых он, не будучи сам настоящим, истинным байкером, в глубине души презирал как некую низшую, недостойную внимания и зависти неполноценную расу.

Сияющая громада «Харлея», тянущаяся стальной струной, льнущая резиной к дороге, упругий ветер в лицо – еще секунда, и все это пронесется мимо станции Узловой, где нет ничего, кроме платформы, разъезда, автобусной остановки и дома путевого обходчика с покосившимся забором, грядками картошки да гнилым курятником.

На платформу с электрички сходили пассажиры. Одна из пассажирок – пожилая, худая как жердь – волокла за собой тяжело нагруженную коляску. Она как раз собиралась переходить шоссе, но, завидев мотоциклиста, суетливо повернула – от греха. Мотоциклист на полной скорости пронесся мимо и вдруг резко, со скрежетом, затормозил. Стоя на обочине, женщина увидела, как странно завиляла вся эта мощная ревущая хромированная громада – завиляла, разом теряя силу, напор. И вот уже она катит, точнее, ползет, как неуклюжая черепаха, как будто тот, кто сидит в седле, утратил весь свой кураж или заснул на ходу, а может, ослеп?

Женщина с тяжелой тележкой перебежала дорогу и скрылась в сумерках. Олег Купцов по прозвищу Гай остановился, медленно обернулся.

Он еще издали заметил женщину на обочине. У него было острое зрение. Женщина в сумерках с хозяйственной сумкой в замызганной голубой ветровке – сутулая, пожилая. Именно такой он видел в последний раз свою мать. Ее вывела на прогулку санитарка. Мать волочила за собой сумку на колесиках. Во время прогулок по закрытому больничному двору она всегда тащила за собой эту кладь. На дне сумки хранились «сокровища», которые мать собирала все долгие годы, проведенные в больнице закрытого типа: разрозненные листы календаря, открытки, старые зубные щетки, резиновый мячик.

В тот раз она плюнула в сторону Гая, и медсестра со вздохом посоветовала ему немедленно уйти и пока больше не настаивать на свидании с матерью.

Он и не настаивал.

Мать дважды пыталась задушить его, когда он был грудным. Тогда ей поставили диагноз: послеродовая горячка. Затем диагноз поменяли: острый психоз.

В следующую их встречу – ему тогда было семь лет – мать в присутствии своего старшего брата и его жены, которые взяли Гая на воспитание, стоя на безопасном расстоянии, словно он был заразный, прокаженный, долго пристально всматривалась в его лицо. Он помнил этот взгляд – блестящий, липкий, ему казалось, что по лицу его ползает жирная навозная муха. «Уберите его, убейте его! – закричала мать, и лицо ее исказилось от отвращения и ужаса. – Проклятое отродье, зверь, зверюга! Убейте его!»

В тот год в Москве проходила Олимпиада. И Мишка улетал со стадиона на связке шаров. Олегу Купцову, который тогда еще не имел прозвища Гай, снился по ночам один и тот же сон. Это его привязывают к связке шаров и запускают в небо, как мишень. А потом лихие охотники расстреливают его и воздушные шары из ружей под крики сумасшедшей матери: убейте, убейте его, убейте зверя!

Та старуха с кошелкой на колесиках, возникшая в сумерках на обочине как призрак…

ПОЧЕМУ СТАЛО ВДРУГ ТАК ТРУДНО ДЫШАТЬ?!

Гай отстегнул ремешок и рывком снял с головы мотоциклетный шлем. Мимо проплыли покосившийся забор, чахлый огородишко, сломанная калитка.

В этот вечер путевому обходчику Панкову, вернувшемуся домой из бани и выпившему по случаю «обмыва» чекушку, снился какой-то нехороший тяжкий сон. Вроде и прилег-то всего на часок до вечера, когда самая работа – надо вставать, начинать обход, пропуская скорые поезда. А тут такая хрень снится: будто на его огород кто-то забрался чужой – зверь, хищник. И собака, что привязана во дворе, сначала лаем заходилась, а теперь все воет, скулит от страха. И куры в курятнике квохчут как оглашенные, а коза – та и вовсе мечется в закутке, обреченно, остервенело блея.

Во дворе в сумеречной мгле что-то движется. Чья-то тень – косматая комета. Подкрадывается к дому, заглядывает в окно террасы. И собака, забившись в будку, уже даже не воет, по-щенячьи визжит от смертного страха.

Обходчик Панков проснулся в поту. Мать вашу… да что ж это… а собака-то и правда воет, скулит.

Он сполз с кровати, выглянул в окно: у дома силуэт – что-то черное, или, может быть, это в глазах черно?

Мужик еще не старый, крепкий, Панков хоть и выпивал, но был не робкого десятка. Прихватив тяжелую кочергу, он распахнул дверь.

На завалинке у крыльца – незнакомец, затянутый в кожу, бессильно привалился спиной к доскам. У ног на земле черный шлем от мотоцикла.

– Эй, ты чего тут?

Незнакомец медленно поднял голову.

– Пошел отсюда, здесь тебе не сквер городской! Ты что, и калитку еще мне сломал, падла?

Незнакомец с усилием, цепляясь за крыльцо, начал подниматься, выпрямляться во весь свой немалый рост.

Собака, заползшая в конуру, едва он ступил на дорожку между грядок, начала визжать так, словно ее ошпарили кипятком.

И этот визг, полный ужаса, подействовал на обходчика Панкова как холодный душ. Он отпрянул и быстро захлопнул дверь, задвинул засов, заорав:

– Сейчас в милицию позвоню, пошел отсюда, ублюдок занюханный!

С треском вылетели деревянные плашки, окно террасы осыпалось со звоном и грохотом: Олег Купцов по прозвищу Гай выбил его рукой в кожаной перчатке.

Глава 2

Императорский гей

Лондон. Наши дни

– Позади остался Гайд-парк, мы его только что с вами проехали, слева можете видеть знаменитые Кенсингтонские сады, здесь расположен Кенсингтонский дворец, где до 1997 года проживала принцесса Диана.

Салон автобуса, переполненного русскими туристами, захлестнула волна любопытства: все головы повернулись, тела заерзали в креслах, руки с цифровыми камерами потянулись к окнам. И только один турист – Игорь Деметриос упорно глядел в противоположную сторону. Не поддаваться чужому внешнему влиянию – это было чисто профессиональной его чертой, заповедью, которую он соблюдал всегда и везде, даже в отпуске.

Игорь Деметриос – дипломированный психолог– психотерапевт, вот уже несколько лет успешно занимающийся в Москве частной практикой, в этот свой отпуск решил съездить в Лондон. Купил в турфирме на Солянке стандартный тур «Лондон экскурсионный» и практически сразу в поездке жестоко разочаровался. Шумно, людно, туристический автобус, собирающий соотечественников по всем отелям от Сохо до вокзала Паддингтон, битком набит. Все галдят как галки, орут как грачи, все какие-то вздрюченные, точно и не отдыхать приехали. На обзорной экскурсии по городу молоденького гида закидали вопросами на засыпку. Он все по программе: вот, леди и джентльмены, Биг-Бен, вот Вестминстерское аббатство, вот собор Святого Павла, вот вам, пожалуйста, Тауэр, восхищайтесь. А ему со всех сторон на разные голоса:

– А где тут у вас универмаг Харродс?

– Покажите дом, который купил Абрамович!

– Где живет Мадонна?

– Отель «Миллениум», где Литвиненко прикончили, близко отсюда? Это на какой стрит? Суши-бар там еще был какой-то японский… Радиоактивно там все еще или уже дезактивировали?

– Где у вас тут Березовский обосновался?

Сады Кенсингтона и дворец леди Ди были все из той же оперы. Игорь Деметриос, по роду своей профессии вынужденный быть терпимым и снисходительным к человеческим слабостям, чувствовал, что все, баста – закипает от досады. Плюнуть надо было на экскурсию и отправиться самому смотреть Лондон в одиночестве. Заблудиться в Сохо сладко и беспечно и бросить якорь в каком-нибудь пабе «Адмирал Дункан», где тусовались представители нетрадиционной ориентации. И, быть может, встретить за стойкой голубую мечту, увы, так и не встреченную в Москве: парня из фильма «Карты, деньги, два ствола», только чтобы похож был непременно на Вигго Мортенсена в роли русского братка с крутыми наколками.

Голубые мечты – ядовитые змеи, жалят в самые-самые интимные наши места и не дают, не дают, не дают нам расслабиться, оторваться даже на отдыхе, даже в матери городов вселенских, туманном Лондоне.

Игорь Деметриос тряхнул головой: не спи, солдат, замерзнешь. Это все предки, конечно: дед – грек, бабка – гречанка, крымская кровь, чертов портвейн. Но заблудиться в Сохо одному, без соотечественников, было бы в кайф. Ну ничего, он сегодня к вечеру свое наверстает.

– Мы проезжаем по набережным Темзы, позади осталось знаменитое колесо обозрения «Лондонский глаз» на южном берегу. Перед нами мост Виксхолл-бридж, современное здание, что перед вами, – это штаб-квартира английской разведки «МИ-6».

Розовое здание, похожее на халдейский храм, точно щитами, прикрытое темными стеклами, проплыло за окном автобуса. Над Темзой свинцовой стеной вставали тучи. День был солнечным и ясным, и, наверное, от этого тучи теперь казались черными горами, вот-вот готовыми обрушиться в реку. Но через пару минут солнце утонуло в облачности и стало просто серо. По крыше автобуса забарабанил дождь.

– Типичная лондонская погода, – с мягкой улыбкой, точно смакуя, объявил гид.

Автобус добрался до конечной точки маршрута на площади перед Британским музеем. Дождь лил как из ведра. Игорь Деметриос – без зонта, в промокшей насквозь белой футболке, раздумывал недолго. Нечего было раздумывать: такси не видно, потоп. И даже смена караула… «Мне только что позвонили из тур-агентства, – объявил гид еще в салоне, – к сожалению, смена караула перед королевским дворцом ввиду погодных условий отменяется, так что, леди и джентльмены, наша экскурсия закончится не у Букингемского дворца, а у Британского музея».

Такси – лондонский кеб мог умчать Игоря Деметриоса в Сохо или куда глаза глядят, но в такую погоду и такси, видно, на фиг залило. Серая громада музея, античный портик, туристы, жавшиеся под его своды, как овцы. Ничего не оставалось, как войти – посетить, скоротать, переждать, обсохнуть.

И лишь внутри Игорь Деметриос понял, что попал туда, куда нужно. В вестибюле бросался в глаза огромный плакат, анонсирующий недавно открывшуюся выставку: «Император Адриан: империя и конфликт». Человек образованный, Игорь Деметриос о римском императоре кое-что слыхал, но не это заставило его встать в хвост длиннющей очереди в кассу (на выставку в бесплатном Британском музее продавали билеты! И это уже о чем-то говорило). Занять очередь заставила его публика. Было, конечно, много туристов. Но было много и местных. И каких! Таких, пожалуй, и в Сохо в закрытом клубе не встретишь.

Держась за ручку, томно профланировала парочка: оба рыжие, истые шотландцы, кровь с молоком. А вот еще двое – эти вообще в обнимку, никого не стесняясь: совсем юнец и джентльмен постарше в рубашечке от Пол Смит в синюю полоску. А там и немцы – целый экскурсионный выводок, на футболках разводы гейской радуги. Панки – японцы с ярко-зелеными волосами, пухленькие девицы, оксфордского вида мужички, толстые леди в обтягивающих кожаных брюках с заклепками, и снова туристы, туристы – шведы, датчане.

– Двенадцать фунтов, офигеть! Я не пойду.

– Интересно же. И потом такой ажиотаж, ты только посмотри, Женя.

– Двенадцать фунтов билет! Это сколько в долларах, Жабик, ты посчитай.

– Не зови меня Жабиком.

– Можешь меня Жопиком звать.

– Дурак!

– Ну ты что… ну прости, ты шуток не понимаешь? Ладно, черт с ними, с фунтами, давай пойдем на эту выставку, раз уж так тебе хочется, все равно дождь.

Игорь Деметриос оглянулся: вот вы в Лондоне, стоите в очереди и кто же – кто, скажите, дышит вам в затылок? Конечно, вездесущие соотечественники. Жабик и Жопик – это ж надо!

За ним стояла пара. Очень приятные, относительно молодые, ровесники его – он и она. Она темноволосая, кругленькая – этакая ясноглазая простушка из числа «добрых товарищей», что как влезут в джинсы, кроссовки и в толстовку с капюшоном, так и в пир в этом прикиде, и в мир, и за границу. Он высокий, светлый, крепкого телосложения, жует мятную конфету. По виду типичный «славный малый», интеллект явно средний, зато подбородок квадратный, сильно развит плечевой пояс, грудные мышцы накачаны, чем явно гордится, выпячивая грудь колесом: вот, мол, какой я здоровый. А вы тут все – хилая банда, интеллигенты.

На выставку нужно было пройти в круглый читальный зал. Игорь Деметриос двигался в общем потоке, ощущая себя частью какого-то избранного и вместе с тем единого целого. Желтый свет… Гул голосов… Вообще-то совсем неплохо для начала отпуска в Лондоне. Можно, пожалуй, вспомнить украдкой и про голубые мечты…

На фоне темных декораций – гигантская мраморная голова императора, обломки колоссальной статуи. Круглый зал под куполом. Бюсты, доспехи, монеты, мозаика.

– Доставшаяся императору Адриану империя простиралась от Британии до Ближнего Востока.

И опять родная речь! Женщина-экскурсовод громко читала лекцию супружеской паре новых русских, что в отличие в других туристов не пожелали воспользоваться «трубками-гидами», которые раздавали при входе.

– Едва став императором, Адриан распорядился вывести войска из Месопотамии, то есть с территории современного Ирака, и, как вы понимаете, такое совпадение с современным положением вещей не может не…

Деметриос переходил от экспоната к экспонату, но больше наблюдал за посетителями. Вон тот бой в розовой рубашке, взгляд с поволокой, здорово было бы… Хотя вряд ли это возможно. Да и как завязать знакомство? «How do you do? Меня зовут Игорь, а вас как, сэр?» Вон паренек тоже ничего. Глаза горят, как у кошки. А смотрит… нет, не на меня и не на японца в зеленке, смотрит на мраморный бюст Антиноя, что выставлен в нише.

– Император Адриан остался в истории не столько как государственный деятель, сколько как лидер державы, впервые официально не скрывавший своей нетрадиционной сексуальной ориентации…

МОЛЧИ, ЖЕНЩИНА, ТЫ ВСЕ ТОЛЬКО ПОРТИШЬ СВОИМ ВСЕЗНАЙСТВОМ! Деметриос, который по профессии своей должен быть терпим и снисходителен ко всему, в том числе и к женскому всезнайству, был готов сейчас, в эту минуту, заткнуть этой досужей бабе-гиду рот кляпом из сахарной ваты. Помолчи, мы сами разберемся, мы тут для этого и собрались все вместе.

– Предметом страсти императора был юноша Антиной, вот его бюст перед вами. После трагической гибели любимца император…

Деметриос оценивающе оглядел любимца: красивый парень, жаль только, что мертвый. И уже так давно. Истлел, разложился, рыбы съели. Интересно, был брюнет или блондин? Сам Адриан бороду и кудри золотил специальной золотой пудрой, прыщи скрывал, прихорашивался, а этот мраморный парень… Он ему годился в сыновья.

Сбоку зависла все та же парочка соотечественников: он и она.

– Женечка, ты что?

– Ничего, все нормально, супер гуд.

– Не знаю, мне показалось…

– Супер гуд. Смотри, какие павлины.

Бронзовые золоченые павлины, привезенные на выставку из музеев Ватикана, и правда были гвоздем экспозиции. Перед ними, как и перед голой статуей Адриана в образе Марса, толпились зеваки. Но больше всего их было возле Антиноя.

– Смерть императорского гея была загадочна и покрыта тайной. По официальной версии он утонул в священном Ниле. Но по другой версии он покончил жизнь самоубийством, доведенный до отчаяния домогательствами императора. Некоторые же утверждали, что он был утоплен по приказу самого Адриана, который не мог простить ему отказа и измены…

– Женя, что с тобой?

– Я в порядке. Что ты пристала ко мне.

– Но ты… у тебя такое лицо…

– Оставь меня в покое. А ты что уставился на меня, забугорный? Ты что смотришь, что пялишься, ну?!

Игорь Деметриос вздрогнул. Скандал по-русски? Здесь, в круглом читальном зале, похожем на знаменитый Пантеон, на рафинированной выставке, привлекшей пол-Лондона?

– Что ты все пялишься на меня?!

Тот самый «славный малый» из очереди – бледный, взмокший, с искаженным какой-то кривой отчаянной гримасой физиономией, с неожиданной и непонятной силой и яростью оттолкнул от себя того самого джентльмена в розовой рубашке, который… Игорь Деметриос застыл от неожиданности. Джентльмен отлетел к стене, затянутой черным сукном, и едва-едва не свалил бесценную статую голого императора в образе Марса. В зале закричали, к месту происшествия ринулись дюжие секьюрити. Один подхватил под мышки соотечественника, двое других надвинулись на возмутителя спокойствия, явно собираясь вывести его силой из зала, но…

– А вам что надо? – все так же бешено тот отшвырнул их от себя. – Пошли к дьяволу… ни за что не дамся… нет!

Секьюрити применили прием, завязалась настоящая потасовка, в результате которой странный бузотер был опрокинут и прижат к полу. Он орал, выплевывая из себя бессвязные ругательства, потом вдруг рванул ворот щегольской рубашки поло с такой силой, что треснула ткань. Один из охранников начал звонить по мобильному, явно вызывая в зал полицию.

Игорь Деметриос протиснулся вперед. О, теперь он видел – это не просто хулиганская пьяная выходка, от парня там, в вестибюле музея, и пивом-то не пахло. Это что-то другое, возможно, как раз по его профилю.

– Женька, милый… ну помогите же кто-нибудь, ему плохо! Моему мужу плохо! – возле охранников металась та самая темноволосая нимфа по имени Жабик.

– Пропустите, я врач, – по-английски возвестил Деметриос. Охранники ослабили хватку. Но поверженный больше не сопротивлялся. Глаза его были полузакрыты, кулаки стиснуты, из груди со свистом вырывалось дыхание.

Игорь Деметриос наклонился.

– Не дамся, сдохну, не дамся… больше никогда… Не хочу, нет… Вода… тут везде вода… захлебнусь… все равно ни за что… сдохну, суки, захлебнусь, но не дамся больше…

Соотечественник, бормотавший помертвелыми губами, внезапно закашлялся гулко и надсадно. Деметриос моментально повернул его на бок, чтобы освободить, облегчить удушье. Это было не похоже на эпилептический припадок, о котором он вначале подумал. Это было что-то совсем другое. Припадок, но… Человек на полу кашлял, его буквально выворачивало наизнанку. Деметриос приподнял его голову. Он подумал… нет, он не видел такого на практике, но этот парень… Здесь, на мраморном музейном полу, он ведет себя… черт, он ведет себя точь-в-точь как утопленник, вытащенный на берег, чьи легкие и дыхательные пути еще не освободились от воды. Но никакой воды нет. Только дождь, барабанящий там, снаружи, которого тут, в круглом зале, даже не слышно.


Врач-психотерапевт всегда остается самим собой даже за границей, даже на отдыхе. Профессия, которой столько отдано, ставшая твоим призванием, всегда берет свое даже над сугубо личным. По крайней мере у Игоря Деметриоса это всегда было так.

От неприятного инцидента на выставке их отделяло уже три дня. Они сидели в пабе, расположенном в двух шагах от отеля: Игорь Деметриос и его новые знакомые – он и она, Евгений и Евгения Ермаковы. Именно так они представились ему. Оказалось, что и в отеле они остановились в одном и том же. Базовых отелей в этом туре было всего три. Этот, на Стренде, вполне приличный и расположен прекрасно, оттого и выбрали.

Было девять часов вечера, Лондон сиял огнями, как пряничный домик. Деметриос, успевший побывать за эти дни везде, где хотелось, был настроен на благодушную сентиментальную волну. Хотелось действовать, помогать, волонтерствовать только оттого, что на душе было славно. Только от того, что сам он здесь, в этом городе, в котором почти все время шел дождь, ощущал себя счастливым и свободным. А тут – соотечественники, у которых что-то приключилось. Что-то такое странное, чему они сами никак, кажется, не найдут объяснения. И от этого на их лицах – тревога и растерянность. Случай интересный, очень даже интересный с точки зрения его профессии. Пожалуй, ничего подобного в его практике не встречалось. Те два московских случая тоже интересные, и он продолжит активно ими заниматься сразу по возвращении, но этот лондонский эпизод…

Ермаков сидел напротив него рядом с женой, пил пиво. Деметриос вспомнил, как они вывели Евгения из Британского музея. Какое-то время он был не совсем адекватен, правда, это быстро прошло. С охранниками музея и полицией, слава богу, все как-то удалось замять тогда.

– Много успели посмотреть? – спросила его Женя Ермакова.

– Весь день бродил. Этот город как воронка, затягивает, околдовывает.

– А мы в номере просидели до обеда. Я телевизор пыталась смотреть. Так, тоска… Новости сплошные, нас все за Грузию полощут.

– Наподдали грузинам. – Ермаков стиснул бокал с пивом. – Мало еще, я б не так поступил.

– Вы служили в армии? – спросил Деметриос.

– Служил. Как все, срочную когда-то.

– Ну положим, служат сейчас не все, – Деметриос усмехнулся. – А насчет военного конфликта… Война в любом своем проявлении ужасна, гибельна. И вообще разве не комфортнее, не разумнее быть неотъемлемой частью всего этого, – он повел рукой, словно обнимая паб, где за тесными столиками локоть к локтю сидели вперемешку туристы, англичане, – ища компромиссы, избегая конфронтации? Здесь, в Лондоне, как-то все по-другому. Мне вот, не скрою, очень нравится старая Европа, я хочу, чтобы мы были с ней, в ней, а не отторгались. Всегда и для всех быть чужаками – удел скучный.

– Какие еще, к черту, компромиссы, когда они…

– Вы первый раз в Англии? – быстро перебил его Деметриос.

– Мы в отпуск сначала во Францию хотели ехать, ну а потом на Лондон быстро переиграли, – встряла Женя. – У нас после свадьбы толком ничего такого не было пафосного, никакой поездки, вот и решили устроить себе.

– Вы давно женаты?

– Уже полтора года.

– Поздравляю вас, – Деметриос поднял бокал. – Ваше здоровье.

– Нет, ваше здоровье. – Женя покачала головой. – Так выручили вы нас. Если бы не вы, его, наверное, в полицию бы забрали, а там доказывай, что он не пьян был. Что это… господи, что же это было-то?

Деметриос посмотрел на Ермакова. Тот напрягся, на скулах заиграли желваки.

– Ничего подобного никогда? – спросил Игорь.

Ермаков покачал головой.

– Но это была просто выставка. Разные экспонаты, этот император, его смазливый мальчишка, эти посетители, в общем-то весьма забавные безобидные люди… Что же вас так напугало там, а?

– С чего вы взяли, что я испугался?

– Ну не напугало, потрясло… Может быть, что-то напомнило? Какая-то ассоциация возникла?

– Ничего не было.

– Не хотите об этом говорить? Совсем-совсем? – тихо спросил Деметриос.

Ермаков молчал.

– Молчание не всегда золото, Женя. Некоторые вещи лучше отпустить на волю, не копить в себе. Иначе до нового взрыва недалеко.

– Вам до меня какое дело, Игорь?

– Ну, я еще там тогда вам говорил, я психотерапевт, у меня пациенты в Москве, приходят на консультацию, за советом. Ваш случай, мне кажется, в чем-то уникальный. Пока, правда, я не разобрался.

– Я не псих.

– Конечно, нет.

– Вы дорого берете за свои консультации?

– У меня много весьма обеспеченных клиентов. С кого-то я беру больше, с кого-то могу взять по минимуму, если случай меня как врача интересует.

Ермаков пил пиво.

– Может быть, мы поговорим в Москве? – вкрадчиво спросил Деметриос. – Вы ведь оба москвичи?

– Женя ко мне из Питера переехал, мы на Профсоюзной живем, – ответила Женя.

– А у меня офис в центре, в Калашном переулке, сразу за Театром Маяковского. Вот моя визитка, – Деметриос подал карточку Ермакову. – Тут телефоны, и мобильный и рабочий.

Женя выхватила карточку у мужа. На румяном личике ее была написана решимость. Деметриос понял, что пациент придет к нему на прием. Она – жена, она заставит. Жабик ты мой прекрасный…

Профессиональный долг был исполнен. Игорь Деметриос ощущал прилив бодрости. Теперь можно и расслабиться. Расплатиться в пабе, голоснуть такси и смыться со Стренда. И закончить лондонскую ночь, конечно же, в Сохо на какой-нибудь Олд-Комптонстрит в самом отвязном и безалаберном на свете заведении, куда не преминула бы заглянуть, живи она сейчас, сладкая парочка – Адриан и гей его императорского величества.

Реклама Apple…

Нескончаемый поток машин…

А где-то там, в пелене дождя, мост Ватерлоо, перекинутый через священный Нил, и прямо по курсу – кремлевские башни с рубиновыми звездами.

Глава 3

«Зенит – Манчестер Юнайтед», или ответный ход

Москва. Наши дни

– Что он делает? Нет, что он делает?! Бить надо, бить по воротам! Удар! Го-о… Убью, мазила!

«Павел Погребняк запускает мяч выше…»

– Какой момент коту под хвост!

Катя Петровская, капитан милиции, криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области, едва не оглохла. Муж Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне «Драгоценный В.А.», вопил так, что в баре дрожали стекла.

Нелегкая занесла их в этот спортбар на Таганке после театра. В театр Катя завлекла Драгоценного почти насильно. Ей хотелось посмотреть любимовское «Горе от ума». Драгоценный поначалу согласие приобщиться к искусству дал. Он вообще старался угождать Кате, идти у нее на поводу. Всего несколько дней отделяли их от долгой разлуки. Драгоценный должен был сопровождать своего работодателя Чугунова, у которого вот уже сколько лет являлся и начальником личной охраны, и главой безопасности, и чем-то вроде топ-менеджера по всем вопросам, в Германию. Старый Чугунов страдал от диабета, и в Германии ему предстояла операция на ногах. Драгоценный отправлялся вместе с ним, и в перспективе на несколько месяцев вперед у него не было ничего светлого, кроме госпиталей и реабилитационных клиник. Между ним и работодателем с годами установились совершенно особые отношения. У старого Чугунова был солидный капитал, но не было детей. Начальника своей личной охраны он называл «сынок» и, старея, страшась болезни и смерти, цеплялся за него, порой капризничая как ребенок, беспрестанно требуя сочувствия и внимания.

Катя была от такого положения дел не в восторге. Пробовала возражать. Но Драгоценный отвечал одно: «Я своего старика не брошу. А ты недели через три возьмешь отпуск и приедешь ко мне в Германию. Клиника под Мюнхеном, пока дед мой в себя будет приходить, найдем чем с тобой заняться».

Именно ввиду скорой разлуки он старался исполнять все, о чем Катя его просила. Или почти все. Согласился вот пойти в театр. Правда, когда узнал, что это не то «Горе от ума», которое смотрел Путин, то тут же попытался взять свое согласие назад. Но Катя и сама не хуже хворого старика Чугунова умела капризничать и добиваться своего.

В театре Драгоценный все время смотрел на часы. И ерзал как на иголках. Катя в толк взять не могла, ведь кажется, нравится ему спектакль.

Из театра он ее выдернул, как морковку с грядки, потащил куда-то по улице и втолкнул, как показалось Кате, в первый попавшийся бар. Лицо его при этом светилось истинным вдохновением. Через минуту Катя поняла причину, осознала, что ей предстоит. По телевизору начиналась трансляция матча «Зенит» – «Манчестер Юнайтед». Посиделки в баре и дикие, совершенно первобытные вопли являлись расплатой за «Вон из Москвы, сюда я больше не ездок».

«Наших болельщиков на трибунах однозначно больше. „Зенит“ – бело-голубые…»

Комментатор в телевизоре захлебывался. Катя вяло ковыряла вилкой колечки жареных кальмаров. Закуска к пиву.

«Трибуны питерцев слышно хорошо. Болельщики скандируют. Угловой! Опасный момент… На Флетчера высокий навес…»

В баре было не так уж и много болельщиков. Москва наблюдала за потугами «Зенита» с ироническим прищуром. Но те, кто собрался в баре, орали, свистели и гоготали – один за десятерых.

Катя косилась на мужа. Вот и симпатичный он у нее, хорош собой, бродяга, и костюм этот черный у него классный, и белая рубашка, так что же сейчас у него такая свирепая бандитская рожа? Ведь это всего-навсего футбол. Это же надо так из себя выходить?

«Штрафной в ворота „Манчестера“. Еще одна передача! Бить надо! Штанга! Руни пробил, Малофеев выручил! Погребняк вносит мяч в сетку ворот!»

ГО-О-О-ОЛ!!

– Красиво забили! Браво, питерские!

– Чего питерские, и так совсем уже на голову сели.

– «Спартак» бы попробовал.

– «Спартак» еще себя покажет.

– Вадик, – позвала Катя робко.

– Подожди.

Катя вздохнула. Прямо сросся с этим теликом над стойкой бара. На поле мельтешили игроки – судорожные перебежки, отчаянная решимость забить. Кате отчего-то вдруг вспомнились строчки «Бармаглота» из «Алисы»: «Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве».

«Футболисты на своей половине и очень грамотно прикрывают дыры, куда можно проскочить…»

Хливкие шорьки пырялись…

«Вы послушайте, что творится на трибунах. Болельщики поют, скандируют. Они зажгли флэшфайеры».

«И хрюкотали зелюки…» – Катя смотрела на Драгоценного, с горящими глазами он издавал горлом какие-то утробные звуки – ярости, азарта, восторга.

«Раз-два-раз-два, горит трава… Ува! Ува! И голова барабардает с плеч…»

Пестренький мячик катился по зеленой травке, и с ним, только с ним, казалось, была в этот миг связана жизнь и судьба Драгоценного.

«Ну и пусть, пусть орет, разоряется. Пусть делает что хочет. Пусть. Уедет вот скоро, надолго уедет, как я буду без него, это ужасно, это невозможно». Катя тоже смотрела на экран.

«Как здорово действует Анюков, какой прорыв…»

– Что он делает, что он делает, бить надо, бить… Что ж это он делает, подлец!

За окном давно «варкалось», Таганку окутала августовская ночь. В перерыве Драгоценный влил в себя бог знает сколько пива. Сграбастал грустную Катю за руку, поцеловал в запястье.

– Моя жена!

Телик бармен в перерыве переключил на НТВ, чтобы клиенты не скучали. Шла передача Владимира Соловьева.

– И тут тоже про англичан, – хмыкнул кто-то пьяненький за соседним столиком. – Совсем опупели с ними.

Упоминались убийство в Лондоне Литвиненко, радиоактивный полоний, отель «Миллениум», спецслужбы. В баре на Таганке в ожидании второго тайма и на это смотрели с прищуром.

Соловьев заковыристо беседовал с депутатом Луговым. Катя гипнотизировала Драгоценного: эй, обернись ко мне, это я, твоя жена, я люблю тебя…

– Спорить готов на что угодно, – Драгоценный обернулся к ней. – Просто так все это не кончится. Будет от них ответный ход.

– От кого от них? – Кате так хотелось взъерошить мужу затылок, опустить голову ему на плечо, почувствовать себя в полной его власти в кольце объятий.

– От английской разведки. Или я ничего не смыслю в этих ребятах из «МИ-6». – Драгоценный хмыкнул. – Чего б там ни было с этим лондонским жмуриком, но на полоний в центре Лондона ответный ход со своей стороны они сделают. Они пацаны серьезные, ушлые. И это будет тот еще ход.

Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве…

Ну, поцелуй же меня, что ты там про какую-то разведку заладил. То про разведку, то про футбол…

– Катька, все, атас, второй тайм, прекрати меня тормошить, – Драгоценный отстранился. – Вообще как ты себя ведешь?

Пестренький мячик снова «барабардал» по зелененькой травке, как чья-то забубенная срубленная головка. И вся жизнь и судьба опять, казалось, серебряной нитью были связаны с ним одним.

Катя поняла, что скоро, совсем скоро она окажется совсем одна. ОНА И ПРЕДСТАВИТЬ НЕ МОГЛА СЕБЕ, ЧТО ЕЕ ЖДЕТ.

Глава 4

Облицовочный камень

Ленинский проспект перекрыли как раз в тот момент, когда очередь на движение под зеленый светофор дошла в нескончаемом потоке машин до Владимира Жуковского. Тронуться должен был с места, а тут вместо зеленого – красный, и гаишник показывает жестами: стоять, не рыпаться. И все это, когда дико опаздываешь на работу. Опаздываешь после вынужденного прогула, насчет которого только вчера униженно объяснялся с шефом по телефону: «Не могу выйти, потому что мои семейные обстоятельства…»

«Привезли облицовочный камень для вестибюля, – проскрипел шеф. – Владимир Николаевич, это ваши прямые обязанности – следить за ремонтными работами здания».

Прямые обязанности сорокадвухлетнего офисного служащего, который когда-то учился на юриста, а вкалывает менеджером, по сути совмещая должность завхоза и коменданта здания. Юристов сейчас как вшей, переизбыток. Въедливым, опытным практикам-крючкотворам мест не хватает, а тут он, Жуковский, который и дня не работал ни в адвокатуре, ни в суде, ни в нотариате.

Образование всегда было его больным местом. Жуковский стиснул руль. Не то что у братца Алешки. Он всегда и везде был первый – в школе золотой медалист, в университете. В школе учителя в один голос твердили: «Мальчик гениально одарен». Когда в 1973 году Володька Жуковский пошел в школу, он уже тогда был братом того самого Жуковского Алексея, который в свои двенадцать лет участвовал в математических олимпиадах для старшеклассников.

О нем уже тогда трубили во все медные трубы. Трубят и сейчас. Косвенно трубят почти каждый божий день.

Вот на сиденье газета «Аргументы недели». И там статейка. В пробке стоишь на Ленинском, отчего же не глянуть статейку. «Испытания авиабомбы объемного взрыва прошли на военном полигоне в Баренцевом море. Военные засекретили почти все данные, но они дают понять, что итоги испытаний превзошли их самые смелые прогнозы. Военные утверждают, что боеприпас создан с использованием нанотехнологий. На практике это может означать применение композитных взрывчатых веществ, спроектированных на атомарном уровне».

Может, другой и не обратит внимания на статейку, а ему, Жуковскому-младшему, ясно: старший братец и тут постарался, проявил себя как выдающийся, гениальный…

Владимир Жуковский стиснул руль, стиснул зубы. И тут по резервной полосе мимо них, томящихся в пробке, промчался кортеж: черные джипы с мигалками, черный микроавтобус, машины сопровождения. Ах-ах-ах, что вы, что вы…

Нет, это не брат. Это кто-то покруче, повыше, но… Брат тоже сейчас может вот так – проехаться с ветерком. Имеет полное законное право. Он много чего имеет сейчас.

«Алеша всего добился сам. И он нам поможет. Он и так нам всегда помогает. Я попрошу его, и он…» – а это уже слова жены Оксаны. Вот бабы – суки лживые, выходила ведь за него, дочь вон ему родила какую. А теперь, когда старший брат Алешка высоко взлетел – рукой не достать, только он у нее на языке, только о нем она целыми днями и твердит: Алексей добился, Алексей помогает, Алексей выручит, позвонит, даст денег…

Черных с мигалками давно и след простыл. Но путь по-прежнему закрыт. Кого-то еще ждут. Может, брата Алешеньку?

Жуковский скомкал «Аргументы недели». И тут же устыдился своего порыва. Тихо, тихо, надо держать себя в руках. Надо контролировать себя, не доводя дело до срыва, а то будет как в прошлый раз…

В тот раз он, кажется, напугал Оксану, по крайней мере, она не ожидала от него такой вспышки ярости. Это было в присутствии тещи, та вечно суется во все. И такой момент, как замена кухни, конечно же, не могла пропустить. Он предложил взять кредит в банке на покупку новой кухни. А жена Оксана… Она так мило улыбнулась: зачем кредит, Вовка, мы попросим денег в долг у Алеши, он мне сказал, что мы можем всегда располагать им. Не надо будет платить проценты, просто попросим у него в долг, и все.

Это «и все» и ее глупая улыбка заставили его тогда… кажется, он что-то разбил в этой чертовой кухне. С тещей случилась истерика – он, видите ли, ее до смерти напугал. Ведьма… Они всегда с Оксаной заодно. И всегда говорят о брате. Причем в превосходной степени, почти с мистическим восторгом. А когда увидели его по телевизору на заседании Госсовета, то вообще… Укрепление национальной безопасности страны – тема государственной важности. Особенно после «пятидневной войны». У них были такие лица, словно это божество явилось им обеим на телеэкране. Он вырубил телевизор и шваркнул пульт об стену. И тогда… Тогда жена обратилась к этому Деметриосу – психотерапевту. От кого-то из подруг услышала о нем и поставила ему, Владимиру, ультиматум: или пройдешь курс в несколько сеансов, или «мы с мамой и с дочкой переедем на время жить в дом Алексея, он не имеет ничего против».

Братец в своей христианской благотворительности бедным родственникам и на это был способен – дать приют его перепуганному семейству.

Конечно, там все условия, там обслуга, это же фактически правительственная резиденция. И он там один живет – холостой, занятый по горло делами государственной важности в системе организации вопросов обороны и безопасности. Какой-то суперсовременный сверхзасекреченный военный проект, объединяющий сразу несколько отраслей, несколько направлений, связанных с нанотехнологиями на атомарном уровне.

ЧТО ЕЩЕ ЗА ЧЕРТОВО СЛОВО ЭТИ НАНОТЕХНОЛОГИИ? Почему я, я – Владимир Жуковский, понятия не имею, что это за чертово волшебное слово? И почему мой брат это знает, и для него, ученого, оно открывает такие возможности в области государственной карьеры, менеджмента самого высокого уровня. Почти мировые перспективы… Да еще правительственная резиденция на Рублевке, обслуга, охрана. Живет там совсем один, даже собаки не завел – некогда, говорит, брат Володя, одна работа, только работа, приезжаю домой в двенадцать ночи, уезжаю в семь утра. А ночью бывает звонок – то из Минобороны, то из ядерного института, а то из Кремля.

Охрана…

Стриженые лужайки ухоженного парка…

Залитый огнями зал заседаний Госсовета…

Жена Оксана, наверное, не прочь сменить их двухкомнатную квартирку на эту самую резиденцию. Квартирка для них двоих сразу после свадьбы была ничего. Но потом родилась дочка, а к ней пластырем прилипла теща, переехала, перебралась плотно, что называется, намертво и…

«Прекрасная женщина твоя Оксана, – сказал ему как-то брат. – Вот мне бы такую найти. А я, видишь, не нашел, не умел найти. Сорок семь мне, а я все дома своего не имею. Сплошная казенщина».

Охрана…

Стриженые лужайки…

Пуленепробиваемый «Мерседес» с мигалкой и водителем в бронежилете…

Он что же, братец, жалуется, что ли, на ВСЕ ЭТО?!

Тихо, тихо, только не надо, возьми себя в руки… Зависть… Нет, братец, это не зависть, это что-то другое… Другое…

Если бы это ты ехал сейчас мимо по резервной полосе, то это было бы совсем нестерпимо, невозможно… Но это не ты. И слава богу… слава богу… Обошлось… Обошлось?

Пластиковый обод руля, который Владимир Жуковский чувствовал под пальцами всего секунду назад, словно растаял, растворился в воздухе, отравленном бензиновой гарью. И сами эти руки стали иными, как будто уменьшились в размерах. На тыльной стороне выступили пятнышки цыпок. Это когда они с братом Алешкой возились с головастиками – пересаживали их в банки со свежей водой. Это было на даче под Москвой. Кажется, дачная станция Узловая, да, там они жили в то лето. Сколько же лет назад это было? Тысяча? Миллион?

А цыпки-то на руках – вот они до сих пор… Брат Алешка был старше его, но никогда не задирал носа. Он всегда был самый верный его защитник – и в школе, и на даче от местных пацанов. Он был добрым – даже головастиков жалел, выхаживал, воду заставлял менять, чтобы не сдохли. Он был умным, всегда что-то читал, решал, какие-то формулы чертил на полях. А в школе он был в совете пионерской дружины, а сейчас вон в Госсовете, в правительстве…

А цыпки-то на руках?!

«Не надо будет платить проценты, мы попросим денег в долг у Алексея» – это сказала жена Оксана. Тогда там, на даче, он вообще и думать не думал, что когда-то у него будет жена. Он… ОН ПОМНИЛ ВСЕ ТАК ЯСНО, ТАК ОТЧЕТЛИВО. Они жили на даче, и брат защищал его от местных, чтобы не обижали, не лупили. Даже дрался из-за него. А ему на лето по внеклассному чтению задали кучу книжек прочитать. И это было так скучно. Но однажды брат сказал ему: есть книжка про шпионов, не оторвешься. Это была «Судьба барабанщика» Аркадия Гайдара. Они все тогда были такие пионеры, такие пионеры…

Что же это такое происходит? Светофора не видно, не разобрать, какой там свет горит – красный ли по-прежнему или зеленый. Не сигналят, значит, движение закрыто, но отчего же тогда…

Владимир Жуковский увидел свои руки – детские руки в цыпках. Как произошла с ним такая метаморфоза, он не мог уяснить себе вот уже сколько лет – но это бывало с ним, случалось. И в последнее время все чаще, чаще, чаще…

Желтые кожаные сандалии, детские сандалии на загорелых ногах. Коленка в зеленке, свежие царапины, капли пота на лбу. Он куда-то бежит. Бежит так, словно от этого зависит все, ВСЕ ЗАВИСИТ.

НАДО УСПЕТЬ.

Потом спускается по какой-то обрывистой тропинке. Тянет сыростью и еще чем-то затхлым, вонью какой-то тянет, тленом, мертвечиной. Но он не должен бояться. Он должен…

Перед глазами стена – серый камень, паутина трещин, поросших мохом. Серый камень, какие-то развалины. Здесь есть тайник, расщелина. Он сует туда руку и с придушенным криком отдергивает – что-то черное, блестящее, многоногое, шевеля усами, поводя хитиновыми челюстями, нацеливается на его пальцы. Насекомое, мерзость, трупоед… Ну, трупоед, тебе сейчас будет пожива.

Он не должен ничего бояться. Разве это не слова его брата? Он так любил повторять их. Смелый, благородный, гениальный мальчик… Мальчик…

Мальчик с руками в цыпках, с голыми коленками в зеленке, одетый в шорты и защитного цвета курточку, мальчик в пилотке и красном галстуке сует руку в тайник и вытаскивает что-то, завернутое в лист лопуха. Это пистолет системы «браунинг». Владимир Жуковский чувствует пальцами холодок его рукоятки. Он видит это как бы со стороны и вместе с тем – это он сам там, внизу, припав по-лягушачьи на корточки перед этими серыми камнями, руинами чего-то «бывшего», поросшего травой, кустами. Это раздвоение пугает его всегда больше всего. Раздвоение – это шизофрения. Неужели шиза? Но об этом они с этим чертовым психологом пока что не говорили…

«Надо контролировать себя. Принимать лекарства. Я выпишу вам. Это совершенно безвредный препарат, однако не злоупотребляйте».

Он и не злоупотреблял. Выпил всего одну таблетку и забросил. Пальцы чувствуют холод металла. И Ленинского проспекта никакого нет. Есть только сырой овраг, из которого нужно выбираться наружу, чтобы…

Мальчик карабкается по тропинке вверх. И вот уже – солнце, пятна на летней траве, дачная дорожка. А на ней фигура.

В той памятной книжке «Судьба барабанщика» двое шпионов давали деру с дачи. Только было это не под Москвой на станции Узловой, а под Киевом. Двое взрослых шпионов, врагов. А тут на дачной дорожке всего один. Всегда, вечно один ВРАГ.

Мальчик с голыми коленками в зеленке вскидывает пистолет, сдергивает предохранитель.

Фигура на дачной дорожке. Вот он идет. Вот замечает. Поднимает руку к лицу, защищаясь. Поздно! Выстрел.

ВЫСТРЕЛ!

Каждый раз пуля попадает в цель, но в разные места. Иногда в глаз, и он лопается, как стеклянный шарик, пачкая слизью и кровью щеки, подбородок. Иногда пуля попадает в пах, и наружу на метр бьет фонтан крови из пробитой артерии. Иногда пуля попадает в сердце. И тот, в кого она попала, падает, словно подкошенный, даже не охнув. Но это неинтересно. Лучше когда пуля попадает в живот, пробивая брюшину. Потому что тогда тот, в кого она попала, умирает не быстро, мучительно, царапая ногтями траву, хрипя и…

Мальчик с пистолетом подходит ближе. Наклоняется над телом. Сейчас, вот сейчас он так близко, так близко, что можно даже увидеть бисеринки пота на его детских висках. Подбритый детский затылок, нежную ложбинку на шее. Вот он оборачивается.

Блаженная улыбка кривит его губы. Потом верхняя губа вздергивается, словно в оскале, обнажая острые клыки, которые впиваются в…

Владимир Жуковский укусил себя за кисть. Все, я сказал ВСЕ, довольно, хватит!

Это ВСЕ. И больше не будет ничего. Только Ленинский проспект. Только дорога. Дорога…

Он не сумасшедший.

Даже если ВСЕ ЭТО повторяется раз от раза все ярче, все сильнее, он не сумасшедший.

Он едет на работу. Он управляет своей машиной. Вон и светофор горит зеленый.

Как будто и не было ничего – пробки, правительственного кортежа, «браунинга», спрятанного там, в расщелине среди серых камней.

Как будто не было ничего.

Ничего. Никогда.

В офис, расположенный в Соймоновском переулке, Владимир Жуковский вошел с десятиминутным опозданием. Отметил карточку регистрации на пульте охраны. И застыл, словно его внезапно ударило громом.

В просторном вестибюле нового офисного здания, которое занимал инвестиционный фонд «Евразиягрупп Лимитед», кипели отделочные ремонтные работы. Целая бригада штукатуров и каменщиков декорировала стены облицовочными плитами из серо-зеленого мрамора.

Бригадир, завидев опоздавшего Жуковского, поспешил к нему: облицовочный камень привезли вчера в его отсутствие и спешно начали работы, стараясь уложиться в контракт и в смету.

– Владимир Николаевич, мы эту часть вчера уже почти закончили…

– Это что? – спросил Жуковский, указывая на серую стену. Ту самую стену, которая здесь и сейчас окружала его со всех сторон. Не оставляя выхода, не оставляя надежды.

– ЭТО ЧТО???

– Это плитка… облицовочный камень…

– Это что?! – взревел Жуковский (которого в офисе в общем-то держали за тихого, неконфликтного сотрудника. Неудачника по полной программе.) – Это что такое, я вас спрашиваю?!

Он схватил молоток, забытый кем-то из рабочих на стремянке, и с размаха ударил по облицованной мрамором стене.

По серой матовой глади зазмеились трещины. Несколько плиток с грохотом отвалилось.

Глава 5

Первое знакомство

Знакомство «вприглядку» состоялось у Кати с четой Жуковских – Владимиром и Оксаной и Алексеем Николаевичем Жуковским на свадьбе Катиной подруги Нины Картвели.

Свадьба Нины и Марка Гольдера – это было первое, что вспомнила Катя после того, как проводила Драгоценного в аэропорт. Вечерний рейс, Драгоценный сопровождал своего хворого работодателя Чугунова: куча багажа, обслуга, старая жена работодателя, его секретарша-любовница, личный врач, медсестра. Это самое «сынок», которое повторял Чугунов Драгоценному к месту и не к месту, – все это почти бесило Катю. Умнее и тактичнее было остаться дома и не ехать в Шереметьево. Она и осталась. Простились, что называется, на пороге.

– Сразу позвоню, а ты готовься недельки через три ко мне, отпуск оформляй, – командовал Драгоценный.

– Хорошо, Вадик, я все сделаю.

Уехал. Улетел… Сокол ненаглядный. Катя долго стояла у окна, хотя видеть было некого и нечего – одну лишь Фрунзенскую набережную, реку, зелень парка на том берегу. Сокол мой…

Потом все было как обычно. Рядовой августовский вечер – не поехала на дачу, осталась в городе, потому что сокол, сокол ненаглядный улетел.

А ночью Катя проснулась в слезах. Подушка была мокрой. Так было жалко себя. Просто ужасно. Запоздалая реакция на разлуку. На «улет». И вспомнилось самое яркое из последних впечатлений перед разлукой: свадьба Нины и Марка Гольдера, на которой они были вместе с Драгоценным. Он и сам туда разрядился как жених, что бывало с ним крайне редко. И Катя по такому случаю разорилась, купила дорогое вечернее платье.

Свадебный банкет проходил в Кремлевском зале ресторана «Прага». Нина-невеста была похожа на маленькую снежную птичку – вся в белом, а долговязый Гольдер – шахматист, гроссмейстер – парил над ней как орел. Истинный орел. История их романа была трудной, порой трагичной, все происходило на глазах Кати, да Драгоценный под занавес сыграл в этой истории почти рыцарскую роль спасителя. Такое не забывается. Но Катя не любила вспоминать ТО. Лучше было помнить ЭТО – зал ресторана, переполненный гостями, счастливую Нину, гордого жениха в съехавшем от волнения чуть-чуть набок парадном галстуке.

«Горько!» – закричал Драгоценный. И это было лучшее, что слышал Марк Гольдер, – это было видно по его глазам и счастливой улыбке.

«Горько!»

Сейчас, ночью, одной Кате было так больно и так радостно это вспоминать. Чужое счастье… Но разве они с Драгоценным не были счастливы там?

Среди гостей на свадьбе представителей мира шахмат, о котором Катя имела весьма смутное представление, было немного. Больше было друзей Марка Гольдера – двое космонавтов, знаменитый футбольный тренер (Драгоценный не отходил от него весь вечер, обхаживая, словно красотку, и все добиваясь каких-то прогнозов на будущий чемпионат), оперный бас, предприниматели, ученые, музыканты.

Катя обратила внимание на очень милую молодую женщину. Нина сказала, что это Оксана Жуковская, двоюродная сестра Марка, и показала ее мужа Владимира. Сначала он не произвел на нее особого впечатления – лет сорока, по виду типичный офисный клерк. Но потом в связи с ажиотажем, который поднялся в банкетном зале, когда приехал его старший брат Алексей Жуковский, она пригляделась к нему повнимательнее.

То, что приехала важная персона, стало ясно сразу по количеству охранников, которые наводнили зал. А потом в двери вошел самого обычного вида мужчина в дорогом, но слегка помятом костюме. Костюм был для него обязательной, почти рабочей униформой, однако носить «как следует» он его не умел. Видно было, что привык он больше к курткам, свитерам и рубашкам в клетку, к майкам, к джинсам, кроссовкам. Относительно моложавое лицо его было все сплошь в сетке мелких морщин, и, когда он улыбался, они становились глубже, заметнее.

Он вошел в зал, обнял Гольдера, сгреб его в охапку – так здороваются только старые добрые верные товарищи. Потом поцеловал смутившуюся Нину.

– Он сюда прямо из Кремля с заседания Совета безопасности, – раздался позади Кати шепот. В толпе гостей всегда найдется этакий «знайка».

Жуковского-старшего почтительно окружили. Катя заметила, что преобладали в этом «кружке» в основном ученые и космонавты. Потом все сели за свадебный стол.

«Горько!»

Поцелуй…

«Горько!»

Вспоминать это ночью одной, без Драгоценного было… Эх, что поделаешь! Уехал. Уехал надолго. Оставил одну.

Утром Катя встала рано и на работу собиралась лениво. Кофе стыл. По Москве-реке под самыми окнами плыли навстречу друг другу два прогулочных теплохода.

«Это как два корабля, идущих навстречу. Ожидается первое столкновение разогнанных до световой скорости частиц. Пучок протонов…»

Там, за свадебным столом в «Праге», напротив Кати и Драгоценного сидели ученые-физики и знаменитый оперный бас – философ по жизни. Беседовали чинно на горячую тему последних дней: запуск Большого коллайдера в Европе. Кате казалось, что на свадьбе такая заумь – это слишком, но…

– По сути, это эксперимент вселенского масштаба. Примерить на себя роль создателя и понять, как все начиналось, – разве это не заманчиво? Как видите, не случилось никакого конца света, никакой «черной дыры». И вообще это дьявольски интересно – узнать…

– Вот именно дьявольски, – прогудел бас-философ. – Эх, многоуважаемые… Я понимаю, что в военном аспекте для таких, как наш Алексей Николаевич, занятых проблемами разработки новейших типов вооружений, это огромный шаг вперед, но в моральном, человеческом аспекте…

– При чем тут это?

– При том, что человеку вообще нравится изображать из себя бога. И при этом не знать, не понимать самого себя. Вселенную препарировать замахиваемся, а собственная душа – потемки. А внутри каждого из нас порой такое скрыто – такие бездны, такие «черные дыры». И справиться с ними нет никакой возможности – затягивают, подчиняют, разрушают, выплескиваются наружу, и человек сам себя не узнает, пугается до смерти. Греки вдалбливали: познай самого себя сначала. А уж потом за все остальное берись. А мы – этакие ящики Пандоры, где наши страхи, наше неверие, наши сомнения, зависть, тайные желания, наша боль в такой тугой узел сплелись, что и не развязать, не распутать, корчим из себя бог знает кого… точнее, черт знает кого…

Прогулочные теплоходы прогудели приветственно и разошлись. Катя подлила себе еще кофе. Вот тебе, душенька, и коллайдер…

Драгоценному пора бы и позвонить.

Писк мобильного настиг ее, когда она открывала ключом свой кабинет. Вот, только придете на работу, а вам уже звонят, вас хотят, вас требуют.

– Привет, зайчик, это я.

– Вадик? Как долетели?

– Нормально. Ты как?

– Хорошо. – Не рассказывать же, что проревела всю ночь, нос вон даже распух. – Я отлично.

– Ладно, мы со стариком сегодня по врачам. Ты давай не скучай там без меня, – тон у Драгоценного был самым деловитым.

– Не буду. Я тебя вспоминала.

– Уже? Хвалю. Ну ладно, шер ами, меня мой старик к себе призывает. Все, целую, не скучай.

НЕ БУДУ. Катя оглядела кабинет. Бросила сумку на стол. ОБЕЩАЮ, ЧТО НЕ БУДУ СКУЧАТЬ.

Глава 6

Бармаглот

«Не скучать» можно было, только занявшись работой. В пресс-центре ГУВД Московской области, где Катя трудилась криминальным обозревателем, в августе был сезон отпусков. Такой сезон был и во всем главке. Подозрительное затишье царило и в криминальных сводках, словно все братки, урки, маньяки и воры дружно двинули «на юга».

Квартирные кражи, угоны, бытовые разборки на почве пьянства – Катя тщетно просматривала сводки. Ничего стоящего.

Но она же собиралась «не скучать». Слово вот дала… Спустилась в уголовный розыск. Прошла мимо запертого кабинета начальника отдела убийств Никиты Колосова. И этот сокол ясный тоже улетел. Сначала в отпуск, а затем, спешно вызванный оттуда, в сводную следственно-оперативную группу МВД и прокуратуры на Кавказ. И без него в розыске стало как-то пусто-пусто…

Ничего, незаменимых у нас нет. Катя даже разозлилась. Ну все, все куда-то отвалили! А кто не отвалил, так тому до нее дела нет никакого. Сережа Мещерский в Греции, у него лето – самый горячий сезон, его фирма туристическая бабки заколачивает. У Нинки медовый месяц, у подружки Анфисы сердечные дрязги с возлюбленным, с которым они вроде как совсем расстались, разругались в пух, ан вот опять как капельки ртути потянулись, устремились друг к другу. Как те чертовы протоны в том чертовом коллайдере.

ЧЕГО ОН ПРИВЯЗАЛСЯ КО МНЕ С САМОГО УТРА, ЭТОТ КОЛЛАЙДЕР? Вообще что это за дрянь такая? И при чем тут это самое «познай сначала себя»?

ВСЕ РАВНО НЕ БУДУ СКУЧАТЬ. Займусь делом. Любым, которое вот сейчас под руку подвернется.

Катя постучала в дверь кабинета заместителя начальника управления розыска Федора Матвеевича Гущина. Вот и не нужно нам никакого Колосова Никиты…

Гущин – полный, лысый (свою лысину он еще молодецки брил а-ля Гоша Куценко), флегматичный пятидесятишестилетний «профи» – сидел за столом, с тоской вперяясь в новенький ноутбук.

– Федор Матвеевич, здравствуйте, а я к вам. Есть что интересное, а то «Вестник Подмосковья» материал требует, а у нас ничего в запасе.

– Приветствую, Екатерина Сергеевна. Ничего стоящего внимания прессы. Вы вот все время на компьютере пишете, ловко пишете, не глянете, что тут у меня за петрушка такая? А то я вконец потерялся с этой вашей техникой.

Катя глянула, «петрушка» была локальной внутриглавковской сетью, Гущин просто открыл не тот файл.

– Ух ты, вот что значит молодежь. – Для Гущина, привыкшего за свои тридцать пять лет службы к картотеке, Интернет был камнем преткновения. – Екатерина, есть одно убийство в Красногорске – я туда выезжаю. Так, ничего особенного: с целью ограбления. Если желаете, то…

На безрыбье и «с целью ограбления» сгодится. Катя быстро вернулась к себе в кабинет, собралась.

И машина у полковника Гущина Федора Матвеевича была круче, чем у майора Колосова. Тот гонял на битой «бээмвухе», водил всегда сам. А тут тоже «БМВ», только новехонький и шофер – богатырь в бронежилете.

– Женщина убита в своей квартире. Сомнений нет – хотели ограбить. – Гущин сам толком еще был не в курсе. – Что-то там со способом проникновения чудно, прокурор Красногорска звонил мне, просил подъехать, посоветоваться.

Где кончилась Москва и начался Красногорск, Катя так и не поняла: и тут и там новостройки, гигантские жилые комплексы вставали как горы по обеим сторонам улицы. Въехали во двор девятнадцатиэтажной башни салатового цвета. Во дворе было полно милицейских машин.

Прокурор Красногорска встретил Гущина у подъезда. Катя стояла в сторонке, чтобы не мешать, но и одновременно так, чтобы все слышать.

– Соседи сообщили в милицию. В квартире кошка дико орала, они стали в дверь звонить, а хозяйка не открывает. Но они точно знали, что она дома должна быть. Вечером накануне в лифте вместе ехали. Фамилия хозяйки Лукьянова, зовут Вероника Валерьевна. Дверь пришлось взломать. Там сейчас эксперты, следователь наш.

– Как убита?

– Два пулевых ранения – оба в голову.

Они поднимались наверх во вместительном грузовом лифте. Катя считала – десятый, двенадцатый, четырнадцатый этаж. Высоко жила эта бедняга.

В прихожей однокомнатной квартиры работали эксперты. Осматривали входную дверь.

Катя следом за Гущиным прошла внутрь: комната просторная, светлая. Днем – гостиная, ночью, когда диван хозяйка раскладывала, превращается в спальню. Широкое ложе, застеленное черным шелковым постельным бельем. На таком, слава богу, крови не видно. А ее должно быть немало – два пулевых ранения в голову. Хозяйка лежит на диване, свесившись до половины. Светлые крашеные волосы метут пол. Поза неестественная, тряпочная, мертвая поза.

Судмедэксперт и двое оперативников осторожно перевернули тело. Катя едва не сплоховала, не отвернулась суетливо, испуганно: мертвое лицо раздроблено пулями, правый глаз отсутствует – вытек.

А кругом в комнате, превращенной в спальню, – разгром: ящики шкафа-купе выворочены, выпотрошены, одежда на полу, тут же разные мелочи. Правда, музыкальный центр и плазменный телевизор на месте, но возле стойки полно разбросано дисков. Катя наступила на дискету. А где ее компьютер?

– Лукьянова Вероника, тридцать четыре года. Квартира была куплена ею три года назад, когда дом заселяли, – доложил Гущину старший оперативной группы. – Два пулевых ранения в голову с близкого расстояния, одну из гильз мы нашли. Видимо, преступник пользовался глушителем. Лукьянова спала, когда он забрался в квартиру через окно.

– Через окно? Вы в своем уме? Тут же четырнадцатый этаж. – Гущин подошел к окну.

Катя тоже подошла, стараясь не глядеть на тело на диване. Стреляли с близкого расстояния. Прямо с подоконника, что ли? Стреляли, выбили глаз. Но в комнате же было темно, раз она спала…

Катя из-за плеча Гущина выглянула в окно. Створка открыта. Лукьянова сама могла оставить окно открытым, август, ночи душные. Но разбить такой стеклопакет трудно, шума много, значит, он должен был видеть, что окно открыто. А можно ли это увидеть снизу, со двора, тем более ночью в темноте?

Было так высоко, что у Кати закружилась голова. Как он, этот убийца, проник сюда? Снизу – невозможно. Сверху, с крыши? Но там еще пять этажей. Катя, стараясь не дотрагиваться до подоконника, где могли остаться следы, отпечатки, высунулась наружу. Жить на такой верхотуре и быть убитой… Вон галка летит… И ЭТОТ, что ли, тоже прилетел? Галка что есть силы крыльями машет, летит, летит… ЛЕТИТ УЖАСНЫЙ БАРМАГЛОТ И ПЫЛКАЕТ ОГНЕМ… Ночной бармаглот, убийца с пистолетом неизвестно пока какой системы. Грабитель? Столько усилий, такой риск, чтобы проникнуть и… Что же он взял отсюда, украл?

– Преступник проник через окно, – твердо сказал старший группы, – наши сейчас крышу осматривают. Он ведь не только попал сюда через окно, он и ушел отсюда таким же способом.

– Что? А дверь? – Гущин кивнул в сторону прихожей.

– Дверь была закрыта изнутри на два замка, на засов-задвижку и на цепочку. МЧС тут почти полтора часа работало, вскрывало. Дверь железная. Лукьянова заперлась на ночь, но это ее не спасло.

– Время смерти примерно?

– Приблизительно около трех часов ночи. Она спала, – ответил судмедэксперт.

– Соседи выстрелов не слышали?

– Мы опросили всех – на лестничной площадке, снизу, сверху. Никто выстрелов не слышал. Был глушитель – однозначно.

– Но кто-то что-то, может, все же слышал, заметил?

– Там с жильцом с двенадцатого этажа наши разговаривают. Вроде он…

– Что из квартиры пропало? – Гущин пристально осматривал окно.

– Мобильного телефона ее мы не нашли пока, деньги – сумка там ее в прихожей вывернута, кошелька нет.

– Ювелирка?

– Не проверили еще.

– Проверяйте. У такой женщины, которая деньги на покупку квартиры нашла, должно быть что-то – колечки, золотишко. Он, этот подонок, он ведь тут что-то искал, по ящикам вон шарил. Не за мобильником же он сюда явился…

– Компьютера я не вижу, – тихо сказала Гущину Катя, – дискеты разбросаны, диски, возможно, у нее был персональный ноутбук.

Эксперты положили тело потерпевшей на пол. Белая шелковая ночная рубашка была вымазана кровью. Черное постельное белье сняли, аккуратно запаковали – пойдет на экспертизу.

– Кот ее где, который шум поднял? – спросил Гущин.

– Соседка пока забрала.

– Пойдемте, потолкуем с соседкой.

Соседка из двухкомнатной квартиры, расположенной рядом через стену, встретила их на пороге – испуганное серое лицо.

– Мы встали утром… И тут слышу – Дейзи орет так страшно, так по-звериному утробно орет… Дейзи у нее был просто чудо, персидский котик, такой ласковый, а тут вдруг точно с того света… Я позвонила в дверь Вероники, никакого ответа, а Дейзи совсем бешеный стал. Я снова позвонила, потом соседу позвонила, но он на работу опаздывал. Он мне сказал, вызывайте милицию, «Скорую», может быть, ей плохо, инфаркт. – Соседка покачала головой. – Господи боже, бедная… мы же только вечером с ней ехали в лифте. Она с покупками была, веселая. На такси приехала с покупками. У нее вообще деньги водились.

– Она где работала?

– Я точно не знаю. Но у нее работа была не такая, как у меня, когда целый день с десяти до семи. Она когда ходила, когда – нет. Но деньги у нее всегда были. В фирме, наверное, какой-то, она особо не распространялась на эту тему.

– А родственники ее? Родители?

– Не было у нее никого, одна она была. И мужа, как видите, не было.

– Но мужчина какой-то был, приятель?

– Не могу сказать. Я тут у нее никого не видела.

– А подруги?

– Тоже не бывали тут, хотя по телефону по мобильному ей кто-то часто звонил. Бывало, она еще из подъезда не выйдет, а ей уже трезвонят.

– Ювелирные изделия она носила?

– Да, конечно. Кольца, дорогие часы, очень дорогие, и еще что-то было – я не помню точно. Часы были на ней вечером накануне.

– Часов, кажется, нет, – сказал Гущин Кате, когда они вышли на лестничную клетку.

Сюда привели еще одного соседа с двенадцатого этажа. Молодой парень, совсем молодой.

– Вот гражданин говорит, что поздно вернулся вчера вечером и спать долго не ложился, по Интернету блуждал, – доложил оперативник.

Гущин кисло глянул на свидетеля.

– И что вы видели? – спросил он недоверчиво.

– Лично я ничего не видел. И выстрелов не слышал никаких. Я слышал мотоциклиста.

– Какого мотоциклиста?

– А я откуда знаю? – парень пожал плечами. – Придурок какой-то в два часа ночи промчался. Такая грохотуха, точно «Боинг»…

– Он что, въехал во двор – этот ночной мотоциклист?

– Понятия не имею. Нет, это с улицы шум шел.

– И во сколько это было? В два ночи?

– Скорее в половине третьего.

– С улицы шум… – хмыкнул Гущин. – Вот тебе и очевидцы. Ночью в доме, полном жильцов, убивают, грабят человека, а никто ничего, ни бельмеса. Одна зато кошку драную услыхала, другой мотоцикл… При чем тут мотоцикл?

– Федор Матвеевич! – окликнули Гущина из квартиры.

Катя следом за ним протиснулась в переполненную сотрудниками милиции прихожую.

– Мы закончили осмотр крыши, – доложил оперативник. – В принципе следов присутствия, ярко выраженных, не обнаружено. Однако… Дверь на чердак вскрыта. Когда вот только вскрытие произошло, представитель ДЭЗа затрудняется сказать, то ли это антеннщики, которые там работали, все так оставили, то ли… Ну, в общем, сначала антеннщиков придется допросить. Ну и еще обнаружено вот что. – Он протянул запакованный в прозрачный пластиковый пакет какой-то металлический предмет.

Катя никогда ничего подобного не видела – похоже одновременно на стального «крокодила» и на мощную прищепку. Вещдок взял в руки прокурор.

– Это карабин, предмет альпинистского снаряжения, – сказал он. – Я сам в молодости альпинизмом увлекался. Это что-то новое, продвинутое. Где вы это нашли?

– На крыше возле ограждения. Почти над самым ее окном.

– Вы что хотите сказать, что он спустился с крыши? Преодолел пять этажей, а потом после всего поднялся туда наверх? – сказал Гущин.

– При наличии современного альпинистского оборудования и хорошей подготовки это возможно, – ответил прокурор.

– Альпинистская подготовка у вора-домушника?

– Вор-домушник на практике редко пользуется пистолетом с глушителем. А этот воспользовался. Причем сразу, она даже проснуться, крикнуть не успела. – Прокурор взвесил на ладони карабин. – Сейчас целая служба такая есть, между прочим, – промышленный альпинизм, работа на высотных зданиях. Вот с этих высотников, пожалуй, и начнем проверку.

На лестничной площадке Катя снова столкнулась с соседкой из смежной квартиры. Та наблюдала, как выносили тело Вероники Лукьяновой, упакованное в черный мешок на «молнии». К груди она прижимала рыжего взъерошенного кота. Плоская персидская мордочка его теперь, после всего, выражала тупое равнодушие к происходящему. Кот был единственным реальным свидетелем. Он все видел и все знал.

Он видел БАРМАГЛОТА. Но рассказать об этом «на протокол», увы, не мог.

Глава 7

Гай

Олег Купцов по прозвищу Гай проснулся со странным чувством выполненного долга. Это было ощущение почти удовольствия, почти счастья. Но длилось это всего несколько секунд, пока он лежал с закрытыми глазами, отрешенно вспоминая что-то… пытаясь вспомнить…

Потом он перевернулся на бок, вдохнул, и волшебное чувство исчезло. Рядом в постели была его жена Лена. Она спала, раскинувшись, выпростав из-под одеяла полные загорелые руки. Гай чуял запах ее тела.

Он сразу встал с постели и направился в ванную. Включил воду, выдавил на ладонь мятную зубную пасту, поднес к носу. Запах мяты перебил запах женского пота, смешанного с запахом крема, которым его жена ревностно умащивалась перед сном.

Гай был многим обязан своей жене. И никогда не позволял себе об этом забывать. Пять лет назад они поженились. Познакомились в ночном клубе. Он и представить не мог, что Лена дочь такого высокопоставленного отца. Отец был министром правительства Молдовы. Но Лена жила не в Кишиневе, а в Москве. Москвичкой была ее покойная мать, с которой отец-министр был в разводе. Квартиру матери на Ломоносовском проспекте Лена продала не задумываясь, чтобы он, Гай, на вырученные деньги мог начать свой бизнес. Именно благодаря жене он стал владельцем тренажерного зала, где занимались культуристы, и зала для фехтования.

С отцом Лены Гай виделся лишь однажды – тот прилетел на их свадьбу. И потрясенный разразившимся грандиозным скандалом, даже не попрощавшись, улетел прочь. В последующие годы Гай знал о своем тесте немного: что он вышел в отставку, лишившись министерского портфеля в правительстве, стал попивать, потом умер от внезапной остановки сердца.

Собираясь жениться на Лене, Гай был готов принять ее домашних – всех без исключения, отца же в особенности. Тогда, пять лет назад, хотелось верить, что пожилой умный человек – его тесть – сможет заменить ему… ну, скажем, попытается заменить ему того, о ком он боялся порой даже думать.

Но отца из тестя не вышло.

Гай мазнул зубной пастой по верхней губе. Так вот лучше, запах стал резче: мята, свежесть, не то что…

Острое, какое-то ненормально острое, изощренное обоняние было его особенностью и почти что наказанием. Возможно, он зарывал свой талант в землю, возможно, из него бы получился еще один великий ПАРФЮМЕР, достойный нового модного романа. Он об этом как-то не думал. Он все это презирал. Он многое презирал в этой жизни.

Странно, но пять лет назад после знакомства с Леной жизнь его обрела некий смысл, которого до этого он ни в себе, ни в окружающем его мире не ощущал. Лена была умна и великодушна к нему, она была на шесть лет его старше, и, наверное, поэтому в отношении к нему у нее всегда было что-то материнское и одновременно жертвенное. Был только один недостаток: Лена была безмерно ревнива.

Тот эпизод на их свадьбе, так разгневавший и шокировавший ее отца…

До знакомства с Леной у него были женщины. Много женщин. Их всегда вокруг него было много, хотя он вроде никогда особо не ухаживал, не добивался, не давал никаких авансов и обещаний. Но они вились вокруг него роем. Что-то в нем их притягивало как магнитом. До знакомства с Леной он жил с некой Жанной – богемного склада девицей, которая до этого была подружкой одного известного на всю Москву рокера. Гай и представить себе не мог, что эта Жанна, которая меняла мужиков как перчатки, так на него западет. Начнет закатывать такие сцены ревности, изображать суицид, грозя покончить с собой, если он к ней не вернется.

Все это было мороком и самообманом. В конце концов Жанна прекрасно сумела прожить и без него. Сейчас, например, она всем довольная рыхлая дебелая тридцатилетняя домохозяйка. У нее муж и двое детей, собака, попугай, дача. А тогда… тогда она давала ему жизни… Точнее, пыталась сломать эту его новую, только-только завязывающуюся, наклевывавшуюся, как весенняя почка, жизнь с Леной.

Жанна явилась к ним на свадьбу – прямо в ресторан. И, выкрикивая проклятия, матерясь, понося и жениха, и невесту, полоснула себя бритвой по венам. Она и прежде такое устраивала: надрез чуть-чуть, а крови – лужи, а еще больше бабьего визга, суеты и слез.

Она прокляла их свадьбу. Гай до сих пор помнил слово в слово то, что она выкрикивала там, в ресторане, в истерике. ПОЧЕМУ ИМЕННО ЭТО? КАК ОНА ДОГАДАЛАСЬ? ОТКУДА УЗНАЛА? ИЛИ, БЫТЬ МОЖЕТ, КТО-ТО ЕЕ НАДОУМИЛ?

Отец Лены отчего-то тогда решил, что девица беременна от него, Гая. И пришел в ярость. Но ни о какой беременности речь не шла. Жанна была не прочь залететь от него, чтобы потом женить. Лена тоже все эти пять лет жаждала иметь ребенка. Но ничего не получалось. И, кажется, не по ее вине. Да, как-то в запальчивости во время одной ревнивой ссоры, которую она устроила ему из-за позднего звонка его верной секретарши Надежды Петровны, она выкрикнула ему: мол, не очень-то о себе воображай, мачо, сволочь. То, что у нас нет ребенка, – это вовсе не моя вина, а твоя, можешь спросить у врача!!

То, что она в гневе часто называла его сволочью и подонком, ничего в принципе не меняло. Он знал, что она любит его. И любовь эта была подобна болезни, возможно смертельной.

Сам он ребенка, их ребенка, а может, от какой-то другой женщины, например от его теперешней любовницы Лолы – темпераментной и горячей, как печка, и желал и страшился одновременно. Если бы ребенок, его потомство появилось на свет, он бы… он бы принял его, конечно, принял бы – любым. Вообще очень хотелось бы узнать, ЧТО МОГЛО ПОЯВИТЬСЯ НА СВЕТ ОТ НЕГО.

Но ребенка не было ни у одной из его бесчисленных женщин. И причина действительно крылась в нем самом. А может, это было и к лучшему, возможно, в этом проявлялось к нему какое-то высшее милосердие. Ведь как угадаешь, ЧТО или КТО родится от того, на кого родная мать дважды покушалась задушить во младенчестве. Кому она кричала, пытаясь добраться до его горла, как разъяренная бешеная фурия: убейте его! Убейте ублюдка! Убейте зверя!

Что-то похожее про ублюдков вопила и Жанна там, в ресторане, щедро угощаясь острой бритвой, заливая алым крахмальные скатерти. А еще она кричала о ВОЛКАХ и о свадьбе – проклятой волчьей свадьбе.

Ее тогда вывели из зала силой, вызвали «Скорую», отправили в больницу. Лена как-то все это сумела пережить, превозмочь. Даже его успокаивала: бывают такие психопатки, что поделаешь.

Он и за это ей был благодарен безмерно. Он нес ее на руках до машины. Они уезжали на медовый месяц в арендованный на территории Истры Холлидей-коттедж для молодоженов.

Что же случилось с ним там? Он так и не понял. Натура ли его была тому причиной? А может, это проклятие? Или, возможно, то, что они с Леной до свадьбы не жили вместе, бок о бок, а только встречались, занимались любовью, а потом расходились, разъезжались до новой встречи?

Ночь их была бурной. У него всегда был какой-то бешеный болезненный неистовый секс со всеми его пассиями. Они потом – измочаленные, счастливые, притихшие, потерянные – смотрели на него как-то странно. Что-то появлялось в их глазах животное, преданное, собачье. Он понять этого не мог, да и не старался. Они просто прилипали к нему, прикипали кровью и плотью. Так было и в ночь после свадьбы. Лена даже плакала потом. Шептала: ничего, ничего, это от счастья…

Затем они завтракали и снова занимались любовью, потом, кажется, гуляли. Он катал Лену на мотоцикле. У него тогда был еще не такой роскошный «Харлей-Дэвидсон», модель попроще, но он и на нем умел показать себя перед любимой женщиной, женой.

Он и относился тогда к ней как к любимой и жене. И ничего такого не чувствовал.

А потом он испытал шок. Вернулся в коттедж с бутылкой вина из гостиничного бара. Вернулся и ощутил зловоние. Его накрыло словно волной. В туалете горел свет. И он сразу понял, что Лена, его жена, была там в его отсутствие, воспользовалась его уходом, чтобы… Это было совершенно обычное житейское дело. И к этому предстояло привыкнуть, раз уж они стали жить вместе, одной семьей.

Но этот ужасный, дикий смрад, запах чужой утробы, чужого дерьма, смешанный с вонью туалетного ароматизатора…

Он выскочил за дверь. Он был в панике. Он не ощущал ничего, кроме отвращения и гадливости. Такого отвращения, что из-за него можно было убить, прикончить, только бы не чуять носом по-звериному этот ужас, эту вонь…

Он был сильным, и он справился тогда с собой. Вернулся, заставил себя вести как ни в чем не бывало. И потом все последующие пять лет…

Лена ради него, не требуя никаких бумаг, обязательств, обещаний, продала квартиру своей покойной матери. Он всегда хотел иметь что-то вроде спортивного клуба или тренажерного зала. И она позволила ему осуществить его мечту. Он был благодарен ей и никогда этого не забывал. Он по-прежнему относился к ней как к любимой, как к своей жене.

Но каждый раз, возвращаясь домой, в их квартиру, которую Лена превратила в такое стильное уютное современное гнездо, он чуял… по-звериному чуял все эти ее запахи: пот, слизь, вонь несвежих чулок, грязного белья в критические дни, лак для волос, лак для ногтей, духи, крем для тела, крем для лица, желудочную отрыжку, оливковое мыло, мочу…

Она была живым существом, и пахло от нее, как от живого существа. И не ее вина была в том, что он чуял, как волк, то, что нормальный обычный человек учуять бы не мог.

Эта вот мятная паста. Она была своеобразным противовесом. Или наркотиком.

– Гай, ты где?

– Я в ванной.

Она проснулась, подала голос. Она всегда была чуткой и заботливой, всегда спала вполглаза, словно карауля его…

– Тебе что, плохо?

– Мне хорошо.

– Сейчас еще так рано…

– Спи, Лена.

– Ты точно в порядке?

– Я же сказал тебе.

– А те таблетки… ты их принимаешь?

– Да.

– Деметриос говорил мне, что курс нельзя прерывать, иначе никакого эффекта не будет.

– Спи, я сейчас.

Жена была очень заботливой. Когда с ним что-то стало совсем уж НЕ ТАК, именно она нашла ему психотерапевта – Игоря Деметриоса. И настояла, чтобы он стал его пациентом.

Гай открыл дверь ванной. Из спальни до него дошла волна запаха – ее запаха. Это было что-то живое, тухлое и теплое, слишком похожее на логово.

На их общее логово.

Глава 8

О пользе сквернословия

Насчет убийства в Красногорске Катя начала звонить в местный уголовный розыск на следующий день прямо с утра: что, как, есть ли новости. Из всего она хотела слепить небольшой репортаж для криминальной хроники недели в «Вестнике Подмосковья». Но новостей и подвижек в расследовании не было. Оперативники хмуро подтвердили одно: убийство совершено с целью ограбления. Из квартиры пропали деньги, золотые часы потерпевшей «Омега» и, судя по всему, портативный ноутбук, а также мобильный телефон.

– По крайней мере, во время осмотра этих вещей мы в квартире не нашли. А они были, это соседи подтверждают.

Катя так и озаглавила файл с черновиком – «рыбой»: убийство с целью ограбления. Вяло набрасывала текст. Ничего сенсационного, было-перебыло уже такое, вламывались в квартиры, грабили, но…

Ей вспомнился дом потерпевшей Вероники Лукьяновой. Зеленая башня-новостройка. Четырнадцатый этаж, а всего девятнадцать. И при этом убийца рискнул спуститься с крыши при помощи какого-то там горного снаряжения. Прокурор вон промышленный альпинизм вспомнил…

Она снова перезвонила в Красногорск. На этот раз начальнику ОВД. Спросила, проверяются ли фирмы, предоставляющие услуги промышленного альпинизма – починку крыш, мытье окон в высотных зданиях, установку спутниковых антенн.

– У нас всего одна такая фирма зарегистрирована, Екатерина Сергеевна. Клиенты ее все в Москве, на территории района фирма не работает. Мы начали проверку, но прошу вас: пока об этом в прессу не давать ни слова.

– Конечно, конечно, – Катя вздохнула. – А что с баллистической экспертизой?

– Эксперты работают.

Это означало, что результаты будут лишь дня через три-четыре. Катя не знала, что писать дальше по этому делу. Способ проникновения, конечно, стоило бы обыграть. Не каждый раз такие вот люди-пауки попадаются среди воров-домушников. Не часто среди воров попадаются и убийцы. А этот начал стрелять, видимо, сразу, едва приземлившись на подоконник во всем своем альпинистском снаряжении. Но в комнате ведь было темно. Три часа ночи – самый глухой час. Получается, что и тьма ему, бармаглоту, не помеха. Увидел, что жертва его спит на диване, и начал стрелять, воспользовавшись глушителем. А до этого, прежде чем лезть на крышу и оттуда спускаться, он должен был увидеть, что окно на четырнадцатом этаже открыто. У Лукьяновой стоял стеклопакет, и его, по словам полковника Гущина, бесшумно не высадишь. Значит, он должен был знать наверняка, что окно на четырнадцатом этаже открыто. А можно ли увидеть это со двора?

Катя вспомнила, как вчера она пыталась проверить это там, во дворе многоэтажки. Запрокидывала голову, вперялась ввысь. Днем окно было видно. Но вот ночью как? Двор, по словам жильцов, плохо освещен. Фонари хоть и горят, но тускло. А громада дома в три часа ночи, когда все окна погасли, вообще не просматривается.

Так как же бармаглот смог увидеть, что путь для него открыт? Все это внушало какую-то смутную тревогу. Даже сейчас, днем, в кабинете главка Катя чувствовала себя, разбирая этот вроде бы совершенно обычный случай разбойного нападения с убийством, как-то не в своей тарелке.

А вечером дома она вообще, помнится… Хотя был душный августовский вечер Катя, вернувшись из Красногорска, не решилась открыть ни балкон, ни окно. Укладываясь спать, она раза три проверила замок на двери. Проверила, закрыт ли балконный шпингалет. Ей вдруг пришла мысль, что в ее квартиру проникнуть гораздо легче, чем в квартиру этой самой несчастной Вероники Лукьяновой. И уверенности ей от этого открытия, увы, не прибавилось.

Она долго не могла уснуть, чутко прислушиваясь ко всем звукам ночи: к стуку лифта, к шуму машин на набережной, к гудкам барж на Москве-реке. В три часа ночи она внезапно проснулась, хотя вроде бы для этого не было никаких причин. Ни шороха, ни шума, ни скрипа. Ничего такого она не услышала. Но все равно никак не могла потом глаз сомкнуть, замирая в постели от какой-то непонятной, сжимающей сердце тоски.

Одна… Совсем одна в пустой квартире без Вадьки, без Драгоценного… Без защиты, без помощи. Случись что, не дай бог – бесполезно кричать, никто не услышит, не спасет.

Ощущение было таким болезненным, таким острым. Страх… Это даже еще не сам страх, только преддверие его. Но от этого было не легче, а лишь труднее.

Утро вроде бы все поставило на свои места, однако сейчас, солнечным полднем, сидя в своем служебном кабинете, занимаясь привычным делом, Катя почувствовала себя скверно. Мысль засела в голове гвоздем: вот настанет вечер, скоро настанет, и все это привычное кончится. И надо будет снова возвращаться домой, в пустую квартиру. И запираться на все замки. И задыхаться без воздуха, потому что страшно открыть на ночь окно. Ночной убийца, забирающийся в спящие квартиры, спускающийся по тросу с крыши убийца-бармаглот на свободе. Он на свободе. И его следующей жертвой может стать кто угодно, в том числе и ты, и ты, и ты…

Катя оттолкнула от себя ноутбук. Хватит, довольно. Нельзя делать свою работу, описывать реальные преступления и при этом бояться того, что пишешь, того, что видела, того, что знаешь. Это просто страх, фобия. Очередная фобия. Сколько их было – этих фобий. Например, она боялась летать на самолете. А еще боялась толпы. И потом еще была одна фобия. И с ней ей помог справиться замечательный парень, талантливый психолог-психотерапевт Игорь Деметриос.

Она вспомнила о нем и как-то сразу успокоилась. Вот кому она позвонит, как только закончит репортаж с места происшествия для «Вестника Подмосковья».

С Деметриосом она познакомилась на служебных занятиях в главке. Служебные занятия для личного состава проходили в большом зале в форме тематических лекций. В тот раз темой для оперативных служб был битцевский маньяк. Кроме сотрудников прокуратуры и криминалистов в занятиях принимал участие и психолог-психотерапевт Игорь Деметриос. Второй раз Катя столкнулась с ним уже по делу фирмы «Царство Флоры». Деметриос в составе комплексной бригады экспертов участвовал в психическом освидетельствовании обвиняемого Тихомирова. То дело, помнится, трудно далось Никите Колосову. Расследование едва-едва не приняло трагический оборот. Катя запомнила «Царство Флоры» надолго. В ту ночь, когда Колосов пытался задержать убийцу, еще не зная, что это Тихомиров, Катя пришла на помощь Колосову. У нее в руках тогда было оружие, точнее, пистолет-зажигалка…

Она долго помнила то странное чувство, с каким она приставила этот свой пистолет-обманку к затылку Тихомирова. И чувство, с каким нажала на спусковой крючок. Пистолет был поддельный. И только поэтому преступник остался жив, не пострадал. Иначе ему бы разнесло череп. Катя помнила себя в тот момент. И воспоминания эти не давали ей покоя, пугали ее[Подробно об этом читайте в книге Т. Степановой «Царство Флоры», издательство «Эксмо».].

Колосов хвалил психолога Деметриоса: мол, толковый парень. Умный, проницательный. «Сейчас этих психологов навалом, – бурчал он. – И семьдесят процентов дураки набитые, толку от них в тех вопросах, которые нас, сотрудников милиции, интересуют, не добьешься, а от Игоря Юрьевича есть польза. Ты не смотри, что он весь такой навороченный, он работы не боится. Он санитаром в больнице имени Ганнушкина начинал, затем ординатором в институте Сербского вкалывал, в психбольнице закрытого типа практику проходил, кандидатскую писал, потом только частную практику открыл. С ним советоваться по любому вопросу можно, поможет, подскажет».

Тогда Катя решилась посоветоваться. Деметриос пригласил ее на прием. Офис он снимал в двух шагах от Никитского переулка, где располагался главк, – в переулке Калашном, выходившем на ту же Никитскую улицу.

«Я могла убить того человека, – призналась ему Катя. – Могла и хотела. Я хотела его прикончить. У меня было такое чувство в тот момент, словно я… словно я его палач и привожу смертный приговор в исполнение».

Они долго беседовали. Игорь Деметриос разительно отличался от коллег Кати. На первый взгляд (очень поверхностный взгляд) это был молодой хлыщеватый франт в дорогих потертых рваных джинсах и белой рубашке – кудрявый грек с темными глазами-маслинами и пухлым капризным ртом. Катя хотела было воспринимать его как душку-доктора, кумира пациенток с неуравновешенной психикой из числа жен предпринимателей средней руки и скучающих домохозяек. Но Деметриос, видимо, не зря проходил практику в институте Сербского и спецбольнице. На кумира домохозяек он походил мало.

– Катя, вам понравилась ситуация, когда вы контролировали чужую жизнь, имели власть над этой жизнью. И вы боитесь, что это повторится снова – это ваше чувство? – спросил он.

– Я не знаю.

– Это не ответ. Подумайте.

– Да, я боюсь, что это повторится. Со мной никогда прежде ничего подобного не было. И я не хочу, чтобы было…

– Примерно две трети взрослых, адекватных, хорошо социально адаптированных людей примерно раз в жизни испытывают то же самое, что и вы, – хотят, жаждут кого-то убить, прикончить, размазать по стенке: шефа на работе, сварливую жену, счастливого соперника, хама в очереди.

– Вы смеетесь?

– Желать чего-то – не значит делать. А бояться чего-то – не значит идти на поводу собственного страха. Вы стыдитесь того ощущения, которое испытали? Вам страшно от того, что об этом кто-то узнает из посторонних?

– Нет, но я бы не хотела, конечно…

– Вам стало бы легче, если бы вы узнали, что подобное чувство стыда и страха испытывает кто-то еще?

– Не знаю.

– Это тоже не ответ.

– Возможно… Я бы знала наверняка, что я не одна такая. Мне бы стало как-то легче…

Деметриос предложил ей прийти к нему на повторную консультацию. И в этот раз Катя была уже у него не одна. На приеме присутствовала девушка по имени Александра – очень стильная, стройная, длинноногая, печальная и мрачная. Деметриос беседовал с ними обеими, и на этот раз долго – вроде бы о самых разных вещах. А потом в разговоре как бы между прочим предложил рассказать им – друг другу их истории. ПОДЕЛИТЬСЯ ДУШЕВНЫМ ГРУЗОМ. И Катя внезапно как-то легко, преодолев смущение и зажатость, поделилась с незнакомкой Александрой. И рассказ вышел даже каким-то залихватским: вот, мол, как было дело, я, сотрудник милиции, задерживала опасного преступника, убийцу, на чьей совести были жизни нескольких человек, который покушался на жизнь моего коллеги, моего друга, и я… я так хотела, я так желала убить, прикончить его во время этого задержания.

Выпалив, выдав все это в присутствии Деметриоса и его пациентки, Катя почувствовала, как ей стало легче. Так бывает, когда рыбная кость застревает в горле, и колит, и беспокоит, и терзает вас, а потом вдруг эта самая кость «проходит» внутрь, проталкиваемая в горло порцией хлеба и воды. И наступает покой.

Пациентка слушала ее напряженно, изредка переспрашивая. Потом начала свою историю: «Если бы я была мужиком, если бы я только родилась мужиком, я бы насиловала всех женщин, которые мне попадались. Беспощадно насиловала бы – всех телок, всех баб, всех этих драных подзаборных шлюх!»

Когда она все это выдавала на-гора, щеки ее пылали, а тоненькие пальчики в золотых кольцах сжимались в кулаки.

И вот тогда Катя подумала: да, пожалуй, Деметриос прав. То, что выглядело как СТРАХ, ваш персональный страх, то, что казалось страхом, на деле в сравнении не так уж и ужасно. Есть еще более причудливые фобии, странные, прихотливые, убийственные страсти, постыдные желания. Вы, дорогуша, Екатерина Сергеевна, еще счастливо отделались. А раз это так, то…

В общем, шоковая психотерапия помогла. И Катя осталась благодарной доктору Деметриосу.

Фобия ночного одиночества в собственной квартире была ерундой по сравнению с той, излеченной фобией. Но все же Катя решила Деметриосу позвонить. Поход к психотерапевту – чем не занятие? Все повод время скоротать. Она ведь обещала Драгоценному, что не будет скучать, а профессиональные ее дела, увы, как она убедилась, ничего такого интересного, захватывающего пока не сулили. И разве кто-то не сказал ей совсем недавно, словно давая «совет по жизни»: ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ.

– Екатерина? О, рад вас слышать, – голос Деметриоса был оживленным, ужасно деловитым. – Как дела, как успехи в борьбе с криминалом? Сколько уголовных скальпов в вашей трофейной сумке?

– Ни одного, увы, неважнецкие успехи, Игорь Юрьевич. И вообще, как-то все… Мы не могли бы встретиться?

– Ничего нет проще. Так, сейчас посмотрю… Я всего неделю как из отпуска, в Лондон ездил, так что в рабочий ритм пока сам с трудом вхожу… Ираида Викторовна, – крикнул он кому-то звонко, – посмотрите по записи, сегодня на вечер у нас кто-то есть? На пять, на шесть часов? Нет? Екатерина, в половине шестого вам удобно?

Вот так Катя и напросилась к модному психологу-консультанту Игорю Деметриосу на прием. Проявленной инициативой она осталась довольна. И трудилась весь остаток рабочего дня, что называется, «с аппетитом». Под конец, когда надо было собираться к доктору-мозговеду, и прежний страх куда-то вдруг делся, и призрак тревоги и дискомфорта улетучился. Черт его знает, как бывает: то чувствовали себя прескверно, одиноко и потерянно, боялись пустой темной квартиры, ночи за окнами, а то вдруг раз! – и как корова языком всю вашу депрессию слизала.

В результате по родной Никитской улице в направлении Калашного переулка Катя неслась чуть ли не вприпрыжку. Вот кофейня во флигеле консерватории, тут всегда полна коробочка, и байкеры на крутых мотоциклах наезжают. Что-то было насчет мотоцикла такое… Ах да, там, в Красногорске, в ночь убийства Лукьяновой сосед слышал ночного мотоциклиста, но… Гущин сказал, что это к делу не относится, мало ли кто по ночам по свободной дороге гоняет. А вот Театр Маяковского, что там новенького на афише? Упс, ни черта, по сто лет одни и те же спектакли идут. Бывший клуб медиков, ныне театр «Геликон». И когда же здание отремонтируют, а то задохнешься со всеми этими лесами строительными и зеленой обмоткой.

На углу Никитской и Калашного переулка располагалась еще одна кофейня. К ней лепился желтенький двухэтажный особнячок. Офис Деметриоса занимал в нем на втором этаже две комнаты. На углу возле кофейни было скопление машин. Пыжился эвакуатор, подцепляя краном чью-то серебристую иномарку, кругом было полно водителей, спешно отгоняющих свои авто, рассовывающих их и по без того забитым транспортом переулкам.

Катя позвонила: «Я к доктору Деметриосу на прием». Дверь автоматически открылась, она поднялась по чистенькой лестнице и переступила порог приемной. Вроде все, как и год назад. Кожаный диван, кресла, столик, заваленный журналами и книжками, чтобы пациенты не скучали. Стойка ресепшн, но там перед монитором другая секретарша, не та, что была год назад. Тучная блондинка лет тридцати пяти: на бюсте – выставка бижутерии, в пышной прическе заколка со стразами, к уху прижат сотовый телефон.

– Здравствуйте, я на прием на половину шестого, – объявила Катя.

– Пожалуйста, присажива… – секретарша (Катя поняла, что эта та самая Ираида Викторовна) оторвалась от телефона и рассеянно глянула на Катю, потом на еще одного пациента, развалившегося в кожаном кресле, он перелистывал книжку, которую взял со стола. – Простите, у нас тут, возможно, накладка… на это время назначено… Ничего, не волнуйтесь, сейчас вернется Игорь Юрьевич и все уладит.

– А где Игорь Юрьевич? – спросила Катя.

– Только что вылетел как ошпаренный, – хмыкнул пациент с книгой. – У него там его тачку эвакуатор тырит.

– Сейчас он придет, подождите немного, – заверила секретарша и вернулась к прерванному разговору по телефону: – Алло, Алла, ты слушаешь… прости, тут отвлекли… так вот, я говорю, как-то это все чудно… Вроде она не собиралась никуда уезжать. Не позвонила мне даже. А я сама ей звоню, так телефон на квартире не отвечает, нет ее дома, а сотовый выключен. Может быть, она номер поменяла? Что? Ну да, ну да… конечно… или могла потерять, или украли… У меня в прошлом году портмоне вытянули прямо из сумки. И знаешь где? В «Манеже», когда я в лифт стеклянный садилась. Да, там толпа такая… всегда надо быть осторожной… Что? Ну конечно объявится, позвонит… Я и не волнуюсь, просто как-то странно, на нее не похоже совсем… Да, наверное, может, она где-то загорает на Кипре или в Анталии… вот именно… вот именно…

Катя уселась в кресло. Секретаршино «вот именно» журчало как ручей. Какие же все-таки трещотки, сплетницы эти офисные дамы. Эта, кажется, кого-то потеряла, приятельницу, что ли…

Она покосилась на пациента – конкурента. Ничего себе психический! Здоровый, мускулистый, на футболиста похож. Блондин и молодой. Конечно, старше ее, но молодой и очень даже симпатичный. Ямочка на подбородке… Но блондин. А она лишь недавно открыла для себя, что ей безумно, безумно нравятся брюнеты… Драгоценный, вон уехал, смылся, а брюнеты нравятся…

Пациент издал какой-то странный звук, то ли хрюканье, то ли придушенный возглас восторга и внезапно уткнулся в книгу. Плечи его затряслись. Он хохотал! Катя снова ощутила себя не в своей тарелке.

– Во пишет! – гоготнул пациент.

Катя скосила глаза на заглавие: С.Д. Довлатов «Заповедник». Издание дешевенькое, карманное.

– «…Итак, я поселился у Михаила Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда. Причем бредил исключительно матом. Трезвым я его видел дважды, – внезапно громко, восторженно процитировал пациент Деметриоса, – в эти парадоксальные дни он доставал коробку из-под торта „Сказка“ и начинал читать открытки, полученные им за всю жизнь. Читал и комментировал: „здравствуй папа крестный!.. Ну здравствуй, здравствуй, выблядок овечий…“ Выблядок овечий – это что же, как это понять – выблядок овечий?

Катя вдруг осознала, что ЭТО он спрашивает у нее. Обращается к ней, прося объяснить метафору Довлатова.

– Выблядок овечий, я что-то не пойму… На что ж это похоже, а?

– Что похоже? Простите, я… – Катя встала. Тут тебе, золото, не ведомственная чинная поликлиника на Петровке, тут приемная психотерапевта, а у него разный, ой какой разный контингент подбирается. У этого вон кулачищи какие. А сам не в себе, неадекватный. И ямочка на подбородке… Как кинется… еще придушит…

– Девушка, вы куда?!

– Я на минуту, мне нужно, я вспомнила. – Катя вылетела за дверь и бросилась по лестнице вниз. Там на углу доктор Деметриос с эвакуатором сражается. А сидеть ждать его в очереди с каким-то психом – мы так не договаривались. Она вспомнила лицо пациента, упивавшегося строкой Довлатова, и внезапно сама фыркнула. Это же надо… сама непосредственность… овечий как там его?

– Игорь Юрьевич!

Деметриос, только что отразивший подлую атаку эвакуатора на свою «Хонду», возвращался как аргонавт из похода.

– Девушка!..

Катя обернулась. Довлатовец-сквернослов стоял позади нее. Улыбался как невинный младенец.

– Это вы от меня, да? Ноги сделали?

– Ничего я не сделала.

– Сделали, сделали. Пулей. Подумали, вот…

– Ничего я не подумала. Вы вообще что ко мне привязались?

– Добрый вечер! Екатерина, Женя, всем добрый вечер. – Деметриос-победитель лучился гордостью.

– Отбились? – спросил сквернослов.

– Еле отбился. Ну, пришлось дать, конечно, зато машину оставили в покое. Идемте в офис. Катенька, тут накладка на половину шестого вышла, к моему великому огорчению.

– Так я лучше в другой раз, – сказал сквернослов.

– Нет, нет, ни в коем случае. Подождите в приемной, не больше десяти минут это у нас займет. – Деметриос подтолкнул сквернослова к лестнице. – Катя, а вы, пожалуйста, ко мне.

– Девушка не пойдет, она меня боится, – сказал сквернослов. – Такая гримаска у вас была… Катя.

– Что за вздор? Да будет вам известно, профессия Екатерины Сергеевны не для трусливых. Она капитан милиции, преступников ловит, криминал в бараний рог крутит. И лучше берите пока не поздно свои опрометчивые слова назад. Еще раз простите за накладку со временем, – сказал Деметриос Кате в своем кабинете уже совсем иным тоном (сквернослов остался ждать в приемной). – Мы с вами условились. А тут этот пациент позвонил внезапно. И я не мог отказать, потому что, если с ним тянуть – завтра приходите, он может вообще передумать, не прийти. А это очень, очень интересный случай. Я как специалист просто заинтригован. Мы познакомились в Лондоне. У меня еще два таких же интересных случая, и там я потихоньку начал уже разбираться, а тут пока совершеннейшая терра инкогнита… Может быть даже, мне для будущей докторской пригодится как случай, еще не описанный. И я не мог его упустить, не принять. Так что…

– Да я к вам потом приду, – быстро согласилась Катя. – И знаете что, Игорь Юрьевич, стоило мне вам позвонить, как… как все встало на свои места.

– Прежние проблемы? Снова беспокоят?

– Нет, просто муж уехал надолго, я одна, неспокойно как-то одной. А тут случай на работе – ночью женщину убили в своей квартире и… В общем, какие-то совершенно нелепые глупые страхи.

– Давайте встретимся завтра в…

– Завтра у нас брифинг в министерстве. Да я, собственно… совершенно по-другому уже себя чувствую. И этот ваш пациент меня рассмешил со своим Довлатовым. Может быть, все вообще прошло?

– Так, в любом случае вы мне звоните. Насчет ночных страхов… самый действенный способ – выпейте валокордина двадцать капель – вон аптека напротив, – Деметриос кивнул на окно. – Лучше всякого снотворного успокаивает. Перед сном включите музыку… вот возьмите, – он порылся в стойке и достал диск. – Чаплин, клоунская такая. И минут пять этот свой страх побудируйте, ну вытащите его из себя наружу, оглядите со всех сторон – музыка пусть играет, – постарайтесь перевернуть страх с ног на голову, отыщите в нем что-то комическое, смешное…

– В убийстве смешное?

– Это кощунственно звучит, но попытайтесь. Спляшите под Чаплина на костях. Это метод такой – парадоксальной интенции. Действенный. Если страшное превратится в смешное, я вам не понадоблюсь, ручаюсь.

Катя пожала плечами. Но диск взяла.

Мимо сквернослова она прошла с высоко поднятой головой.

– Ермаков, заходите, пожалуйста! – позвал Деметриос. Но…

– Девушка.

Катя оглянулась, как и в тот раз. Сквернослов по фамилии Ермаков вышел за ней на лестницу.

– Что, вот так и уйдете?

– А что?

– Ничего. Просто. Не каждый день такие девушки встречаются.

– Всего хорошего. Выздоравливайте.

– У вас неприятности? Ну, раз психотерапевт потребовался.

– Простите, я не обсужда…

– Я могу помочь? – Он спустился к Кате.

– Нет.

– С любимым поссорились?

– Ни с кем я не ссорилась. Я вообще одна как перст.

Зачем она выпалила это? В сердцах, от недомыслия, по глупости? Но зачем? Не оттого ли, что он… У него были серые глаза, открытый взгляд. И во взгляде этом сразу вспыхнули теплые лукавые огоньки.

– А вдруг я смогу вам помочь, а?

– Прощайте. – Катя застучала каблучками по лестнице вниз.

– Завтра в шесть вечера. Здесь, на бульваре, напротив ТАСС, – крикнул он ей вслед, – я буду вас ждать! Слышите, ровно в шесть!

– Выздо-рав-ливай-те!

– Не придете, буду торчать там, на бульваре, всю ночь, клянусь. А потом все равно вас найду.

Глава 9

Как в темноте

Результатами первого контакта Игорь Деметриос остался неудовлетворен. Евгений Ермаков, который, к счастью, решился прийти, обратиться к нему как к психотерапевту за помощью, одним этим решением вроде и ограничился. Дальше была глухая стена, и Деметриосу так и не удалось пробить в ней брешь. Беседа получилась тугой, вязкой, как сырая глина. И расстались они, кажется, с обоюдной головной болью – по крайней мере, Ермаков – точно. Он старался быть вежливым, но в глазах читалось: а пошел ты, мозговед, и чего только я с тобой связался?

– Ираида Викторовна, – Деметриос выглянул в приемную, – никто не звонил?

– Нет. Я свободна, Игорь Юрьевич? – Секретарша Ираида была чем-то расстроена и обескуражена. Деметриос это заметил сразу, как переступил порог офиса.

– Да, идите домой.

Она стала вяло собираться. Деметриос наблюдал: сейчас она уйдет, а он будет ждать Владимира Жуковского. Своего пациента, которому назначено на девять вечера – раньше тот не успевает, работает много, так много, что…

С Жуковским у них уже четвертая встреча по счету. Вроде бы он согласился на общий сеанс. Но это было еще до отпуска Деметриоса, до его поездки в Лондон. И до того странного инцидента, который произошел в офисе компании, в которой Жуковский работал. Это был даже не инцидент, а скандал, почти хулиганство, граничащее с вандализмом. Так все это описала Деметриосу жена Жуковского Оксана, звонившая в слезах. «Его вызывали к шефу, чтобы уволить. Мне, представляете, лично мне пришлось ехать туда, чуть ли не в ноги валиться его начальнику. Пришлось звонить его брату Алексею, просить, умолять, – рыдала она. – Алеша меня спрашивает: да что случилось? Он что, напился? А я – нет, он трезвый, он вообще мало пьет, ты же сам знаешь. И вдруг такое. Прямо хулиган, вандал. Ни с того ни с сего в холле компании схватил молоток и начал бить по мраморной облицовке, плитки сшибать. Ударил охранника, ударил рабочего. Точно с ума вдруг сошел. Алеша меня спрашивает, а я ничего, совсем ничего не могу объяснить, как дура какая-то… Он тут же поручил своему помощнику позвонить в их фирму, и вроде как уладилось там. Конечно, разве посмели бы они отказать, когда звонили из правительства, но… Ущерб все равно оплатить придется. Дело не в деньгах, хотя и они не маленькие, но самое главное – я не понимаю, что с моим мужем. И я боюсь, я его просто боюсь в последнее время. Помогите, Игорь. Он к вам придет, я поставила условие, что больше он не пропустит у вас ни одного сеанса, иначе я…»

Деметриос вздохнул. Что «иначе», можно догадаться. Женщины все одинаковы. И умеют добиваться своих целей. В принципе ему в каждом из ЭТИХ СЛУЧАЕВ придется иметь дело с ИХ женами. Это будет и действенным рычагом, и апелляционной инстанцией, а иногда и морковкой, играющей роль награды…

В случае с этим Женей Ермаковым тридцати пяти лет, сотрудником страховой компании (он сам в разговоре сказал, что работает в системе страхования), будет, видимо, то же самое. Что ж, он почти молодожен. Женат всего полтора года, и, кажется, счастливо… По крайней мере там, в Лондоне, у него и его половины был вид вполне дружной, молодой романтичной пары. И его жена Женя (Жабик прекрасный) так о нем заботится, настояла вот, чтобы он пришел, обратился… Он о ней говорит крайне сдержанно, однако нежно. Значит, любит. Ну да, ну да… Полтора года брака, все еще свежо, оскомины не набило… Он, по его словам, из Питера ради жены в Москву перебрался. И хотя тут есть представительство их компании, он все равно в деньгах потерял с этим переездом – сам сетовал. По сути, пожертвовал, поступился. Значит, отношения в их семье вполне человеческие, как в моральном, так и в сексуальном плане…

Нет, все же отдает какой-то сексуальной неудовлетворенностью. Какой-то занозой. Деметриос прошелся по приемной. Ираида Викторовна неспешно собиралась, красила губы. Зачем-то включила телевизор. А, восьмичасовые «Вести» по «российскому». Хочет быть в курсе. Зачем ей? Жаждут все знать, любопытные, чтобы потом сплетничать.

Нет, все же определенно отдает какой-то сексуальной занозой! Деметриос вперился в экран. ИЛИ Я НИЧЕГО НЕ СМЫСЛЮ В ТОМ, ЧЕМ ЗАНИМАЮСЬ. Инцидент с Ермаковым случился на выставке. А выставка та была, как электричеством, пронизана скрытой эротикой. И все, кто толпился в зале у этих древних бесстыдно обнаженных статуй, это чувствовали. Эрос в воздухе витал. Причем это был совершенно особый, темный эрос. Когда-то запретный, гонимый, предаваемый остракизму, ославленный молвой постыдным. Да и сейчас… даже в таком вольном городе, как Лондон… Что уж говорить про нас, про нашу бедную-несчастную, отсталую…

– Представляете, Чубайса назначили, – ахнула Ираида Викторовна.

– Куда назначили? – не понял Деметриос. Он смотрел «Вести», но был глух, размышляя о своем.

– Какой-то госкорпорацией нанотехнологий руководить. Вот, слушайте, – Ираида Викторовна пудреницей, зажатой в пухлой ладошке, ткнула в телевизор.

– Чего у него нельзя отнять, так это таланта организатора и решительности, – машинально ответил Деметриос. – Везения вот только не было и нет, а для политика везение девяносто процентов успеха. А у нас энергичных, жестких организаторов вообще катастрофически не хватает. И всегда не хватало. А это ведь главная деталь любого механизма – в бизнесе ли, в государстве. Этакий стальной шарикоподшипник – ткнули его в нужное место, и все завертелось. Вытащили, удалили – и все застопорилось. Роль личности, сильной личности, ключевой фигуры… Сильных, способных – их же по пальцем пересчитать. И всегда так было. Удали ключевую фигуру, и все зависнет на неопределенное время. Или вообще прахом пойдет.

– Вы всегда так рассуждаете, Игорь Юрьевич, логично, а я вот считаю…

Деметриос отключился. Он это умел – это очень помогало в его работе. Ираида Викоровна горячо рассуждала, телевизор работал, а он…

Итак, вернемся к эпизоду на лондонской выставке. Скрытый запретный эрос. И эта выходка Ермакова. Всплеск немотивированной агрессии. Так это называется. Вроде случай, похожий на инцидент с Жуковским. Похожий, да не совсем… Точнее, совсем не похожий.

Этими самыми «немотивированными всплесками» страдает и ТРЕТИЙ – Олег Купцов, которого все, кто его знает, называют Гай. Деметриос вздохнул. О, Гай…

О! ГАЙ!

Нет, нет, только не в таком тоне о нем. Он прежде всего его пациент, а он, Деметриос, его доктор… Профессия прежде всего, а уж потом… Но именно ему из всей троицы очень, очень, очень хотелось бы помочь. Излечить, освободить, чтобы был благодарен, и из этой благодарности возникло что-то… может, дружба, а может, и больше… Если Гай, конечно, на это способен.

У него тоже, кстати, есть жена. И к ней тоже приходится апеллировать время от времени. Кстати, она – эта жена Елена, как там ее по батюшке… она очень решительная и наглая особа. «А вы чего не женитесь?» – спросила она его, причем так запросто и так властно, словно он обязан ей отчитываться.

Но нет, это все потом, это к черту пока. Вернемся к Ермакову и его выходке на выставке, посвященной императору Адриану и его гею, на которой было столько голубых…

А что произошло сегодня здесь, в приемной? Ермаков проявил интерес к этой Екатерине Петровской, девушке из милиции. Причем настойчивый интерес. Как это понимать? Флирт? Девушка симпатичная, живая, спору нет. Но как-то уж все вдруг, слишком спонтанно. И при этом он почти молодожен, полтора года брака всего за плечами…

Значит, все же есть какая-то червоточина?

Ничего не желает пока объяснять. Не раскрывается. Надо склонить его к совместному сеансу. Жуковский, Гай и он. Бог любит троицу. Правда, такую ли троицу он любит?

Жуковский в девять будет здесь. Он болезненно точен, если, конечно, не пробки.

Ираида Викторовна выключила телевизор. Грузно поднялась из-за стола. Что-то она не особо домой торопится каждый раз. Если бы муж имелся, дети, ее бы как ветром сдувало. Но она женщина одинокая, незамужняя. У него сначала была другая секретарша, такая грубиянка, пациентам хамила, пришлось с ней расстаться. А Ираида совсем из другого теста. Спокойная женщина. Старательная, ответственная, рассеянная только немного. Каждый вечер она спрашивает: я свободна? Словно ждет, что он ответит: нет, сегодня вы не свободны. Вы заняты, оккупированы мной. Вы – моя.

Ждет. По глазам видно. Или я ничего не понимаю в своей профессии мозговеда.

Вообще все секретарши одинаковы. Или почти все. У Гая вон тоже, по словам его дражайшей жены, есть преданная секретарша. А в прошлый раз, когда он приезжал на беседу – не на мотоцикле, а на машине, его там, в машине, дожидалась какая-то смазливая блондинка. Он, Деметриос, это засек из окна.

О, Гай!

– Ираида Викторовна, что-то не так? – спросил Деметриос (ладно, надо отвлечься ОТ ЭТОГО, это может помешать как работе, так и дальнейшему общению).

– Нет, все в порядке.

– Но я же вижу, вы чем-то расстроены с самого утра.

– Вы заметили? У меня… так, ничего особенного. Просто я беспокоюсь о своей подруге.

– О подруге?

– О Веронике, она сюда ко мне приходила, помните? Неужели не помните? Она…

– Почему же, помню.

– Я не могу с ней связаться. Дома ее нет, телефон не отвечает. И сотовый ее не отвечает.

– Зайдите к ней в гости.

– Она далеко живет. Я у нее никогда не бывала. Правда далеко. Ничего такого, наверное, она просто уехала куда-то отдыхать. Но могла бы и позвонить перед отъездом.

– Может, у нее роман? – усмехнулся Деметриос. – Не принимайте так близко к сердцу. Завтра приходите к одиннадцати. Я раньше часа все равно не появлюсь. И посмотрите мои записи в компьютере, скопируйте на диск. Как там у нас с картотекой?

– Я все привела в порядок. Я давно это сделала, еще до вашего отпуска. Вероника мне помогла, кстати. Ей было нечего делать, она зашла за мной – мы хотели в театр… Ну, она и помогла, чтобы побыстрее. Так я пойду?

Деметриос остался в приемной один. В воздухе еще плыл аромат духов Ираиды: «Ангелы и демоны» – обалдеть! А еще Ираида ходила на аршинных каблуках, впечатывая их всем своим немалым весом в пол приемной.

Она хотела ему нравиться.

Она не нравилась ему. Увы.

Деметриос неожиданно без всякой связи вспомнил Лондон. В привокзальном пабе, набитом местными, куда его занесло уже после инцидента в Британском музее, – в тот дождливый вечер ему тоже понравился один тип. И они даже перекинулись парой-тройкой фраз, хотя Деметриос не был свободен в своем институтском английском. Но слов хватило. Они поняли друг о друге самое главное. И где-то внутри зажглось, но…

Мужик, разливавший за стойкой пиво, проорал «Time, gentleman!», а это значило, что уже поздний час, бар закрывается и всем дается минут десять, чтобы дойти до кондиции. Англичанин начал вливать и вливать в себя, как в бездонную бочку. За пять минут он надрался до такой степени, что мог только мычать. Деметриос смотрел, как он вышел, шатаясь. Объект его особой симпатии, его лондонское приключение нажралось.

Дождик лил, точно издеваясь…

Где-то в недрах Британского музея маячило мраморное привидение – голый император с отполированным веками каменным членом. И была такая тоска ночная и такое заграничное, забугорное одиночество, что ему, Деметриосу, стало…

В этой тоске был кто-то повинен. Повинен по-крупному. И кто-то должен был поплатиться. Та девица из милиции что-то там лепетала ему на одном из сеансов о своем желании убить какого-то хмыря, какого-то безбашенного маньяка… А он бодро заверил ее, что желание «кого-то убить» испытывает хоть раз в жизни почти каждый третий. Сейчас он мог подтвердить эти свои выводы собственным примером. Там, ночью, под дождем, он тоже испытал это чувство. Оно было настолько сильным, что он двинулся следом за английским пьянчугой.

А потом он испугался.

Испытал ни с чем не сравнимый, не изведанный доселе страх. Почти священный мистический ужас.

И дальше все было – КАК В ТЕМНОТЕ.

Глава 10

Барабанщик

ТАМ, В ТЕМНОТЕ, как в быстрой реке, они и встретились. Отыскали друг друга.

– «Мать моя утонула, купаясь на реке Волге, когда мне было восемь лет. От большого горя мы переехали в Москву. И здесь отец женился…»

– А на самом деле что было с вашими родителями?

Они сидели лицом к лицу. Владимир Жуковский был точен, явившись ровно в девять вечера, не заставив ждать Игоря Деметриоса лишней минуты. Сеанс начался. Никакой пресловутой кушетки «откровений» в кабинете не было. Они сидели, беседовали за чашкой зеленого чая. Только вот чай этот пока никто из них не пригубил.

– На самом деле они просто жили – мать и отец. Мы ниоткуда не приезжали в Москву, и мать и отец – оба москвичи, – голос Владимира Жуковского был тих и безучастен.

– Почему же вам нравится отвечать на вопрос о родителях ВОТ ТАК? – спросил Деметриос.

– Мне не нравится. Вы сказали: говорите первое, что приходит в голову. Я и сказал.

– Вы процитировали Аркадия Гайдара.

– Мой отец тоже работал в торговле, был директором райторга, все мог достать.

– Значит, он работал в торговле? Как и отец того мальчика – героя книги? Его тоже посадили за растрату?

– Нет. Мой отец никогда не судился, не привлекался. Разве мой брат Алексей смог бы… смог бы стать тем, кем он стал, если бы наш отец был судимый? У него просто была вторая семья. И мы об этом знали. И мать тоже знала. От нас он не уходил, ему бы влетело по партийной линии. Просто жил на два дома.

– Ваша мать с этим мирилась? Вы осуждали ее за это?

– Нет, никогда.

– Почему же вам хотелось, чтобы «она утонула в Волге»?

Владимир Жуковский не ответил.

Игорь Деметриос был к этому готов. Пауза в разговоре… По мере продвижения вдаль, вглубь этих пауз становилось все больше, больше, больше. Это была их уже четвертая по счету встреча. И каждый раз в их разговорах словно призрак всплывал этот самый БАРАБАНЩИК, который постепенно становился для Игоря Деметриоса все более интригующим и одновременно знаковым символом. Прежние встречи с Жуковским происходили до поездки в Лондон, до отпуска. На первый взгляд все было в рамках, в том числе и поведение его пациента – на вид вполне обычного, усталого, сорокадвухлетнего хорошо оплачиваемого офисного служащего. Таких тысячи в Москве и в Петербурге. И визит к психоаналитику для них – нечто вроде похода в фитнес-центр или дорогой спортклуб: модно, престижно, потом в разговоре с коллегами в офисе можно небрежно козырнуть: мол, вчера был… так там одна консультация стоит…

И все же с самой первой встречи что-то во Владимире Жуковском Игоря Деметриоса как профессионала сильно настораживало. А затем случился инцидент с облицовочным камнем – вандализм, за который Жуковский едва не поплатился увольнением из компании. Если бы не заступничество его старшего брата Алексея Жуковского.

– В прошлый раз вы рассказывали о вашей жене.

– Об Оксане? Я уже не помню, – Жуковский отвечал равнодушно.

– О том, как вы познакомились студентами.

– А, это… Была вечеринка у кого-то из сокурсников. Я вышел в коридор, дверь в ванную была открыта. Она, Оксана, поправляла там колготки, подтягивала. Увидела меня и заметалась как белка, щеки стали пунцовые. Мне тоже стало неудобно. И я начал извиняться, как болван. А до этого мы даже и не глядели друг на друга, не замечали – курс был большой.

– Это какой был год?

– Кажется, восемьдесят пятый.

– А в школе вы учились с семьдесят третьего. А в каком возрасте прочли эту повесть Гайдара?

– В десять лет. Мы жили на даче. На лето задали много читать по внеклассному чтению. И я просто не знал, что делать. Мой брат сказал: брось, вот классная книжка про шпионов. И дал мне книгу.

Игорю Деметриосу тоже пришлось взять эту книгу. В тридцать четыре года читать впервые «Судьбу барабанщика» Аркадия Гайдара… Странно, но Деметриос был поражен. И не только неким совпадением фактов и деталей. Например, эпизод с «подтягиванием, поправлением» там, в этой повести, был. Герой повести мальчик Сергей, именовавший себя «барабанщиком», увидел в парке на маскараде, как девочка, которая ему нравилась, поправляла чулки с резинкой. Для подростка это, видимо, было яркое переживание.

Владимир Жуковский тоже, видимо, испытал нечто подобное на той студенческой вечеринке. Раз та девица стала впоследствии его женой…

Однако слушать все это сейчас от зрелого сорокадвухлетнего мужчины было необычно. Во все их предыдущие встречи разговор практически сразу начинал вращаться вокруг барабанщика и его книжной судьбы. Как только Деметриос просил: говорите не задумываясь первое, что приходит в голову, свою ассоциацию, так почти сразу Жуковский безучастным тоном, каким повторяют однажды в детстве заученные стихи, выдавал что-то вроде «моя мать утонула в реке Волге» или «и отец женился» – то есть практически прямые цитаты из книги, которую он читал много, много лет назад еще мальчишкой.

– Вы в школе были социально активны? – спросил Деметриос.

– Как это понять?

– Ну были пионером, участвовали в каких-нибудь слетах, советах дружины?

– А… это, да… Мой брат был мне в этом примером. Он стал комсоргом курса, хотя был моложе всех. Он поступил в университет на физический факультет после восьмого класса. Его приняли, он был вундеркинд.

– Ваш брат известный ученый и государственный деятель.

Жуковский глянул на Деметриоса. И снова умолк.

Деметриос не торопился с новым вопросом. Итак, этот сорокалетний яппи в дорогих ботинках, в костюме от Хьюго Босс в детстве был примерным пионером. Что ж, это как раз норма, полная норма. Эти школьники семидесятых, к поколению которых он принадлежит, сейчас выходят на авансцену жизни. Теперь начинается их время, их эпоха в бизнесе, в политике, в искусстве. Они определяют все вектора. Но что они собой представляют, эти нынешние сорокалетние, эти бывшие школьники семидесятых?

Поколение «шестидесятников» можно уже не брать в расчет, это старики. Для них эпохальным событием, неким Рубиконом всегда был ввод советских войск в Прагу. По этой шкале, как по градуснику, все и всех мерили, решая, кто свой, кто чужой.

Поколение тридцатилетних, к которому Деметриос принадлежал сам и которое, как он считал, не представляло для него особой загадки, к этому самому «вводу» относилось с полным пофигизмом. В Праге, куда можно летать каждый уик-энд, отличные пивные. Чего же больше?

К поколению пятидесятилетних принадлежал Путин. Здесь доминировало сильное мужское начало. И с этим все тоже было ясно Игорю Деметриосу.

Но сорокалетние, на кого он сам всегда смотрел как на «старших», его собственных «старших»…

Школьники семидесятых – те, кто в детстве жил на дачах, кто ездил в пионерские лагеря, в эти самые «артеки» и «орленки», где самозабвенно играли в «Зарницу» и во всякие там «слеты дружин» и «советы отрядов». Брежнев в «Артек» приезжал в летнем белом костюме – благодушный, добрый, бровастый, косноязычный… Деметриос видел это в каком-то документальном фильме про ушедшую эпоху. В школе они носили красные галстуки, а дома выжимали, вышибали из предков модные джинсы. И коллекционировали в начальных классах фантики от заграничной жвачки. Фантики хранились, как великая ценность, в альбомах для марок. И на переменах велся интенсивный обмен: за розового «Дональда Дакка» с вкладышем давались пять, а то и шесть белых и желтых «ригли спермин». Ручки шариковые американские тоже считались великим богатством, потом их заменили китайские с золотым пером. На Олимпиаду это поколение впервые попробовало финские йогурты. В седьмом классе закурило – и непременно «Союз» – «Аполлон». Примерно с девятого класса мужская часть внезапно «взялась за ум» и начала интенсивно учиться, стремясь поступить в престижные вузы и обязательно с военной кафедрой. Потому что впереди уже грозно маячил Афганистан, и попасть туда в действующую армию считалось полной катастрофой…

Они прилежно, въедливо учились – эти школьники семидесятых, а потом и студенты восьмидесятых на разных там юридических, экономических, международных, финансовых. Зубрили, долбили как проклятые, сдавали экзамены, чтобы не вылететь из вуза с военной кафедрой, только чтобы не загреметь в Афган. Они были трусами? Это поколение, как в игольное ушко просочившееся между двумя войнами – афганской и чеченской?

Да вроде нет. Трусами они не были. Вот Владимир Жуковский – типичный представитель этого поколения – разве он похож на труса?

В девяностых они грызлись с жизнью, как бойцовые псы на ринге. Выживали, зарабатывали деньги. Некоторые спивались, но процент спившихся все же был ниже, чем в поколениях старших.

И вот они сами стали «старшими». И заработали денег. И поехали за границу. И перед ними открылся мир со всеми его векторами, радостями, просторами, соблазнами, что можно себе позволить и за большие, и за средние деньги.

Новый «Фольксваген» или даже «БМВ» – непременно черного цвета…

Кредит в «Сити банке»…

Воскресные обеды семьей в хорошем ресторане…

Корпоративный пейнтбол…

Рубашки от Пол Смит и дорогие часы…

Тесная трехкомнатная квартира (две комнаты смежные) в спальном районе, где и дети, и теща, и тесть, и сам со своей половиной, и кот, и собака.

Две недели отдыха в Египте, либо две недели отдыха на Кипре…

Отель непременно пять звезд, и чтобы фен и «кондишн» работали.

А дома заплеванный подъезд, старая канализация… Ржавые батареи-радиаторы, которые нет времени покрасить…

До какого-то момента Игорь Деметриос знал, как ему представлялось, самое главное и об этом поколении. Но как же закрался, как проник во все это герой Барабанщик из старой повести Гайдара? А может быть, он жил, скрываясь в подполье подсознания, в этом поколении всегда? Школьники семидесятых открывали книгу нехотя. Но сюжет захватывал – как же, ведь про шпионов и написано классно. И как будто совсем не для детей, хотя в книжке написано «для среднего и старшего школьного возраста».

В своих фирменных джинсах с кассетными магнитофонами, в модных футболках с «принтами» «АББА» они, эти мальчики семидесятых, пионеры из фанеры, никогда бы не признались, что читали эту книгу взахлеб. Не признались бы, что им по вкусу Барабанщик. А может, он им вовсе и не был по вкусу. Может, это было что-то другое, гораздо более сильное чувство, почти ненависть, почти страсть…

Они скорее умерли бы, чем признались сверстникам, что Барабанщик играет в их жизни какую-то роль. Что это вообще их «колышет». А потом ВСЕ ЭТО осело как песок, как некая мутная взвесь куда-то вниз, вниз… Чтобы на рубеже лет, на переломе снова всплыть, подняться со дна. По крайней мере, у одного «типичного представителя» поколения так и случилось.

Так представлялось все это Игорю Деметриосу – дипломированному психологу-психотерапевту. Прежде чем работать с пациентом, он должен был понять, разобраться во всем сам. Или, по крайней мере, впасть в иллюзию, что действительно ВСЕ понимает.

– Владимир, давайте поговорим о том, что произошло в холле, когда вы приехали в фирму.

– Я не знаю, что сказать. Я принес коллегам свои извинения. На меня что-то нашло. Это было как помрачение ума. Но я не сумасшедший.

Этот тон – нервный, агрессивный: кто говорил вот так же? Деметриос вспомнил: «Я не псих», заверял его Ермаков. ОНИ ВСЕ ЭТО ТВЕРДЯТ, ПСИХИ…

– Ремонтные работы в холле проводились под вашим руководством?

– Да.

– И смету вы утверждали?

– Утверждал шеф, я просто готовил документы и договаривался.

– Но цвет плитки, этого облицовочного камня… вы же были в курсе, что холл будет облицован серым.

– Да.

– Так что же вас так испугало, так взвинтило, когда вы вошли? Вы схватили молоток, начали отбивать камень. Вы кричали…

– Дело не в цвете.

– А в чем?

– Простите, Игорь Юрьевич, я очень устал. Может, мы закончим? День был у меня тяжелый.

– Хорошо, – Деметриос кивнул. – У меня к вам одно предложение. Помните, я говорил о совместном сеансе? Это непременное условие моих консультаций. Я бы хотел, чтобы в следующий раз наш сеанс был таким. Будут еще двое моих пациентов.

– Я должен говорить при свидетелях?

– Они не свидетели. Они такие же, как вы. И вы расскажете ровно столько, сколько захотите.

– Я не знаю. Ладно, мне все равно, – Жуковский пожал плечами. – Я вообще не вижу во всем этом, простите, никакого смысла. Но моя жена настаивает. Она почему-то верит, что вы мне поможете.

– А вам нужна помощь?

– Возможно. Брат вот мне помог в этот раз, – Жуковский осклабился. – Если бы не его вмешательство, не его доброта, меня бы выкинули пинком под зад… Знаете, а я ведь и это место получил по его звонку. Кто реально мне помогает, так это он – мой добрый братец.

– Я его видел по телевизору на совещании у президента. Он производит впечатление очень умного человека. У него огромное будущее. Вы часто общаетесь?

– Он занят. А потом он… ну, он сейчас все время с охраной, все время в каких-то разъездах по стране.

– А в детстве вы были с ним дружны?

– Он старше меня. К тому же он был вундеркинд. А я… я учился так себе и вообще был такой, совсем обычный. А его все учителя чуть ли не гением считали. Он всегда держал меня за младшего, за мелкого. Когда мы жили на даче, он заступался за меня, даже дрался с местными. Там был такой сад заросший, ничейный, вот там они друг друга и тягали.

– И кто победил?

– Конечно, он. Кто же еще? – Жуковский усмехнулся. – Мой брат вообще по жизни победитель.

Глава 11

Вой

Сад заросший, ничейный начинался сразу за забором.

Елена Константиновна – жена Олега Купцова, имевшего прозвище Гай, приехала на дачу на своей машине. Старый дом из некрашеных, серых от дождей бревен стоял в глубине обширного участка в лесу. Здесь, как и везде в Подмосковье, дорого стоила земля, строение же практически предназначалось на слом. Елена мечтала о том, как они с мужем перестроят тут все, возведут коттедж под черепичной крышей и будут жить долго и счастливо.

И умрут в один день.

Но Гай был равнодушен к ее мечтам, к ее планам. Правда, он наведывался сюда, на дачу. И даже не один. И она это знала. В этот раз она приехала сюда на машине не то чтобы проверить, не то чтобы застукать его, однако…

Дача встретила ее тишиной, августовскими сумерками, которые все густели, синели, серели, угасали на глазах. Ветви старых яблонь в саду гнулись до земли от зеленых плодов. Ноги Елены, пока она шла к крыльцу, путались в некошеной траве.

В старом доме было пусто, сыро. Елена увидела свое отражение в тусклом зеркале, висевшем в простенке. Рухлядь, оставшаяся от прежних хозяев, все это нужно выкинуть на свалку, но нет времени заняться всем этим.

Елена поправила волосы. Ее отражение плыло в мутном зеркале, словно в каком-то тумане. И туман этот клубился над соседним заброшенным садом, начинавшимся сразу за забором.

Елена отвернулась от зеркала, вышла на крыльцо. Никакого тумана, просто вечереет, смеркается. Здесь, в лесу, на окраине дачного поселка, сначала было два участка и две дачи. Потом одна сгорела, и сад ее – тот, что за забором, пришел в запустение. Наверное, его не продали, а просто забросили. Возможно, со временем этот участок удастся прирезать бесплатно?

Оттого, что дача была пуста, она почувствовала безмерное облегчение. Гай сегодня сюда не приезжал. И это… это было хорошо.

Плохо было другое. Машина не завелась, когда Елена Константиновна, закрыв дачу, заперев калитку, села за руль. Глянув на панель, она поняла, что кончился бензин. Как же это она так сплоховала, ведь столько было заправок по Киевскому шоссе, когда летела сюда. Возле Апрелевки была заправка, потом у поворота на Алабино и у поворота к Узловой тоже. Но она так торопилась сюда, ей казалось… она была в бешенстве…

Но мужа тут нет и не было, он не приезжал ни на машине, ни на своем мотоцикле, ни один, ни с очередной женщиной.

Ревность – плохой помощник в делах. А уж когда ты за рулем…

Елена вылезла, потопталась, не зная, что предпринять. Потом решила выйти на бетонку. Это, конечно, не Киевское шоссе, но машин и там полно. Она будет голосовать, остановит какой-нибудь грузовик или «Газель» и за деньги попросит шофера сделать небольшой крюк, заехать в этот дачный лес к их калитке, отлить своего бензина в ее пустой бак.

Она оглянулась на дом, крыша его терялась в зелени. И отправилась в путь. Ей отчего-то показалось, что через ЗАБРОШЕННЫЙ НИЧЕЙНЫЙ САД до бетонки будет ближе. Что она таким образом сократит расстояние.

Ей пришлось отвести от лица тяжелую ветку, усыпанную мелкими яблоками. От их аромата голова закружилась. Трава была высокая в этом саду, такая сырая, душная трава. Слева осталась горелая плешь – черные бревна, как гнилые зубы. Все, что осталась от соседнего дома. Черные пни, как гнилые клыки разверстой щербатой пасти.

Сзади послышался какой-то шорох. Елена оглянулась – никого. А кто тут может быть? Она сама виновата, что купила участок на отшибе. Вот если бы купила дачу в Рассудово или в соседней Пахорке, все было бы, конечно, по-другому. А тут даже мобильник не берет. Лес, что ли, сигнал глушит, вон те сосны, что сразу за садом. Но она искала дачу именно в лесу. Уединенный дом с колодцем, с баллонным газом. Все это потом при перестройке, перепланировке можно было бы довести до ума. Устроить по-современному, не поступаясь главным – полной автономией, покоем и независимостью, когда никто не заглядывает в ваши окна из соседнего коттеджа, не пялится через забор. Ее муж Гай никогда ничего такого не говорил ей, но она знала, что дача в лесу ему не помешает. Вообще жить в лесу для него – благо.

Если бы только Гай относился к ней так, как она относилась к нему. Но что говорить, в каждом браке кто-то любит, а кто-то лишь позволяет себя любить. Он позволял. И она только за одно это была ему благодарна все эти годы.

Сад кончился. Дачная тропинка уводила в лес. Послышался гул, стук, гудок тепловоза. Совсем близко была станция Узловая. Там тоже были дома и останавливался автобус из Апрелевки. На той станции, Узловой, с Гаем несколько месяцев назад произошел странный случай. Его задержали милиционеры, доставили в отделение. Она так ничего и не поняла тогда толком. Как он вообще оказался у дома местного путевого обходчика, на его участке? Обходчик – совершеннейший по виду забулдыга, нес какую-то околесицу в отделении: мол, этот, который на мотоцикле, он… собака вон в будке, лишь увидела его, так обоссалась… а он в окно ко мне…

Лицо у обходчика было пепельным, губы тряслись. Елена примчалась в отделение – ей позвонил дежурный, она в горячке вообразила, что Гай попал в аварию на своем мотоцикле. Но никакой аварией не пахло. Пахло каким-то скандалом, хулиганством.

У Гая странно блестели глаза. Таким она его видела впервые, нет, точнее, что-то подобное уже было, но…

Милиционеры в отделении были насторожены и одновременно обескуражены. Патрульная машина проезжала мимо дома обходчика. И вдруг из окна раздался отчаянный, полный ужаса вопль: помогите! Орал не своим голосом путевой обходчик. «Он пьяный был, заперся в доме, – сообщил Елене дежурный. – А мужа вашего мы нашли во дворе, вроде как не в себе он был или как… Окно террасы высажено. А псина сторожевая… она, знаете ли, прямо там, во дворе, издохла».

Елена улучила момент, переговорила с обходчиком. Он был напуган, все еще не отошел (от чего?), но деньги, пятнадцать тысяч, что она сунула ему, взял. Заявил милиционерам, что хмель с него сошел и он… в общем, он не имеет претензий к гражданину Купцову, ну к этому вот парню, мотоциклисту, что сидит рядом с патрульным. При этом обходчик попятился назад. Не имеет, мол, претензий, а окно – это он сам по пьянке разгрохал, так что, граждане милиция…

В ту ночь ПОСЛЕ ВСЕГО Гай подарил ей такое счастье в постели. Не отпускал ее от себя, не разрешал вставать, не позволял идти в душ. Вот так у них не было уже очень давно. Не было, наверное, потому, что он изменял ей направо и налево, а она это знала и скрепя сердце, стиснув зубы терпела. Но все это стало вдруг неважным в ту ночь. Обессилев, охрипнув от криков, она задремала. А проснувшись, увидела его снова над собой, на себе. Ночь сменилась рассветом. У него так странно блестели глаза. Он взял ее сонную, и, очнувшись, она была снова в его власти. Она думала, что он поцелует ее, но он укусил ее в горло. Легонько… но все равно это был…

Это был не поцелуй – укус.

Гудок поезда на станции…

Как этот звук разносится над лесом, в который она вошла по тропе. Елена оглянулась: ели и сосны обступали ее со всех сторон, она заблудилась. Как же это получилось, она же шла к бетонке. Вот только что был синий указатель. Да вот же он над головой: «Алабино – 10 км. Ожигово – 3 км». Синий дорожный указатель на железной «ноге», только установлен он отчего-то не на обочине. А воткнут в огромный муравейник, что встречаются лишь в чаще леса.

Но станция Узловая должна быть рядом, раз тут так слышно поезда. Или же вечерний воздух обманчив, так ясен, так чист, так прозрачен, что слышно далеко-далеко на многие километры? Неужели она и правда заблудилась в этом дачном лесу?

Елена остановилась. Спокойно. Тропинка куда-то делась, как будто внезапно травой заросла. Но вон банка ржавая консервная валяется, вон пластиковый пакет рваный белеет под кустом. И этот указатель в муравейнике. Где он? Его уже нет? Кругом только сосны, только ели. Мрачный какой лес, темный. Как она вообще попала в эту чащу? И неужели такая чаща начинается возле их дачи, прямо за тем заброшенным ничейным садом?

Хрустнула ветка за спиной.

Елена услышала это так же отчетливо, как гудок тепловоза. Она снова обернулась – уже резко, нервно. На стволе ели была содрана кора.

Под елью что-то белело. Еще один старый пакет, кем-то брошенный – дачниками, грибниками, бомжами? Она подошла, зачем-то поддела ногой в «балетке». Она всегда надевала «балетки», когда садилась за руль. ЭТО БЫЛА КОСТЬ С ОШМЕТКАМИ МЯСА. Свежая кость, сочившаяся сукровицей.

Елена отпрянула и ринулась прочь, почти побежала. Ноги слушались плохо, в горле пересохло, она вся была как натянутая струна. Вон оттуда шел ТОТ звук, а там она слышала поезд, там и станция Узловая. Здесь ведь не больше полутора километров. Прежние хозяева дачи ходили на станцию пешком через этот лес.

НЕУЖЕЛИ ЧЕРЕЗ ЭТОТ ЛЕС?

Лес был тихим, неживым, темным, занавешенным сумерками. Толстые стволы преграждали путь и вдруг расступались, хвоя была похожа на черную бахрому. Гнилой бурелом загромождал чащу, точно рукотворная «засека». Но в этом лесу не было ничего рукотворного.

Она застыла как вкопанная, увидев на стволе еще одну метку: содранная кора была испачкана чем-то бурым. Она дотронулась и тут же отдернула руку. Темные сгустки прилипли к пальцам.

Безмолвие леса нарушил новый звук. Не гудок тепловоза.

Вой.

Оттолкнувшись от высокой, сверлящей уши тоскливо-траурной ноты, он пронзил чащу, перерастая в хриплое рычание.

Оборвался. И снова воцарилась тишина.

Как тихо… смерть наша… как тихо в этом лесу…

Елена бежала, не разбирая дороги. Прочь, прочь отсюда, скорее, иначе… Зверь, что бродит в этой чаще, этот хищник… Чье горло, чья пасть издает этот жуткий рев? Волка? Но волки так не воют, точнее, воют совсем не так, она видела по телевизору передачу «Диалоги о животных», так там выла стая, волчья стая, мчавшаяся в чаще по следу, совсем не так, а так, как в природе… А здесь нет ничего от природы, от естества, как нет и ничего рукотворного, здесь все ДРУГОЕ.

ВОЙ.

ОН ПРИБЛИЖАЛСЯ, НАРАСТАЛ, ОГЛУШАЛ.

Елена шарахнулась в сторону, споткнулась, упала. Это чудовищная злоба, ликование, это голодная алчность – все в этом вое. Жажда крови. Ее крови…

Всхлипывая, стеная от ужаса, путаясь в траве, в палых сухих листьях, пачкая джинсы версачей, купленные в бутике на Кузнецком, она, уже не в силах подняться на ноги, вползла на какой-то пригорок. Вроде там был просвет. Просвет в этих сумерках.

Оглянулась: тень вон там… совсем близко в зарослях. А впереди, кажется, поляна. Она видела с пригорка: поляну и одинокую сосну. Ствол ее был вымазан красным. На толстом суку болтался обрывок веревки. Внизу была лужа крови.

Среди стволов что-то двигалось. Не имея больше сил бежать, согнувшись, скорчившись, стараясь укрыться, она просто ждала, когда ЭТО покажется, явит себя из чащи. Тень на фоне сосен, тень, силуэт.

Лапы елей закачались…

Зверь, хищник, он здесь. А она его добыча. Он выпотрошит ее, выпустит всю кровь. Елена судорожно прикрыла горло обеими руками.

Высокая фигура на фоне леса. Кожаный колет, серебряные латы. На голове что-то вроде варварского шлема с волчьей головой. Мертвая голова волка с оскаленными клыками. Кожаный колет, серебряные наплечники… А лицо… господи боже… его лицо… серебряные латы… волчья шкура, накинутая сзади, как плащ, серые лапы на плечах и вокруг шеи, обнимающие его. И этот варварский шлем с мертвой волчьей головой.

Елена не могла оторваться от нее. Даже ЕГО лицо было сейчас чем-то неважным, вторичным, несущественным. Мертвый волк открыл мертвые глаза.

Что-то прошуршало сзади в сухой листве и коснулось ее плеча. Елена медленно повернула голову.

Заросший бурой свалявшейся шерстью бок. Кривые лапы, нет, обросшие шерстью руки с кривыми когтями. Ощеренная в бесовской ухмылке пасть, чудовищные клыки.

Волосатая тварь прыгнула, опрокинула Елену и, урча, содрогаясь от нетерпения, вгрызлась в горло.

Сумерки. Лес. Тьма.

САД ЗАРОСШИЙ, НИЧЕЙНЫЙ…

Тьма в глазах. Боль…

– ЕЛЕНА КОНСТАНТИНОВНА, ЧТО С ВАМИ?

Елена поперхнулась, закашлялась. Вытаращенными глазами дико озирая ВСЕ ЭТО. Все, что ее окружало. Кресло – она в нем сидит. Журнал свалился на пол. Чашка с кофе… она в ее трясущейся руке. Кофе пролился на колени, на джинсах пятно. Блюдце с овсяным шотландским печеньем – вдребезги на полу. Приступ кашля…

– Елена Константиновна, вы поперхнулись. Сейчас, сейчас все пройдет. Крошка попала в дыхательное горло. Принести вам воды?

Она не на даче, никакой поездки НЕ БЫЛО. Не было ничего. Она как сидела, так и сидит по-прежнему в тесной приемной – ресепшн спортивно-тренажерного зала, владельцем которого является ее муж Гай. Точнее, поездка была, но только сюда – в зал. Она спонтанно решила навестить мужа на работе, вызвала такси, примчалась из дома и… не застала его.

Тренажерный зал работал, как обычно в будние дни. Был открыт и зал для фехтования. Но в августе клиентов было мало – все еще в отпусках. На ресепшн, как обычно, дежурила секретарша мужа Надежда Петровна Лайкина. Сорокапятилетняя, разведенная, крашенная в какой-то невообразимый красный «винный» колер. До умопомрачения, до неприличия влюбленная в красавца-хозяина.

Гай был красавец: высокий, широкоплечий, статный брюнет с серо-синими глазами. И эта красота его была для Елены такой мукой…

Что же произошло? Отчего ей ВСЕ ЭТО так ясно, так жутко пригрезилось? Она ведь только спросила у Лайкиной: «Муж здесь?»

– Он отъехал, скоро будет. Наверное…

– Не сказал куда?

– Н-нет. Сядьте, отдохните. У меня кофе горячий, вот печенье. Отдохните, вы такая бледная. Жарко на улице, да? – Секретарша налила кофе и подала. – Дорогая моя Елена Константиновна.

В присутствии Елены лицо Надежды Петровны Лайкиной всегда покрывалось красными пятнами. Она практически никогда не смотрела Елене в глаза, как-то все время отводила взор свой. И тем не менее они обе понимали друг друга с полуслова.

– Он не сказал, куда едет, но я могу догадываться. Она звонит ему – даже сюда, – секретарша кивнула на телефон. – Не то что на мобильный, а сюда, не стесняется, что я беру трубку. Бесстыжая наглая девка. Я ее видела у него в машине – патлы светлые, рот до ушей, одним словом, Лолка-проститутка. Она его любовница. И возможно… не хочу сплетничать, но знаю, знаю точно: он возит ее на вашу дачу. Тайком от вас. А меня, – Надежда Петровна скривила губы в горкой усмешке, – он давно уже не стесняется.

Она сказала «его любовница», сказала «он возит ее на дачу тайком». И после этого… неужели после этого она, Елена, выключилась из этой привычной реальности и перешла в какое-то иное – четвертое, шестое, десятое измерение. Она мчалась по Киевскому шоссе, мимо заправок, мимо поселков, дорожных указателей, сжимая руль так, что немели пальцы. Вот, кажется, они еще и сейчас плохо слушаются ее – грязные, все в глине, в прилипшей хвое…

Логика ее была проста: его нет здесь, в тренажерном зале, значит, он там, с любовницей, этой дрянью, этой молоденькой потаскушкой. Их надо застать с поличным и проучить.

Она мчалась – в беспамятстве, в забытьи, во сне – называйте это как угодно. А потом вошла в тот ЗАБРОШЕННЫЙ НИЧЕЙНЫЙ САД и очутилась в диком лесу.

Ее растерзали, разорвали на куски, ее убили там. Только что, ведь только что это было… Боль в горле – она не прошла. И ужас – он все еще в ней плещется волнами паники.

Но в это же самое время (!) она сидела в кресле напротив этой дуры Лайкиной, пила кофе, даже листала журнал мод, делая вид, что внимает ядовитым сплетням Лайкиной «совершенно спокойно», как настоящая леди, как современная жена самых широких взглядов. Потом она поперхнулась кофейной бурдой и…

Там, в лесу, ее убило чудовище. И это значит… это значит, что ее – Елены – больше нет. Той, что была, той, которую она знала – ее больше нет…

Она наклонилась, чтобы хоть как-то скрыться от пристального взгляда Лайкиной. Подняла журнал. Осенний номер «Collezioni», мода прет-а-порте, Париж – Лондон. Журнал раскрыт на коллекции Жана Поля Готье. Худосочные модели в причудливых нарядах и странных варварских головных уборах: крашеные лисьи горжетки, надетые на голову как шлемы. Мертвые лисьи головы.

На НЕМ был такой же шлем. Только волчий. Мертвый волк открыл глаза и вонзил клыки в ЕГО прекрасную голову.

Послышался какой-то резкий звук – металлический лязг. Елена вздрогнула. Дачный поезд прибывает к станции Узловая?

Шум шел из тренажерного зала, стучали не колеса о рельсы, звякали тяжелые силовые тренажеры.

В фехтовальном зале тренировалась пара яростных новичков-неумех. Бой на саблях. Иногда тут устраивались настоящие шоу, когда на тренировки являлись члены исторических «рыцарских» клубов, которых развелось сейчас в столице видимо-невидимо. Рубились на мечах, фехтовали. Порой меч брал в руки и ее муж Гай. Он умел проделывать что-то совершенно невероятное, вращая сразу двумя клинками.

Она не могла понять: где, когда он научился таким боевым фокусам? Это ведь возможно в ходе долгих изнурительных тренировок. А вместо тренировок он трахался со всеми бабами подряд – с этой вот Лайкиной, стервой-секретаршей своей – наверняка. А теперь еще и с молоденькой Лолой из ночного клуба.

Один из новичков-фехтовальщиков заглянул на ресепшн. Был он красен как рак, слегка растерян. Видно, не ожидал, что фехтование даже на тупых клинках может быть больно и страшно.

Такой очумелый вид был у тех ребят, патрульных, когда Елена примчалась в отделение милиции на Узловой. Они тоже явно не ожидали – не ожидали того, чему стали очевидцами.

После того привода в милицию Елена очень осторожно посоветовала мужу обратиться к психологу. «Это был просто нервный срыв, ничего страшного, – сказала она Гаю. – Ты придешь, вы поговорите. У тебя был нервный срыв… А такие вещи хорошо лечатся, устраняются. Есть наконец таблетки, что-то вроде антидепрессантов. Моему отцу, когда он вышел в отставку и переживал по этому поводу, что-то похожее врачи прописывали. И тебе психотерапевт посоветует, даст рецепт».

Доктора Игоря Деметриоса Елена нашла для Гая сама. И потом по его просьбе имела с ним долгую приватную беседу, даже привозила медицинские документы мужа. А теперь… после этой сегодняшней галлюцинации впору ей самой к нему записываться на прием.

Интересно, как люди сходят с ума?

Они считаются по-прежнему в своем уме, когда им мерещится, что их убило НЕЧТО из леса?

Заросший бурой свалявшейся шерстью бок…

Клыки…

Этот звериный смрад, как из логова хищника…

– А мы вас ждем, тут ваша жена приехала!

Льстивый, дрожащий от возбуждения голос Надежды Петровны Лайкиной. Елена снова чуть не уронила журнал. Гай стоял на пороге. Темные волосы его прилипли ко лбу. Даже летом он не снимал кожаной куртки-бомбера на «молнии».

– Я шлялась по магазинам, – Елена встала. У нее было такое чувство, что она оправдывается, – и вот решила к тебе… А ты где был?

– Ездил смотреть оборудование, тренажеры новые немецкие. – Гай прищурился, потом улыбнулся: – Пахнет кофе… Надя, а у вас новые духи?

– Вам нравятся? – Надежда Петровна расплылась. – Тут вот несколько платежек, но это терпит.

– Принесите мне минеральной воды из холодильника, – попросил Гай. – Лена, раз уж ты здесь, мы могли бы пообедать вместе.

– Правда? Это здорово.

– Я сейчас, одну минуту, надо взглянуть, как там в зале. – Он вышел.

Елена поняла: ему нужно сделать срочный звонок на мобильный.

Когда они вышли вместе, рука об руку, как примерные супруги, она еще издали заметила, что салон его припаркованного джипа пуст. Но на противоположной стороне улицы, на ступеньках магазина канцелярских принадлежностей, она заметила тоненькую длинноногую фигурку в белом платьице «ришелье» и с нелепой розовой сумкой. Светлые волосенки, выпрямленные по дурацкой «русалочьей» моде, загорелая мордашка. Любовницу своего мужа Лолу Елена узнала с первого взгляда.

Они откуда-то приехали вместе и вместе же планировали проводить время дальше, а она нарушила их планы. Она все же нарушила их планы, застукала парочку, пусть и не с поличным, отвоевав своего мужа хотя бы на этот отдельно взятый день.

– Неважно себя чувствуешь? – заботливо спросил Гай, открывая машину, поворачиваясь спиной к любовнице.

– Нет, а ты?

– Мы пообедаем, и я отвезу тебя домой.

– Не останешься?

– Вечером у меня встреча с психологом. Ты же сама этого хотела. Он там что-то мудрит, мудрец.

Елена тяжело оперлась на его руку, когда он подсаживал ее в салон. НИЧЕГО НЕ БЫЛО – НИ САДА ЗАБРОШЕННОГО, НИ ЗАКОЛДОВАННОГО ЛЕСА. Но отчего она чувствовала, что ее выпотрошили? Что из нее выпустили всю кровь?

Глава 12

Ухажер

Разделавшись с текучкой оперативных сводок, Катя в середине рабочего дня не поленилась справиться о новостях по красногорскому убийству. Полковник Гущин был на выезде в районе, Никиты Колосова явно не хватало (увы, увы!), подносить результаты работы как яблочко на серебряном блюдце никто не собирался. Катя звонила в Красногорск, потом в экспертное управление. «Приезжайте, коллега, – был лаконичный ответ, – нужны результаты, здесь и ознакомитесь. А лясы точить с вами по телефону, что и как у нас, извините, времени нет, мы заняты».

Охота пуще неволи: Катя двинулась на Варшавское шоссе в экспертно-криминалистическое управление. Информация по убийству этой самой Вероники Лукьяновой могла хоть как-то скрасить унылый августовский столбец криминальной хроники для «Вестника Подмосковья».

Однако, листая пухлые отчеты заключений экспертов, Катя поняла, что зря торопилась. Сенсацией и не пахло. Баллистическую экспертизу пуль, извлеченных из тела Лукьяновой, и найденных в квартире гильз провели. Они оказались от пистолета «беретта». Выстрелы производились с близкого расстояния, практически в упор, при стрельбе был использован глушитель. Об этом говорилось еще во время осмотра места происшествия. Катя внимательно изучила план, приложенный к заключению: баллисты указывали место, с которого стрелял в Лукьянову убийца. Крестик-обозначение был выставлен на месте окна квартиры.

Результаты судебно-медицинской экспертизы утверждали, что смертельным для Лукьяновой стало первое ранение. Второй выстрел был фактически контрольным. Судя по пятнам крови на постельном белье, потерпевшая в момент выстрелов находилась в горизонтальном положении – то есть спала в своей кровати.

Спала и не слышала, что на ее подоконник приземлился…

Катя разглядывала фототаблицу. Вот снимки, сделанные на крыше многоэтажки. Дверь на чердак. А вот ограждение, крупным планом снят один из участков железных перил. Полосы на металле. Вывод экспертов: сюда было прикреплено снаряжение для спуска.

Результаты дактилоскопической экспертизы были на нуле. Кроме отпечатков пальцев самой Лукьяновой, никаких иных следов обнаружено не было.

«Он же перевернул там весь дом, – подумала Катя. – Вещи выбрасывал из ящиков шкафов, он же явно что-то искал. И не наследил? Такой осторожный? Принял меры, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Тогда выходит, что он судим и не желает давать нам такой важной улики против себя? Но если он судимый… Способ проникновения в квартиру очень дерзкий… преступник просто феномен. Вор-домушник экстра-класса. А такие все на учете, все в банке данных. Такие в первую очередь проверяются на причастность».

Вернувшись в главк, Катя отправилась в розыск за разъяснениями. Полковник Гущин вернулся из района. Он пил чай, вытирал платком с лысой головы пот и был настроен вполне благодушно. Катя завела свою шарманку «про судимых, которых проверяют в первую очередь».

Гущин выслушал, хмыкнул.

– Таких, что способны вот так, с верхотуры, залезть в квартиру, – он выделил «вот так» голосом, – один у нас в области, двое в Москве, один в Сочи был. Это из подучетного контингента. Все высококвалифицированные мастера, спора нет. Только вот двое из них сидят, сочинский в ящик сыграл весной. А тот, что остался, – он домушник, но не убийца. Впрочем, будем по нему работать. Хотя… – Гущин помолчал, – я там был ведь сегодня снова – в той квартире. Мы ее повторно осмотрели, телефонный номер взяли под контроль на случай звонков. Но знаете что, Екатерина Сергеевна…

– Вы установили, что из квартиры пропало? – Катя всегда бежала впереди паровоза: дурацкая репортерская привычка.

– Золотые часы Лукьяновой пропали, «Омега», потом еще кольца и золотая цепочка. Это все со слов соседей, которые видели эти вещи на ней. Но вместе с тем кредитные карты вор не взял. Мы их в «стенке» обнаружили в ящике.

– Там ПИН-код надо знать, чтобы деньги снимать.

– Ну да, конечно, однако при обычном налете на квартиру такое берут в первую очередь, только потом разбираются с разными там ПИН-кодами. Техника вся на месте. Телевизор – не такой уж большой, но плазма, она сейчас в цене. Потом этот, как его… ай-под, что ли… игрушка, модная тарахтелка – тоже не тронут. А вот ноутбука ее и мобильного телефона нет. Аппарат же городского телефона поврежден – эксперты говорят, что-то с памятью, с телефонной книгой, какие-то нарушения. Как будто убийца специально делал все, чтобы… чтобы мы как можно меньше знали о контактах Лукьяновой. О том, с кем она общалась – по телефону, по этой, как ее… по почте электронной.

– Мобильники же и компьютеры сейчас крадут в первую очередь, сами знаете.

– Ну да – пацанье, подростки. А этот профессионал своего дела. И при этом на мобильник польстился, а карты кредитные, на каждой из которых по сто тысяч – мы ее счета в банках проверили, – не взял.

– Я с заключениями экспертов сегодня знакомилась, – сказала Катя. – Меня знаете что удивило: что в квартире нет его отпечатков. При таком разгроме он даже следов никаких своих не оставил.

– Старался очень не оставить и не оставил. И тем не менее он что-то там у нее шибко искал и нашел, – Гущин покачал головой. – Только вот что? Знаете, Екатерина, я в розыске почти тридцать пять лет, опыт все ж… Прокурор красногорский видит там во всем этом убийство с целью ограбления. А мне… мне, чем мы дальше разбираемся с этой самой Лукьяновой Вероникой, тем все больше иная картина представляется.

– Какая, Федор Матвеевич?

– Убийство без всякого там ограбления.

– А часы, ювелирные изделия, ноутбук, телефон?

– Он взял из ее квартиры только то, что ему было нужно-важно. Носители информации, – многозначительно сказал Гущин. – Я могу отличить вора от… Черт, не знаю, как его обозвать. Кто угодно он, этот верхолаз, только не вор. Часы, колечки – это он цапнул для отвода глаз, они ведь наверняка у нее на тумбочке лежали рядом с кроватью.

Катя пожала плечами: помнится, на месте происшествия версия грабежа ни у кого сомнений не вызывала. Правда, и там Гущин высказывался…

– И потом сама эта Вероника Лукьянова любопытная личность, и весьма, – продолжал Гущин.

– Вы о ней самой что-то узнали?

– Вот именно – что-то, крохи сплошной информации. Родом сама из Нижнего Новгорода. Это у нее в паспорте, Нижний запрашивать пришлось. Там у нее сестра, мать. Она с ними давно не живет, фактически не общается. В конце девяностых, по словам родственников, перебралась в Москву. Работала в какой-то фирме. Потом непонятно что. То ли уволилась, то ли уволили. В последние годы нигде не работала. Вместе с тем купила квартиру в Красногорске в новостройке. Сколько сейчас квартиры стоят? То-то. На кредитках у нее средств хватает – это фактически на житье, на текущие расходы, она деньги снимала, тратила, мы проверили. А поступали на ее счет приличные суммы практически регулярно.

– Может, она была содержанкой? – предположила Катя. – Какого-нибудь олигарха? А что? Потом надоела, вышел какой-то конфликт. Олигарх нанял высококлассного киллера, и тот ее укокошил. А в квартире искал материалы, компрометирующие босса. В вашу версию «не ограбления» это вполне укладывается. И вообще… это было бы здорово.

– То есть как это здорово?

– Ну, в смысле интересно для читателей, для прессы, есть что писать мне, как все подать, обыграть, – Катя оживилась.

– Экая ловкая вы с выводами.

– Но разве в вашу версию, Федор Матвеевич, моя не укладывается?

Гущин засопел.

– Включите-ка машинку, вы умеете, – кивком он указал на компьютер. – Так, вот эта папка. Тут у меня ее фото, что мы в квартире изъяли. Вот она голубушка, Вероника наша.

Потерпевшую Лукьянову Катя видела там, в квартире, во время осмотра – мертвой. А сейчас с экрана монитора на нее смотрела Лукьянова живая, улыбающаяся.

– Тянет она, по-вашему, на любовницу олигарха? – спросил Гущин. В его голосе сквозило сомнение.

Лукьяновой было на вид лет сорок: крашеная стриженая блондинка, крупная, коренастая. Вроде и симпатичная, и одновременно мужланистая – черты лица резкие, волевые. Нос длинный, скулы выдаются. Этакая типичная спортсменка – лыжница, биатлонистка, а может, даже мастер спорта по бегу с препятствиями.

– Вкусы у мужчин разные, – осторожно заметила Катя.

– Ну да, ну да, – Гущин кивнул. – Только, будь я олигархом, выбрал бы за свои кровные кого-нибудь покрасивше этой бабы, мир ее праху.

Из розыска Катя вернулась задумчивая и вместе с тем оживленная. Прежние страхи, связанные с ночным убийством, казались чем-то уже совсем стыдным, досадным (с чего это она так разволновалась, дура, даже вон к психотерапевту кинулась), а дело-то, кажется, того-с… С каким-то непонятным пока душком. Вроде как ограбление, а вроде и нет. Вещи из квартиры пропали, а Гущин считает, что пропали лишь «носители информации» и кое-что для отвода глаз. Кое-какие факты указывают на то, что Лукьянова находилась у кого-то на содержании, что позволяло ей не работать и при этом жить припеваючи. И вместе с тем внешность у нее не модельная, совсем не модельная.

Поглощенная раздумьями, Катя вышла на Никитскую улицу. Было полседьмого вечера, рабочий день завершился. Ни о чем, кроме дела Лукьяновой, Катя и не помышляла (по крайней мере так ей воображалось). Маршрут вверх по Никитской до бульвара был ее излюбленным ежедневным маршрутом. И тем не менее…

Вон и здание ТАСС. На часах уже без четверти семь. Она опоздала? Куда это она опоздала? Катя прошла Калашный переулок, обогнула театр «У Никитских ворот». Крохотная площадь в начале бульвара на той стороне улицы была пуста. Катя непонятно отчего (так ей казалось) испытала вдруг жестокое разочарование. Ну вот, этого и следовало ожидать…

– Я здесь!

Она уже шагнула на проезжую часть, чтобы перейти на зеленый свет, – и замерла, оглянулась. СКВЕРНОСЛОВ-довлатовец вырос точно из-под земли.

– Все-таки пришли.

– Я не пришла… Я иду домой, просто иду домой.

Он твердо и одновременно бережно взял ее за локоть и как ребенка перевел через дорогу на бульвар.

– Пустите меня. – Катя изо всех сил делала вид. Строила из себя. Но была рада. Черт возьми, с чего бы это?

– Пришли, потому что я сказал: буду торчать тут всю ночь.

– Можно подумать, что вы ждали.

– Вон моя машина, а на заднем сиденье одеяло, плед. Ждал бы вот тут, – он указал на круглую театральную тумбу напротив магазина «Букеты», – а потом в машине, немножко подремал бы и снова на пост.

– Вы что, ненормальный? – Катя выпалила это и внезапно осеклась, прикусила язык. Вспомнила, где они впервые встретились. Разве можно такое ляпать тому, с кем познакомилась в приемной у… Она вспыхнула. Он отпустил ее локоть, который крепко держал.

– Просто мне очень захотелось увидеть вас снова, – сказал он. – Что в этом плохого?

Она посмотрела на него. Он улыбался. Но глаза его не улыбались, они были серьезны. Странно, но в этот раз ей не показалось, что он «похож на футболиста».

– Екатерина Сергеевна, – церемонно выдала Катя.

– Ермаков Евгений Иванович. Лучше просто Женя, Катя.

– Вы со всеми девушками вот так знакомитесь?

– Нет.

– Вы… вы дочитали своего Довлатова до конца?

Он снова взял за локоть. Они стояли на замощенном пятачке у театральной тумбы, на краю нескончаемого потока машин. Их обходили прохожие, торопившиеся перебраться через этот поток на зеленый свет.

– Нет. Знаете, я наврал, если бы вы не пришли сегодня, я не стал бы как дурак околачиваться тут на бульваре.

– А я и не думала вам верить, – фыркнула Катя.

– Я бы встретил вас у служебного подъезда, вон там, в Никитском переулке.

– Откуда вы знаете, где я работаю?

– Доктор наш общий сказал. Он ко мне проникся интересом и участием. А я условие поставил: буду к нему ходить, если скажет… если укажет адрес, где вас можно встретить. Ну что, так и будем тут стоять? Может, посидим где-нибудь?

– Мне нужно домой.

– А вы мне тоже наврали.

– Я?

Он энергично двинулся назад через улицу, ведя Катю за собой.

– Сказали, что вы одна. Ну тогда, помните? А Деметриос мне потом ехидно так: не очень-то хлопочите, она замужем.

– Да, я замужем. Куда мы идем?

– Где поговорить можно спокойно. Я тоже женат, между прочим.

НУ, КАКОЕ, СКАЖИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОСЛЕ ЭТОГО МОГЛО БЫТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ? Вообще какие такие разговоры? Какие свидания? Женатики Катю в принципе никогда не интересовали. Это был третий пол. И потом она ведь убеждала себя, ей казалось все последнее время после отъезда Драгоценного, что ей «нравятся брюнеты». А Ермаков был блондин. И он не был похож на футболиста. Господи, на кого же он был похож? Он был похож на женатого человека. Он был…

– А как же ваша машина? – спросила Катя.

– Пусть стоит, где стоит, – он беспечно махнул рукой. – Ха! Ха-ха!

– Вы что смеетесь?

– От радости. Думал, по морде получу.

– За что?!

– Псих ненормальный – раз, женат – два. И при этом лезет знакомиться с такой девушкой. С такой прекрасной храброй девушкой.

– С чего вы взяли, что я храбрая?

Он уже усаживал ее за столик на открытой веранде кофейни, той, что во флигеле консерватории у памятника Чайковскому. Кофейни на Никитской, которую Катя так любила за атмосферу и за то, что она в двух шагах от главка.

– Пиво есть? Мне пиво, а девушке белого вина.

– Я не буду пить, спасибо, нет, – запротестовала Катя. – Почему вы решили, что я храбрая?

– Потому что… ну, имея такую крутую профессию – ловить бандитов, не бояться показывать свои слабости, сомнения, страхи. Деметриос, он же спец по страхам. По фобиям там разным, сам мне хвалился.

– Я не ловлю бандитов. – Катя внезапно испытала гордость и одновременно благодарность к этому безбашенному довлатовцу. Обычно она слышала от обывателей другое: «Ах, вы в милиции работаете, в ментовке… Менты ваши все взяточники, воры, сволочи – менты-гаишники». – А вы чем занимаетесь, Женя?

– Я работаю на страховую компанию. Средний и крупный бизнес и его страховые риски. У нас центральный офис в Питере, а по стране филиалы. И тут, в Москве, филиал открыли недавно.

Официант принес пиво и бокал шабли для Кати. Ермаков наклонился через столик. Кожа у него была тронута легким загаром. Ворот белой рубашки поло расстегнут. На шее на серебряной цепочке болтался какой-то маленький цилиндрик.

– Как вы с Деметриосом познакомились? – спросил Ермаков.

– Он у нас вел служебный семинар на тему «Битцевский маньяк».

– Страх Битцевского леса? Его же поймали, осудили. Я читал в газете, даже станцию метро хотят переименовать. Плохие ассоциации у горожан вызывает.

– Фобии, – вздохнула Катя. – Слушайте, я бы выпила лучше…

– Чаю с пирожным?

– Как вы угадали?

– А весь мир, все люди делятся на тех, кто пьет кофе и кто чай. Мне нравятся больше вторые. Это гены, наверное, сразу притяжение вызывает, симпатию.

– И водку – это третья категория.

– Водку? А, ну да. Могу, скрывать не буду – много могу, но… – Ермаков отсалютовал Кате бокалом пива, – вообще я за здоровый образ жизни. И за честную игру во всем.

Официант принес чай и карту десертов для Кати.

– Не хвалите себя, мне это совершенно все равно. А вы как попали к доктору на прием?

– Дурака свалял по-крупному, – Ермаков нахмурился. – Даже вспоминать стыдно, такого идиота разыграл… Жену напугал до смерти, полиция на уши встала – это ведь все в Лондоне случилось. Мы туда с женой поехали на неделю, страну посмотреть. В музее я… в общем… не знаю, что это со мной было. Как обморок, смутно все помню сейчас. А Деметриос… он что, грек, что ли, я так и не понял, фамилия у него… он там тоже был, он мне помог, в чувство привел. А потом настоял, чтобы я ходил к нему.

– Он хороший специалист.

– Раз ваша контора его по маньякам консультировать привлекает, значит, точно не дурак. Он мне на сегодня на восемь назначил.

– Он хороший специалист, – повторила Катя вежливо. Упоминание Евгения о жене как-то все сразу поставило на свои места.

– Бабки заколачивает на наших с вами страхах. Бешеные бабки. А между прочим, в этом ничего позорного нет – ну в смысле чего-то там бояться. Ничего не боятся только дураки.

– Женя, извините, мне пора домой. – Катя как-то сразу завяла, поскучнела после этой самой его «жены». Нет, нет и еще раз нет. Женатики – это отрезанный ломоть. Даже если у них такая мускулатура. Такая ямочка на подбородке. Такие глаза…

– Ничего не боятся только дураки. – Ермаков накрыл своей рукой руку Кати. – Вы… Слушай, ты… ты очень красивая. Я это сразу заметил. Ты вошла тогда, и я подумал… В общем, неважно, что я подумал. А потом я подумал, что мы в чем-то с тобой похожи.

– В том, что оба посещаем психотерапевта.

– Мы еще встретимся?

Катя честно хотела ответить: «Нет, это совершенно ни к чему», но…

– Дай мне свой номер.

Катя достала мобильный, набрала «мой телефон», показала. Он набрал со своего, и телефон Кати зазвонил: привет!

– Вот, мой у тебя определился.

– Я не буду звонить.

– А я буду.

Катя пожала плечами: бог с тобой, а мне… мне лично это до лампочки.

– Мне надо домой, – сказала она, вставая из-за столика, – а вы… а ты опоздаешь к Деметриосу.

Они снова поднялись вверх по Никитской до Калашного переулка.

– Я сейчас такси тебе поймаю.

– Я сама себе поймаю. – Катя решила проявить независимость. Это глупое свидание, она уже жалела, что не отшила ухажера-довлатовца сразу, еще в кафе с ним потащилась. – Я вообще не привыкла, чтобы за меня что-то делали и решали.

– Все решаешь сама? Никогда не ошибаешься?

– Все время ошибаюсь, – огрызнулась Катя.

Он улыбался.

– Что смешного?

– Так.

– Все, пока, я пошла, вон переулок, вон подъезд, считай, что это я тебя проводила.

– Подожди.

За его широким плечом Кате был виден желтый особнячок – тот самый. Возле него только что припарковались две машины. Громоздкий джип – из него вылез высокий мужчина в кожаной куртке и какая-то девица с соломенными волосами. Девица так, ничего себе, в белом платьице-«ришелье» с моднющей розовой сумкой, которая была самой яркой деталью ее образа. А мужчина… Катя подумала, что это какой-то артист, причем не наш, а иностранный. Увидев ТАКОГО красавца, запоминаешь день, когда это произошло, на всю оставшуюся жизнь. Он что-то небрежно бросил девице и направился к желтому особнячку. Позвонил в дверь, в которую только вчера звонила Катя. Ему открыл сам Игорь Деметриос. Увидев Катю и Ермакова, Деметриос поднял брови, заулыбался, помахал приветственно, одновременно здороваясь с красавцем в коже и с еще одним подошедшим мужчиной в темно-синем деловом костюме, вылезшим из-за руля припаркованной черной иномарки. Кате его лицо показалось смутно знакомым. Где-то она видела этого человека, причем совсем недавно…

– Что-то я не секу, что происходит, – растерянно сказал Ермаков. – Ах черт, он же, этот мозговед, насчет совместного сеанса что-то там болтал…

– Смелее, – шепнула ему Катя. – Я была на одном таком общем сеансе. Ничего особенного. Сначала все скованны, смущены, потом начинают общаться, говорить.

– Не хочу я ни с кем общаться. Я с тобой хочу общаться.

– Иди, они тебя ждут.

Он сжал ей руку.

– Я позвоню.

Катя стояла возле «Кофе-хауса», качала головой: ну и ну, ну и свиданьице…

Пациенты доктора Деметриоса скрылись в особняке. Девица в «ришелье» с презрительной гримаской ввинтилась в стеклянную дверь кафе. Кате захотелось узнать: кем же она доводится бесподобному брюнету, затянутому в черную кожу, точно в рыцарский колет? Неужели женой? И кто он такой?

Она пока еще не знала, что брюнета зовут Гай. Им предстояло познакомиться несколько позже. Не знала Катя и того, что, пообедав с женой Еленой, Гай на машине отвез ее домой, а затем снова заехал за своей подружкой Лолой, которая вынуждена была ждать, пока он освободится от уз супружеских и снова обратит на нее свое внимание. Ждать – стало для Лолы с некоторых пор вполне привычной повинностью, но она не сердилась и не роптала в присутствии Гая. Только когда была одна… вот как сейчас, например, за столиком набитой молодежью, прокуренной кафешки…

Катя, войдя внутрь, увидела, что единственное свободное место за столиком – рядом с ней. Было ли это просто совпадением или в этом был некий знак?

Отчего-то потом, когда она увидела эту девушку уже при совершенно иных УЖАСНЫХ обстоятельствах, ей показалось… представилось, что это все же был некий знак. Знак – предупреждение, знак – угроза надвигающегося ХАОСА.

Глава 13

Товарищи по несчастью, или «not amused»

По завершении совместного сеанса Игорь Деметриос чувствовал себя выжатым как лимон, усталым и раздраженным. Раздражение – не лучшее состояние духа для дипломированного психотерапевта. Но поделать с собой Деметриос ничего не мог. За два с половиной часа совместного терапевтического общения он не продвинулся как специалист ни на йоту.

В голове, словно мухи, жужжали, жужжали – отдельные слова, обрывки фраз, возгласы, ИХ лица.

– Стесняться не надо, – сказал он ИМ в начале сеанса. – Вы все в одинаковом положении. И вы способны помочь друг другу и мне – понять, разобраться с тем, что с каждым из вас происходит.

Но они все равно были очень скованны и казались not amused – явно не в восторге. Это английское словцо все чаще и чаще ПОСЛЕ ЛОНДОНА приходило на ум Деметриосу. Он был не в восторге от всего, что его окружало, что казалось привычным, традиционным, обязательным. В том числе и от того, как продвигаются его дела с НИМИ – его пациентами.

Пациент № 3 – Евгений Ермаков, например, как плюхнулся в кресло спиной к окну, так словно воды в рот набрал. А до этого, как заметил Деметриос, весьма преуспел по части флирта с другой пациенткой – той самой Екатериной Петровской. Как это они снова пересеклись? Непонятно. Впрочем, он ведь что-то такое говорил ей вчера, мол, буду ждать… Выходит, дождался? Как это все быстро у него, с ходу, а ведь там, в Лондоне, выглядел таким мужем примерным…

Пациент № 2 – Владимир Жуковский тоже поначалу собрался было хранить гордое молчание. Но Деметриоса это категорически не устраивало. Новичку Ермакову такое поведение он еще мог простить, но Жуковскому, с которым уже было проведено столько индивидуальных подготовительных сеансов, – нет.

Выручил (а не то сеанс вообще можно было бы считать сорванным) пациент № 1 Олег Купцов по прозвищу Гай. Именно он всегда являлся для Деметриоса первым номером в этой странной троице с завихрениями. Например, Жуковскому он помогал только из чувства врачебного долга, Ермакову – из чувства жгучего профессионального интереса. И только Гаю помочь хотелось чисто по-человечески, а может быть, из-за чего-то большего, чем просто симпатия.

Сидя у себя в кабинете после сеанса, Деметриос вспоминал, как Гай реагировал на его вопросы. На столе перед Деметриосом лежали медицинские документы – справки, выписки из медицинской карты, ксерокопия проведенного обследования. После двух первых сеансов с пациентом Деметриос пригласил к себе его жену Елену Константиновну Купцову. И попросил медицинскую карту мужа, если таковая, конечно, имелась. Елена Константиновна документы привезла, и для Игоря Деметриоса стало настоящим открытием то, каким именно лечебным учреждением они были представлены. На карте стоял штамп поликлиники ФСО – Федеральной службы охраны.

«Муж служил в подразделении правительственной охраны, – сказала Елена Константиновна. – Какое-то время даже в службе сопровождения, знаете, такие бравые мотоциклисты – эскорт машин первых лиц государства. Он, Гай, был тогда еще совсем молодой. Его, как я знаю, устроил в службу охраны его дядя, он там какая-то шишка тогда был. Но после Ельцина всю охрану начали менять, и Гай уволился. В поликлинике же остался прикрепленным опять же благодаря своему дяде. У них вся семья в охране – мать его тоже когда-то работала на правительственном объекте. Правда, она давно уже в больнице. В психиатрической больнице».

Из медицинских документов ничего ТАКОГО Деметриос для себя не почерпнул. Гай был здоров как бык – так примерно там и значилось. Однако скрытая наследственная патология, возможно, имела место быть. То, на что Гай жаловался в первую очередь – болезненное, обостренное обоняние, не совсем адекватная реакция на запахи-раздражители, – могло иметь под собой чисто медицинскую причину. Деметриос настоял, чтобы Гай сделал томографию. И результаты этой томографии были сейчас перед ним на столе.

Деметриос вспомнил, как началась их беседа.

– Вам нравится то, чем вы сейчас занимаетесь? Ваш бизнес – он вас устраивает?

– Вполне, – ответил Гай. – Я всегда хотел иметь что-то вроде тренажерного зала, «качалки», чтобы и самому вдоволь заниматься, когда тянет, и другим давать такую возможность.

– Вам, Владимир, физические нагрузки тоже не помешали бы, – дружелюбно заметил Деметриос Жуковскому.

– Ненавижу спорт. И вообще у меня нет на это времени. Я работаю допоздна. Сегодня вот еле время выкроил, чтобы к вам приехать, – Жуковский поморщился. – А в выходные семья. Дочери в школу скоро, надо готовиться, потом теща, у нее вечно какие-то планы, вечно какие-то идиотские прожекты… Они все с женой прожектируют, а я должен выполнять, их прихоти выполнять!

– А вот Евгений, – Деметриос кивнул в сторону Ермакова, – по-моему, не имеет ничего против того, чтобы проявлять снисходительность к желаниям жены. – Деметриос вспомнил сцену в Британском музее. – Я прав, Женя?

Ермаков только пожал плечами. Его лицо выражало скуку. Ну, конечно, с этой девицей Петровской ему было на-а-амного веселее.

– Налаженный бизнес, любимое дело, семья – кажется, все, что нужно для счастья, – Деметриос снова обратился к Гаю. – И вместе с тем есть некая заноза, которая мешает это счастье испытывать в полной мере.

– Что-то вы уж слишком много для счастья перечислили, – усмехнулся Гай. – Я один раз был счастлив по-настоящему, когда… в общем, мы с пацанами в гараже мопед собрали, и он завелся. Мне лет двенадцать было, может, даже меньше тогда.

– А что мешало и мешает вам испытывать то, «настоящее»? – быстро спросил Деметриос. – Зависть?

– Только не зависть.

– Неудовлетворенность, страх?

Гай поднялся с кресла. Он был самый высокий из них. Отошел к окну.

– Я ничего не боюсь, – сказал он. – Просто иногда у меня такое ощущение, что я могу… в общем, я могу причинить кому-то вред… ненамеренно… а может, и нарочно.

– И это вам мешает быть счастливым?

– Жить мне это мешает. Я не… Одним словом, я знаю, я чувствую, со мной иногда что-то не так. – Гай повернулся.

– Ну а в чем это выражается-то? – тихо, как-то даже скрипуче спросил Жуковский. – Вы, конечно, извините меня.

– Да мы все тут в одной лодке, – сказал Ермаков.

– Выражается в чем… Я сам понять не могу, – Гай вздохнул. – Почему, например, меня панически боятся животные?

– Какие именно животные? – уточнил Деметриос.

– Да всякие. Собаки, например… Выть начинают. Потом лошади. Я к одному знакомому как-то приехал – у него дом загородный, ну и двух лошадей он держит, повел меня – показывать. А они… одна на дыбы, храпит, вторая бить задом начала, когда ее ко мне подвести пытались. Прямо взбесилась от страха.

– Животные чувствуют, – сказал Жуковский.

– Чувствуют что?

– Кто их разберет, у них же не спросишь.

– Такое отношение животных было и в вашем детстве или только тогда, когда вы стали взрослым? – спросил Гая Деметриос.

– Всегда.

– А вы не пытались выяснить у ваших родителей? – подал голос Ермаков.

Гай подошел к нему вплотную.

– Вы по какой причине тут с нами?

– По той же, что и вы. Что-то не так в датском королевстве.

– У родителей интересовались – у папы с мамой?

– Поздно интересоваться.

– Вот и мне поздно. Моя мать пыталась меня убить, когда я был ребенком. Дважды пыталась.

Ермаков тоже встал, он выглядел растерянным.

– Простите… слушай, прости меня, я не хотел, я…

– Тихо, тихо, – вмешался Деметриос, потому что своими неуклюжими извинениями Ермаков мог только все испортить… уже испортил. – Вы правильно заметили, мы тут все в одной лодке. И все вместе пытаемся понять – самих себя с посторонней помощью. Гай, продолжайте, пожалуйста.

– А что продолжать? Она пыталась задушить, прикончить меня. Из-за этого очутилась в сумасшедшем доме. Мне, конечно, сначала не говорили, но потом я узнал все, нашлись добрые люди, рассказали. И еще я узнал, что я родился на охоте. То есть во время охоты. В лесу.

– Вы видитесь с матерью?

– Я навещаю ее иногда. Она… порой она делает вид, что меня не узнает. А раньше, когда я был мальчишкой, всегда орала… орала как бешеная.

– Моя мать тоже меня не любила. И отец, – сказал Жуковский. – Я был младший, обычно младшие в семье любимцы. Но у нас все было наоборот. Мой старший брат – он получал все. Он был вундеркинд, и они вечно в рот ему смотрели, а я… я был – так себе, самый обычный. Серая посредственность.

– А я в детстве всегда хотел иметь старшего брата, – усмехнулся Ермаков.

Деметриос наблюдал за НИМИ. Вот ведь взрослые молодые мужики. Современные вполне, женатые, отцы семейств – по крайней мере Жуковский, да и этот Ермаков, молодожен, наверняка сподобится в ближайшем будущем. А произнося слова «мать», «отец», «брат», как будто снова превращаются в подростков. Даже интонация у них меняется. КОРНИ ВСЕГО, видимо, где-то там, очень глубоко, в их детстве. Оно было разным у них, но для всех троих стало ПЕРВОПРИЧИНОЙ. Или он, как специалист, ничего не понимает в своей профессии.

– Моим братом все гордились – родители, школа, потом в университете, в комитете комсомола. И меня заставляли, чтобы я гордился, – Жуковский закрыл глаза. – А я просто хотел, чтобы они все оставили меня в покое.

«Он желает покоя и вместе с тем прилюдно может закатить скандал-демонстрацию с разрушением облицовочного камня в вестибюле фирмы», – подумал Деметриос.

– Покой – это важно для вас? – спросил он Жуковского.

– Да.

– Но есть фактор, который этот покой, эту гармонию нарушает?

Жуковский молчал.

– Помните, вы рассказывали о вашем детстве, о том, как жили на даче под Москвой. Вместе с родителями, с вашим братом. Там это ощущение покоя было?

– Я был мал, мне было всего десять лет.

«Ну вот, возможно, сейчас мы снова поговорим о БАРАБАНЩИКЕ, – подумал Деметриос. – Интересно, я должен объяснять этим двоим, что „Судьба барабанщика“ – это такая повесть Аркадия Гайдара, которую читали все советские дети когда-то. Они моложе Жуковского, могут этого и не знать. Хотя не факт, что Жуковский вспомнит при них своего Барабанщика. Например, Гай не захотел ведь при НИХ упоминать о своем изощренном, каком-то совершенно нечеловеческом чувстве обоняния. А ведь это для него один из главных тревожных, бередящих душу факторов. А Ермаков почти все время молчит. Не намерен раскрываться. Начать задавать ему вопросы? Но сейчас, кажется, это ничего не даст. А ведь я устроил этот сеанс во многом ради того, чтобы в первую очередь познакомиться с его „я“ поближе. То, что говорят эти двое, я уже слышал, и не раз… Это как старая шарманка. Одна и та же мелодия, а прогресса, движения вперед никакого пока».

– Там, на даче в то лето, когда вам было десять. Может, хотите рассказать нам об этом? – Деметриос мягко «направлял» Жуковского. – Рядом, кажется, был сад?

– Через забор, там дача давно сгорела, сад был заброшенный, ничейный.

Гай повернулся к Жуковскому. На его лицо легла тень.

– И дачные пацаны на этой ничейной территории выясняли отношения, так? – спросил Деметриос. – Вы говорили, ваш старший брат Алексей за вас заступался, дрался и побеждал. А вы тоже участвовали в драке?

– Нет. Я потом в сад часто бегал. Прятался там от всех.

– А книжка?

– Какая книжка?

– Та, что брат вам дал, советую всем прочесть: «Судьба барабанщика» – вы ее там, в саду, читали?

– Нет, я ее дома читал на террасе.

– Детская повесть Аркадия Гайдара, очень талантливое произведение, – пояснил Деметриос пациентам. – Вы знаете содержание?

Гай кивнул. Ермаков пожал плечами, потом усмехнулся. Детские книжки? До чего мы докатились, товарищи…

– Там школьник, пионер, оказался в трудных жизненных обстоятельствах, но ведет себя как и полагается советскому пионеру – вполне геройски, – Деметриос усмехнулся. – Борется со шпионами, в одиночку пытается этих шпионов задержать. Один из шпионов, врагов – его дядя, то есть родственник… Мальчик – он называет себя Барабанщиком – не прячется, смело поднимается во весь рост и… Он стреляет в них и убивает одного. А потом его тяжело ранят самого.

Жуковский выпрямился в кресле, ослабил свой дорогой галстук, расстегнул ворот белой сорочки.

– Эффектный конец, хотя, на мой взгляд, не стоило бы делать из ребенка убийцу, – Деметриос вздохнул. – Я как психолог не рекомендовал бы. Но книга была написана, кажется, в тридцать девятом году, тогда критерии были, сами понимаете, какие. Владимир, когда вы читали книгу в детстве, вам нравился этот эпизод с выстрелом?

– Да.

– Вы перечитывали? Может, еще какой-то эпизод?

– Когда он… Барабанщик находит пистолет. «Браунинг» с выщербленной рукояткой и патронами. Их было шесть. Их всегда там, в книге, было шесть, седьмого не хватало, он был использован.

– Оружие… Скажите, а у вас в доме было оружие? Может быть, у вашего отца?

– Нет, ничего у нас не было. Но я всегда хотел… я хотел иметь…

– Оружие? – переспросил Деметриос.

– Пистолет. «Браунинг». Все, достаточно, – вдруг резко оборвал Жуковский. – Я не хочу об этом говорить. Слышите? Я не позволю. Я не желаю обсуждать ЭТО.

На лбу его выступила испарина. Он неловким жестом сорвал и так уже ослабленный галстук и, скомкав, сунул его в карман пиджака.

Но Деметриос и не думал отступать:

– Вас пугает сам мой вопрос?

– Меня ничего не пугает, но я не желаю, слышите, не жела…

– Вы не желаете говорить о том, что вам нравилось оружие, вы хотели иметь пистолет, будучи ребенком? Вы боитесь говорить об этом даже сейчас, став взрослым? Почему?

– Оставьте меня в покое!

– Страх надо вытащить из себя. Выдавить наружу, как гной. Страх – это язва, что мешает вам жить, толкает вас на странные поступки, шокирующие, пугающие окружающих. Вы же не хотите быть пугалом? Не хотите прослыть неадекватным, неуравновешенным? Тогда приложите усилия, боритесь за свое «я», не закрывайтесь, как устрица в раковину. Загляните своему страху в лицо, вытащите его клещами наружу. И, возможно, из детского мифа он превратится в некую реальность, которую можно будет попробовать на вкус и на цвет, обсудить, потрогать руками, а потом уничтожить. Уничтожить навсегда, так, чтобы ЭТО никогда к вам уже не возвратилось. Я говорю это вам, Владимир. Но это касается всех, каждого из вас в равной степени.

Жуковский отвернулся. Но в его молчании – и Деметриос это чувствовал – не было растерянности, была лишь злость. Одна только злость.

– Вы вот вспомнили, как брат ваш старший за вас заступался, дрался с мальчишками, – сказал Ермаков. – А я из своего детства вспомнил другое. Я всегда был один. И за меня некому было заступиться. И это меня страшило больше всего: что я один и что со мной можно сделать все, что угодно.

Совместный сеанс порой давал быстрые и впечатляющие результаты, но бывало, что и не давал ничего положительного и важного. Видимо, в этом конкретном случае как раз все и обстояло именно так. Как профессионал, Игорь Деметриос к этому был готов. Но разочарование и досада душили его.

Правда, ничего такого он ИМ, естественно, не показал. Это было недопустимо. Напротив, сообщил, что доволен, что вот теперь они познакомились, пообщались и можно в будущем это общение продолжить. Назначил дату и время нового сеанса – в воскресенье.

Его секретарша Ираида Викторовна в этот вечер задержалась в офисе, но Деметриос, не беспокоя ее, вышел проводить своих пациентов на улицу лично.

Уже давно стемнело, горели фонари, сияла реклама. На фоне освещенной витрины кофейни Деметриос заметил одинокую фигурку. Ба, девица, что при-ехала вместе с Гаем, она все еще тут торчит! Может, и Ермакова тоже сторожит симпатичный товарищ из милиции? Но Кати Петровской Деметриос не увидел. Зато увидел жену Владимира Жуковского Оксану, с которой успел познакомиться еще до своего отъезда в Лондон. Как и жену Гая Елену Константиновну, он приглашал ее к себе, расспрашивая о супруге – своем пациенте.

Оксана в изящном летнем красном пальто, белых брюках и кокетливой алой шляпке стояла возле «Фольксвагена» Жуковского. Теребила сумку.

– Ты зачем здесь? – резко спросил ее муж.

– Я же из театра, я тебе говорила, Вовка, мы с подружкой… вот билеты на «Носорога», – Оксана кивнула на театр «У Никитских ворот». – Только что спектакль кончился, я вспомнила, ты здесь сегодня, и решила дождаться. Добрый вечер, Игорь Юрьевич, – кивнула она с улыбкой Деметриосу. – Здравствуйте.

– Добрый вечер. – Гай, не обращая внимания на Лолу, которая переминалась с ноги на ногу у витрины, подошел к Жуковской. – Вам понравился спектакль?

– Ничего, я «Носорога» уже смотрела у Фоменко.

– Оксана, садись в машину, – скомандовал Жуковский.

– Что же вы на улице ждали, надо было зайти. – Гай не спускал с нее глаз.

– Я не хотела мешать. А вы…

– Купцов моя фамилия. Но все зовут меня Гай.

– Почему?

– Потому что я так сам себя называю. Взял вот и выбрал сам себе имя.

– Странное какое имя. Гай… Гай Цезарь…

– Оксана, садись! – повысил голос Жуковский, распахивая дверь «Фольксвагена».

– Гай, ну ты скоро там? – капризно позвала Лола.

– Всего хорошего, до свидания. – Оксана послушно нырнула в салон.

– Примчалась шпионить – посещаю ли я твоего психушника? – прошипел Жуковский. – Дура набитая, ты подумала, в какое положение ты меня перед людьми ставишь? Может, еще братцу позвонишь, доложишь, что я был на сеансе?

– Вовка, зачем ты так, я же говорю – случайно тут оказалась, у меня билеты были в театр, а это рядом, за углом. Кстати, ты взял у доктора рецепт? Нет? Ты же хотел… Подожди… Игорь Юрьевич, одну минуту! – Оксана, не обращая внимания на мужа, вышла из машины. – Я по поводу того препарата, что вы прописали в самом начале…

– Гай, я жду тебя! – канючила Лола, действительно изнывая.

– Слушай, заткнись! – бросил ей Гай.

Глава 14

Сказка леса

«Заткнись!» – этого Катя как раз и не слышала: она пробыла в кофейне на углу Никитской и Калашного переулка, куда вошла следом за Лолой, еще не зная ее имени, совсем недолго. Возможно, она пропустила самое важное, основное. Но как угадаешь, где это САМОЕ ВАЖНОЕ поджидает тебя? И потом, никто еще не научился читать чужие мысли, вникать в чужие планы, скачивать чужие фантазии, перелистывая чужую память, как книгу. Кате на какой-то миг просто стало любопытно: уж больно ярким показался ей этот тип из джипа, этот высокий красавец-брюнет, оказавшийся еще одним пациентом доктора Деметриоса. Спутница же его, угнездившаяся в долгом ожидании за столиком кафе, особого впечатления на Катю не произвела.

Симпатичная мордашка… Правда, от разочарования, от вынужденного одиночества эта самая мордашка сразу как-то подурнела, погасла.

Лола нехотя заказала себе кофе и клубничный дайкири. Пялилась в окно – бездумно, отрешенно, как казалось Кате. Наблюдать ЭТО было скучно, к тому же пора было домой – действительно пора. Катя толклась в дверях. Не стала даже столик занимать и выкатилась вон, рассуждая, что про «прекрасного брюнета» как-нибудь на досуге выспросит у самого Деметриоса.

К сожалению, никто еще не научился читать чужие мысли, скачивая грезы и фантазии, как краденые файлы, увы…

А если бы Катя смогла скачать в эту самую минуту мысли Лолы (все еще не зная ее имени), они бы ее безмерно удивили…

Правда, если честно, ни о чем ТАКОМ Лола думать и не собиралась. Все случилось как-то само собой, помимо ее воли. Болтая ложечкой в кофе, размешивая сахар, она размышляла, что вот, например, пить на ночь эспрессо – жуть, что клуб, где она выступала в последнее время в качестве танцовщицы, скоро, по слухам, из-за кризиса накроется медным тазом и надо будет искать себе другую работу, а это уж вовсе – жуть. И где ее, скажите, искать? Потом вдруг вспомнила, как она познакомилась с Гаем весной – ехала с подружкой из клуба на дачу в Апрелевку – их позвал один знакомый пацан. По дороге они с подружкой из-за него здорово поцапались, оказалось, что обе имеют на него виды. Свирепая подружка просто остановилась посреди Киевского шоссе, открыла дверь своей долбаной тачки и вытолкнула Лолу – выметайся, б… такая, разэтакая! Был май холодный, потом пошел дождь, Лола промокла насквозь, кандыбая на каблуках до ближайшей автобусной остановки, желая своей подружке-стерве врезаться в столб, сдохнуть от СПИДа. А затем внезапно появился Гай на мотоцикле, как странствующий рыцарь на черном коне. Промчался мимо, замедлил ход, развернулся, остановился…

Она голосовала, попросила добросить ее до остановки. Он довез ее до остановки, потом снял шлем, улыбнулся, прикурил сигарету, и она…

В общем, наверное, с ее стороны это была любовь. Любовь с первого взгляда – раз она с тех самых пор терпеливо ждала его всегда и везде, как собака, раз отдалась ему как шлюха, в какой-то совершенно дикой бредовой горячке прямо на крыльце его старой дачи, до которой было, оказывается, совсем недалеко… Раз прощала ему все, все, все – его эгоизм, не-внимание, грубость, его странные «закидоны», когда он вдруг во время близости вместо поцелуя кусал ее в губы, в шею, когда вдруг начинал странно и неприятно, почти совсем по-звериному обнюхивать ее волосы, подмышки, грудь, живот, промежность. «Хорошо пахнешь» – в его устах это звучало как комплимент. «Сегодня ты воняешь, детка» – и она была готова провалиться сквозь землю или свариться заживо в парной, сдирая с себя мочалкой дурной запах, который он чуял.

Без всяких сомнений, это была любовь с первого взгляда с ее стороны. Лола прощала ему даже то, что он женат. Жену его она видела, пару раз наблюдала украдкой со стороны и страстно ненавидела. Вот, например, сегодня днем…

Катя, в этот самый миг покидая кафе, оглянулась на пороге. Она заметила, как юное симпатичное лицо Лолы, повернутое в профиль, обрело внезапно черты этакого маленького ненавидящего создания: злющего эльфа – так показалось Кате.

Лола вспомнила жену Гая. И тут же в памяти точно по волшебству всплыла картина: она, Лола, в подвенечном платье, в белой фате рядом с Гаем за свадебным столом. Букеты роз, хрусталь, какой-то большой ярко освещенный зал – то ли банкетный, то ли бальный – и множество гостей. Потому что она, Лола, так пожелала: на их с Гаем свадьбе должно быть много приглашенных. Шум, смех, звон бокалов, «Горько!» – кричат. И вдруг в зал врывается ОНА – эта его ненавистная жена, брошенная им ради нее, красавицы Лолы.

«Зверь, волчий ублюдок! – кричит она бешено, тыча в Гая рукой. – Зверь, зверюга, убейте зверя!»

«Это мой муж! – кричит ей в ответ она, Лола, вскакивая с места. – Теперь он мой муж, а не твой, а ты убирайся прочь – уродина, волчица!»

Уродина-а-а-а! ВОЛЧИЦА-А-А-У-У-У-У!!!

Уши Лолы внезапно заложило от воя – волчьего воя. За окном кофейни по Никитскому бульвару всего лишь промчался черный правительственный лимузин, воя сиреной, полыхая мигалкой, расчищая себе путь к Тверской в плотной вечерней пробке.

Но Лола не видела лимузина на бульваре. На ее свадьбе – на ИХ с Гаем воображаемой вожделенной свадьбе, там, в зале ресторана, внезапно стало твориться черт знает что. Вместо толпы гостей возникла из мглы, из ветра, из вьюги голодная, бешеная волчья стая. Волки прыгали по столам, опрокидывали вазы с цветами, рвали друг друга, поднимали заднюю лапу и обильно мочились в блюда с пирожными – гадя, метя «свою территорию».

«Что они делают, твари, ОБОРОТНИ, прогони их, ты же все можешь!» – крикнула в отчаянии Лола Гаю, срывая подвенечную фату и…

О нет, нет, не надо… Лучше не надо… Никто не может читать чужие мысли, перелистывать чужую память, как книгу, а жаль…

Лола достала из розовой сумки сигареты, щелкнула зажигалкой, прикурила. Гай как-то в постели рассказал ей о своей свадьбе. Они справляли ее в загородном ресторане, из Кишинева прилетел отец Елены – ну, этой его нынешней жены-сволочуги… В зал ресторана проникла его бывшая пассия. Гай сказал, что теперь она замужем, мать семейства и вообще вся из себя положительная баба, а тогда была такой отор-вой, так его ревновала. Она появилась на свадьбе, закатила дикий скандал с членовредительством – пыталась прямо там, в зале, на глазах гостей вскрыть себе вены. Орала как сумасшедшая: «Ваша волчья свадьба! Будь она трижды проклята, проклята, проклята!»

Гай рассказывал все это ей, Лоле, спокойно, чересчур даже спокойно, как некий эпизод из своего прошлого, как некую сказку. Он рассказал, она запомнила и вот, надо же взяла и вдруг примерила ВСЕ ЭТО на себя. Как подвенечное платье, как кружевную фату. Только в роли ведьмы-волчицы, проклинающей свадьбу, представила себе его жену – эту чертову мадам Елену, которая…

Какие у нее злые глаза, как она сегодня глянула на нее, Лолу, там, на улице, возле спортзала. Она знает про них с Гаем? Она обо всем догадывается, эта ревнивая сука? И как только Гай живет с ней? Живет потому, что она обеспеченная – квартиру вон продала, чтобы Гай мог купить себе…

Но ей, Лоле, Гай столько раз твердил, что она красавица, что она «его детка», что ему с ней хорошо, как ни с кем. Она позволяла ему все в постели – даже анальный секс. И потом она моложе его жены почти на двадцать лет!

Ей в этом июне стукнуло всего двадцать два. А его чертова мадам, эта волчица – она уже старая, старая, старая…

Лола залпом хлопнула дайкири. Она старая, я молодая. Поэтому Гай трахается со мной, не враг же он сам себе.

Она вспомнила, как он предложил ей съездить куда-нибудь вместе, отдохнуть, прошвырнуться. Вот это было бы классно. А то все последние годы Лола только и делала, что вкалывала в ночном клубе – сначала официанткой, потом танцовщицей, копила деньги, никуда не ездила, не путешествовала, не отдыхала. Семнадцати лет она ушла из дома, бросила школу и стала жить самостоятельно. Надо было зарабатывать деньги, чтобы снимать комнату в коммуналке в Текстильщиках, надо было иметь деньги, чтобы покупать себе модные вещи, посещать салон красоты, солярий. Когда же она отдыхала последний раз? Лет восемь-десять назад? Да, точно. Она тогда ездила к бабушке в Смоленскую область. Старуха была еще жива.

Там, в этой самой Смоленской области был такой городок Почаевск, где и жила ее бабка. Городок крохотный, нищий. А места были красивые – заповедные леса кругом, озера – государственный заказник.

В этом заказнике когда-то еще при Брежневе – бабка рассказывала об этом с упоением – устраивали правительственные охоты. Там имелось целое охотхозяйство, охрана, была даже специальная военная часть. Много жителей Почаевска работали на это самое охотхозяйство. Городок жил от охоты до охоты. А потом это все разом вдруг кончилось. Прекратилось.

«Брежнев умер?» – спрашивала Лола. Бабка пожимала плечами и начинала плести совершенно запутанную историю, которая с тех самых пор бродила по захолустному Почаевску, как чума.

Во время, мол, одной зимней охоты, когда съехались все – и Брежнев, и немец, который бывшей ГДР тогда командовал, и венгр, и румын, которого потом свои же румыны к стенке поставили, одним словом, все-все тогдашние правители социалистические, – произошел случай один… Нехороший, темный случай.

В этом месте, рассказывая, бабка обычно многозначительно умолкала. И Лоле – тогда еще девчонке, подростку, дурочке легковерной, все время приходилось ее понукать: «Ну, а дальше что? Что дальше?»

«Подстрелили, значит, на охоте охотники волка, – продолжала старуха. – В каком же году это было-то? Ты у нас в восемьдесят седьмом родилась, Витек, братик твой, в восемьдесят третьем, Брежнев в восемьдесят втором помер, я на электростанцию перешла работать лет за пять до этого, а это раньше было, намного раньше – году этак в семьдесят третьем. Значит, подстрелили большущего волка егеря и вздернули его на сосну, как трофей, чтобы ловчей было шкуру с него сдирать.

Вздернули вроде как мертвого – волка-то, или кто он там был… Только шкуры с него содрать так и не успели. ЧТО уж там у них произошло на той лесной поляне, у той сосны – доподлинно неизвестно. Только всех их мертвыми там нашли. А уж сколько крови было… сколько кишок разорванных по снегу разбросано…»

Лола вытащила из бокала с дайкири соломинку, слизнула сладкую каплю. У бабки, помнится, когда она все это рассказывала, было такое лицо – важное, строгое, словно все это произошло на самом деле и над этим нельзя шутить и смеяться. Бабка была старой, может, из ума уже выжила, но к ней, к Лоле, внучке своей, относилась хорошо. Только вот на речку со знакомыми почаевскими ребятами ходить запрещала. Потому что ходить надо было через ТОТ САМЫЙ ЛЕС.

Черт, как же давно это было… И она, Лола, слушала эти сказки, эти глупые страшные почаевские сказки.

Бабка, помнится, рассказывала еще что-то и про «Скорую помощь», которая в тот самый день, точнее, вечер зимний, когда на правительственной охоте подстрелили волка и вздернули его как висельника на сосну, ухитрилась застрять на проселочной дороге, проходившей через лес, в глубоком снегу.

В «Скорой» в роддом якобы везли роженицу. И родила она прямо в машине, среди леса и сугробов. Что доподлинно там, в лесу, произошло, было неизвестно. Точно знали лишь одно: место это было недалеко от той самой сосны. И там тоже кого нашли мертвым, а кого раненым, ободранным когтями – то ли медбрата, то ли шофера.

«Кровищи и там было полно, клочьев растерзанных, – рассказывала бабка. – Вроде зверь кого-то задрал, хищник… Только волка-то никакого те, кто потом туда пришел – егеря, охранники, солдаты, – не нашли. На сосне на суку лишь огрызок веревки болтался. И следов волчьих никаких. А под сосной, люди рассказывали, транзистор в снегу пел, играл…»

МИЛЫЙ ДРУГ, НАКОНЕЦ-ТО МЫ ВМЕСТЕ… ТЫ ПЛЫВИ, НАША ЛОДКА, ПЛЫВИ…

Лола поперхнулась от неожиданности. Транзистор… музыка… Это в кофейне девушка-барменша включила телевизор над стойкой…

СЕРДЦУ ХОЧЕТСЯ ЛАСКОВОЙ ПЕСНИ…

И ХОРОШЕЙ БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ…

– Бабушка, а что же там все-таки случилось в лесу? – спрашивала маленькая Лола, сплавленная родителями на каникулы на отдых к бабке в этот занюханный, тихий как могила городок Почаевск, раскинувшийся вдоль старой Смоленской дороги. – Что там случилось? Кто же их всех убил?

– Кто-кто… ОН.

– Да кто он-то?

– Тихо… молчи! Не к ночи будет помянут, – бабка поднималась, крестилась, шла мимо тумбочки, на которой стоял старенький телевизор, к окну, закрывала его, словно преграждая путь в комнату сумеркам летнего почаевского вечера. – ОН это был. Тот, который… Одним словом, кто угодно, только не волк. И не человек. И мертвым он тогда, когда его на сук вздергивали, не был. Таким, как ОН, что пули-то наши – тьфу… И до сегодняшнего дня он по земле бродит. Охотится он на нас, добычи, крови свежей себе ищет. А кто встретится с ним в лесу на узкой тропинке, а может, и не в лесу – на дороге проезжей, тот… Да что о таком говорить, несчастный тот человек. В муках, в страшных муках конец свой смертный примет. Ты вопросы-то не задавай, мала еще о таком спрашивать. Заруби себе на носу: в лес не ходи, на речку тоже не смей ходить, помни, что третьего года с Павлушкой Гороховым да с Сашкой Глухим приключилось.

– А что было с ними?

– Пропали они оба, как в воду канули. Ни косточки, ни клочка от них не нашли.

И бабка начинала вполголоса новую сказку о кочегаре котельной Сашке Глухом и его приятеле Пашке. Оба были алкаши, дерзкие, по ее словам, глупые мужики. И вот раз поспорили они в магазине – Клавка-продавщица тому свидетельница, – поспорили с братьями Гаращенками, соседями своими, корешами. Поспорили насчет ЭТОЙ вот истории ПРО ВОЛЧЬЮ СОСНУ – она ведь до сих пор стоит там, на поляне, в лесу, ни один ураган ее, проклятую, не берет. Поспорили на ящик водки, что, мол, пойдут туда «прямо сейчас» – а дело-то уже вечером было. Пойдут, побудут там, в лесу, ночью и вернутся. А чтобы им поверили, на коре сосны слово какое-нибудь вырежут.

И отправились они, два дурака пьяных, в лес, бабка качала головой. А утром ни того ни другого нет. В котельную на смену Глухому заступать, а его нет, сменщик матом кроет, потом Гаращенки – братья пришли – малость протрезвились, проспались, вспомнили спор-то свой. Вдвоем к сосне побоялись идти, позвали еще мужиков, соседей – поехали туда на машине. А там на поляне…

В общем, милиция потом туда ездила. Слухи ходили, что ствол ТОЙ сосны кровью был свежей вымазан и вроде как кора у сосны попорчена – то ли ее кто когтями драл, то ли ножом ковырял, что-то вырезать там пытался. А Сашку с Пашкой так и не нашли. Пропали они, сгинули. Гаращенок потом все на следствие тягали, допрашивали, признания от них в милиции добивались, что это, мол, они по пьянке их в лесу прикончили. Только они не сознавались. Старший Гаращенок здоровьем своим клялся, что они, мол, с братом пальцем корешей не трогали.

Так что ты и этот случай, девка, помни. И в лес не ходи. И на дороге проезжей ни с кем, упаси бог, не знакомься.

Даже с крутыми мотоциклистами…

Клубничный дайкири на дне бокала был красен, как кровь. Лола допила его остатки, облизнула губы, расплатилась.

Последние пятнадцать минут ожидания (в офисе Деметриоса как раз заканчивался совместный терапевтический сеанс) она дежурила на улице – на углу Калашного переулка, возле витрины кофейни, тихо напевая про себя привязавшийся мотивчик: «Милый друг, наконец-то мы вместе… Сердцу хочется… и хорошей большой…»

Юную, хрупкую, светловолосую, капризную, скучающую, ее спустя пятнадцать минут и увидели они все – Деметриос, Гай, Ермаков, Владимир и Оксана Жуковские. Все, кроме Кати, которой давно уже и след простыл.

Наверное, Катя сделала ошибку, что ушла.

А может, и нет…

Ведь никто, увы, не способен читать чужие мысли. Листать, как дешевый триллер, чужую память, в которой вот так причудливо и спонтанно – и вроде бы ни к селу ни к городу – всплывают в минуту скуки и одиночества старые сказки, слышанные в детстве.

Бабушкиной сказкой Лола просто пыталась развлечь себя, скоротать время в теплый августовский вечер.

О том, что это ее ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР, она в тот момент даже и не подозревала. Лолу не поразило и то, что в этот последний вечер ее коротенькой жизни ей вдруг вспомнилось ИМЕННО ЭТО – сказка, почаевская небылица, а не что-то другое.

Глава 15

Поздравительная открытка

Дома было темно и пусто, но темнота отчего-то больше не пугала, а пустота дарила ощущение простора и свободы. Катя прямо с порога стряхнула с ног босоножки, и они, милые, полетели кувырком по коридору. Она сразу поставила диск с чаплинской музыкой.

Огни большого города…

Распахнула настежь балконную дверь, которую до этого запирала на оба шпингалета накрепко. Наполнила ванную, развела море пены душистой и – бу-у-лтых!

Огни большого города…

Драгоценный уехал, но, оказывается, можно и без него перекантоваться. И совсем не скучно. И вовсе не страшно.

Ямочка на подбородке… Что ж это такое, а?

«Я не буду звонить». – «А я буду». Что ж это такое?

Все это ерунда. Несущественно и неважно. Завтра все встанет на свои места, и вообще… Драгоценный вернется. А он… он женат…

ЗВОНОК.

Катя вышла из ванной как королева, не торопясь, кутаясь в махровую простыню. Звонит? И пускай себе, она не спешит, она сама себе хозяйка.

– Алло, я слушаю.

– Зайчик, это я. Чегой-то у тебя там? Вечеринка?

– Вадичка?

– Он самый, а ты кого ожидала?

– Тебя. – Катя смотрела на себя в зеркало. Хотелось высунуть язык. Высунула, показала зеркалу. Одиночество – иллюзия свободы.

– А что голос тогда разочарованный?

– Я из ванны выскочила, бежала. А музыка – это психолог посоветовал. Деметриос Игорь, помнишь его? Я тут к нему снова ходила.

– На кой черт тебе психолог?

– Не по себе стало без тебя. Одна в квартире – как-то боязно. И потом у нас такое жуткое убийство. Представляешь, вломился к одной тетке кто-то ночью через окно на четырнадцатом этаже.

– Брось, зайчик. Ты ж у нас храбрец-огурец.

– Мне это уже говорили. – Катя вздохнула. – Ну как там у вас дела больничные?

Драгоценный долго, обстоятельно и нудно – так показалось Кате – начал излагать клиническую эпопею. Его работодателю Чугунову делали предоперационные анализы. И категорически запретили пить.

– С отпуском решаешь вопрос?

– С отпуском? Нет пока, работы много.

– Давай не откладывай. Тут отель хороший. Мюнхен посмотрим с тобой, в какой-нибудь замок смотаемся, в горы. Ладно, тут футбол начинается по местному кабельному, «Бавария» играет. Ну все, целую.

Целую… И я, и я, и я вас тоже…

Катя закружилась по комнате под чаплинские «Новые времена». Уехали, и господь с вами. Мы и одни проживем, просуществуем. И не надо нам никого. Вспомнился брюнет из джипа, затянутый, как в колет, в черную кожу. Кто же это такой? Ему бы в кино сниматься, например в английской мелодраме «Гордость и предубеждение», «Разум и чувства» – всех бы «голливудов» затмил. Такой взгляд, такая фигура – мрачная романтика, и даже эта легкая небритость… И вот поди ж ты – лечится у психолога. Там ведь сплошные неврастеники обретаются, типа меня. Катя вздохнула. А этот… А тот…

Ямочка на подбородке. И тоже лечится у психолога. От чего? Может, несчастлив в браке? В жизни разочарован?

А тот третий, в синем деловом костюме… Катя внезапно вспомнила, где она видела типа в деловом костюме: на свадьбе у Нины и Марка Гольдера. Он брат Алексея Жуковского, про которого только вчера говорили по НТВ, что его прочат на место вице-премьера по вопросам обороны. Зовут его, кажется, Владимир, и жена его какая-то дальняя родственница Марка. Очень милая женщина. Великолепные волосы. Помнится, платье у нее было совсем простое и вместе с тем такое изящное. Вот как надо одеваться, а не в извечные протертые джинсы. Это, зайчик, вкус врожденный, это искусство. А муженек ее – этот самый Владимир Жуковский по виду обычный ипохондрик. И тоже лечится у психолога от каких-то там бяк. Ну, сейчас ведь кризис финансовый, они там, эти яппи, наверное, слегка тронулись на почве падения биржевых индексов своих. Впрочем, на биржевого брокера Владимир Жуковский не похож.

А тот, другой, похож на женатого человека, да… Вот так…

И я не буду, не буду звонить.

ЗВОНОК.

Катя посмотрела на часы: ого, Драгоценный что-то позабыл со своей «Баварией»? Нет, определитель в сотовом показывает совершенно другой номер.

Звонок…

Все же как мало нужно, чтобы страшное стало нестрашным, одиночество показалось не наказанием, а неким отпуском, сменой декораций. Одно свидание – никчемное забавное свидание на углу Никитской. Она и не думала ни о чем. И сейчас не думает.

Звонок…

Она не ответит. Не будет отвечать ему.

Звонок…

Какой настойчивый, надо же. Это он из дома звонит, где жена?

Звонок, звонок, звонок…

– Я слушаю вас.

– Екатерина Сергеевна?

– Кто это говорит?

– Старший лейтенант Должиков из уголовного розыска.

О БОЖЕ!

– Простите за поздний звонок, но мне полковник Гущин поручил позвонить вам. Вы завтра в первой половине дня не могли бы съездить со мной в Текстильщики?

– Зачем? – Катя смотрела на себя в зеркало. Что, получила? То-то, ишь размечталась. «Не будет отвечать», «не думает ни о чем таком».

– Понимаете, я только сегодня из отпуска. А наши завтра всем управлением вместе с Гущиным на МАКСе.

– На каком еще МАКСе… Ах, это.

Это был Московский авиакосмический салон в подмосковном Жуковском – совершенно грандиозное мероприятие, на охрану его и обеспечение там порядка обычно поднимался в ружье весь личный состав ГУВД.

– У меня по убийству Вероники Лукьяновой задание: встретиться с одной ее знакомой – некой Жураковой, она в Текстильщиках проживает. Я в детали дела пока еще не очень вник, а наши все завтра допоздна на мероприятии. Полковник Гущин приказал мне к вам обратиться, вы вместе с ним выезжали на место происшествия, знакомы с обстановкой, с личностью потерпевшей. Не окажете мне помощь в ходе встречи?

– Ну ладно, хорошо, поедем. А как вы вышли на знакомую Лукьяновой?

– Вещи в ее квартире просматривали. Нашли открытку поздравительную с обратным адресом. Поздравляет ее с днем рождения некая Ираида, по тексту – явно хорошая знакомая. Пробили адрес, оказалось, Ираида там проживает, фамилия Журакова. Значит, договорились? Спасибо, Екатерина Сергеевна, я завтра в десять к вам зайду.

Катя кивнула: ага, разбежался старший лейтенант Должиков. Что ж, она сама этим делом интересовалась, вот и влипла. Приятельница убитой – это хоть что-то, хоть какая-то ниточка. А то ведь нет ничего, только железка от альпинистского снаряжения и пули. Пропажа носителей информации из квартиры. И этот бешеный разгром в комнате, в прихожей, от которого осталось такое зловещее ощущение. Выходит, и на бармаглотов, которые убивают спящих, а потом из кожи вон лезут, чтобы не наследить, бывает проруха. Приятельница убитой – Журакова Ираида – это след. И какой еще след! Должиков его проверит. «А я, – решила Катя самодовольно, – ему в этом помогу».

Глава 16

Три часа ночи

Лола влетела в подъезд как на крыльях. Три часа ночи. Обшарпанный подъезд старой московской восьмиэтажки в Текстильщиках, где трехкомнатная квартира на пятом этаже превращена оборотистым владельцем в коммуналку, арендуемую несколькими жильцами.

У каждого из жильцов имелся свой ключ от входной двери. А в доме был лифт – гремучая коробка, возносящаяся или низвергающаяся в зависимости от вызова по выносной коробке шахты, прилепленной сталинским архитектором на фасад дома.

Лола была счастлива и чувствовала себя победительницей. Из Калашного переулка она уехала в гораздо более кислом настроении. Гай был с ней, но выглядел каким-то странным – то ли заторможенным, то ли задумчивым. Может, не отошел еще от сеанса у этого своего психолога?

Ехали молча. У Лолы даже сложилось впечатление, что едут они не просто так, а следуют во-он за той черной машиной, ну, куда села та супружеская пара – тип, с которым Гай был у психолога, и его баба, напялившая, как дура, красную шляпу.

Но потом Лола решила, что ошиблась. Спросила на светофоре:

– Что уставился?

– Отвезти тебя домой? – вопросом на вопрос ответил Гай.

– Если я тебе надоела, вези. А я-то как последняя дура два часа тебя прождала, ты же мне обещал…

Гай остановился возле ресторана – дорогого, на Садовом кольце. В ресторане они просидели до закрытия. Лола пила вино.

– Ну что ты на меня уставился?

– Вкусная детка. Сахарный ребенок.

– Я не ребенок.

Он смотрел мимо.

– Я не ребенок! Хочешь докажу? Думаешь, слабо? – пьяненькая Лола взвилась, едва не опрокинув недопитый бокал.

На темной улице, бормоча «я тебе докажу», она попыталась обнять его. Но он отстранился.

Ехали – Лола уже знала, что он везет ее домой – не к себе, конечно, там же была его жена.

Лола скинула босоножки. Изогнулась на сиденье и водрузила голые ноги ему на колени, под руль. Нащупала пальцами пряжку его ремня. «Молнию».

– Сейчас докажу, – повторяла она упрямо. Ей хотелось плакать и одновременно смеяться – от того, что он напоил ее в дорогом ресторане, а теперь вез домой – по сути, не хотел, сбрасывал со счетов.

Потом она уже не могла остановиться. Сползла вниз. Рот ее был жарким, она ощущала всю себя вот так – ртом, губами. Запахи, звуки, свет, тьму, слепящие огни фар, его глаза, судорогу на его лице, животную жадность. Ее рот был теперь и ухом, и глазом. Ртом она ощущала, познавала, засасывала мир, как первобытная пиявка, нежная, ласковая пиявка. Сахарный ребенок…

Когда они остановились, вокруг уже не было улиц, домов – только темная аллея. И какой-то лес. Кузьминский лесопарк. Пруды. Как их занесло сюда? Лола не задавалась таким вопросом, не спрашивала, который час. Почему они в лесу, а не в номере гостиницы, не в его пустом дачном доме? Почему они делают это – в лесу. Она не спрашивала, она торжествовала. Он вез ее домой, а привез сюда. Он не хотел ее, а она заставила его захотеть. Присосавшись пиявкой, разожгла огонь, который теперь было трудно, очень трудно погасить.

– Гай… я не могу… я умираю… хватит… еще, еще… нет, не надо, мне так больно… я умираю, какой кайф…

Рот ее влажен, она гнулась, как лоза, подчиняясь ему, во всем подчиняясь. Лес шумел августовским ветром. Звезды были большими, горели в ночи, как волчьи глаза.

Лоле даже показалось, что вот сейчас она услышит ИХ. Тех, серых, клыкастых, обернувшихся гостями, что были на ее воображаемой свадьбе.

А-а-а-у-у-у-у!

Над Кузьминским лесопарком проплыл, разнесся этот странный звук.

Сирена «Скорой», сирена пожарных…

Она впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать. Укусы, поцелуи, он прав – разницы нет, это знаки любви. Такая уж любовь…

От Кузьминского леса до Текстильщиков, где она жила, по ночному спящему городу – на предельной скорости. Возвращение, отрезвление.

– Дай сигарету.

Из его рук сигарета была как награда хозяина дрессированной собаке за только что проделанный ловкий трюк.

– Пока. Завтра увидимся?

– Скоро увидимся, – он не вышел из машины, через опущенное стекло взял ее за руку.

– Гай, я не могу без тебя. Слышишь?

– Слышу. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой – там…

Этого было абсолютно достаточно, чтобы она, Лола, забыв все, влетела в знакомый постылый подъезд как на крыльях.

Облупленная штукатурка на стенах. Входная дверь клацнула. Облезлые почтовые ящики зияли щелями. Входная дверь заскрипела, как будто снова открываясь. Объявление на стене «Быстрый Интернет». Она не дочитала: внезапно погас свет.

Лола очутилась в кромешной тьме. Она помнила свой подъезд: лестница к лифту, дверь в подвал, закуток мусоропровода. Но сейчас во тьме совершенно потерялась. Вытянула руки вперед.

И тут раздался какой-то звук. Странный звук. От которого сердце Лолы упало, а лоб покрылся холодным потом. Она вдруг поняла, что ОНА В ЭТОЙ ТЬМЕ НЕ ОДНА.

Сзади обрушился удар, разбивая, раскалывая череп. Лола упала, стукнувшись переносицей о ступеньку лестницы.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш… хр-хр-хр-хр…

Звук был иным. Пугающе отчетливым и одновременно глухим. Она пришла в себя – то ли от этого звука, то ли от леденящего холода, пробирающего до костей. Чтобы разлепить веки, потребовалось столько усилий. Она была вся мокрая. И на губах был какой-то противный соленый привкус. Кровавый привкус. Поднять руку, ощупать лицо не было сил. Пальцы ощущали только холод плитки. И свет, этот режущий электрический свет. И на горле что-то, давит как щупальце спрута, тугая упругая петля.

Лола повернулась и застонала от боли: голова лопалась, ее чем-то ударили сзади. И теперь вот лежит в подъезде на полу. Дверь лифта – она почти у самого лица. Она упала… Она же упала там, внизу у лестницы, а теперь она здесь, у самого лифта…

Лола поднесла руку к горлу. Шея ее была обмотана чем-то, веревкой? Превозмогая боль в затылке, кашляя, давясь кровью, что хлестала из разбитого носа, она рванулась… Рванулась в диком испуге. Веревка уходила куда-то вверх к лифту, сквозь его плотно сомкнутые двери.

Это было последнее, что она увидела – белое щупальце. Конец веревки. Лифт загудел. Его кто-то вызвал, нажав кнопку. Кабина двинулась вверх, веревка натянулась, натянулась, напряглась. Лолу швырнуло вперед, она еще пыталась ухватиться за лестничные перила, скользя по плитке, хрипя от ужаса, царапая захлестнувшую горло петлю. Ее тащило вверх, наполняя каждую клетку, каждый атом тела нестерпимой болью, вздергивая ее как на дыбу, расчленяя, разрывая заживо.

Заживо…

Фонтан крови из разорванных шейных артерий ударил под самый потолок.

Лифт остановился на восьмом этаже. Веревка ослабла.

РВАНЫЙ КОНЕЦ, ЗАТЯНУТЫЙ ПЕТЛЕЙ НА СУКУ…

ГДЕ-ТО ТАМ, В ЗАПРЕТНОМ ЛЕСУ БЫЛА ТА СОСНА…

ГДЕ-ТО В ЛЕСУ…

И ТЕЛО БЕЗ ГОЛОВЫ…

Глава 17

Единство места

В Текстильщики Катя ехала вместе со старшим лейтенантом Должиковым на служебной главковской «Хонде» и в боевом настроении. Перекресток, светофор, станция метро «Текстильщики», улицы, кинотеатр, супермаркет, снова перекресток, светофор и – бурая сталинская восьмиэтажка, поворот в арку.

Двор дома был забит милицейскими машинами. У подъезда стояла «Скорая», спешно вызванный эвакуатор освобождал тротуар от припаркованных авто. Пробиться во двор на машине не удалось. Катя и Должиков вышли.

Ощущение было такое, что… они опоздали. Ехали допросить важную свидетельницу по делу об убийстве, а очутились на месте происшествия, где произошло САМОЕ СТРАШНОЕ. Неужели тот ночной убийца, запросто влетающий в окна на четырнадцатом этаже, стреляющий в спящих, и тут отметился? Катя была уверена: если в этом доме, куда они так торопились, что-то случилось, то стряслось это именно с той, которую они ехали допрашивать по уголовному делу. Так бывает всегда. Это такая закономерность, подлая, жуткая закономерность – кто-то заметает за собой следы, «зачищает», как и там, в квартире Вероники Лукьяновой.

– Как ее фамилия, вы говорили? – тихо спросила Катя Должикова.

– Журакова Ираида. – Должиков растерянно оглядывался. – Вот черт, что тут у них творится?

– Сюда нельзя никому, в том числе и жильцам дома. – Путь к подъезду преградил мрачный патруль ППС.

– Что случилось? – спросил Должиков.

– Убийство. Женщину убили.

– Кто здесь старший? – Катя не намерена была отступать. – Мы из ГУВД области, вот наши удостоверения, мы тут по делу об убийстве, которое произошло на днях в Красногорске. Пожалуйста, пропустите, нам срочно нужно поговорить со старшим следственно-оперативной группы.

Патрульные молча изучили удостоверения, потом один повел их к подъезду мимо сгрудившихся у входа зевак, любопытных и перепуганных жильцов.

– Утром ее обнаружили, – донеслось до Кати. – Из семнадцатой квартиры… нет, не сын, сын-то у них в командировке, старик-отец, с собакой шел гулять, ну и… лифт не вызвался. Он пешком спустился, наткнулся прямо там, на первом этаже… Плохо с сердцем стало, «Скорая» увезла. Позвонить успел в шестую квартиру, они и вызвали… Такой ужас… чье сердце выдержит? Там ведь…

Вот тут коллеги из области приехали тоже по делу об убийстве, – патрульный приоткрыл железную дверь подъезда, поставленную на фиксатор.

Вышли двое оперативников. МУР, Петровка 38 – Катя сразу угадала, кто они и откуда. Она коротко и вместе с тем честно поделилась поводом, по которому они с Должиковым тут оказались: Красногорск, убийство Вероники Лукьяновой, поздравительная открытка с обратным адресом, свидетельница Ираида Журакова.

– Она мертва? Это ведь ее убили? – спросила Катя, уверенная, что МУР ей ответит «да, к сожалению, вы опоздали».

– Проходите. С нервами-то как, в порядке? – угрюмо бросил сотрудник МУРа.

В подъезде горел тусклый свет. Первое, что Катя увидела помимо людей в форме, прокурорских и судмедэкспертов, сгрудившихся у лифта, была женская сумка розового цвета – объемная, мягкая.

«Такую сумку я уже видела. Точно видела. У той, которая приехала вместе с… ждала в кофейне на углу, скучала, нервничала… белое платьишко-„ришелье“…

Катя замерла: ступени лестницы, ведущей к лифту, были сплошь в бурых потеках. Кровь была и на стене, и на почтовых ящиках. Голые женские ноги, обутые в босоножки, были тоже испачканы бурым, и одежда – юбка, нет платье – белого цвета… платье-«ришелье»…

Сумка, платье…

Катя вцепилась в руку Должикова, который тоже застыл, увидев ЭТО на площадке перед лифтом: тело без головы. Кровавый обрубок шеи, обмотанный толстой веревкой, почерневшей, слипшейся.

– Поднимайтесь по лестнице на второй этаж, – сказал один из муровцев. – Это не Журакова Ираида, у этой другая фамилия. Журакова, вы говорите, в 24-й квартире проживает, а эта из 16-й, мы установили. Она снимала в этом доме комнату в трехкомнатной квартире на пятом этаже, а 24-я квартира на восьмом. Жильцов никого из дома не выпускали с самого утра, так что там ваша свидетельница должна быть.

Они медленно поднимались по лестнице. Навстречу спускались двое экспертов и следователь прокуратуры.

– Коробку приготовьте! Быстро! – крикнул один из экспертов. – А то в таком виде ЭТО выносить нельзя.

В его руках был пластиковый пакет. А в нем…

– Черт… вот черт… что тут было?! – не выдержал Должиков – молодой, только что из отпуска старший лейтенант.

В пакете была женская голова. Отчлененная, оторванная, со спутанными светлыми волосами, крашеными когда-то краской «блонд» – когда-то… давно…

Голова в пластике проплыла мимо… Черты мертвого лица…

– Я видела потерпевшую. Это ее сумка, ее платье, это она, я ее узнала. – Катя НЕ УЗНАЛА своего голоса. – Я все вам расскажу. Только сначала мы должны встретиться с Жураковой. Как же это… кто мог с ней вот так… как ее убили?

– Видимо, сначала ее ударили сзади, оглушили. Потом… я, честно, такого никогда раньше не видел, что-то новенькое, – коллега из МУРа скривился, – в лифте привязали веревку, продели одним концом сквозь дырки-воздуховоды в кабине, затянули накрепко, а второй конец обмотали вокруг ее шеи. Когда кабину вызвали наверх, веревка потащила ее за собой. Насколько хватило и дальше. Механизм лифта мощный. Ей голову оторвало. Она по документам Вахина Лолита, двадцати двух лет, мы паспорт в ее сумке нашли. И карточку-пропуск, она в клубе «Мехико» работала. На восьмой этаж придется пешком подняться. Я при беседе с вашей свидетельницей поприсутствую, не возражаете?

Почти на всех верхних этажах были приоткрыты двери, соседи собирались группками, молча провожали взглядами, перешептывались, поверяя друг другу ужасные подробности ночного происшествия в подъезде.

Свидетельницу Журакову они встретили на площадке восьмого этажа жарко обсуждающей с соседкой – при распахнутой двери, в тапочках на босу ногу.

Журакова обернулась и…

Шелковый халат-кимоно…

Пухлые щеки…

Обесцвеченные волосы зачесаны кверху и наспех кое-как прихвачены заколкой со стразами…

Катя поняла, что она знает и эту женщину. Видела ее совсем недавно. Где?

– Ираида Викторовна, мы к вам из милиции, – старший лейтенант Должиков сунул ей под нос удостоверение. – Вы знакомы с Вероникой Лукьяновой?

– Да, она моя приятельница. Она… А что с ней? Она мне не звонит. И я не могу ей дозвониться никак. Я думала, она уехала отдыхать, но…

«Этот ее голос… я же слышала, как она это говорила… в приемной Деметриоса. Игоря Деметриоса?!» – Катя вспомнила секретаршу психотерапевта Ираиду Викторовну.

– Что с Вероникой? – испуганно спросила Журакова. – У нас тут в доме такой кошмар, и вы… вы тоже вот… Что с ней?

– Мы могли бы пройти в квартиру, тут на лестнице неудобно. – Катя мягко подтолкнула Журакову к двери.

– Что с Вероникой?

– Ее убили.

– Убили? За что?! Ой, что-то темно, в глазах темно… ничего, сейчас, сейчас…

– Обопритесь на меня. – Должиков подхватил толстую Журакову под мышки.

В квартире ее усадили на диван.

– На подоконнике в кухне валокордин, пожалуйста… двадцать капель. – Журакова задыхалась. – В глазах темно… Такой день, такой сегодня день… Страшно жить на свете, страшно…

– Вы хорошо знали Лукьянову? Она была вашей близкой подругой? – спросила Катя, когда валокордин наконец-то подействовал.

– Она была очень хорошей, отзывчивой такой. – Ираида Викторовна всхлипнула. – Как же это… что же это… как это случилось?

– Кто-то проник в ее квартиру ночью. Мы подозреваем, что это убийство с целью ограбления. – Катя оглянулась на коллегу из МУРа. – Вы давно были знакомы?

– Мы познакомились недавно, на отдыхе. Я в Алушту к родителям ездила, я сама оттуда ведь родом. Здесь, в Москве, у меня тетка двоюродная больная жила, я за ней ухаживала, она мне квартиру отписала. Мы познакомились там, на родине моей. Вероника мне сразу понравилась, расположила к себе. Она в Крыму отдыхала. Мы подружились. Потом у меня с деньгами вышла проблема: то-се, сами понимаете, подарки, покупки, поиздержалась. Она мне денег одолжила. Мы адресами с ней обменялись. Стали общаться, перезваниваться, встречаться. Такая хорошая, такая душевная. – Ираида Викторовна качала головой. – Сейчас так трудно люди сходятся. Столько одиноких, неустроенных, я работаю менеджером-секретарем у известного врача-психотерапевта, поэтому знаю, сколько сейчас людей нуждается в участии, в дружеском внимании. Мы так с ней дружили… бедная, бедная моя…

– Когда вы виделись с Лукьяновой в последний раз?

– Недели две назад. Я была очень занята, мой шеф, доктор, уезжал в отпуск, нужно было ездить для него в турагентство, за билетами в авиакомпанию. Вероника мне звонила, и я ей. А потом вдруг как отрезало. Я ей звоню – ее сотовый недоступен, домашний телефон не отвечает, как будто ее дома нет. Я начала беспокоиться, затем подумала, что она куда-нибудь уехала – может, отдыхать, хотя она бы мне сказала, обязательно сказала. Может, и с собой бы позвала, а тут ни ответа, ни привета.

– А домой вы к ней не ездили?

– Она живет в Подмосковье, у меня есть адрес, только это далеко, сейчас такие пробки, что…

– И вы у нее никогда дома не были? – уточнила Катя.

– Нет. Простите, а как вы узнали, что я, что мы с ней… – Ираида Викторовна вгляделась в Катю. – Подождите, подождите, а вы же… вы же тоже были у нас на приеме… у Игоря Юрьевича совсем недавно!

– Совершенно верно, была. Только почему «тоже»?

– Что?

– Ну, вы сказали…

– Вероника тоже заходила.

– Она посещала сеансы психолога?

– Нет, она не как пациентка, хотя я ей и предлагала, что могу устроить вне очереди, но… Ей психолог был не нужен. Она была энергичной, волевой, деловой, доброй. – Ираида Викторовна снова всхлипнула. – Она несколько раз заходила за мной. Однажды даже подменила меня на пару часов – мне к дантисту надо было срочно, коронку ставить. Шеф мой не возражал, так что…

– Деметриос знал Лукьянову? – спросила Катя.

– Ну конечно, я их познакомила, сказала, что это моя подруга. Она мне с картотекой нашей помогла – мы в театр хотели пойти, а я что-то закопалась. Она села за компьютер – раз, раз и готово. Ловкая была, умная.

– Мужчины у нее были? – встрял басом Должиков.

– Она мне рассказывала, что жила в гражданском браке, потом бросила – оказался никчемный неудачник. Жила она одна.

– Но знакомые-то у нее имелись?

– Конечно, ей много звонили. Хотя… если честно, особо о своих знакомых она не распространялась. Знаете, она великолепно умела слушать. Я столько с ней делилась своим личным, женским. Знаете, мой шеф Игорь Юрьевич… он холост, и я… В общем, это не важно… Она меня всегда утешала, она была чуткой.

– А на что она жила? Где работала?

– Она говорила, что работает в представительской фирме, получала хорошие деньги.

– Вы бывали у нее на работе?

– Нет.

– Может быть, вы встречали с ней кого-то?

– Нет, мы встречались вдвоем. Сидели в кафе, разговаривали. Или же она заходила за мной.

– У доктора Деметриоса много пациентов? – спросила Катя, поймав быстрый недоумевающий взгляд коллеги из МУРа.

– Много. У него большая практика.

– В основном, наверное, женщины?

– Да. Ну это естественно.

– А вот ваш пациент… я не знаю его фамилии – вчера он приезжал на прием вечером вместе с двумя другими. Высокий такой, темноволосый.

– А, это Купцов. Он, кажется, байкер или что-то в этом роде. У него еще такое прозвище необычное. Доктор Деметриос предпочитает называть его не по имени – Олег, а по этому прозвищу Гай, так ему приятнее, что ли, комфортнее – уж и не знаю.

– Скажите, а этот Купцов-Гай, он был знаком с Лукьяновой?

– Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– А спутница Купцова – молодая девушка некая Вахина Лолита – он вчера приехал вместе с ней к вам в Калашный переулок, она, правда, в офис ваш не поднималась…

– Я не знаю такой, простите. Я знаю, то есть я видела у нас в офисе его жену. Доктор Деметриос имеет обыкновение в сложных случаях с проблемными пациентами-мужчинами, если они женаты, непременно приглашать на собеседование и их жен. Так что она была, и я ее видела. Такая вся из себя женщина… Ее зовут… дай бог памяти… Елена Константиновна. А эту Вахину…

«Сказать ей, что спутница Купцова жила в ее доме, на пятом этаже в съемной комнате? А теперь вот уже больше не живет», – Катя колебалась.

Вспомнились пакет с его жутким содержимым, ступени лестницы, залитые кровью, эта веревка…

«Нет, ей это знать пока не обязательно. ЭТО потом и так всплывет, когда мы все осмыслим… ВСЕ ЭТО как-то проанализируем, разложим по полкам…»

– А почему вы спрашиваете? – словно подслушав ее мысли, тревожно спросила Ираида Викторовна. – Почему вы… Это что, имеет отношение к смерти Вероники?

– Нет, – быстро ответила Катя, взглядом показав насторожившемуся коллеге из МУРа: «Да, возможно, как-то, что-то, косвенно или же…»

Странное совпадение: подруга одной жертвы и другая жертва жили в одном доме, на одной улице… Единство места. И они все трое: Лукьянова, Журакова и девушка по имени Лола бывали в Калашном переулке, где обосновался психолог, которого посещала Катя…

Кате внезапно стало жарко. Что же это такое? Сначала было убийство в Красногорске. Потом это жуткое убийство в Текстильщиках, и обе жертвы имели косвенное отношение к доктору Деметриосу. А свидетельница Журакова имеет к нему самое прямое отношение – она его секретарша!

Катя вспомнила разговор Ираиды Викторовны по телефону там, в офисе, тогда… Ах, если бы знать!

– Скажите, а вы говорили Игорю Юрьевичу о своей тревоге по поводу пропажи Лукьяновой? – Катя спросила это навскидку.

– Говорила, жаловалась. Он меня успокоил. Сказал, что, может быть, у нее роман. Разве мог он предполагать, что с ней такая беда. Разве я могла такое о ней подумать? Мне даже в голову… Господи, да я… Сегодня, видите, я даже на работу не вышла, нас никого жильцов из подъезда не выпускают. Скажите, а правда там, на первом этаже, что-то совершенно невероятное, чудовищное?

– Убийство с целью ограбления, – сухо ответил коллега из МУРа.

– Какое еще ограбление? Зачем вы нас обманываете? – воскликнула Ираида Викторовна. – Соседу вон плохо с сердцем стало, когда он это увидел, и ваших милиционеров чуть наизнанку не вывернуло… Это же только бешеный зверь такое мог сотворить… маньяк… нелюдь проклятый!

Глава 18

Красная шапочка

А в это же время или, может, чуть раньше или попозже дома у четы Ермаковых был мирный уютный семейный завтрак.

– Сказал бы вчера, что ты днем свободен, могли бы сгонять в «Ашан» за продуктами, – сказала Евгения Ермакова, качая босой ногой.

Кухня в двухкомнатной квартире на третьем этаже сталинского дома, где Евгения-Женя жила всю свою жизнь – сначала с отцом, ныне покойным, потом одна с кошкой и вот уже почти полтора года с мужем Евгением-Женей, переехавшим к ней из Питера.

Кухня – новый холодильник, купленный в кредит, клетчатые занавески, закипающий электрический чайник. Раздельный санузел, прихожая, где совсем недавно Ермаков сам лично поклеил новые обои.

Дома Женя ходила, как и «в мир», всегда только в брюках – сейчас вот в мягких фланелевых из молодежного магазина и майке. Коренастая фигурка, мокрые волосы – только что из душа, розовая, чисто вымытая кожа.

– И как ты можешь есть столько сладкого? – Она покачала головой, наблюдая, как муж накладывает на хлеб толстый слой клубничного варенья. – Слипнешься.

– Не слипнусь. В «Ашан» сегодня не успеем, сейчас на Кольцевой завал полный.

– В субботу тоже завал. К тому же я в субботу работаю, – Женя вздохнула. – Ты же знаешь, у меня выходные среди недели. И вообще на работе что-то не того, слухи идут, что будут увольнения в связи с кризисом. У вас-то что слышно?

– У нас все в порядке, Жабик.

– Опять?

– Все, все. Женечка, жена, женуля, Живанши… Это лучше?

– Это лучше. Ты просто невозможный иногда. Чай еще будешь?

– Буду. В «Ашан» сегодня не успеем: я в автосервис должен ехать, там что-то со стеклоподъемниками, и вообще надо проверить всю систему, вчера на сигнализацию долго не мог поставить.

– И поэтому так поздно задержался?

– Я у психолога был, я же тебе сказал.

– И что было?

– Совместный сеанс, я и еще два чувака, такие же. Муть какая-то.

Женя-Жабик-женуля-жена вмиг стала серьезной.

– Нормально все прошло?

– Не поймешь. Вообще, Жень, зря все это.

– Ничего не зря. Он же, этот доктор, сказал еще в Лондоне – так это оставлять нельзя, может повториться. Надо разобраться.

– Да болтовня все это сплошная.

– Ничего не болтовня. Только ты должен сам хотеть, идти навстречу, делать все, что этот психолог-психотерапевт будет тебе говорить. Раз уж ты сам…

– Что я сам?

– Ну раз ты не можешь сам понять, разобраться. Или не хочешь…

– Слушай, я же сказал тебе: я хочу. Тогда еще во время отпуска сказал, я хочу, только не могу, потому что не знаю, не помню… Я дурака свалял, напугал тебя, но… я же не нарочно. И я делаю все, чтобы это больше не повторилось.

– Ты только голос не повышай.

– Я и не повышаю.

– Ты повышаешь. И злишься. А я… я помочь тебе хочу. Я могла бы помочь тебе, если бы ты рассказал, назвал причину. Мы бы вместе об этом поговорили. – Женя дотронулась до его руки. – Я тогда там, в музее, так за тебя испугалась.

– Пена изо рта у меня не шла? – хмыкнул Ермаков.

– Тебе все шутки. Ладно, со мной можешь шутить. А у психолога будь серьезным, хорошо?

– Хорошо. Ты как мама.

– Я похожа на твою мать?

– Нет, совсем не похожа. Но такая же заботливая. И это хорошо, так и должно быть. Жена должна заботиться о муже.

– А я вот замечаю, что тебе этого мало.

– Замечаешь?

– Тебе вообще всего этого мало, – Женя обвела рукой кухню. – И меня тебе недостаточно. А я бы хотела, чтобы я была для тебя все-все. Знаешь, там, в Лондоне…

– Сырость одна в этом Лондоне, лучше бы на море махнули – позагорали бы, покупались.

– Мы в Париж хотели, а не на море. Только Лондон все равно лучше. Я его часто вспоминаю. Ты бы хотел там жить?

– В Лондоне?

– Я бы, наверное, хотела, и совсем не потому, что Москву не люблю или из страны решила бы свалить. Просто… не знаю, мне там так было хорошо с тобой… очень хорошо. И я хотела бы, чтобы так было всегда, чтобы ты был здоров…

– Я здоров. Ну-ка иди сюда, – Ермаков легко, как пушинку, поднял жену со стула. – Мускулы какие, ну-ка потрогай.

– Чай прольешь!

Он ее пухлой ладошкой в своей ладони провел по своему предплечью, сжал, демонстрируя бицепсы. Она уткнулась ему в грудь, поцеловала ключицу, попав губами в серебряную цепочку с цилиндриком-брелоком.

– А пресс проверь.

– Пресс как броня.

– Ну а здесь?

– Здесь тоже, – она смутилась, вспыхнула. – Тут все совершенно замечательно. Так замечательно, что…

– Что опять не так?

– Что я иногда думаю: как ты вообще на меня внимание обратил? На меня если кто внимание обращал – в институте, на работе, – все были какие-то… ну, в общем, серость сплошная, рядовые товарищи.

– А я выдающийся товарищ?

– Да, – Женя заглянула ему в глаза. – Ты не рядовой… но иногда мне кажется, что ты гость здесь, ну здесь, – она обвела рукой кухню, – где я.

– Я же сказал тебе, что из Питера уезжать не хотел. И уехал только ради тебя.

– А ЭТО с тобой в Питере случалось?

– Что ЭТО?

– Ну… то, что ты вспомнил там, в музее, что тебя напугало.

– Напугало? По-твоему, я струсил?

– Ты только не кричи.

– Да это ты во всем виновата, ты потащила меня на выставку этого римского гомика!

– Женечка, я…

– Еще почти двадцать пять фунтов за этого педераста мраморного выложили!

– Женя, успокойся.

– Да спокоен я.

– Знаешь, если этот психотерапевт пропишет какие-то таблетки, лекарства, – после паузы сказала Женя, – ты, пожалуйста, далеко его не посылай, а возьми рецепт.

– Что еще хорошего скажешь? Приятного мужу?

– Я тебя люблю.

– Все?

– Все.

Ермаков прошелся по маленькой кухне.

– Собирайся и поехали в «Ашан», – сказал он.

– Правда? А как же твой автосервис?

– Потом, успею. Я все успею, ты не беспокойся.


А в это же время или, может, чуть позже Оксана Жуковская вышла из ворот школы, располагавшейся на Малой Полянке. Эта старая московская школа с некоторых пор имела статус гимназии, славилась на всю столицу своими преподавателями и организацией учебного процесса. Именно сюда Оксана Жуковская мечтала перевести в наступающем учебном году дочь. Владимир Жуковский пока ничего об этих планах жены не знал. Идею насчет гимназии подсказал Оксане его брат Алексей Жуковский еще в середине лета. По его мнению, это было достойное учебное заведение. И хотя он всего лишь упомянул гимназию в простом телефонном разговоре с женой брата, Оксана отправилась на прием к директору гимназии именно как «родственница Алексея Жуковского» – того самого, которого вся страна видела по телевизору на совещании у президента в Кремле.

Может быть, по этой самой причине с переводом дочери не возникло никаких препятствий. Оксана заполнила все необходимые документы, побеседовала с директрисой – дамой строгой, но приятной во всех отношениях, прошлась по школьным этажам, осматривая коридоры и классы, заглянула в туалет. Подкрасила губы, поправила красную шляпку, позвонила на работу, где еще накануне предупредила, что задержится, и в прекрасном настроении вышла за школьные ворота.

Прекрасное настроение в последнее время было у нее нечасто. И виноват в этом, по мнению Оксаны, был ее муж Владимир Жуковский. Взять хотя бы вчерашний вечер, когда она решила дождаться его в Калашном переулке после сеанса у психотерапевта. Он подумал, что она караулит его, контролирует. Устроил ей скандал. По дороге домой в машине скандал дошел до своего пика. «Да катись ты к черту! Мне надоело давать отчет, что я делаю, чем занимаюсь на работе, куда хожу, сколько зарабатываю, посещаю ли сеансы этого чертова Деметриоса! – кричал Жуковский, остановившись на светофоре. – Убирайся к черту, слышишь?» До дома было уже недалеко, они почти приехали. И Оксана решила показать характер, он не смел ее вот так безнаказанно, беспардонно оскорблять. Она вышла из машины, хлопнула дверью. А он даже не остановил ее – газанул с места.

Вернулся он домой очень поздно, Оксана услышала это сквозь сон. В спальне пахло перегаром, наутро Жуковский был угрюм. И все же, уходя, буркнул пристыженно:

– Прости, Ксюха, вчера я…

– Где тебя носило так долго? – спросила его Оксана.

Жуковский глянул на нее, и в глазах его она прочла: «Где носило? Опять начинается?!» Она промолчала – не буди лиха, как говорится.

Не буди, не буди, не буди лиха…

Лихо – какое оно?

– Добрый день, я могу вас подвезти?

Оксана Жуковская оглянулась. Это к ней обращаются. Из салона припаркованного черного джипа. Она вышла из школьных ворот, поравнялась с этой машиной и…

– Я могу вас подвезти?

– С незнакомыми не разговариваю.

– А мы с вами немного знакомы.

Она остановилась, вгляделась. За рулем сидел тот самый молодой мужчина, с которым ее муж был вчера на общем сеансе у психотерапевта. Имя у него какое-то необычное или прозвище…

– Простите, я…

– Пожалуйста, садитесь, – он вышел из джипа и распахнул перед Оксаной дверь.

– Нет, спасибо, я… пешком, хочу пройтись. Простите, а как вы тут оказались?

Оксана не обратила внимания, но интонация ее вопроса была той же, с которой она обращалась утром к мужу: «Где тебя носило?»

Как вы тут оказались…

– Мог бы сказать, ехал мимо, случайная встреча, – Гай (а это был он) улыбался, – но это не так. Я ждал вас.

– Ждали меня? Зачем?

Он смотрел на нее.

– Смешная шляпка, красная шапочка.

Оксана почувствовала, что в своей красной шляпке, купленной в магазине «Zara» и казавшейся ей такой прикольной, такой молодежной, выглядит нелепо. Напяливать на себя «красную шапочку» в сорок лет…

– Извините, я спешу.

– Тогда тем более я подвезу вас, – он не отступал.

Растерявшись вконец, она залезла в джип. Гай… он сказал, что его зовут Гай, что он сам выбрал себе имя. А она еще что-то лепетала там, в Калашном вчера – Гай Цезарь…

– На работу спешите?

– Да, то есть нет.

– А я подумал, что вы тут работаете – в школе, детей учите.

– Я перевожу в эту гимназию дочку.

– У вас дочь?

– Да.

– Большая?

– Ей одиннадцать лет.

– Менять школу в детстве тяжело. Я знаю, я менял много раз, когда был мальчишкой. Так куда вас отвезти?

Оксана заметила, что они уже куда-то направляются.

– Если не спешите на работу, может, выпьем где-нибудь по чашке кофе?

Она чувствовала себя скованно и неловко. Этот парень, этот темноволосый красавец… Одет как байкер. Его внешность, его одежда – все казалось ей чуждым. Что ему от нее надо? Такие, как он, вращаются в своем собственном мире, и этот мир очень далек от той жизни, которую ведет она и ее муж.

– Вы вчера с такой милой девушкой были, – сказала она.

– Когда вчера я с вашим мужем общался на сеансе, не знал, что у него такая жена. Вообще и предположить не мог, что эта женщина в красном с такой фигурой, такой походкой – легкой, стремительной, чья-то жена. Чужая. Не моя.

– Я не понимаю. Я… лучше я выйду.

– Пожалуйста, останьтесь со мной.

Уже схватившись за ручку двери, она замерла, оглянулась. Никогда прежде ничего подобного в ее жизни не происходило. Она все эти годы была Жуковскому верной, преданной и, наверное, скучной женой. Она никогда не разговаривала с незнакомыми на улице. Не знакомилась в кафе. Не тусовалась в ночных клубах. В гости, к знакомым, на свадебное торжество ходила только с мужем. Мускулистые атлеты-красавцы, затянутые в черную дорогую кожу, не грезились ей даже в снах. И уж тем более не клеили ее на улице – ВОТ ТАК. Да, она любила и умела одеваться, обожала покупать и выбирать модные вещи, не обязательно дорогие, но делала это всегда исключительно для себя, искренне считая свою личную жизнь, может, и не очень счастливой, но раз и навсегда устоявшейся, окончательно сформированной и неизменной.

Сорок два года – это возраст, это, если хотите, критический срок для разных там авантюр.

– Вы кто вообще такой? – тихо спросила она.

– У меня собственный спортивный зал. Фитнес, боевые искусства, уроки фехтования. Я вам покажу. Я все вам покажу, Оксана.

– Да мне ничего не нужно… зачем мне смотреть…

– Я хочу вам понравиться. Только пока еще не знаю как. Думал все время о вас с нашей с вами вчерашней встречи, – Гай прикоснулся к полям ее красной шляпки. – Слушайте, дайте мне совет, а?

– К-какой совет?

– Как мне понравиться вам наверняка.

«Какие плечи, какие плечи… и голос, какой у него голос, – промелькнуло в голове Оксаны Жуковской, которая неожиданно и совершенно предательски пошла кругом… – А мой-то Володька сутулый… психованный, дерганый».

– Каков же ваш совет? – спросил Гай. – Как скажете, так и поступлю.

Глава 19

Репеллент

– При осмотре лестничной клетки седьмого этажа на кнопке вызова лифта обнаружены следы защитного репеллента от укуса насекомых…

Катя сидела на совещании оперативного штаба, в состав которого вошли сотрудники как областного уголовного розыска, так и МУРа. В профессиональном плане оба убийства уже были объединены. Это произошло почти сразу, когда по возвращении с улицы Текстильщиков она, старший лейтенант Должиков и старший оперативной группы МУРа доложили обстановку каждый своему начальству.

Совещание началось в десять утра на следующий день. Полковник Гущин вернулся с авиакосмического салона – МАКСа и весь был еще полон этим самым МАКСом, рассказывая о чудесах техники, демонстрационных полетах и высоких гостях, посетивших выставку. Катя услышала от него фамилию Алексея Жуковского, который, оказывается, курировал МАКС от правительства и оборонного комплекса. Она снова вспомнила его брата – Владимира Жуковского, а потом всех остальных – Деметриоса, Ермакова, Купцова-Гая, Лолиту Вахину… то, что от нее осталось там, в подъезде…

На совещании старший лейтенант Должиков продемонстрировал диктофонную запись допроса секретарши Деметриоса Ираиды Жураковой. Катя слушала свой голос на пленке и не узнавала его. Было ли лишь СОВПАДЕНИЕМ то обстоятельство, что по сути их единственная нить в деле об убийстве Вероники Лукьяновой – Журакова Ираида Викторовна проживала в том самом доме, где была убита Вахина, любовник которой посещал офис доктора Деметриоса в качестве пациента?

Катя не верила в совпадения. Жизнь, профессия научили ее все совпадения ставить под сомнение. А вот в том, что этот самый тип из джипа, брюнет-красавец по прозвищу Гай – любовник Лолиты Вахиной, она не сомневалась. Она отлично помнила, как Лолита-Лола ждала его там, в кофейне.

После прослушивания диктофонной записи слово взяли эксперты-криминалисты столичного экспертного управления.

– Следы противомоскитного репеллента, сходного по составу, обнаружены и на автоматических створках дверей лифта, а также на внутренней стенке лифта в радиусе двенадцати сантиметров вокруг вентиляционных отверстий, где была завязана веревка. Присутствие данного препарата, обильно распыленного на поверхность, препятствует обнаружению следов пальцев рук подозреваемого…

– В обоих случаях: и в Красногорске в квартире Лукьяновой, и в подъезде дома на улице Текстильщиков, сделано все возможное, чтобы уничтожить следы, – заметил Гущин. – Где произведен репеллент, можно установить?

– Проводится химическая экспертиза, мы постараемся, – эксперт кивнул. – Теперь о веревке, изъятой нами. – Состав: хлопок-синтетика, изделие повышенной прочности, обычно такие используются туристами, рыбаками, альпинистами.

Катя насторожилась: и тут альпинисты? При спуске с крыши в Красногорске ночной убийца предположительно использовал именно такое оборудование. Может быть, спускался по этой самой веревке?

– Для спуска с высоты такая веревка годится? – спросила она.

– Вес человека определенно выдерживает, раз не оборвалась при той нагрузке, которую дает поднимающийся вверх лифт, – ответил эксперт.

– И все же почерк убийств абсолютно разный, – сказал Гущин. – Пистолет в случае с Лукьяновой, а здесь… здесь что-то дикое… лифт как лебедка подъемная, как дыба и как гильотина одновременно.

– Лолиту Вахину в подъезде сначала оглушили, – эксперт продемонстрировал на большом мониторе снимки с места убийства и из морга, где проводилось вскрытие. – Вот видите следы удара на затылке?

Катя глянула и… не выдержала, отвернулась. Отчлененная, оторванная голова на анатомическом поддоне из нержавейки…

МИЛЫЙ ДРУГ, НАКОНЕЦ-ТО МЫ ВМЕСТЕ, ТЫ ПЛЫВИ, НАША ЛОДКА, ПЛЫВИ, СЕРДЦУ ХОЧЕТСЯ РАДОСТНОЙ ПЕСНИ И ХОРОШЕЙ БОЛЬШОЙ ЛЮ…

– Закройте окно! – резко приказал Гущин. – Этого еще не хватало!

В Никитский переулок, куда выходили окна зала для совещаний, въехало авто с мощной стереосистемой, водитель наслаждался песней на полную катушку и делал все, чтобы его музыку слышала Москва, слышали все, все, все.

– Когда ее обматывали веревкой, Вахина была еще жива, – продолжал эксперт. – Способ умерщвления, примененный в этом случае, сопровождается сильными болевыми ощущениями, мучением жертвы и вместе с тем позволяет преступнику фактически избежать каких-либо следов, пятен крови на одежде, которые неизбежны при прямом контакте в ходе нападения, например, с ножом или с другим оружием колюще-режущего или ударного типа. Затянув на шее Вахиной петлю, продев другой конец веревки сквозь вентиляционные отверстия в кабине лифта и закрепив узел, преступник поднялся наверх и просто вызвал лифт на седьмом этаже. Пока спускался вниз, дело уже было сделано. Это даже не требует больших физических усилий.

– В Красногорске же наоборот – для того чтобы проникнуть с крыши в квартиру Лукьяновой через окно, убийце необходима была хорошая физическая подготовка и недюжинная сила и ловкость, – возразил Гущин.

– А в Текстильщиках он просто мог поберечь свою одежду от крови, – заметил старший опергруппы МУРа. – Надо было вернуться в полном порядке, не запачканным, а переодеться возможности не было. Или же есть самое простое объяснение такому зверству.

– Какое простое объяснение? – спросила Катя.

– То, что он маньяк, садист, и мучения жертвы, такой вот способ убийства, – старший группы кивнул на монитор, – доставляют ему наивысшее удовлетворение.

В зале повисла пауза.

– Сегодня свидетельница Журакова Ираида вызвана в прокуратуру на допрос по делу Лукьяновой, – сказал Гущин. – По предварительным данным, которые вам только что доложила капитан Петровская Екатерина Сергеевна, – он посмотрел на Катю, – известна фамилия и другого свидетеля, некоего Купцова, знакомого Вахиной, с которым ее видели накануне убийства. В обоих эпизодах прослеживается связь с еще одним фигурантом – психотерапевтом Деметриосом, которого…

– Мы его знаем, – раздались голоса. – Он же консультантом выступал по целому ряду дел. Например, по Битцевскому маньяку Пичужкину, Деметриос…

– Очень опытный специалист, известный врач, психолог, психотерапевт, мне вот справку по нему из Интернета приготовили. Недавно из Лондона вернулся. – Гущин помолчал. – Конечно, в связи с тем, что Лукьянова посещала офис Деметриоса и дружила с его секретаршей, мы и прокуратура будем с ним беседовать. Но тут у нас одна комбинация оперативная возможна, – Гущин посмотрел на Катю. – Вот Екатерина Сергеевна, она знакома с психологом Деметриосом, была у него на приеме, на консультации в частном порядке. И я думаю, что это обстоятельство мы должны в оперативном плане использовать. Как, Екатерина Сергеевна?

Катя поднялась.

– Сделаю все возможное, все необходимое.

– После совещания останетесь, и мы с вами детали обговорим. Придется рапорт написать вам с изложением причин того, что вы обращались к Деметриосу за психологической помощью. И думаю, вас не надо предупреждать, что теперь, – он особо выделил голосом последнее слово, – любая информация об этом деле для прессы исключена.

Глава 20

Братья

А потом была суббота – день выходной. И погода с утра задалась самой приятной – солнечной, по-августовски жаркой. Но к полудню начало сильно парить, предвещая грозу.

Чета Жуковских – Оксана и Владимир на своей машине только что миновали Кутузовский проспект. Супружеская пара, позабыв ссоры и разногласия, в субботний вечер отправилась в гости на званый ужин. Брат Алексей отмечал день рождения, точнее он был во вторник, но из-за занятости торжество отложили. И вот в субботу утром брат позвонил: приезжайте, дорогие Володя, Оксана, никого не будет, только свои, друзья, коллеги – приезжайте, отметим, посидим…

Оксана надела красное платье с открытыми плечами. В тесном мирке автомобильного салона, охлажденного кондиционером, ее плечи сияли, точно изваянные из мрамора, а на губах застыла улыбка Моны Лизы. Она была в этот день кротка и задумчива. Владимир Жуковский сразу заметил это: как только брат позвонил и пригласил их к себе, она тут же замкнулась, ушла в себя, словно замерев в ожидании, в предвкушении встречи.

Жуковскому казалось, что он читает ВСЕ в ее глазах. В ее ясных лживых глазах: она счастлива, она думает о…

Конечно, она думает о том, как они сейчас при-едут и там будет вся эта помпезность и брат Алексей. Вчера показывали по телевизору, как он открывал авиакосмический салон, позавчера – как был в Плесецке на космодроме, неделю назад – в Баренцевом море на флагмане Северного флота при запуске той суперракеты, что поразила заданную цель где-то над Тихим океаном. И даже сегодня в дневных новостях по НТВ его можно было видеть в репортаже о субботнем заседании Совета безопасности у президента. И вот наконец вечером он примет их – свою родню в своей правительственной резиденции…

Перед тем как сесть в машину и тронуться в путь, Жуковский выпил пару таблеток из тех, что Оксана получила от Деметриоса. Деметриос не ограничился просто рецептом в тот вечер, а дал Оксане упаковку препарата. Таблетки лежали в машине, в бардачке. Перед встречей с братом Жуковский принял две: надо быть спокойным, выдержанным, надо контролировать себя. Там, в резиденции, все должно быть под контролем, таковы правила, но…

Голова как-то сразу закружилась, и в груди что-то отпустило, растаяло и одновременно зажглось.

– Не открывай окно, кондиционер же включен, – сказал он жене.

– Да, да, я просто не заметила… Душно…

– Ветер в окно, прическу растреплешь, столько времени укладывалась феном. Алешка аккуратность во всем любит, растрепанная можешь и не понравиться ему.

Он ждал, что она ответит. Но она молчала. А он ждал. Таблетки ли были тому виной или скорость и свободная относительно трасса, но Жуковский ощущал в себе некую силу, душевный подъем и звенящую, острую как бритва пустоту.

Вот они едут к НЕМУ по его приглашению на его день рождения. Этот самый ЕГО день… Этот день был всегда, как только они оба, братья, пришли в этот мир. ЕГО день, вечные Алешкины именины, когда он был в центре всего, в центре всей их вселенной – детской, а теперь взрослой.

Старая подмосковная дача на станции Узловой, где ВСЕ ЭТО даже не начиналось – существовало, было…

Книжка с затертой обложкой, которую ОН дал…

Цыпки на руках, слезы в подушку…

Слезы обиды, жгучей зависти…

Стриженые газоны…

Бронированный «Мерседес»…

Совещание Совбеза при вспышках телекамер…

Ракета, уходящая ввысь из пусковой шахты…

– Платье новое? Я что-то не видел, – Жуковский покосился на жену.

– Давно купила, забыла, наверное, показать.

– Я не видел. Ничего, Алешка оценит.

– Послушай, Вовка… если у тебя опять такое настроение, мы могли бы не ездить, – сказала Оксана.

– Не ездить? А ты разве отказалась? Ты же с ним сегодня разговаривала по телефону. Вот бы и…

Он снова ждал, что она ответит. А она отвернулась. И опять ушла в себя. Погрузилась, как в омут, в грезы. Жуковский прибавил газа. Ну вот, а он мчится туда на вороных, к нему и везет ее – свою жену, сам везет, лично, как холуй-шофер, а она…

Он хотел взять кредит в банке на покупку кухни, а она сказала, что денег даст взаймы Алексей. Потом грозилась, что, если он не займется своими нервами, своей психикой, не будет посещать психотерапевта, она переедет жить к Алексею вместе со своей матерью и дочкой. Третьего дня примчалась шпионить за ним в Калашный переулок к офису Деметриоса – там ли он, не манкирует ли сеансом.

Она что же, держит его за полного психа? За конченого придурка? Она смеется над ним? Быть может, ОНИ ВМЕСТЕ смеются?!

– Осторожнее, сбавь скорость.

– Я сам знаю, не учи.

– Там же пост ГАИ, оштрафуют.

Он сбавил. Они ехали по Рублево-Успенскому шоссе.

ОН ЕДЕТ К НЕМУ. И САМ, КАК ХОЛУЙ, ВЕЗЕТ ЕМУ СВОЮ ЖЕНУ, КОТОРАЯ ДАВНО УЖЕ ДУМАЕТ ТОЛЬКО О ТОМ, КАК БЫ…

Это было как озарение, как удар молнии. Словно некая сила сконцентрировалась, собрала всю свою мощь и выстрелила вверх, разорвав оболочку. А оболочкой был он сам.

Дома-дворцы по обеим сторонам шоссе. Как все это не похоже на те старые дачи его детства в заросших, запущенных садах на станции Узловой. И шоссе не похоже на тропинку, ведущую мимо пепелища к оврагу в лопухах, к тем жалким развалинам, серым камням, поросшим мхом.

Дома-дворцы исчезли, пропал и указатель – поворот на Усово, – пропало и затерянное где-то там, в сосновом бору Ново-Огарево, все пропало, исчезло, будто и не существовало этого никогда. Жуковский увидел себя со стороны: щуплый тонконогий десятилетний шкет несется что есть духу по тропинке, ныряет в овраг. Руки в цыпках, коленки в зеленке, желтые сандалии. Сердце колотится в груди – назойливый неугомонный Барабанщик.

Сердце – Барабанщик… Смелый, благородный, гениальный…

Со дна оврага тянет сыростью, прелью и мертвечиной. Но он не должен ничего бояться. Разве это не слова его брата? Он не должен бояться. Он не боится – уже не боится.

Щель в серых камнях, хитрый детский тайничок и там что-то спрятано, завернутое в лопухи. «Браунинг» с выщербленной рукояткой, в котором шесть патронов, всегда шесть, а седьмого не хватает, потому что…

Потому что это уже было раньше – в детстве, в заросшем ничейном саду, в старой, зачитанной до дыр книжке, будет и сейчас – снова и снова.

Он берет «браунинг», сжимает рукоятку. Поднимается в полный рост. Сердце-барабанщик, впору прикрыть его ладонью, чтобы билось потише, да рука занята.

Он поднимается. На дачной тропинке фигура. Силуэт. Человек оборачивается.

Такое знакомое лицо, такое родное, ненавистно родное…

ВЫСТРЕЛ!

– Тут же направо надо повернуть.

Жуковский крутанул руль. Реплика жены, поворот руля и…

ОН ЖЕ СТРЕЛЯЛ В НЕГО. ТОЛЬКО ЧТО – ТАМ…

ОН УБИЛ ЕГО.

– О чем ты думаешь, Вовка, едва поворот не пропустил. – Оксана вздохнула.

– Интересно, дорогая, о чем ты думаешь.

– Я слежу за дорогой, а ты как слепой.

Оксана лукавила. За дорогой и она не следила. А если и подсказывала мужу, то лишь машинально. Мысли ее были далеки от всего, что проносилось мимо за окном авто, далеки и от того, что ждало там, впереди.

Она вообще себя не узнавала. С ней творилось что-то совершенно невероятное. Сколько лет они прожили вместе? Господи, она забыла. Как познакомились? Она и это забыла. Как влюбились друг в друга, как жили, как строили дом? Она не помнила, не помнила, даже не хотела вспоминать.

Она всегда хотела своему мужу только добра. И вот и это стало неважным, отошло на второй план. Вот он рядом, за рулем, а она… она, отвернувшись, даже не может вспомнить его лица, потому что в ее памяти, в ее мыслях, внутри ее – другой образ.

«Странное какое имя… Гай…»

«Я могу вас подвезти?»

Неужели с этого все началось? С двух фраз. Неужели ЭТО начинается вот так – с нескольких слов, со случайной встречи, взгляда, соприкосновения рук. Она же прежде никогда, никогда…

Нет, что лукавить, порой она думала о чем-то подобном. Например, когда звонил старший брат мужа Алексей. Такой человек, такой человек! Любая бы, наверное, задумалась бы. Шанс изменить жизнь в корне. И он ведь очень тепло к ней относился, она видела, чувствовала. Возможно, это что-то большее, чем просто родственная приязнь, семейные связи… И вот и это тоже вдруг стало неважным. Брат мужа Алексей: среднего роста, седина на висках, интеллект, талант организатора и стратега, лицо в сетке морщин, как печеное яблоко…

А тот, другой…

Она вспомнила, как Гай привез ее в свой спортивный зал на Павелецкой. На дверях висела табличка – закрыто, обычные клиенты в этот день отсутствовали. В зале для фехтования Гая ждали трое здоровенных бритых молодцов. Оксана не поняла, кто это такие, то ли ученики, то ли клиенты совсем другого сорта. Гай церемонно усадил ее на стул у стены, а сам вышел. Оксана чувствовала себя как на инопланетном корабле. Она приехала с ним сюда, в этот зал, а в подобных заведениях собирается, занимается, тренируется одна только мафия – она почерпнула это из газет, из молвы.

Четверо бойцов вышли с оружием, затянутые в кожаные рыцарские колеты, словно сошли с экрана исторического фильма. У Гая в руках было два клинка. Оксана не поняла – то ли сабли, то ли мечи. И он встал один против трех. Господи, что это была за схватка! Какой бой… Оксана вскочила со стула, всплеснула руками, потом стала кричать, подбадривать, пугаться, замирать… Он бился один против троих, и клинки были как молнии в его руках. Где он научился такому?

Наступая на своих противников, Гай был беспощаден. И они были беспощадны к нему. Оксана увидела кровь – клинок вспорол кожу. Но один против трех, он не уступал, не сдавался, теснил… В зале стоял густой тяжелый запах мужского пота. Ноздри Гая раздувались. Вот он выбил клинок у одного из противников, ударом свалил другого и начал теснить третьего. Удар, еще удар, стон, лязг стали…

«Все, хорош! Сдаюсь! Я сказал – хорош, достаточно! Хватит!!»

Ученик рухнул на колени. Гай почти касался концами клинков его потного лица. Он тяжело дышал, глаза его блестели, губы кривились… Острия были как жала, готовые вонзиться в горло ученика.

– Гай!

Он обернулся. Судорога, исказившая его лицо, сошла на нет, черты смягчились, разгладились. Теперь он улыбался, переводя дух. Улыбался ей, Оксане – единственной зрительнице этого жестокого бойцовского шоу.

– Вам в кино впору сниматься, – молвила она. Голос ее дрожал – то ли от волнения, то ли от страха, то ли от восторга. – Честное слово. – И тут она заметила, что он ранен.

В зал для фехтования, воя сиреной, влетела какая-то баба в цветастом платье – модном, молодежном и нелепом. Она вся показалась Оксане нелепой и пошлой. «Мой секретарь и помощница Надежда Петровна», – представил ее Гай. Оксане показалось, что эта самая секретарша караулила под дверью зала. Тут же появился бинт, пластырь, йод. Клинок оставил на руке Гая порез. Надежда Петровна ловко исполнила роль «первой помощи». Когда она касалась Гая, скинувшего свои кожаные доспехи, раздетого до пояса, то вспыхивала как девочка – краснела, бледнела. И это тоже показалось Оксане ужасно пошлым и неприятным.

Неужели она уже ревновала его там, в зале для фехтования, после двух часов их такого странного знакомства?

Оксана закрыла глаза. Ремень безопасности (она была пристегнута) давил ей грудь. «Интересно, дорогая, о чем ты думаешь?» – спросил Владимир, а она… А ОН, ГАЙ… И ОГОНЬ, И ЖАР, И СВЕТ, И ПЛАМЯ… И ужас, и смерть… Это все он, таким она увидела и запомнила его – там…

ВОТ ЧТО ЗНАЧИТ, КОГДА ТЕБЯ ПЫТАЮТСЯ ЗАВОЕВАТЬ… ВЗЯТЬ КАК НАГРАДУ ЗА ДОБЛЕСТЬ, КАК ПРИЗ…

– Интересно, дорогая, О КОМ ты думаешь?

Она глянула на мужа – какое лицо у него сейчас жалкое, злое… Там, на Павелецкой, где ЕГО зал, где ОН бился за нее, звонили колокола церкви, что у самого вокзала. А здесь дорога, уводящая в сосновый бор и – никаких указателей. Бетонный монолит забора, КПП.

– Приехали, можешь радоваться, – процедил Владимир Жуковский. – Ну, братец, с днем рождения тебя…

К ним подошли два офицера охраны, увидели, кто в машине, жестами показали – проезжайте. Никто ничего не стал осматривать, обыскивать – брата охраняемой госперсоны знали в лицо, как и его жену.

За бетонным забором продолжался все тот же сосновый бор – но здесь он был окультурен, ухожен. Направо к излучине Москвы-реки тянулись широкие, вымощенные плиткой дорожки. Оксана включила магнитолу, чтобы хоть немного встряхнуться, прийти в себя, собраться.

В кинотеатрах великой страны – громкая премьера!!!

Реклама ударила по мозгам. Но от этого как-то стало даже легче.

– О Колчаке фильм сняли, – сказала Оксана, чтобы не молчать, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. – Помнишь, фильм «Коммунист» был с Урбанским? Коммунист – Урбанский, Колчак – Хабенский. Где разница, а?

– В жопе! В жопе твоей разница!!

Парк расступился, открывая РЕЗИДЕНЦИЮ. Комплекс новых строений, соединенных террасами, переходами из стекла. Стриженый газон, здание павильона для приемов, где уже был накрыт стол.

Алексей Жуковский встречал их у павильона. Он был в клетчатой рубашке, в джинсах – оживленный, какой-то немного взъерошенный, простецкий, совсем не такой, каким его показывали по телевизору. И гости уже собрались – в основном военные и коллеги-ученые по его прежней работе в Ядерном центре.

– Володя, Оксана! Это мой брат младший и его жена, прошу любить и жаловать. – Алексей хотел было расцеловаться по-родственному, но что-то в лице Владимира его остановило.

– Володя…

– Вот, мой тебе подарок к дню рождения. – Жуковский-младший сжал запястье жены и рывком вытащил ее вперед. – Думал-думал, что подарить… Такой подарок тебя устроит?

– Прекрати! Совсем свихнулся? – крикнула Оксана.

– Сам привез. По ее желанию. Давно надо было, но яичко, оно ж… это, как говорится… к Пасхе дорого, правда? А тут твой день… Ну, значит, и мой подарок – тебе. Самое дорогое, самое ценное, лучшее… Ты ж у нас всегда с детства получал самое лучшее, самое дорогое. Вот и забирай! – Жуковский с силой толкнул жену к брату.

Оксана упала бы, не удержавшись на высоких каблуках, если бы Алексей Жуковский не подхватил ее.

Красные габаритные огни развернувшегося прямо поперек стриженого газона «Фольксвагена».

Глава 21

Неустановленные лица, или то, чего никто не ожидал

Телефон квартиры Вероники Лукьяновой стоял на круглосуточном прослушивании. В субботу на «прослушке» дежурил старший лейтенант Должиков. Все эти дни, прошедшие с ночи убийства, телефон не подавал признаков жизни. Никто не звонил, не справлялся о потерпевшей. Должиков и в этот раз ждал спокойных комфортных дежурных суток. Он прихватил с собой несколько дисков с новыми фильмами, чтобы проглядеть на досуге, расслабиться.

Однако в 12 часов 42 минуты неожиданно раздался звонок. Должиков снял трубку:

– Да.

– А мне Веронику Валерьевну, – попросил мужской голос.

Должиков глянул на монитор компьютера: звонок исходил с мобильного. Хотя номер и засекли сразу, сколько драгоценного времени будет потеряно, прежде чем установят личность абонента.

– Веронику Валерьевну? А она уехала отдыхать, – брякнул Должиков первое, что пришло ему в голову. – Вернется недели через три.

– Те есть как это уехала? А деньги как же? – раздраженно спросил на том конце незнакомец. – Это Гена, Геннадий. Хорошенькое дело – замок в квартире сменили, я попасть туда не могу, за это оплата особая, как с ней договаривались. Но оплаты-то нет, ждем-с, все уж сроки прошли. Деньги за квартиру когда, я вас спрашиваю?

Должиков ничего не понимал. Квартира? Замок? Оплата? Какая еще квартира? Где? Но упускать такой шанс не собирался. Ведь появился еще один фигурант – пока совершенно неизвестная личность, которую необходимо было самым скорейшим образом установить.

– Ах, вы Гена! – воскликнул он. – Так тетя мне о вас говорила. Насчет денег я готов, то есть в смысле рассчитаться, она деньги оставила. Я просто не знал, как с вами связаться.

– Я звонил-звонил в начале недели – никого, глухо.

– Тут линия была повреждена, кабель во всем микрорайоне. Стройка ж кругом.

– Сегодня деньги подвезти сможете? – спросил таинственный Гена.

– Да, конечно, куда?

– Мне после работы удобно у метро «Новокузнецкая» на Пятницкой. Давайте встретимся в половине девятого вечера на остановке троллейбусной – которая прямо напротив метро.

– Хорошо, а как я вас узнаю?

– Я в джинсовой куртке буду со спортивной сумкой. И смотрите, в баксах, как в прошлый раз, не возьму. Бакс сейчас лихорадит, так что везите все как есть в «евриках».

Запись разговора и выходные данные тут же пошли на обработку. Старший лейтенант Должиков срочно доложил ситуацию полковнику Гущину.

Неизвестного по имени Геннадий решено было задержать до выяснения. И с этой целью Должиков вместе с напарником выдвинулся на Пятницкую улицу ровно за час до назначенной встречи. Остановились у небольшого сквера. Вечерело. Троллейбусная остановка была как на ладони.

В выходной день Пятницкая была не очень забита машинами, но все равно довольно большое количество их скопилось возле дверей ресторана «Тарас Бульба», что как раз напротив метро.

Должиков зорко смотрел по сторонам, пытаясь угадать, откуда появится тот, кого они ждали. Стрелка часов показала половину девятого, двинулась вперед. Фигурант опаздывал. По вечерней Пятницкой проехал троллейбус, остановился, высадил редких пассажиров.

– Вон он, кажется, берем. – Должиков выскочил из оперативной машины как барс. Он узрел фигуру в затертой джинсовой куртке со спортивной сумкой через плечо. Мужчина подошел к остановке, закурил. Он был средних лет, лысоватый, сутулый. Вел себя спокойно – явно ждал кого-то.

– Вы Геннадий? – подошел к нему Должиков.

– Он самый. А вы от Вероники? Деньги привезли?

– Привез, давайте в машине рассчитаемся.

– Лучше здесь. Мне потом в метро.

– Пройдемте в машину. – Должиков и подоспевший напарник взяли фигуранта в плотное кольцо, начали подтолкивать к авто.

– Да вы чего… парни, эй, вы чего… куда вы меня… вы кто? – опешил незнакомец.

– Мы из угрозыска, резких движений делать не надо, сейчас проедем в отдел – поговорим. – Должиков и его напарник уже запихивали фигуранта на заднее сиденье, преодолевая его слабый протест.

Как вдруг…

Рев мотоцикла – он раздался откуда-то слева. Из-за круглого здания станции метро «Новокузнецкая» со стороны переулка, ведущего к рыбному рынку, вылетел мотоциклист.

От оперативной машины его отделяло метров сто. В накатывающих на площадь летних сумерках старший лейтенант Должиков только и успел разглядеть фигуру, затянутую в черный костюм для гонок, черный мотоциклетный шлем. Мотоциклист вскинул руку – легко, точно в тире, и почти не целясь и…

Выстрел бабахнул на Пятницкой улице, со звоном вылетело боковое стекло, и Геннадий, которого они усадили в машину, ткнулся лицом в спинку заднего сиденья.

Выстрел! С грохотом осыпалось лобовое стекло, вскрикнул от боли раненный осколками напарник. Старший лейтенант Должиков рванул пистолет из кобуры. Но новый выстрел почти в упор заставил его упасть, вжаться в асфальт, заслониться дверью машины.

Мотоциклист газанул, развернулся и ринулся в узкий проулок – мимо метро, распугивая редких обалдевших от страха прохожих.

Должиков кинулся к фигуранту. Тот был весь в крови, видимо, серьезно ранен. С помощью напарника, тоже раненного – не пулей, стеклом, они выволокли его из салона, уложили на спину на тротуар.

– Звони, вызывай наших, «Скорую» вызывай! – крикнул Должиков. – А я за ним!

На пробитой пулями оперативной «Хонде», отчаянно крутя руль, он обогнул «Новокузнецкую», выехал на трамвайные пути, сигналя, расчищая себе дорогу от встречного транспорта.

Мотоциклист уходил на большой скорости: мимо Дома радио – в переулок к набережной. Старший лейтенант Должиков выжимал из своего авто все возможное, не выпуская пистолета из рук. В тесном переулке он открыл огонь по мотоциклисту прямо через выбитое лобовое стекло. Пули попали в припаркованный внедорожник, мотоциклист вильнул, ввинчиваясь в спасительную щель между машинами. Вырвался на набережную Яузы и… попал в ловушку: с двух сторон были припаркованные авто, из переулка напирал разъяренный старший лейтенант Должиков. Въезд на мост преграждала шедшая на разворот «Газель».

«Не уйдешь, сволочь!» – Должиков готов был заорать это на всю набережную. Высунулся из машины, снова целясь…

Дз-з-зззззззз! Бах! – он едва успел нырнуть вниз, ударившись переносицей о приборную панель. Мотоциклист выстрелом опередил его на какую-то долю секунды.

А потом произошло нечто невероятное: развернувшись на крохотном пятачке, мотоциклист сдал назад, газанул, разогнался…

Он перелетел через капот застрявшей «Газели», водитель которой впал в ступор, услышав рядом с собой перестрелку. Сияющая громада мотоцикла, казалось, мгновение парила в пространстве, зависнув в воздухе. А потом с грохотом приземлилась на асфальт. Рывок, поворот, полный газ – впереди открывался Устьинский мост: широкий и пустынный, точно предназначенный для бешеной гонки.

Когда Должиков вырулил на мост, мотоцикл и тот, кто им так виртуозно управлял, были уже на той стороне, уносясь с ревом, точно сияющий болид – на немыслимой скорости, по встречной полосе против всяких правил движения в направлении высотки на Котельниках – мимо, мимо залитой огнями громады. Прочь…

Рев мощного мотора, потом звенящая тишина… И шум вечернего города, затихшего лишь на секунду в изумлении от происшедшего.

Глава 22

Гипноз

По воскресеньям Игорь Деметриос предпочитал отдыхать, а не работать. Но это воскресенье – 31 августа выходным для него не было. На воскресенье был назначен повторный совместный сеанс, на котором должны были присутствовать Жуковский, Гай и Ермаков.

Евгений Ермаков явился первым, сидел на диване в приемной, томясь в ожидании. По воскресеньям секретарша Деметриоса Ираида Викторовна отсутствовала. Однако на этот раз Деметриос хотел, чтобы она вышла на работу. Но с секретаршей все эти последние дни творилось что-то неладное. Накануне она звонила из дома и, рыдая, сообщила, что «у них в доме произошло нечто ужасное, она вынуждена взять отгул и что вообще это не телефонный разговор, но ей непременно надо посоветоваться с ним – непременно, обязательно, потому что ее вызывают к следователю на допрос».

Деметриоса все это крайне обеспокоило. Особенно этот самый «допрос у следователя». В связи с чем вызывали его секретаршу? И что она там, У НИХ, могла наболтать?

Если честно, совместный сеанс в связи с этим потерял свою значимость. Но, как говорится, думы думаются, а руки делают. Чтобы подготовиться и направлять сеанс в нужное русло, Деметриос даже набросал себе небольшой план, выделяя ключевые аспекты в отношении каждого из трех участников сеанса. Например, для Владимира Жуковского этим ключевым аспектом оставалась повесть Гайдара, Деметриос не поленился снова и снова пролистать «Судьбу барабанщика». Как глубоко проросло сквозь взрослую желчную натуру Жуковского то, что было посеяно в далеком детстве – отсутствие родительской любви, соперничество с братом, жажда сравняться с ним, превзойти его и как следствие – горячее желание совершить некий поступок. Мальчишеская тяга к геройству? Деметриос напрямую связывал для себя этот самый «синдром барабанщика» (так он окрестил то, что наблюдал у Жуковского) с нынешней эмоциональной неудовлетворенностью своего пациента. Ему казалось, что он уже ПОЧТИ ПОНИМАЕТ его проблему, для окончательного анализа надо совсем немного – несколько сеансов, бесед.

Но на этот совместный сеанс Владимир Жуковский не приехал. Не явился и Гай.

Когда время «джентльменского» ожидания истекло, Деметриос вышел в приемную. Вид Евгения Ермакова выражал скуку.

– Больше никого нет, Игорь Юрьевич, – сказал он. – Что, все отменяется на сегодня?

Деметриос колебался – может, и правда отменить все?

– Не будем ничего отменять, вы же приехали, Женя, – он наконец принял решение. – Я не понимаю… Мы же в прошлый раз договорились. Никто из них не звонил, не отказывался. Ну-ка, я сейчас им позвоню сам.

Деметриос взялся за телефон, но позвонить не успел. Раздался звонок снизу.

– Ну вот и они, просто опоздали. – Деметриос нажал «входную» кнопку на столе секретарши.

Торопливые шаги по лестнице, дверь приемной распахнулась. И Деметриос увидел жену Жуковского Оксану.

– Вы? Добрый день, а… а где же Владимир?

– Он не у вас? – Оксана задыхалась: лестница, видно, далась ей нелегко.

– Нет, мы его ждем.

– Можно мне поговорить с вами, доктор, – она оглянулась на Ермакова, – наедине?

Деметриос пригласил ее в кабинет.

– Игорь Юрьевич, я не знаю, что происходит, объясните мне, как врач, как психолог – что с моим мужем? Он душевнобольной? – выпалила Оксана.

– Ну, дорогая моя, с чего вы это взяли.

– Но он ведет себя чудовищно, он… он так изменился, я просто не узнаю его в последнее время.

– Успокойтесь, ваш муж совершенно нормальный. – Деметриос, видя ее состояние, сразу же взял с ней тот добродушный успокаивающий тон, каким асы психоанализа разговаривают с нервными пациентами. – Просто у него сейчас трудный период в жизни. Так совпало, и никто в этом не виноват, в том числе и вы, и ваш брак.

– Объясните же мне, прошу вас.

– Видите ли, дорогая моя, – Деметриос прошелся по кабинету, – мы провели с вашим мужем несколько сеансов. Ваш муж – типичный представитель своего поколения. А чтобы понять Владимира, надо понять это поколение в целом, в разрезе, так сказать, общей проблемы. Вашему мужу сорок два года. Дело не только в пресловутом кризисе среднего возраста. Дело еще и в том диссонансе, который испытывает сейчас все поколение нынешних сорокалетних. А диссонанс этот сводится к… Знаете, для себя я окрестил этот психологический феномен «синдромом барабанщика». С легкой руки вашего мужа, кстати. Вы читали повесть Аркадия Гайдара «Судьба барабанщика»?

– Девчонкой, школьницей, а при чем тут это?

– Для вашего мужа эта повесть с ее героем Барабанщиком как некий стержень, на который все нанизано. Детство и пик взросления поколения, к которому принадлежит ваш муж, пришлись на семидесятые годы. Знаете, для ребенка воспитание в рамках советской идеологической системы не могло пройти бесследно. Все, что закладывалось, все, что вбивалось в головы, что входило в сознание – оно и сейчас там, внутри. Все это есть, оно никуда не делось. Это как религиозное воспитание у тех, других, дореволюционных поколений. Это некий базис, на котором все потом строилось. А строилось ведь так много нового. Мир резко изменился, вроде бы изменился и характер. Он приспособился. Если хотите знать, то поколение нынешних сорокалетних, по моему мнению, самые настоящие, изощренные приспособленцы в хорошем смысле этого слова. Они смогли приспособиться к миру, который стал другим. Но который был совсем, совсем другим, когда они были детьми, когда все только и закладывалось, когда формировался их характер.

Понимаете, детство по прошествии лет, с возрастом принято идеализировать. Нынешнее поколение сорокалетних это как раз и делает. Хочет жить здесь и сейчас, пользуясь всеми свободами и всеми благами. И одновременно хочет вернуться в детство – туда, где все так просто, так понятно, туда, где живы, молоды были родители, и друзей во дворе полным-полно, и никто еще не спился, не умер, не слинял в Штаты на ПМЖ, и где все были относительно равны. Это для старших, кто видел больше, кто помнил много страшного – лагеря, Сталина, – это время было синонимом застоя, лжи, фальши. А для них, детей, это время было самым лучшим в их жизни. Они жили в великой стране, в сверхдержаве, и им внушалось, что их страна самая лучшая, самая справедливая и прекрасная. И они верили в это, как верил когда-то герой в «Судьбе барабанщика». Их, конечно, манила заграница – шмотки, джинсы из «Березки», стереомагнитофоны, записи Пинк Флойд, «цеппелинов», «роллингов», но слышали-то по радио день-деньской они другие песни… И все это превратилось в некую матрицу, в некий первичный файл сознания. Отчего, скажите, такой бешеной популярностью у нас теперь пользуются дискотеки в стиле «ретро»? Отчего это самое «ретро», так называемая «советизация» сейчас так популярна во всем – в том числе и в политике? Возрождение «большого стиля»? Потому что, живя в этой, нынешней реальности, по сути управляя ею, это поколение жаждет привнести в нее часть мира своего «счастливого советского детства». Мифологизированного детства. И это желание, как мне кажется, у этого поколения выражено в гораздо большей степени, чем у поколений других. Отчего это так – я не знаю, но я вижу, что это так. Это поколение маленьких «барабанщиков», только они сами боятся себе в этом признаться.

А когда что-то не ладится с настоящим, как, например, у вашего мужа, когда кажется, что шансы упущены, что кто-то преуспел в большей степени, то эти самые детские «файлы» всплывают со дна и постепенно, потихоньку, но очень упорно начинают доминировать, подчинять. То, что посеяно, приносит урожай, требуя жатвы. А когда эта жатва совершается, душевный разлад усиливается, выливаясь порой в странные, неадекватные поступки…

– В неадекватные поступки? – воскликнула Оксана. – Вы так это называете? Господи, я-то думала, я-то надеялась, что вы поможете Вовке как психолог, как врач, а вы… Что вы плетете? Что за чушь вы несли сейчас? «Синдром барабанщика», поколение сорокалетних… Да при чем тут какое-то поколение, какой-то чертов барабанщик, когда… Когда он, Вовка, просто патологически, чудовищно ненавидит своего брата?!

– Старшего брата?

– Да, да, да! И я это знала, догадывалась. Я всегда это знала, слышите?! И я думала, вы сразу это поймете и поможете ему какими-нибудь вашими методами, психокоррекцией, пилюлями успокоительными, наконец. А вы… вы сами ни черта, оказывается, в этом не понимаете! Даже разобраться не сумели, что к чему!

– Но, дорогая моя, конфликт между вашим мужем и его братом Алексеем кроется в их детском соперничестве…

– Конфликт? Это ненависть, животная ненависть. Владимир ненавидит брата так, что МОЖЕТ УБИТЬ. Ненавидит за то, что Алексей его брат, что он многого достиг, что занимает такой пост, что он помогает ему, проявляет к нему участие, жалость. Вовка его даже за это ненавидит – за помощь, за то, что он денег нам взаймы давал, за то, что о семье нашей заботится… А вы это называете каким-то «синдромом», а это же… Господи, я думала, вы поможете, – Оксана всхлипнула, – я думала, что найду его здесь сегодня, у вас…

– Оксана, что произошло?

– Вчера мы были у Алексея. Муж вел себя ужасно, оскорбил брата, меня… Уехал, я не знаю, где он, он не ночевал дома, не отвечает на мои звонки, я не знала, как смотреть в глаза Алеше, его гостям, которые вчера все это видели – весь этот наш стыд семейный, позор… Я надеялась на вас, что вы поможете, вылечите его, а вы… вы даже не поняли причины всего, даже не поняли причины!

– Оксана, куда же вы?

Она хлопнула дверью. Деметриос откинулся на спинку кресла. Потом глубоко вздохнул…

В кабинет вошел Ермаков:

– Крикливая особа. Игорь Юрьевич, вы в порядке?

– Я? Да, все нормально. – Деметриос провел рукой по лицу. – Все, все будет хорошо, только… только вот от ненависти пилюль нет, дорогая моя…

– Что?

– Это я так. Странная черта нашего национального характера, Женя, вы не замечали? Вот что такое семья, род, клан – ну, скажем, на Востоке, на Кавказе? Это монолит, броня, и в этом сила кроется, великая сила, фактор выживаемости, инстинкт самосохранения вида. А тут, надо же… Ненавидит брата даже за то, что тот ему помогает! И чем больше помогает, видимо, тем больше его за это ненавидит. За то, что тот имеет возможность помогать… Вот такие братские узы, оказывается, родственные отношения, а я-то дурак… Теорию, дурак, начал выводить, теорию целого поколения. Слушайте, Женя, чем нам с вами время тратить, может, мне стоит и с вашей женой потолковать? Может, что-то сразу прояснится и без этих утомительных сеансов?

– Разговаривайте со мной, – сказал Ермаков.

Деметриос смерил его взглядом.

– С вами так с вами. Садитесь, – сказал он. – Мне тут в голову одна идея пришла. Можем попробовать, если не испугаетесь.

– Что попробовать?

– Гипноз.

– А что это даст?

– В состоянии гипноза то, что скрыто в подсознании, выходит наружу. Даже то, что надежно прячешь от самого себя, боясь вспоминать.

– Я не верю в гипноз.

– А в пришельцев вы верите?

Ермаков усмехнулся.

– Ладно, валяйте, это даже забавно. А как же вы будете меня гипнотизировать?

Деметриос встал. Он не хотел признаться, но обвинения Оксаны Жуковской задели его больнее, чем он мог себе представить. Кажется, с ее мужем, этим психом, он крупно ошибся, не учел чего-то самого главного. Статус-кво должен быть восстановлен – пусть и не в случае с Жуковским, а с Ермаковым. Гипноз мог дать быстрый результат, хотя в собственных способностях гипнотизера Деметриос и не был очень уверен. Но досада, обида, уязвленное самолюбие подстегивали к профессиональному реваншу.

– Сложного ничего нет. – Деметриос достал из ящика небольшой предмет: круглую серебряную пластинку на цепочке. И одновременно включил спрятанный в ящике диктофон. Сеанс должен быть записан на пленку, таково правило. – Сядьте, расслабьтесь. Смотрите вот сюда.

Ермаков с интересом глянул на пластинку. В руках Деметриоса она медленно вращалась, сияя.

Мерцающий диск…

Прошло восемь минут. Взгляд Ермакова по-прежнему был устремлен на то, что вращалось, кружилось, сияло, сияло…

– Женя, вы слышите меня?

– Да, – голос Ермакова был спокоен и тих.

– Где вы сейчас?

– Здесь.

– Вы водите машину?

– Да.

– Вы разбираетесь в палеонтологии?

– Нет.

– Сколько будет семью семь?

– Сорок… сорок девять.

– Как часто вы спите с женой?

– Всегда, когда она меня хочет.

– Есть место, где вам было хорошо, где вы чувствовали себя спокойно и защищенно?

– Есть.

– Опишите его.

Внезапно Деметриос почувствовал легкое сопротивление. Его как будто не хотели пускать туда. Куда – он не знал. Он преодолел сопротивление, приблизился. Сеанс гипноза в его понимании был подобен физическому контакту с пациентом, акту соединения. Деметриос сидел напротив Ермакова, он не касался его и пальцем. В руке его продолжало вращаться маленькое серебряное солнце, но в нем уже не было надобности. Внезапно он ощутил жар, прилив крови – сопротивление нарастало, и он должен был его преодолеть. Профиль Ермакова был виден ему на фоне кресла. Не касаясь физически, Деметриос прикоснулся к нему мысленно: вот так – ладонь на лоб, по щеке, ощущая каждую складку… какая у него кожа… уголки губ, подбородок… висок с бьющейся тонкой жилкой…

– Опишите. Я хочу быть там с вами.

– Я давно там не был. Окна… большие окна на реку… Зал… зеленые стены, мраморный пол, колонны, скамьи черной кожи – можно сидеть, смотреть на реку… ждать…

– Чего ждать?

– Вызова.

Деметриос ощутил какой-то внутренний толчок. И потом все как-то разгладилось, и не было уже той упругой встречной волны. Он преодолел его, сломал, подчинил. И теперь можно было приступать к главному. Он помнил, где и при каких обстоятельствах встретился с Ермаковым. Тот музейный зал, заполненный римскими статуями, голый император в виде бога Марса, бронзовые павлины, мраморный Антиной – любовник, утонувший или утопленный в Ниле… Ермаков упомянул зеленые стены, мраморный пол, колонны – чем не римский дизайн…

– А теперь опишите мне место, которое не хотите, боитесь вспоминать.

– Берег реки, – голос Ермакова звучал глухо.

– Вы были в Египте? Ездили туда? – спросил Деметриос. Ему казалось: он на правильном пути. Странный припадок произошел с Ермаковым тогда, когда там, на выставке, экскурсовод начала повествовать о том, как императорский гей Антиной был утоплен в Ниле.

– Я ездил в Египет.

– Вы тонули?

– Нет.

– Вас пытались утопить?

– Да.

– Вас хотели убить?

– Да.

– В Египте, на Ниле?

– Нет. Маленькая речка, совсем маленькая речка, наш лагерь был на берегу.

– Какой лагерь?

– Детский. Мать меня отправила на лето. У нее появился мужчина, и я мешал им… я мешал… Я был там один, совсем один, и некому было меня защитить.

– Сколько вам было лет тогда? – спросил Деметриос обескураженно: неужели и эта его «теория», как и теория «барабанщика», лопнула как мыльный пузырь?

– Двенадцать. Я был один там. А их было четверо, все старшие. Они всегда ходили вместе, группой. Они встретили меня после отбоя на берегу. Я не знал тогда, ничего еще не знал, я не был слабым, но их было четверо. Если бы они только избили меня…

– Что они сделали?

– Сшибли меня с ног, поставили на колени. Двое держали меня, а один… он расстегнул свой ремень, спустил брюки и… Я не хотел, я бился с ними, дрался. Они схватили меня, потащили в воду и начали топить, вытаскивали из воды за волосы и снова топили, пока я не сдался им. Пока не сдался… Они делали это со мной по очереди… Сопели, ржали, а я давился, не мог даже выплюнуть… А на следующий день они подкараулили меня в душе и опять… Включали горячую воду в кране, кипяток, и держали меня, пока я не… Там, в душевой, они изнасиловали меня, и я… я об этом никому не сказал. Мать приезжала повидаться на выходные, я и ей не сказал… не признался.

– Почему?

Ермаков молчал, взгляд его был пуст.

– Почему?

– Я не знаю… мне это понравилось… не сразу, потом, это же было еще много раз, продолжалось. И я уже не сопротивлялся, и они не грозили, что утопят меня. А затем у меня болела задница и спина болела, а врач лагеря решил, что я застудил почки, перекупался, и меня отправили домой… Потом я часто думал об этом… было стыдно, но я хотел… Было стыдно, страшно, но я хотел…

– Хотите до сих пор?

– Я мужчина.

– Вы красивый мужчина. Вы знаете, что вы очень привлекательны?

– Я лучше умру.

Деметриос встал, подошел к нему. Он мог торжествовать: сеанс гипноза удался. Но вместо торжества были лишь жалость и сострадание. А тот прежний жгучий профессиональный интерес пропал.

– Это было и прошло, – сказал он. – Прошло. Вы слышите?

– Это было со мной.

– Это было со многими до вас. И это прошло, – повторил Деметриос. – Кончилось. И в этом нет никакого позора. Вы сейчас проснетесь.

– Да.

– Вы проснетесь на счет «тринадцать». Я начинаю считать: раз… два…

Когда он произнес «тринадцать», Ермаков глубоко вздохнул. Пошевелился.

– Ну вот и все. Запомните, в этом нет никакого позора, – повторил Деметриос.

– В чем?

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально. – Ермаков огляделся. – А что? Что было-то? Я уснул?

– Вы уснули и разговаривали во сне. У меня такое правило, пациенты должны знать, что было с ними в процессе гипнотического сеанса. – Деметриос вытащил из ящика диктофон, перемотал, однако, не всю пленку. – Вот послушайте. Только спокойно. Бояться больше нечего, нарыв лопнул. Вы слушайте, а потом мы с вами обсудим это. Я пока кофе сварю покрепче, чаем зеленым тут не обойдешься.

Он закрыл дверь кабинета, оставляя Ермакова наедине с записью. Когда кофе сварился, он положил в одну из чашек маленькую голубую таблетку – из такой же упаковки, которую до этого дал Оксане для Владимира Жуковского.

Глава 23

31.08. – вид на Кремль

Катя была вызвана в управление по тревоге поздно вечером в субботу, как и все члены следственно-оперативной группы. Перестрелка в центре Москвы на Пятницкой улице и бешеная гонка по набережным – подобного не было давно.

– Такой наглости с девяностых не припомню. Таких фортелей, таких кренделей, – полковник Гущин был в бешенстве.

Гроза бушевала. И в прямом, и в переносном смысле. В ночном небе полыхали молнии, гремели раскаты грома. Гущин стучал кулаком по столу: упустили, прошляпили! И все это тонуло в шуме ливня – обильного, как потоп.

К утру поступило сообщение из института Склифосовского, куда срочно был доставлен раненый фигурант. Его прооперировали, но состояние его оставалось крайне тяжелым.

– Ни фамилии, ни адреса свидетеля мы не знаем. – Гущин обращался ко всем, ко всему оперативному штабу и персонально к старшему лейтенанту Должикову, вид которого красноречиво свидетельствовал о том, что бой на Пятницкой был тяжелым. – Кто такой этот Гена, какое отношение имеет к Лукьяновой, какие деньги она ему была должна?

– Он сказал, за квартиру, – буркнул Должиков. – Мы хотели его сюда в управление привезти, чтобы допросить спокойно.

– Допросили так, что он вон, в реанимации, концы отдает. – Гущин не терпел оправданий. – Почему действовали без прикрытия?

– Вы же сами сказали, товарищ полковник, я же докладывал вам.

– Я приказал действовать по обстановке, спокойно и не лезть на рожон. Прояснить ситуацию сначала надо было, а не руки свидетелю крутить!

– Но этот на мотоцикле… он все равно стрелять бы начал, даже если бы мы и не стали свидетеля забирать, вы же не видели его – это настоящий киллер.

– Итак, подводим итоги плачевные. – Полковник Гущин объявил это в семь часов утра в воскресенье – было уже 31 августа, – и ливень сошел на нет, умыв спящую Москву. – Итоги подводим: полный провал операции. Свидетель показания давать не может, и когда к нему способность понимать и говорить вернется после такого ранения – один бог знает. Приметы нападавшего такие, что ловить, в сущности, по ним некого: субъект в мотоциклетном костюме, в шлеме, марка мотоцикла не установлена. Адрес квартиры, о которой упоминал свидетель, неизвестен. Вряд ли это квартира Лукьяновой в Красногорске – она ведь сама была ее хозяйкой. Насчет оружия, из которого стрелял убийца, – две пули у нас есть, баллист обещал часам к двенадцати предоставить данные экспертизы.

Ожидая заключение экспертов, Катя сидела у себя – пыталась работать, но сочинение статеек для полосы «Криминальный вестник» шло туго: бессонная ночь, слипающиеся глаза. Чтобы взбодриться, отправилась в «Макдоналдс» в Газетном, что напротив телеграфа. Напилась кофе, набрала с собой в кулечки фастфуда. Вернувшись, зашла в розыск, заглянула в кабинет, где в мрачном одиночестве сидел антигерой дня – старший лейтенант Должиков.

– Не вешайте носа, коллега, – на правах капитана и старшего товарища Катя могла себе позволить быть великодушной. – Нате вот, подкрепитесь.

Должиков принял кулечек вредного фастфуда.

– А как, интересно, мотоциклист мог узнать о том, что этот Гена встречается с вами? – спросила Катя. – Я вот все об этом думаю. Выходит, он следил за ним? А на кого Гена похож?

– Ну как на кого – обычный мужик, не блатной – это точно, не из нашего контингента. – Должиков бигмаком заедал фиаско. – Сумка у него, вроде с работы ехал, сказал, что ему удобно встретиться на «Новокузнецкой», насчет курса доллара чего-то там говорил… Не работяга, а скорее технарь… такие раньше в НИИ да в КБ разных штаны протирали. Документов при себе у него никаких, только единый проездной и сезонка на электричку. Собирался он после встречи со мной идти в метро…

– Станция «Новокузнецкая»… А у него сезонка, слушайте, Должиков, может, он тоже в области живет, как и Лукьянова? Следующая станция после «Новокузнецкой» – «Павелецкая», там и вокзал, – заметила Катя.

– А в Красногорск, где Лукьянова проживала, совсем другое направление. У него в пиджаке сотовый был, мы его изъяли в приемном покое, но там, как назло, батарея села, надо адаптер искать такой марки, как у него, чтобы зарядить и номера проверить.

– И все же, как убийца на мотоцикле узнал о встрече? Может, он знал и то, что никакого «племянника» у Вероники Лукьяновой нет?

– Я вот о другом думаю, – Должиков вздохнул. – Что такого мог сообщить этот Геннадий, что потребовалось так срочно его ликвидировать? Это дело мне все меньше и меньше нравится, Екатерина Сергеевна. Сначала убийство Лукьяновой, потом в Текстильщиках эта бойня, а теперь вот и прямо на улице, в центре Москвы, на глазах у всех. Я б его, этого мотоциклиста, если бы только догнал, то… Но он ездит как черт, как дьявол, вы представить не можете, как он там сиганул, точно каскадер.

ЧТО ТАКОГО МОГ СООБЩИТЬ СВИДЕТЕЛЬ? Старший лейтенант Должиков, кажется, задал самый важный на текущий момент вопрос, хотя пока и риторический. Катя шла по коридору розыска. Мотоциклист… Той ночью в Красногорске сосед Лукьяновой, помнится, тоже слышал рев мотоцикла…

– Екатерина, зайди, – позвал ее полковник Гущин. – Звонили из ЭКУ только что насчет пуль.

– Провели экспертизу?

– Одна из пуль не пригодна для исследований, а вторую «пробили», от пистолета «беретта» она, как и в случае с Лукьяновой, – Гущин покачал головой. – Ох, не дай бог откинет коньки наш свидетель… Такой конец, чувствую, оборвется безвозвратно…

– Будем надеяться, что он выживет, – сказала Катя. – А как допрос секретарши Деметриоса Ираиды Жураковой в прокуратуре?

– Она практически повторила то, что говорила вам с Должиковым. Но теперь снова придется вызывать, фото этого Гены предъявлять – может, видела его в обществе Лукьяновой, да и насчет квартиры, возможно, что-то знает.

– Она не говорила, что Лукьянова снимала квартиру, – сказала Катя. – Но раз Геннадий требовал деньги, то… он еще о смене замка упоминал, будто попасть в квартиру не мог. Выходит, что квартира его, он ее сдавал, а Лукьянова снимала и сменила там замки. Только зачем ей вторая кварира, раз она жила одна?

– Замок меняют, чтобы ограничить доступ, – сказал Гущин. – Значит, было что скрывать от владельца.

– А что она могла скрывать?

Гущин молчал.

– И как ЭТО ВСЕ – все, что произошло на Пятницкой, относится к тому, что произошло в Текстильщиках? В голове не укладывается. И при чем тут психолог Деметриос и его пациенты…

– Ты, когда с этим доктором будешь контактировать, ну, как мы в оперативном плане договорились, – Гущин прищурился, – будь осторожна.

– Деметриоса все МВД знает и вся прокуратура, весь институт Сербского, он один из наших ведущих консультантов.

– Консультант он, конечно, хороший, но… Два трупа, как видишь, и обе бабы молодые – Лукьянова, Вахина… А он… Нетрадиционный он.

– Какой, простите?

– Данные мне тут на него поступили. Нетрадиционной сексуальной ориентации он. Гомосексуалист. Причем всячески это скрывает, в том числе и от МВД скрыть пытался. Когда налицо два женских трупа, причем один безголовый, изуродованный, то… В общем, ты этот факт учти, когда будешь с ним находиться в оперативном контакте.

– Вы планируете его допрашивать?

– Да. После того, как мы допросили его секретаршу, это должно быть по логике вещей, хотя я бы не спешил.

А ЧЕГО НЕ СПЕШИТЬ, ДОЖИДАТЬСЯ, КОГДА ЕЩЕ КОГО-ТО УБЬЮТ?

Катя не задала вслух и этот чисто риторический вопрос. Вернулась к себе. Вот вам и выходные, последний день лета сегодня. На что она потратила, убила этот день?

Звонок. Она взяла мобильный, не глядя на номер: была уверена, что это Драгоценный. Желала, чтобы это был он – услышать родной голос, и сразу легче станет, и усталость, ночная усталость, улетучится, пропадет.

– Привет, как хорошо, что ты позвонил!

– Правда?

Катя едва не уронила телефон. Голос был не Драгоценного.

– Это кто?

– Я.

Похоронный тон. Совершенно загробный.

– Простите, но я…

– Не узнаете, конечно. Ну что ж, видно, и вторая встреча не в счет. Заново представлюсь: Ермаков Евгений.

– Женя? Это вы?

– Это я. Я хочу тебя видеть.

– А вы… ты где?

– Был на сеансе. Скажи мне свой адрес, я приеду.

– Я на работе, странно – снова мы на одной улице…

– В воскресенье на работе? А, я забыл, такая работа… Скоро освободишься?

– Практически уже.

– Тогда я сейчас подъеду.

Катя, выйдя из главка, увидела его на той стороне улицы возле машины. Отчего-то ей вообразилось, что он будет с букетом роз. Но у него не было букета.

– Привет.

– Привет.

– Прекрасная погода.

– Да, Женя.

Она не знала, что всего час назад, сидя в кабинете Деметриоса после прослушивания записи сеанса гипноза, Ермаков и его доктор не замечали «прекрасной погоды» за окном.

– Женя, что-то случилось? – спросила Катя, пристально вглядываясь в его лицо.

– Да нет.

– Ты выпил?

– Немножко. В баре после сеанса. Знаешь, какой сегодня день?

– 31 августа, последний день лета.

– Бывают дни, их хочешь забыть, а помнишь. У меня сегодня как раз такой. Почти что день рождения.

– Что-то было не так на сеансе? – спросила Катя.

– Поедем куда-нибудь, подальше отсюда, а?

Странно, но это самое «подальше» оказалось очень даже близким. Они просто обогнули Лубянку, свернули на Варварку и остановились у Москворецкого моста.

Василий Блаженный…

Вид на Кремль…

Красная площадь…

– Сто лет здесь не гуляла. – Катя, выйдя из машины, подошла к гранитному парапету.

Обернулась, Ермаков был сзади. Она не успела ничего – он обнял ее, крепко обнял и поцеловал.

– Не сходи с ума, – сказала она после паузы, которая длилась дольше, чем ей бы хотелось.

– Красивый вид… Торжественный. Почти как Невская перспектива.

– Ты жил в Питере?

– Ага, – он предложил ей руку, и они тихим шагом спустились с моста и двинулись вверх по Васильевскому спуску.

Куранты на Спасской башне пробили несколько раз.

– Так у тебя сегодня почти что день рождения? – Кате хотелось как-то развеселить, растормошить его. После этого поцелуя, горького, в общем-то, поцелуя, в котором были страсть, желание, было еще что-то – только не радость…

– Предлагаешь вместе отметить? Наши мысли сходятся. Я сразу понял, мы в чем-то похожи. А чего ты в воскресенье и вдруг на работе?

Катя смотрела на него. Ответить «в общих чертах»? То, что происходит вокруг доктора Деметриоса, касается и Ермакова. Он тоже фигурант, раз ходит в пациентах доктора-психолога, в окружении которого убивают.

– У нас убийства, какие-то странные убийства.

– Ты же не ловишь бандитов – сама сказала.

– По таким происшествиям у нас все сотрудники в ружье ставятся.

– Так не говорят по-русски, – он вел ее по Красной площади церемонно. – Говоришь, сто лет тут не гуляла? Кстати, а кто твой муж?

– Я же не спрашиваю, кто твоя жена.

– Женщина. Простая и славная. Мы полтора года женаты.

– Слушай, я не…

– «И она повернулась и помахала рукой под башней с часами…»

– Что?

– Стихи. Между прочим, мои, только что сочинил.

– Женя, я люблю своего мужа. Очень люблю.

Он созерцал Минина и Пожарского.

– Мой как бы день рождения, – сказал он, – можно отметить в баре, во-он на той улице.

– Ты слышишь, что я сказала?

– Я не глухой. Это значит, нам незачем больше встречаться. Понял.

Говоря все это, он все так же ненавязчиво вел Катю за собой – на Никольскую, запруженную туристами и шопоголиками.

В уютном баре в тесном переулке, примыкавшем к Никольской, было, однако, почти пусто. Над стойкой работал телевизор. Катя вспомнила: всего неделю назад они сидели вот так с Драгоценным. Темная дубовая стойка, бокалы над ней, телевизор, футбол дурацкий.

Она была со своим мужем, а сейчас…

Ермаков – совершенно посторонний, неделю назад она и не знала о его существовании. Поцелуй там, на мосту…

«Принцесса Диана и ее любовник Доди Аль-Файед погибли 31 августа 1997 года в автокатастрофе в Париже. Процесс закрыт – присяжные английского суда решили, что виноват пьяный водитель, но есть и другая версия: Диана и Доди были убиты британской секретной службой „МИ-6“».

Телевизор над стойкой показывал новости. И новостью дня была годовщина смерти принцессы Дианы.

«Версия заключается в следующем: мотоциклист – агент „МИ-6“ обогнал в туннеле их „Мерседес“ и ослепил водителя с помощью стробирующего источника света. Потеряв управление, машина ударилась о столб. Сценарий убийства Дианы основывается на свидетельствах бывшего агента „МИ-6“ Ричарда Томлинсона, порвавшего с секретной службой, которому этот план напомнил план „МИ-6“ по несостоявшемуся покушению на жизнь Слободана Милошевича во время первого югославского кризиса, впоследствии Томлинсон был найден мертвым в своей квартире…»

– Катя. – Ермаков поднял бокал с коньяком.

И ТАМ ТОЖЕ БЫЛ МОТОЦИКЛИСТ…

Из всего, что бормотали новости, Катя вряд ли слышала и половину, но упоминание о мотоциклисте словно ужалило ее мозг.

«И там тоже был мотоциклист. А мы своего мотоциклиста не ищем. Как же это старший лейтенант Должиков оплошал – говорит, что не разбирается в марках мотоциклов…»

– Женя, а ты умеешь ездить на мотоцикле? – спросила Катя.

ОН ВЕДЬ ТОЖЕ ФИГУРАНТ ПО ЭТОМУ ДЕЛУ, РАЗ ЗАТЕСАЛСЯ В ПАЦИЕНТЫ ДОКТОРА, В ОКРУЖЕНИИ КОТОРОГО УБИВАЮТ…

– Умею, мальчишкой гонял. Эй, – Ермаков окликнул бармена, – сделайте потише, а?

– Жаль принцессу Диану.

– Поедем сейчас к тебе.

– Нет, ко мне мы не поедем.

– Предпочитаешь, чтобы нас вот так стол разделял? А если я скажу, что мне плохо?

– Я не лекарство.

– Ты мне нравишься.

– Я не лекарство… Ты не хочешь со мной просто поговорить?..

– Через столик в баре? О чем?

– О том, что произошло. Ведь что-то случилось, я же чувствую. А вдруг я смогу тебе помочь?

На мгновение Кате показалось, что он готов открыться, поделиться с ней. Но – лишь на мгновение.

– Ты не сможешь мне помочь.

– Но я…

– Не захочешь. – Ермаков залпом выпил свой коньяк.

Глава 24

Недолгое счастье секретарши

– Я вам говорю: у него НОВАЯ! Елена Константиновна, вы не видели их лица. Я только взглянула, сразу поняла: новая пассия. И какая, видели бы вы ее – дылда длинная. В совершенно невозможной красной панаме какой-то, улыбается как кукла – вроде смущена, а сама… И возраст, она старше его. А он, Гай, господи, как он может, что он делает с нами!

Надежда Петровна Лайкина, секретарша и страж спортклуба на Павелецкой, крепче прижала к уху мобильный. Понедельник начался для нее нерадостно, неудачно. Она явилась на работу как обычно. Гай приехал ближе к обеду. Был он молчалив, в зал едва заглянул. Ему кто-то позвонил, и он заметно заволновался. Сказал, что должен срочно уехать. Верная Надежда Петровна ждала его улыбки, как ждут солнышка в ясный день. После того, что «было между ними» в пятницу… После того, как она там, в зале, перевязывала ему, полуобнаженному, рану, полученную в ходе поединка… Все выходные, все ночи Надежда Петровна маялась от неразделенной любви к своему прекрасному хозяину. Ездила на рынок – маялась, готовила нехитрый обед – пылала, читала «Джен Эйр» – хлюпала носом… Прекрасный хозяин… Гай… пусть бы даже в этом чертовом поединке клинком ему отсекли ухо, выбили глаз – она бы любила его и такого. Пусть бы он загремел в аварию на своем мотоцикле и лежал бы потом в ЦИТО – бледный, страждущий, она бы заменила ему и жену, и сиделку, и друга, и «утку»…

Как он улыбнулся ей там, в зале для фехтования в пятницу, когда она бинтовала его руку, вспыхивала, краснела как девочка. Как он улыбнулся и сказал: «Спасибо, Надя, у вас чудные духи». Это было польское лавандовое мыло, которое Надежда Петровна купила в «Пятерочке». Но его улыбка, в которой читалось нечто большее, чем просто мужская благодарность… Дьявольская нежность…

Правда, при всем при этом присутствовала как бельмо на глазу эта дура в красной шляпе, которую Гай называл Оксаной. Новая пассия хозяина (куда вот только старая – Лолка-проститутка подевалась?). Этого Надежда Петровна не знала. И незнание заставляло ее сходить с ума от ревности вдвойне.

После того как Гай уехал – неизвестно куда, – Надежда Петровна оседлала телефон. Ее доклад жене Гая Елене Константиновне был, как бы это сказать поточнее… Нет, нет, она не получала за свои доносы мзду от жены хозяина. Она никогда бы не опустилась до того, чтобы рассказывать ВСЕ ЭТО про Гая за деньги. Доклад был чем-то вроде жертвы, чем-то вроде мазохистской пытки. Отчаянно ревнуя Гая к жене, Надежда Петровна делилась с ней своей ревностью, своей ненавистью ко всем остальным особам – любовницам, пассиям и просто женщинам, которым хозяин, ее прекрасный неуемный хозяин оказывал внимание.

– Что было там, в зале? – спросила Елена Константиновна.

– Он так перед ней выставлялся, приказал вызвать этих трех остолопов из ЧОПа, ну, своих учеников лучших, и такой с ними поединок закатил, вы себе не представляете. Я думала, они прикончат друг друга. Точнее, он – их, куда им против него, даже троим… Он же у нас непобедимый… Такой бой, такой бой, я стояла в дверях, у меня сердце чуть не разорвалось от страха. А она, эта его НОВАЯ, только визжала, руками махала. Что за дура, и ради такой дуры он готов был…

– А дальше что было? – оборвала Елена Константиновна.

– Его ранили. Я же говорю – увидела: он в крови. Бросилась к себе, слава богу, у меня аптечка всегда наготове. Он разделся…

– Разделся?

– Снял… ну снял с себя… Я стала обрабатывать рану, – голос Надежды Петровны дрогнул, – остановила кровь, смазала порез… он даже не охнул, он ведь такой мужественный, такой терпеливый… А потом я его перевязала.

– Вы? А она?

– Она… Она стояла как столб. Я все сделала. А эта паскудница даже бинт не помогла развернуть.

– Он где сейчас? В зале? – спросила Елена Константиновна.

– Куда-то уехал. Подозреваю, что к ней. Наверняка к ней, так заторопился вдруг. И когда только он перестанет меня мучить!

– Скоро, – сказала Елена Константиновна. – Что ж, Надя, я благодарна вам.

– За что? – ядовито, ревниво спросила Надежда Петровна.

– За информацию.

Надежда Петровна швырнула мобильный. И эта тоже паскуда… Жена законная. Спит с ним, живет с ним, пользуется им, как своей собственностью… Господи, чем бы она, Надежда Петровна, не пожертвовала, только бы оказаться с ним – в его объятиях, в его постели! И ведь были же моменты у них… Гай очень несдержан в своих порывах. Иногда странен, он не похож на других мужчин. Сколько их прошло перед глазами Надежды Петровны здесь, в этой «качалке», в зале для фехтования – брюхатые, лысые, бритые, обросшие волосами от шеи до пяток, как обезьяны, тощие, тонкие, ледащие, здоровенные – одно слово: мужики. Дельцы средней руки, братва, молодые петухи, все пытающиеся что-то кому-то доказать кулаками, старые козлы, потерявшие и стыд, и приличие в погоне за ушедшей молодостью… Она видела их всех, знала их всех как облупленных, и только один был другой. Иной…

Гай мой… волк мой… оборотень мой прекрасный…

Когда, почему приснился ей этот сон? Кажется, сразу после того, как она поступила на работу в спортзал на Павелецкой. А в другой раз, когда Гай подарил ей цветы на 8 Марта. И вот в третий раз в ночь с пятницы на субботу, после того как она касалась его тела, перевязывая рану…

Она идет по какому-то лесу. И лес это вроде как заповедный, чудной: сначала летний, а через несколько шагов осенний, багряный. И вот уже зимний. Снег хрустит под ногами. Она идет, и ей не холодно, только страшно.

Она пересекает заснеженную дорогу и видит машину «Скорой помощи», застрявшую в снегу. Двери ее распахнуты настежь, и внутри все в крови – кушетка, клеенка…

Она поворачивает назад в лес. И уже бежит, бежит так, словно кто-то гонится за ней. Но никто за ней не гонится. Это она боится не успеть. Где-то далеко в лесу – выстрел! Она бежит мимо какой-то поляны, с кривой сосной посередине – снег хрустит под ногами. В снегу что-то темнеет. Она кидается к этому темному, бесформенному. В снегу лежит кто-то – ничком. Она видит серебряные латы, наплечники и варварский шлем с волчьей головой. Мертвые глаза, оскаленные клыки. Она протягивает руку, стаскивает шлем с ЕГО головы…

Волчья голова в ее руках – тяжелая ноша…

Волчья голова…

А в снегу тело в серебряных латах…

Кровавый обрубок шеи торчит…

Мертвый волк открывает глаза. ПОЦЕЛУЙ ЖЕ МЕНЯ, МОЯ ПРИНЦЕССА, И СТАНЕШЬ МОЕЙ НАВЕК, У НАС РОДИТСЯ СЫН, И ТЫ УЖЕ НЕ БУДЕШЬ БОЛЬШЕ ОДИНОКОЙ… ОДИНОКОЙ ВОЛЧИЦЕЙ…

Она наклоняется. Морда зверя, оскаленные клыки… Поцелуй… Она в снегу вместе с Гаем. И нет никакого волка. И снег, как мягкая перина – не леденит, жжет как огонь их голые тела. Она просыпается от собственного крика – вопля счастья, потонувшего в вое вьюги.

Надежда Петровна вскочила, схватила из ящика гигиенические салфетки и метнулась в туалет. Такие эротические фантазии, такие сны даром не даются хрупкой женской конституции.

Когда вернулась, освеженная, успокоившаяся, ее мобильный тихонько икал, предупреждая о входящей SMS. Она прочитала и не поверила глазам своим:

ПРИЕЗЖАЙ КО МНЕ ВЕЧЕРОМ НА ДАЧУ – СТАНЦИЯ УЗЛОВАЯ, ТЫ ЗНАЕШЬ ГДЕ. ЖДУ ТЕБЯ. ГАЙ.

Надежда Петровна заметалась по каморке ресепшн. Он зовет ее… хозяин… Ну конечно, после того, что произошло между ними в пятницу, после той искры, которая пробежала между ними, когда она касалась его, когда они были так близко друг к другу… Вот почему мужики так часто женятся на врачах и медсестрах, их возбуждает, когда их лечат, когда о них заботятся. И ничего, что тогда там, в зале, он выставлялся перед этой дурой в красной шляпке, хотел-то ведь, желал он вовсе не ее, а свою преданную, свою верную Надю…

Надежда Петровна была готова уехать тотчас же. Где была дача Гая, она прекрасно знала. На машине туда можно было домчать за час, если, конечно, не проклятые пробки. Но он сказал «вечером».

Надежда Петровна вернулась на свое место за компьютер. Она дождется конца рабочего дня. Когда зал закроется, нет, чуть пораньше – она уйдет чуть пораньше. Эту ночь они проведут вместе – что ж, такого счастья можно и подождать. Она прилежно вперилась в монитор. Щеки ее пылали. В дверь ресепшн кто-то постучал.

– Войдите, – разрешила Надежда Петровна.

А ВДРУГ ЭТО ОН? ВДРУГ ОН НЕ ПОЖЕЛАЛ ЖДАТЬ ТАК ДОЛГО?

Дверь приоткрылась, и…

Потрясенной Надежде Петровне почудилось, что в щель просунулась волчья лапа с кривыми острыми когтями.

Глава 25

«Не человек»

Ждать доктора Деметриоса Кате пришлось долго. Встреча с ним в рамках той самой «оперативной комбинации», разработанной полковником Гущиным, намечалась еще ДО событий субботы, ознаменованных погоней и перестрелкой. Правда, детали этой самой «комбинации» Гущин так и не уточнил. Его знаменитое «действовать по обстановке» приходилось интерпретировать самостоятельно, чем Катя и занялась, явившись утром на работу. Воскресные впечатления от свидания с Ермаковым тоже вплелись в эту интерпретацию отдельной нитью. И эту ниточку Катя никак не могла оборвать.

Деметриос мог дать некоторые пояснения. И за ними Катя отправилась в Калашный переулок, как только покончила со своими «газетными» делами для криминальной полосы «Вестника Подмосковья». О походе к Деметриосу следовало предупредить Гущина, но он с самого утра был в прокуратуре области.

Деметриоса тоже вызвали в прокуратуру – помощник прокурора, которого доктор хорошо знал, позвонил утром и попросил заехать «посоветоваться». И «совет» этот затянулся надолго. По крайней мере, когда около трех часов дня Катя переступила порог офиса в Калашном, Деметриос из прокуратуры еще не вернулся.

Секретарша Ираида Викторовна встретила Катю с видом заговорщицы. Катя поняла, что та ничего не стала скрывать от своего шефа.

– Вы на прием или как лицо официальное? – многозначительно спросила Ираида Викторовна. – Мне это как платную консультацию записывать или как…

– А вы ведете учет?

– Обязательно, перед налоговиками же отчитываемся. У меня все в порядке с отчетностью. Доктор наш это ценит. И журнал приема, и архив, картотека пациентов, записи сеансов, все на своих местах, – Ираида Викторовна кивнула на компьютер, на шкаф. – А как же? Игорю Юрьевичу для его научной работы нужны материалы, вот для этого и архив ведется.

Катя оглядела приемную: место знакомое, а ощущение такое, словно она тут впервые. Книжки на столике журнальном. Довлатов… Вспомнила, как Ермаков вез ее домой. Она сидела на заднем сиденье. Ночные огни сияли, слепили глаза.

– Присаживайтесь, ждите, – Ираида Викторовна указала на кресло. – Что там с убийствами-то? Продвигается дело хоть как-то?

Катя кивнула. ТАК ПРОДВИГАЕТСЯ, ЧТО НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО И ДУМАТЬ.

Прошло сорок минут. Катя решила, что выбрала для «комбинации» неудачное время – неизвестно, где носит наше светило психиатрии. Но тут снизу раздался звонок: Деметриос вернулся.

Катя сразу отметила, увидев доктора: тот не в лучшем настроении. Хитрить не имело смысла. И прикидываться «пациенткой» тоже. Но ведь она какое-то время действительно была его пациенткой, нуждалась в помощи доктора. А сейчас…

– У вас ко мне тоже вопросы, Екатерина? – спросил Деметриос, когда они оказались в его кабинете. – Только что в прокуратуре мне пришлось отвечать на массу вопросов. А до этого вот к следователю вызывали Ираиду Викторовну.

– Я с ней беседовала, это вышло случайно, мы должны были встретиться со свидетельницей и не подозревали, что… Короче говоря, Вероника Лукьянова, знакомая вам обоим, убита у себя в квартире. А потом убили подругу одного из ваших пациентов некую Лолу Вахину.

– Мне в прокуратуре фотографии ее показывали до и… после. Ужасно, просто ужасно. А вы были там?

– Да.

– И как вы себя чувствуете после того, что видели?

– Я пришла к вам сразу после того, как выезжала на квартиру Лукьяновой.

– Испытали чувство страха, незащищенности. А мой совет? Вы им воспользовались?

– Совет найти в страшном смешное? Нет, я так и не смогла.

– Но что-то ведь помогло вам справиться со страхом? – Деметриос усмехнулся. – И довольно быстро.

– Не знаю, как-то вдруг само собой рассосалось, доктор.

– ЭТО не рассасывается. Просто иногда уходит в тень. А потом возвращается. В самый неподходящий момент. Он это умеет, я знаю…

– Кто умеет?

– Страх. – Деметриос облизнул губы. Они были у него пухлыми, чувственными. Катя вспомнила, что говорил о докторе Гущин.

– Эмоциональная разрядка, конечно, помогает справиться. – Деметриос посмотрел на Катю. – И я бы даже посоветовал что-то подобное… роман, увлечение… это всегда раскрепощает женщин, у них крылья вырастают. Но, увы, это не тот вариант. Неподходящий, совсем неподходящий.

– Игорь Юрьевич, я не понимаю, о чем вы…

– О вас и Ермакове.

– О Ермакове?

– Да, да, и не делайте таких круглых глаз. По большому счету я не должен этого говорить. Он мой пациент, но и вы были моей пациенткой. И мы с вами добились результата. И я не намерен этот наш положительный результат гробить. Поэтому я скажу вам: он не тот, кем представляется.

– То есть как это не тот? – Катя внезапно почувствовала… страх… ОН вернулся – и в самую неподходящую минуту. Деметриос оказался прав. Он был неосознанным, еще не облеченным в слова, в догадки, но грозным…

Кровь на простынях, вывороченные, выпотрошенные шкафы в квартире…

Поцелуй на мосту…

Кровь на лестнице в подъезде и тот ВЕЩДОК в руках эксперта… ГОЛОВА…

– Кто он такой?

– Он латентный гей по своей природе, законченный невротик. – Деметриос вздохнул. – Я пришел к такому выводу в ходе наших сеансов с ним. Вместо того чтобы понять и принять себя таким, какой он есть, он… В общем, для него сама мысль об этом непереносима, невозможна. И он сражается насмерть, а его женитьба, эти его ухаживания за вами – это что-то вроде оружия, щита или последней соломинки… Поймите, как ваш психолог, я хочу избавить вас от разочарования. Разочарование – это кризис, депрессия, печаль. Да и ему это не поможет. Только усугубит, приведет к повторному взрыву, эмоциональному кризу, один уже был, я его наблюдал. Ему нужно совсем другое лекарство.

Я НЕ ЛЕКАРСТВО…

Катя сидела в кресле. Что же это она, забыла, зачем пришла? Как обухом по голове. Поцелуй на мосту… Что, получила свою долю приключений? Как обухом… Но отчего не хочется верить словам доктора, хотя он, кажется, говорит правду, зачем ему врать?

– Спасибо, Игорь Юрьевич, я учту, – сказала она, – но я к вам вообще-то не как пациентка пришла.

– Как работник милиции? Ах ты черт, а я-то разошелся.

– Я хотела спросить вас о другом пациенте: Олеге Купцове, приятеле убитой Лолиты Вахиной.

– О Гае? – Деметриос поднял брови. – Он к вам не имеет никакого отношения. И поэтому рассказывать о его проблемах я, как врач, не вправе.

– Игорь Юрьевич, рассказывать все равно придется. Разве в прокуратуре вас о нем не спрашивали?

– Спрашивали. И отчего-то очень напирали на то, что у него есть мотоцикл.

– МОТОЦИКЛ? – Катя привстала. – Это точно?

– «Харлей-Дэвидсон» в какой-то там навороченной комплектации.

– И он хорошо ездит?

– Как бог. А что, это так важно?

– Н-нет, но… У вас есть его данные, адрес, телефон?

– Конечно, он же мой пациент. Вот карточка его клуба, он клубом спортивным владеет, – Деметриос потянулся к визитнице и подал Кате карточку. – Я понимаю, раз убили его девушку, то он, конечно, автоматически попадет в сферу внимания правоохранительных органов, уже попал, как и я, впрочем, но… Как психолог, я бы старался всячески оградить его от вас.

– Почему?

– Потому что ему и своих проблем хватает.

– Он знал Веронику Лукьянову?

– Нет. И никто из моих пациентов ее не знал и не видел. Я сам ее здесь, в своем офисе, встретил случайно пару раз. Она заходила за Ираидой, они куда-то там собирались, чисто женские дела.

– А этот Гай-Купцов, он давно ваш пациент?

– Давно, дольше остальных. И останется им на более длительный срок.

– Почему?

– Потому что его проблемы посерьезнее, чем просто неврастения, как, например, у вас, дорогая моя.

– Он что, сумасшедший? – Катя решила не отступать.

– Нет, до этого, слава богу, далеко.

– Так что же у него? Доктор, вы же столько раз помогали нам, лекции вон читали, семинары вели, учили, как ловить, вычислять маньяков. Вы же профессионал, вы понимаете – это все очень серьезно. Убиты две женщины, одна из них любовница этого Купцова, у него самого – мотоцикл, вы сами только что сказали…

– Да при чем тут мотоцикл?

– При том, что в этом деле, по нашим данным, мотоциклист замешан!

Деметриос откинулся на спинку кресла.

– Ладно, – сказал он после паузы, – что вас конкретно интересует?

– Какой у него диагноз?

– Я диагноза не ставлю. Я пытаюсь разобраться с проблемой.

– Но в чем его проблема?

– Некоторые признаки паранойи налицо.

– В чем заключается эта паранойя?

– Ему кажется, что… Одним словом, он воображает, что он не человек.

– НЕ ЧЕЛОВЕК? Как это… а кто же…

– Уж не знаю кто. Сам бы хотел узнать, – Деметриос усмехнулся. – Это как-то связано с историей его рождения. Эти его фантазии – детские фантазии, переросшие во взрослые фантазии… История какая-то темная, неясная. Вроде бы его появление на свет совпало с какой-то трагедией на охоте. Погибло несколько человек, а его мать то ли в результате пережитого испуга, то ли вследствие послеродовой горячки оказалась в лечебнице для душевнобольных. А до этого покушалась убить его, младенца. В детстве он слышал все эти россказни, и психика, видимо, не выдержала.

– А он…

– Простите, Катя, но это все, что я могу рассказать. Повторяю, он мой пациент. И в отличие от Ермакова не имеет к вам никакого касательства.

– Я не понимаю, как это можно воображать себя не человеком?

– Редкая форма паранойи, конечно, но встречается. И не только в анналах психиатрии. Сейчас и в искусстве, в кино для тинейджеров – все эти сверхгерои комиксов, люди Х, человеки-пауки, люди-кошки… Помните, наверное, фильмы?

– Это оборотни: люди-кошки, человек-паук…

– Оборотни? Да нет, это НЕ ЛЮДИ – улавливаете разницу?

Катя глянула на карточку спортивного клуба, которую держала в руке.

«ЭТО ЖЕ ТОЛЬКО БЕШЕНЫЙ ЗВЕРЬ ТАКОЕ МОГ СОТВОРИТЬ… МАНЬЯК… НЕЛЮДЬ ПРОКЛЯТЫЙ!»

Это сказала Ираида Викторовна – там, тогда.

Нелюдь… Не человек… Улавливаете разницу?

Спортклуб располагался на Павелецкой. Катя решила ехать туда немедленно. Но одной отправляться туда было… не то чтобы страшно, но…

Она достала телефон. Кому позвонить? Кто ей поможет быть бесстрашной, столкнувшись лицом к лицу с НЕ ЧЕЛОВЕКОМ? Драгоценный? Он далеко. И остальные все ее друзья, все, кого она любит, – они тоже далеко, не с ней.

Мобильный по системе «поиск» словно сам собой отыскал номер.

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ОНИ ЗНАКОМЫ, БЫЛИ НА ТОМ СОВМЕСТНОМ СЕАНСЕ… И ЕСЛИ Я ПРИДУ ТУДА С НИМ, ЭТО НЕ БУДЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНО…

– Привет.

– Привет. – Голос Ермакова на том конце был немного хриплым: то ли удивленным, то ли озадаченным – не поймешь. – Это правда ты?

– Мне срочно нужна твоя помощь.

– А что случилось?

– Долго объяснять. Можешь со мной встретиться прямо сейчас?

– Могу. Правда, я на работе… Могу, без проблем. Где встречаемся?

– На Павелецкой, на углу Валовой и Садового минут через сорок.

Катя вышла из метро. Ермаков – в деловом костюме подъехал на своем «Форде». Катя задала ему один вопрос: может ли он побывать с ней в спортзале вот по этому адресу, не задавая при этом лишних вопросов? Ермаков пообещал с ходу, прочел адрес на карточке, имя владельца.

– А чего ты у него забыла? – спросил, нахмурившись.

– Мы его в убийствах подозреваем.

– Мы – это кто? А, такая работа… В каких еще убийствах?

– Ты же обещал не спрашивать. Я помощи твоей прошу. Я туда… короче, я не хочу, боюсь туда к нему идти одна.

Ермаков расправил плечи, глянул этаким соколом. И Катя… Ей вдруг стало стыдно за себя: вчера он просил у нее помощи после сеанса, на котором они, видимо, обсуждали с Деметриосом ТОТ САМЫЙ ВОПРОС. Больной вопрос. Он сказал ей: ты не захочешь мне помочь. А сам, когда она попросила у него помощи, примчался, все бросил. Настоящий мужчина, защитник… гей латентный… Господи, бедная ее голова, как в этом во всем разобраться?

– Я не знаю, что будет в этом клубе, как мы встретимся с подозреваемым, – сказала она. – Не знаю, что нас ждет, но хочу, чтобы ты был со мной, рядом, на всякий случай.

ОНИ И ПРАВДА НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ИХ ЖДЕТ.

Клуб занимал первый этаж бывшего заводского корпуса. Под самыми окнами дребезжал трамвай. Дверь была железной, с кодовым замком. Им повезло – ее как раз отворили выходившие из клуба посетители. Длинный коридор, доска с расписанием тренировок и занятий. Лязг, грохот из тренажерного зала. В «качалке» Гая не было. Не было его и в соседнем зале, пол которого покрывали светлые маты.

– Надо спросить на ресепшн, – сказал Ермаков, кивая на белую дверь. Катя постучала.

– Войдите, – разрешил женский голос.

Глава 26

Заброшенный сад

– ВОЙДИТЕ!

Треснувший какой-то голос, точно чашка, что вот-вот развалится на куски.

Катя вошла и…

В глазах женщины, вскочившей из-за стола, которую Катя видела впервые в жизни, был УЖАС.

Расширенные зрачки, словно в них капнули атропином, судорога, скривившая ярко накрашенный рот. Это длилось всего мгновение. Но это мгновение Катя запомнила надолго: вы внушаете страх, вас боятся – вот так. Панически, потеряв над собой контроль, разом утратив веру, здравый смысл, чувство реальности.

ЭТО НЕ ВЫ БОИТЕСЬ – ЭТО ВАС БОЯТСЯ. ПУСТЬ БОЯТСЯ…

– Вы… – женщина не смогла продолжить.

Она была совсем обычной – лет сорока, худощавой. Волосы у нее были красные, какие-то клоунские, и платье слишком уж открытое, в цветочек, совсем не для работы, и лак на ногтях с блестками… А ее рабочее место, ресепшн, было тесной комнатушкой, загроможденной шкафами, столом, старым компьютером, факсом, телевизором.

– Мы к Гаю, – брякнул вошедший следом за Катей Ермаков. – Я его знакомый, мы с ним одного психолога посещаем. Вот решил заглянуть, проведать и вообще, может, записаться к вам в клуб.

– Записаться к нам? – Женщина, казалось, опомнилась, пришла в себя, но все еще не сводила с Кати глаз. – Да, конечно, пожалуйста, только сегодня уж поздно, мы сейчас закрываемся, и бухгалтер наша ушла, касса закрыта…

– Нам нужен владелец клуба Олег Купцов, Гай, – сказала Катя.

Она чувствовала себя каким-то кентервильским привидением. По крайней мере, эта баба – секретарша, а кем она еще могла быть, – пялилась на нее так, словно видела призрака во плоти.

ЭТО НЕ ВЫ БОИТЕСЬ – ВАС БОЯТСЯ…

По Катиной спине, точно змейка, полз холодок. Непередаваемое ощущение – тоже страх, только исполненный трепета, наслаждения, восхищения собой.

– Нам нужен хозяин заведения, – повторила она.

И при слове «хозяин» лицо секретарши (а это была Надежда Петровна Лайкина) изменилось. Секунда, и от того прежнего – неведомого, пережитого, не осталось и следа. Вроде как не осталось. Во взгляде мелькнула ревнивая неприязнь.

– Гая нет, он уехал, и я тоже сейчас ухожу. Извините, мы закрываемся.

– А куда это он делся? – спросил Ермаков.

– Он на сеансе у психолога.

«Лжет», – подумала Катя.

– Жалко, что не застали его, – Ермаков развел руками. – А это… у вас нет какого-нибудь проспекта рекламного почитать насчет услуг, тренировок. У вас тут зал для фехтования приличный. Что, только на самурайских мечах сражаются?

– Любой вид холодного оружия, в том числе исторические образцы, – заученно отчеканила Надежда Петровна. – А также постановка трюков, поединки, специальная программа тренировок для начинающих и для уже владеющих мастерством боя. Хозяин… то есть Гай… Олег, у него много учеников, но это особый курс… Это дорого. Простите, мы закрываемся. А я должна срочно уехать.

– Ты видел ее лицо, едва мы вошли? – спросила Катя, когда они сели в машину.

– Да, что-то не того. – Ермаков уже хотел было отчалить с парковки.

– Постой. Нет, ты видел ее лицо? Она смертельно испугалась. Меня испугалась. – Катя глянула на себя в зеркало обзора. – И она солгала нам: Гай не был сегодня у Деметриоса. У него была я. Давай подождем, а?

– Эту чокнутую?

– Почему она испугалась? Стала врать нам. Она работает тут, у него. Может быть, она что-то знает? Ей что-то известно о нем?

– Не понимаю, о чем ты. Лично я видел этого парня всего раз – на общем сеансе. Этот Гай явно не дурак, крутой такой, немного с приветом. Он мне даже понравился. Слушай, а в чем вы его все-таки подозреваете? В каких таких убийствах?

– С особой жестокостью совершенных. – Катя смотрела на железную дверь спортзала. – У него была подружка, я ее видела… тоже всего раз, но оказалось достаточно… Так вот ее убили – дико. А до этого убили еще одну женщину. Прямо у нее в квартире застрелили в Красногорске. Она, как и мы с тобой, ходила к Деметриосу. Только не лечилась.

– А что, была его любовницей?

Катя вздрогнула. Черт, как ЭТО им с Гущиным в голову не пришло? Быть может, и Деметриос и его секретарша лгут, и Вероника Лукьянова приходила в офис в Калашный не просто так?

– Слушай, а подружка Гая – это молодая такая, светленькая? – спросил Ермаков.

– Да, ее Лолита звали, Лола Вахина.

– Я ее тоже видел, она его дожидалась. Худенькая такая. Дня три назад это было. Это ее убили? Ничего себе! А ту, ты говоришь, вторую… Насчет любовницы я как-то не подумав сказал. Это отпадает сразу. Он же голубой – наш Игорь Юрьевич.

Катя опять вздрогнула. Гущин же говорил про «нетрадиционную сексуальную ориентацию». Как это она забыла? А сам Деметриос говорил ей о Ермакове, что тот тоже…

– А при чем тут его мотоцикл? – спросил Ермаков.

– Я не знаю. Ничего я не знаю, вот пытаюсь разобраться, ты же видишь, как это у меня получается – никак.

– Смотри, она выходит. А вон тачка ее.

Надежда Петровна Лайкина садилась в свою машину – крошечную «Дэу Матисс».

– Поехали за ней. Я не знаю, что это, но у меня чувство – нереальное, почти мистическое, что мы должны, обязаны ехать за ней.

Ермаков пожал плечами, усмехнулся. «Мистическое чувство» – ну что тут скажешь?

И преследование игрушечной машинки началось. Садовое кольцо. Вечер – уже не летний, сентябрьский. Ермаков вел свой «Форд» легко, мастерски. Впрочем, гнаться за «объектом» было несложно.

– Куда мы едем? Хотя бы в общих чертах представлять. – Ермаков глянул на панель. – Бензина у меня хватит?

Третье кольцо, Ленинский проспект…

Пробка…

Огромный рекламный щит парил, казалось, прямо в небесах. Новый фильм про Джеймса Бонда.

– Пойдем, а? – Ермаков кивнул на щит. – Ну когда все проблемы скинем?

– Мне этот Бонд не нравится.

– Не вполне джентльмен? Зато у него в этом фильме русская подружка.

– Тебе не влетит на работе за то, что я тебя так сорвала?

– Не забывай, у нас страховая фирма. Звонок клиента – это святое. Будем считать, что ты мой клиент.

Поток авто двинулся вперед, движение оживилось, и вот уже они мчали по Ленинскому. Киевское шоссе…

– В Москву смотри сколько машин стоит, а в сторону области все едут. Обычно наоборот. – Ермаков прибавил скорость, почти поравнялся с крошкой «Дэу».

– Осторожно, Женя, она нас заметит!

Он обогнал «объект», следил за ним в зеркало заднего вида, потом перестроился и… И вот они уже снова на хвосте. Катя подивилась его ловкости.

Смеркалось, когда они миновали Внуково. Машинка «Дэу» жарила на всех парах, странная женщина с красными волосами в цветастом платье, имени которой они даже не знали, куда-то очень спешила. Куда? Зачем? Катя внезапно почувствовала всю нелепость ситуации. Что она затеяла? Эта глупая погоня… Прокатиться с ветерком с парнем, который, кажется, к тебе неравнодушен? Ермаков мог так и подумать – что это просто предлог с ее стороны… Нет, он же тоже видел лицо этой секретарши… Маска, настоящая посмертная маска… Посмертная?!

Мелькнул указатель «Рассудово». Секретарша свернула с шоссе направо – на бетонку. Какой-то поселок, косые домишки по обеим сторонам, заборы, магазин, остановка автобуса – дальше железная дорога. Мелькнул дом путевого обходчика… Еще один указатель: «Узловая»…

Бетонка нырнула в лес – дачный, хвойный. Машинка «Дэу» неслась по колдобинам – прыг-скок, прыг-скок… Поворот, развилка… Дорогу внезапно преградил мусоровоз – неуклюжая оранжевая махина, выруливающая, кряхтящая…

Кате показалось, что они стоят, пропуская его, ужасно долго, убийственно долго. Лес поредел, посветлел, обернувшись дачным поселком. Улочки, глухие заборы. Улица, по которой они проехали до самого конца, была пуста.

– Мы ее потеряли. – Катя проклинала мусоровоз и задержку.

– Да она здесь, сюда и ехала, может, она тут живет. – Ермаков развернулся на тесном пятачке. – Не бойся. Если уж забрались так далеко, найдем.

Поселок словно вымер. В сгущающихся сумерках Катя видела только яблони, крыши, трубы печные, алые гроздья рябин. Так бывает в первые дни сентября, когда с дач увозят детей – в школу и уезжают сами. Наступают тихие дни, очень тихие дни – до следующих за первым сентября выходных.


На ЕГО даче Надежда Петровна Лайкина была несколько раз. Когда он, точнее, его жена Елена Константиновна только еще покупала этот участок со старым домом – они с ней вдвоем (это была просьба Гая сопровождать его жену) приезжали сюда на встречу с хозяйкой – вдовой какого-то торгаша. Сам Гай в сделке никакого участия не принимал. Потом был еще пикник – загородная тусовка, устроенная также его дражайшей женой. На пикник были приглашены все сотрудники спортклуба и постоянные клиенты. Надежде Петровне досталась роль кухарки-снабженца: она моталась по ресторанам, покупая готовую закуску, а затем доводила ее до кондиции на дачной плите, пока все пили водку и ели шашлыки.

Так что дорогу она знала. Свернула с шоссе, миновала железнодорожную станцию Узловая, въехала в поселок. Участок на окраине, почти у самого леса. А рядом через забор – пустырь заросший. Бывший участок, сад заглохший, задушенный повиликой и чертополохом над старым пепелищем вместо дома.

Подъехав, Надежда Петровна узрела джип Гая не у калитки, а впереди – почти на опушке возле пустыря. Сердце у нее забилось так сильно… Тот приступ страха, сразивший ее на рабочем месте, прошел, все это было так глупо, какое-то видение, галлюцинация. Это все от волнения, от избытка чувств, от накала эмоций. Теперь все позади, она в двух шагах от счастья, от мечты всей своей жизни. Хозяин здесь, он позвал ее, он ждет.

Надежда Петровна толкнула калитку: странно, та заперта. Она подпрыгнула, стараясь разглядеть, что там за забором. И вдруг ее осенило: он приехал и решил, пока никого из соседей нет, осмотреть тот заброшенный сад. Ну, конечно, если купить и этот участок, то получатся дачные угодья почти в полгектара. И как это тут все не застроили, не захватили, не расчистили раньше?

– Эй, добрый вечер! Я приехала! – радостно воскликнула Надежда Петровна. И голос ее звенел от счастья.

Тишина. Сизые сумерки. Она обошла джип, перескочила какую-то рытвину и углубилась в заброшенный сад. Деревья сразу точно по команде обступили ее со всех сторон. А ноги запутались в густой траве – жухлой, жесткой, утратившей летнюю зелень.

– Гай, я здесь!

Тишина… Ветви старых корявых яблонь гнулись под тяжестью плодов. И плоды были червивы. А в траве кто-то протоптал тропы, ведущие в глубь сада. Надежда Петровна двинулась вперед. Яблони, кусты боярышника, превратившиеся в чащу. Кем-то проложенная тропа под ногами, охотничья тропа…

Пепелище тоже уже почти скрыла трава. Торчали обгорелые остовы бревен, серые камни фундамента. Видимо, когда-то возле самого дома росла сосна, и пожар спалил ее крону. Остался только ствол, похожий на обугленный карандаш, воткнутый в землю. Надежда Петровна подумала: может, в сосну во время грозы ударила молния? И сосна загорелась, а потом искры упали на крышу дома.

Из ствола торчали кривые обрубки сучьев. И на одном что-то болталось, в сгущающихся сумерках было трудно разглядеть. Надежда Петровна подошла ближе.

Через сук была перекинута ПЕТЛЯ. Конец ее терялся где-то в траве. Сзади послышался шорох.

Надежда Петровна не успела даже обернуться. Страшный удар по голове свалил ее с ног.


– Некого даже спросить тут. – Катя искала хоть какие-то признаки присутствия дачников в этом тихом месте, слишком уж тихом, безлюдном. Сплошные заборы, запертые ворота, глухие сады, переплетение кривых улочек и тупичков, застроенных гаражами, заваленных кучами песка и компоста.

Тревога нарастала, Катя места себе не находила. Она не понимала причины своего состояния: помчались зачем-то неизвестно за кем (ведь даже имя ЕЕ – пока тайна), приехали на какую-то станцию Узловая и потеряли объект преследования. Машинка «Матисс» нырнула в сумерки и пропала, оставив за собой совершенно непонятный шлейф беспокойства, дурного предчувствия и… страха. Может быть, она, эта секретарша, и правда живет здесь, в поселке, она просто вернулась домой после работы? Но отчего же тогда такой мандраж, такая дрожь внутри, точно перед встречей с чем-то непонятным и грозным?

НЕ ЧЕЛОВЕК…

ДЕМЕТРИОС СКАЗАЛ ЭТО О НЕМ…

– Подожди, дай сориентироваться. – Ермаков вышел из машины, огляделся, достал из кармана мобильный, сел за руль, погнал задом, развернулся и выехал на дачный перекресток. Улицы уходили к лесу, теряясь в сумеречной мгле.

В конце одной что-то светлело и темнело.

– Две машины: ее и чей-то внедорожник, – сказал Ермаков, обладавший, видно, отличным зрением, дал газ.

Машинка «Матисс» приткнулась у забора, окрашенного суриком. Впереди возле заросшего пустыря на самой опушке леса маячил черный джип. Это была ЕГО машина, на которой он приезжал в Калашный с той, чью отчлененную голову эксперты потом запаковали в мешок.

– Женя, он здесь.

– Там, – Ермаков кивнул на пустырь.

Но это был не просто пустырь. Катя поняла это, едва переступила какую-то невидимую черту, отделявшую ЭТО МЕСТО от дачной дороги.

Ветви яблонь – она отвела их рукой…

Сумерки…

Плоды – падалица, сладкий затхлый аромат – яблок, полыни, плесени, тлена.

В этом заброшенном саду сумерки были лишь увертюрой. Каждая травинка, каждая былинка, каждый листик словно к таинству готовились к ночи. Потому что только ночью этот заброшенный сад превращался в зачарованный лес.

Серые камни разоренного фундамента, пепелище. Шорохи ночи. Катя вздрогнула, испытав…

Кто сказал, что трусость – наихудший из пороков? Возможно. Но тот, кто это сказал, не ведал того, что говорил. Страх – безотчетный, дикий, первобытный, унаследованный с тех времен, отделенных от дня сегодняшнего сотнями поколений, когда охотились и пожирали друг друга, когда гнали и преследовали себе подобных как дичь, как добычу, когда занимались людоедством в угоду богам, из собственной извращенной прихоти, от непреходящего, терзающего нутро чувства голода. Этот страх – древний, подчиняющий себе сознание, волю, отравляющий сердце как яд.

Хрустнула ветка – Катя обернулась. За ее спиной – Ермаков. Его лицо… тысячи, миллионы, мириады мыслей пронеслись, вспыхнули сразу как искры: одна, одна здесь, никто не знает, где я, и никогда не узнает… В ЭТОМ САДУ, В ЭТОМ ЛЕСУ. А тот залитый кровью подъезд в Текстильщиках… Ведь Евгений тоже, как и ТОТ, видел там, в Калашном переулке – ее, блондинку Лолу Вахину… И секретарша в клубе испугалась смертельно, так, может, ЕГО она испугалась, он же следом за мной вошел… испугалась его, а не меня, и вот сейчас он готов…

Катя задохнулась. У нее не было никакого оружия, ничего, чтобы обороняться, защищать себя.

– Слышишь? – Лицо Ермакова было настороженно, но смотрел он вовсе не на Катю, сжавшуюся в комок, а куда-то в глубь сада.

Скрип…

Старое мертвое дерево так скрипит…

Ермаков ринулся вперед. Катя за ним. Ветви с червивыми плодами, обгорелые бревна в траве, серые камни фундамента и…

В сумерках, наливающихся тьмой, их глазам предстала совершенно нереальная картина: обугленный ствол дерева с кривыми сучьями, с перекинутой через сук крепкой веревкой, которая тугой петлей обвивала шею той, кого они преследовали так упорно. Надежда Петровна (это была она) распростерлась на земле, платье ее задралось, обнажая голые ляжки, руки были раскинуты. Веревка, переброшенная через сук, дернулась, напряглась, и тело поползло вверх, начало приподниматься – медленно, с усилием. Вверх, вверх – на эту обгорелую виселицу – дыбу. Катя увидела фигуру в кустах, вцепившуюся в конец веревки, налегающую всем своим весом, согнувшуюся чуть ли не пополам.

– Отпусти веревку! – заорал Ермаков, бросаясь вперед.

Существо взвыло от ярости. Ермаков налетел на него, сбил с ног. Они покатились по земле, сцепившись. Существо выло, орало, срываясь на визг, изрыгая проклятия, ругательства.

Катя бросилась к Надежде Петровне – та хрипела от удушья. Катя дергала петлю, пытаясь как можно быстрее ее ослабить. Лицо секретарши было синим. Белки выпученных глаз налились кровью.

Ермаков прижал своего противника к земле. Катя увидела черную кожаную куртку, высокие сапоги, на голову была надета шерстяная шапка. Ермаков сдернул ее.

Это была женщина. Светлые крашеные волосы, бешеное, слепое от ненависти незнакомое лицо. Женщина взвыла как волчица и вцепилась зубами Ермакову в руку. Он ударил ее.

– Убью! – орала она. – Ты?! Кто ты такой, ублюдок, чтобы мешать мне? ОН мой – слышите? И я больше не буду, больше не желаю его ни с кем из них делить. Убью всех его сук… повешу… прикончу!! ОН мой, и только мой, я одна имею на него право, потому что он муж мой… Я жена ему, а они – эти суки, б… будут… будут все у меня в петлях болтаться!

Оттолкнув Ермакова, она вскочила и кинулась к Кате, которая уже освободила от веревки секретаршу. Она была похожа на зверя, на бешеного волка. НИКТО ИЗ БЛИЗКИХ, НИКТО ИЗ ЗНАКОМЫХ, ДАЖЕ ОН, ГАЙ, НЕ УЗНАЛ БЫ СЕЙЧАС В ЭТОМ ОБЕЗУМЕВШЕМ СОЗДАНИИ СВОЮ ЖЕНУ ЕЛЕНУ КОНСТАНТИНОВНУ.

НИЧЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО…

Но сделать она ничего не успела: Ермаков одним прыжком настиг ее и ударил ребром ладони в шею: удар резкий как молния и даже не очень сильный.

Захлебнувшись воплем, она рухнула на обгорелые бревна. Надежда Петровна Лайкина на руках Кати застонала, она была жива. На ее счастье, они успели в этот заброшенный сад вовремя.

Глава 27

Психопатка и «жучок»

Все, что случилось потом, напоминало торнадо. Закрутило, завертело, понесло. Дежурные машины Апрелевского отделения милиции, вызванные на Узловую Катей, «Скорая», опера, врачи, эксперты, начальство.

Та, которую они спасли, осталась жива – это вселяло в сердце надежду на благополучный исход.

– Как вас зовут? – Катя была с ней, когда ее на носилках грузили в «Скорую».

– Надежда… Надя. – Глаза несчастной Надежды Петровны пучились как у совы, она все еще не могла понять, что же произошло с ней в саду. – Я ехала к нему, он позвал меня, Гай… прислал SMS… я думала, это он… я так люблю его… господи боже, как же голова болит… и шея…

Первый допрос задержанной состоялся в Апрелевском ГОМ, а потом милицейские машины с синими маяками помчали их в Москву. Катя сидела с Ермаковым, он держал ее за руку.

Ночь-полночь, сентябрьская ночь – снова бессонная, заполошная. Окна главка на втором этаже, где уголовный розыск, – как прожекторы.

– Елена Константиновна Купцова, вот кто она такая, – объявил полковник Гущин, поднятый, как и вся опергруппа, по тревоге. – Жена она этому Купцову-Гаю. А та, другая, его сотрудница – Лайкина Надежда Петровна. А вот, гляньте, Екатерина Сергеевна, что мы в сумке этой самой Елены Купцовой нашли.

На столе для вещдоков была куча всего: гаечный ключ, нож, мотки веревки, запасная шапка-бандитка с прорезями для глаз и какой-то подозрительный зеленый баллончик.

– Репеллент от укуса насекомых, – сказал Гущин веско. – Это вот все на экспертизу пойдет для сравнения с образцами с дверей и стен лифта в подъезде, где Лолиту Вахину убили. А это вот запись ее допроса.

Он включил диктофон:

«Ненавижу, я их всех ненавижу – б… его, сук, разлучниц! Он мой муж, слышите вы, – мой, мой, мой!! А их, б… убивать надо, вешать, вешать!»

Женский голос, а на слух – звериный вой, волчий.

Ничего человеческого…

– Свихнулась от ревности баба, – сказал Гущин. – Пять лет они женаты с этим Купцовым. Кстати, чего это все его Гай зовут? Гай-Гай… Наши вот его допрашивали, так тоже сразу на этого Гая съехали, а имя-отчество побоку.

– Наши его допрашивали? Когда? – воскликнула Катя.

– Он был у нас. – Гущин вытер платком вспотевшую лысину. – Твою информацию начали проверять по нему в связи с убийством Вахиной. По всем банкам данным пробили фамилию: он не судим, но один инцидент за ним числится – дело в этом же дачном поселке было на Узловой не так давно. С транспортной картотекой сверились – оказалось, три машины у него: джип, «Ниссан» и мотоцикл «Харлей-Дэвидсон».

– А я о том, что у него мотоцикл есть, узнала от Деметриоса.

– Мы в связи с этим мотоциклом его сначала в местное ГАИ вызвали под предлогом, что вроде как угнанный там есть, надо, мол, проверить. Он при-ехал, сказал, что никакого угона у него не было. Поехали в его гараж, мотоцикл там, начали осматривать. Должиков на коленках вокруг ползал с фонарем, надеялся, может, дырка от его пули осталась. Так нету там дырок… А сказать, тот это мотоцикл или не тот, Должиков не в состоянии. Не помнит, чтоб его! А тут вдруг звонок из Апрелевки насчет вас. Ты-то, Сергеевна, как там оказалась, на этой даче-чаче?

– Даже не знаю как, Федор Матвеевич.

Гущин удивленно поднял брови.

– То есть когда мне Деметриос сказал, что у Гая есть мотоцикл, я решила проверить, поехала к нему в спортзал на Павелецкую, а его там не оказалось, была только эта Лайкина, она вела себя очень странно, и… и я… точнее мы… В общем, считайте, то была чистая случайность. Просто повезло.

Катя тараторила, а сама… Ну как объяснишь полковнику Гущину? Причудливая цепочка фактов… И не фактов даже – намеков, штрихов. Страх в глазах Лайкиной… Что ей почудилось, что она себе такое вообразила? И не это ли – невысказанное, воображаемое – передалось ей, Кате, и заставило последовать за этой странноватой крашеной теткой так далеко и фактически спасти женщину от смерти, караулившей ее в образе бешеной волчицы – ревнивой жены там, на станции Узловой, в том заброшенном саду?

«Нет, спас ее Ермаков. Одна бы я с этой безумной не справилась».

– Где она, Федор Матвеевич? – спросила Катя.

Гущин открыл дверь в соседний кабинет. Там были оперативники и ОНА – Елена Константиновна Купцова. Она уже не кричала, не выла, не материлась. Закрыв голову руками, скорчившись на стуле, она истерически рыдала. У Кати сжалось сердце. Шапка-бандитка, репеллент, кожаная куртка Гая, кожаные ботфорты, веревка…

Запасной моток веревки лежал на столе для вещдоков. А та, другая веревка, которую сотрудники Апрелевского ГОМ сняли с горелой сосны, запакованная, опечатанная, уже была в экспертном управлении – ее забрал с собой дежурный эксперт-криминалист.

– Такая же, как и в том подъезде к лифту была привязана. – Гущин облокотился на стол. – Да… Ну что ж, с раскрытием тебя. А парень, что с тобой был, – он, выходит, тоже…

– Он пациент Деметриоса. Они с Гаем знакомы, были вместе на одном сеансе. Еще и третий был пациент, Жуковский. Федор Матвеевич, это не я ее задержала. Это Ермаков. Если бы не он, она бы Лайкину там, в саду, точно прикончила.

– Способ-то какой изуверский. И откуда она такой выдумала только? Где идею почерпнула? – Гущин вздохнул. – Самой в крови не надо пачкаться. Шарахнула по голове сзади и петлю на шею. Там, в подъезде, лифт как подъемник сработал. Ну а тут самой пришлось в роли палача-висельника… Зато крови на одежде ни капли. Для нас это чистая головная боль была бы – доказывать потом, а здесь доказательства налицо – задержание с поличным. Так, говоришь, Ермаков тоже пациент этого вашего доктора-психолога? Ну а про Гая что тебе психолог говорил?

– У него проблемы с психикой, Деметриос считает, что он параноик. Я завтра вам рапорт напишу, все там изложу. Но, может, теперь это лишнее уже? Ведь убийцей оказалась его жена.

– Психопатка. Он гулял с кем ни попадя, а она соперниц устраняла, дура. – Гущин вздохнул. – К Деметриосу их вместе надо было посылать лечиться – вот ведь как в жизни бывает… ревность бабья хуже чумы… Ладно, эту Елену Константиновну будем еще допрашивать, как только успокоится немного, отойдет. По убийствам и по вновь открывшемуся обстоятельству тоже.

– По какому обстоятельству?

Гущин полез в сейф и достал еще один опечатанный пакет-вещдок, в котором болтался какой-то крохотный предмет. Кате показалось, что это радиодеталь.

– Что это, Федор Матвеевич?

– «Жучок». Микровидеокамера беспроводная. А это вот, – Гущин ткнул пальцем, – передаточное устройство. И знаешь, где нашли мы все это? В квартире Лукьяновой. Покоя мне вся эта петрушка с мотоциклистом, с перестрелкой, с ранением нашего свидетеля не давала. Квартиру в Красногорске мы еще раз прошерстили основательно от пола до потолка, все углы. Ну, вот там и изъяли. Эксперт по спецтехнике осмотрел: сказал – в рабочем состоянии, действует аппаратура.

– Федор Матвеевич, я что-то не…

– Кто-то установил камеру и прослушку в квартире Лукьяновой, причем в таком месте, что даже наши спецы при третьем осмотре только обнаружить сумели с помощью техники своей. И вся эта канитель электронная работала – и когда мы там были сразу после убийства, и потом, когда телефон Лукьяновой прослушивался. Мы прослушивали, а кто-то нас прослушивал и смотрел за нами сквозь этот вот глазок хитрый. И вот я хочу понять – если это тоже дело рук этой самой свихнувшейся ревнивой бабы, то… то я тогда Барак Обама, так меня и называй.

А Я ТАМ, В САДУ, ПОДУМАЛА, ЧТО ЭТО ВСЕ, ЧТО ВСЕ КОНЧИЛОСЬ, МЫ ПОБЕДИЛИ…

Катя вышла от Гущина. Что бы там ни было – на сегодня хватит.

Ермаков ждал ее в коридоре.

– Ну, как тебе у нас? – спросила Катя.

– Для разнообразия неплохо. Я там показания давал, протокол подписывал. Идем, я тебя домой отвезу.

Часы в вестибюле на проходной показывали третий час ночи. Москва была залита огнями и пуста. До родной Кате Фрунзенской набережной домчали быстро.

– Жень, спасибо тебе огромное и…

– И… что?

– Ты мне очень помог, без тебя я бы пропала там одна… Ой, что это с тобой?

– Ничего, ерунда, пустяки. – Ермаков, вышедший из машины, внезапно пошатнулся, схватился за дверь. Лицо его исказила страдальчески-томная гримаса.

– Ты… ой, господи, что это? – Катя увидела на его белой (грязной, сильно пострадавшей в драке) рубашке (полы пиджака разошлись) какое-то темное пятно – на животе. Она пощупала – пятно было влажным, на ладони осталось что-то красное, липкое. Ноги Кати подкосились.

– Женя, ты ранен?!

Он тяжело оперся на ее плечо.

– Она меня ударила, когда мы боролись… чем-то острым, я в горячке внимания не обратил.

– Что же ты нашим не сказал, столько времени… у тебя кровотечение!

Катя потащила его в подъезд. В лифте он привалился к ней. Его губы были у самого ее лица.

– Женька, потерпи, ладно? Что же ты наделал, почему никому не сказал, что ранен… Я сейчас «Скорую» вызову. – Катя прислонила его к стене у двери своей квартиры, придерживала, а свободной рукой судорожно шарила в сумке в поисках ключей – где они, гады? Никогда не найдешь ведь, когда срочно надо. Нашла, открыла дверь. – Сейчас, сейчас, ты потерпи, мы уже пришли, все хорошо. Садись вот сюда, я тебя раздену… где телефон, «Скорую» же нужно!

– Не нужно, – все так же томно шепнул Ермаков. Нет, он не рухнул на ящик для обуви – обессиленный, раненый, окровавленный. Крепко обнял Катю.

– Это томатный сок.

– Что?

– Томатный сок, парни там в розыске меня угостили.

– Ты нарочно меня обману…

Поцелуй.

Еще можно было все-все вернуть к исходной точке – отпрянуть, оттолкнуть его, применить прием джиу-джитсу… Поцелуй… Он поднял ее на руки, зарываясь лицом в волосы, не отпуская. Поцелуй… Все попытки к сопротивлению быстро угасли. Слишком даже быстро.

Огни большого города…

Чарли Чаплин с тросточкой… прыг-скок со звезды на звезду…

Вздувшиеся от ночного ветра шторы открытого настежь балкона…

МОЖНО НЕ БОЯТЬСЯ – БАРМАГЛОТ НЕ ПРИЛЕТИТ. Я ПОД НАДЕЖНОЙ ЗАЩИТОЙ.

Странное чувство: темной осенней ночью заново родиться на белый свет – уже взрослой. И все вроде прежнее, привычное – стены, потолок, постель. И совершенно другое. И ты – другая, новая.

На его плече был шрам: три продольные глубокие зарубки.

– Откуда это?

– Оттуда.

– Я серьезно.

– И я серьезно. – Он поцеловал ее глаза. – Из армии, на память о десанте.

– Потому ты так дерешься… Ты ее спас, эту тетку.

– Наплевать на нее. А ты за меня испугалась там, у машины?

– Ты подлый обманщик, надо же, сок томатный приплел…

– Тебе со мной хорошо?

Трещинка в голосе. Настойчивый вопрос, хоть и мягкий. Катя обняла его за шею. Господи боже… вот и все… как же это просто. И сложно. А Деметриос говорил… Наплевать на Деметриоса и всю его психотерапию… Все ложь, ложь, не может такого быть…

– Тебе со мной хорошо?

– Да.

– Правда?

Вздувшиеся шторы, теплый ветер, почти летний, ночной, открытый балкон.

БАРМАГЛОТ ТУТ БЕССИЛЕН. Я ПОД НАДЕЖНОЙ ЗАЩИТОЙ.

Они совсем не спали в эту короткую ночь. А потом забрезжил рассвет. Катя открыла глаза – он сидел рядом на постели. Чашки в руках.

– Кофе?

– Чай, я заварил.

Но выпить чаю в постели они не успели – пролили. Начали целоваться.

Солнце за окном…

– Сколько времени?

Когда Катя потянулась к электронному будильнику, он просто сбросил его на пол. У него на шее был все тот же брелок на серебряной цепочке. И Кате казалось, что он ужасно мешает.

Солнце за окном…

Ночные огни большого города…

Давно погасли…

Глава 28

Послевкусие

А на работу все же явиться пришлось. Правда, с большим опозданием. Жизнь… Как говорил Остап Бендер: что вы знаете о жизни, господа присяжные заседатели? Катя, по крайней мере, хотя бы попыталась узнать что-то новое.

В розыске бурлил, клокотал, клубился Великий Аврал. Полковник Гущин был на совещании у начальника главка. От оперативников, занятых и ужасно деловых, Катя узнала, что ночью с задержанной Еленой Купцовой случился истерический припадок, и ей пришлось вызвать врачей.

– Тогда в подъезде в Текстильщиках – точно ее рук дело, – объявил Кате старший лейтенант Должиков, важный и одновременно взбудораженный. – Когда вчера Федор Матвеевич ей снимки из того подъезда предъявил, она аж затряслась вся, потом орать начала. А вот с красногорским эпизодом пока что-то глухо. Ее лечить нужно, а затем уже допрашивать – в таком она состоянии. Надо же, от ревности к мужу спятила. А была вроде тетка нормальная, деловая, стильная даже. Лайкина, потерпевшая, так ее характеризует.

– Вы Лайкину в больнице допрашивали?

– Да, сегодня с утра ездил. А потом в Склиф к этому нашему свидетелю с Новокузнецкой. Гущин распорядился у его палаты пост установить круглосуточный, ну в смысле охранять. Плохой он, может, и не выкарабкается. А эта Надежда Лайкина ничего. Отдышалась и сразу языком молоть. Не верит, представляете, Екатерина Сергеевна, что это жена Купцова ее чуть не угробила. «Как же так, – пищит. – Я же с ней всегда делилась по-женски, сочувствовала, всегда рассказывала о всех его девках». Муж-то, этот Гай, бабник тот еще. – Должиков нахмурился. – Его вызвали сегодня в связи с происшедшим.

– Он здесь?

– Угу. Мотоцикл его я сам осмотрел. Не знаю, черт… Вроде похож, вроде тот, только… А теперь – что ж? Это ведь она – жена его виновна… В общем, не знаю, не уверен, а врать не буду. Если честно, я там, на Новокузнецкой, растерялся. Только вы не говорите никому об этом, Екатерина Сергеевна, это я лишь вам – по секрету.

– А что еще потерпевшая сказала?

– Лайкина-то? Ну, что, мол, информировала она как бдительная секретарша Елену Купцову о шашнях мужа ее. Вахину Лолиту она с ним неоднократно видела, та его любовницей была. В тот день Гай с обеими общался – сначала с этой Лолкой, приехал с ней в свой клуб спортивный, а жена Елена Константиновна туда заявилась неожиданно. Он повез ее обедать, потом домой. А сам под каким-то предлогом слинял и снова встретился с Вахиной. Жена его показала, когда ей успокоительное тут у нас в кабинете врач впорол, что она ждала их у дома Вахиной в Текстильщиках. Кстати, адрес она от секретарши узнала. Ждала в подъезде, видела, как подъехали. Ну, остальное было, как мы и предполагали. Лифт ей пригодился в роли гильотины… Меня там тогда чуть не стошнило в подъезде. Вы только и об этом никому не говорите, ладно?

– А секретаршу за что же она?

– Так Лайкина тоже в этого Гая влюблена по уши. Сама призналась. А у Купцовой ревность, видно, уже зашкаливала. Она секретарше SMS прислала от имени мужа – якобы тот вечером свидание ей назначает на их даче. Лайкина туда кинулась как ошпаренная, вы за ней. И как это вы сообразили? Вот бы вас туда – на Новокузнецкую, а то я там один… эх, да что говорить! Купцова машину мужа взяла – джип. И, между прочим, Гай про это знал.

– Знал?

– Ну да, она ему сказала, что ей машина нужна в СПА ехать за город. Он отдал ей ключи от джипа. А сам был все это время в ГАИ. Мы его туда вызвали насчет мотоцикла, начали проверять под предлогом, что у нас угнанный похожий. И знаете, он там… – Должиков неожиданно умолк.

– Что он там?

– Да нет, это так… в общем, мне показалось.

Катя удивленно глянула на старшего лейтенанта. Что это с ним вдруг?

– А насчет «жучка» в квартире Лукьяновой что? – спросила Катя, когда ей стало ясно, что Должиков продолжать разговор не собирается.

– Ничего пока определенного. Продвинутая какая-то техника беспроводная, эксперт сказал, японская. Слушали нас там, в квартире, смотрели за нами. А кто, неизвестно. И зачем, с какой целью? Насчет моей встречи на Новокузнецкой с этим Геной через этот «жучок» наверняка информация утекла. Только вот к кому? Кто нас там встретил и для чего потребовалось устранять нашего свидетеля? Как-то это все не вяжется друг с другом. Не вяжется…

– Елену Купцову по убийству Лукьяновой допрашивали?

– Фото ей показали. Она Лукьянову вроде как не узнала.

– Вроде как?

– Пойди пойми психованную. Екатерина Сергеевна, а она точно свихнулась! Заговаривается, все про какой-то лес бормочет, который то ли «в саду», то ли «сразу за садом заброшенным». Говорила, говорила, потом вдруг как завопит: «Убью всех его сук, вешать буду – сосен не хватит». Каких сосен? Вот как в жизни бывает – приревновала мужа к бабам и долой с катушек. А она ведь дочка какого-то министра молдавского бывшего, Лайкина Надежда про нее рассказала. Чтобы Гай этот клуб спортивный мог организовать, она квартиру продала, чтоб у него деньги были, в общем, на все ради него шла. Ради любви.

– А Лайкиной фотографию Лукьяновой показывали?

– Я предъявлял на опознание, она ее точно не знает. Сказала, такой у Гая вроде не было. То есть она не видела его с ней – а там уж… У него сейчас какая-то новая любовница, он ее накануне в спортклуб привозил. Зовут… вот я записал – Оксана. Шляпка у нее красная. Лайкина Надежда, даром что у самой шея набок свернута, а про нее с такой злобой, с таким ядом: мол, шляпку красную напялила, дура, думает, за девчонку так сойдет, а самой сорок лет, как и мне. Ну, то есть ей. Она за Гаем, хозяином своим, и за женщинами его шпионила. Утверждает – тоже ради любви.

РАДИ ЛЮБВИ…

Молодой старший лейтенант Должиков, кажется, и не понял, КАКУЮ ФРАЗУ он только что произнес так саркастически.

Зато Катя вспомнила – и сад, и подъезд. Залитую кровью лестницу, почтовые ящики, мешок в руках эксперта, заросшую крапивой канаву, нагнувшиеся до земли ветви яблонь, усеянные червивыми плодами, темную фигуру, всем своим весом налегающую на веревку, перекинутую через сук. ЕЕ лицо, изуродованное бешенством. Растрепанные светлые волосы, черную кожаную куртку, ботфорты.

ОНА оделась в ЕГО вещи, когда шла убивать – подумала Катя. Случайно ли это? И когда она – эта женщина, ЕГО жена, о которой они так мало знали, сошла с ума, спятила (если ЭТО действительно была потеря рассудка)? Когда убивала в заброшенном саду? Или в подъезде дома в Текстильщиках? Или, может быть, еще раньше? Гораздо раньше? Но если это так и она сумасшедшая, маньячка, убийца, так почему же на сеансы к знаменитому психологу-психотерапевту Деметриосу ходила не она, а ходил ее муж – Гай?

Ничего человеческого…

Ради любви…

Как понять, как совместить это?

Холодок страха, о котором Катя уже почти успела забыть, с которым, казалось, навек простилась сегодня ночью – такой счастливой, такой преступной, такой бурной, – этот легкий ползучий противный холодок страха воскрес из небытия.

Я ЗДЕСЬ, Я НИКУДА НЕ ДЕЛСЯ. Я С ТОБОЙ – ТВОЙ СТРАХ. Помнишь, деточка, Деметриос говорил: я такой, затаюсь, притихну, а потом в самый неподходящий момент…

– Он тут у нас, в сорок шестом кабинете, – сказал Должиков. – Гущин только что туда вошел, сам с ним хочет поговорить по поводу его жены.

Катя направилась по коридору к сорок шестому кабинету. И вот странность – пока шла мимо дежурки розыска, мимо коричневых дверей, мимо стенда завоеванных уголовным розыском спортивных наград, ей представлялось, что она… идет через лес. Вокруг не знакомые стены, а елки да сосны, кусты лещины, замшелый бурелом. А под ногами не рассох-шийся еще «щелоковский» паркет, а зыбкая тропа, которая то явится в чаще, то пропадет, то явится, то пропадет… А где-то далеко – на поляне, которую из-за деревьев не видно… господи, что же там на поляне… сосна? А под ней старый транзистор хрипит «милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви, наша лодка… сердцу хочется… и хорошей большой люб…»

Катя вспотевшей ладонью нажала на ручку двери под номером 46. Толкнула дверь и увидела ЕГО.

Гай сидел вполоборота. Полковник Гущин был за столом. Он, видимо, только что произнес какую-то фразу и теперь ждал ответа.

– Моя жена действительно ЭТО СДЕЛАЛА? – спросил Гай.

– Она задержана с поличным и обвиняется в убийстве и покушении…

– Она ЭТО СДЕЛАЛА? – повторил Гай.

И улыбнулся. Катя увидела его улыбку – удивленную, почти счастливую, радостную. Потом он начал смеяться – сначала тихо, затем все громче, громче, словно услышал что-то донельзя веселое.

Дверь заскрипела, Гущин, несколько ошарашенный реакцией свидетеля, подошел, распахнул, увидел Катю.

– Екатерина, ты ко мне?

Гай тоже увидел ее. Поднялся, все еще всхлипывая от смеха. Черный кожаный колет, широкие плечи, узкие бедра, серые глаза и эта легкая небритость…

Он улыбался, ноздри его трепетали, словно он чуял что-то чертовски приятное, новое, манящее. А потом его улыбка сломалась, превратившись в гримасу.

– Извините, Федор Матвеевич, я позже, – быстро сказала Катя и захлопнула дверь.

Резкий звук вернул ее к реальности. ЛЕС, ТРОПА, ОН – этот…

Что Деметриос о нем говорил? Какая у него паранойя?

– Видели его? – шепнул старший лейтенант Должиков. Оказывается, он все еще был здесь, рядом. – Там, когда мы с ним в ГАИ встретились, ну насчет проверки мотоцикла… Они в РУВД округа сидят – гаишники. Здание в конце двора, а во дворе, ну как у нас обычно – гараж и вольеры для служебных собак. Мы с ним шли через двор. И я… в общем, я заметил что-то не то… Вы, Екатерина Сергеевна, не говорите никому, не хочу опять дураком прослыть… Только НЕ ТО ТАМ ЧТО-ТО БЫЛО. Я это сразу почувствовал. Обычно чешешь мимо вольеров – собаки лают, из себя выходят. А тут затихли все. Мы идем, а они все у сетки – клыки оскалены, шерсть дыбом и молчат, не рычат, только смотрят остекленело… как будто мертвые они, как будто чучела набитые.

Глава 29

Ради любви

С допроса, а он продолжался долго, Гай сразу отправился к… Нет, все же какое-то время он сидел за рулем возвращенного ему джипа неподвижно, словно собираясь с мыслями, потом включил зажигание. Через двадцать минут он был уже у ворот той самой школы-гимназии.

Оксана Жуковская приехала туда за дочкой, которая после обычных уроков занималась еще и музыкой. Гай не стал подходить к ним, просто молча следил, как Оксана вывела девочку, как поймала частника.

После скандала в резиденции, после «неночевки» Владимира Жуковского дома, после визита в офис Деметриоса и разгоревшейся там перепалки Оксана жила словно в прострации и одновременно словно в горячке. Себя она очень жалела, свою погубленную, как ей казалось, молодость, свое беспросветное, как ей мнилось, «завтра». Семейная жизнь представлялась ей полным крахом, а муж… С некоторых пор, когда он находился в квартире, ей хотелось закрыться в спальне на сто замков, но в двери, увы, не было ни одного.

О крахе семейной жизни Гая она и не подозревала. Они вообще не встречались с того памятного дня. Правда, времени с тех пор прошло совсем немного.

И вот после допроса в милиции, продолжавшегося очень-очень долго, Гай приехал к ней. Он проследовал за Оксаной до самого дома, наблюдал, как она высаживала дочку, как забрала портфель, как набирала код в подъезде. Он дал ей еще четверть часа разобраться с домашними делами, а потом позвонил с мобильного. Тон Оксаны, когда она узнала, кто звонит, сказал ему многое, если не все.

– А я у твоего дома. Здравствуй.

– А я… я сейчас не могу, мы недавно приехали из школы, не сейчас… потом, позже… я не… Ну хорошо, я быстро… только переоденусь…

Сидя за рулем джипа, он заметил, что она вышла из подъезда с опаской, робко, но двор окинула взглядом с таким нетерпением, с такой надеждой: где же? Ну, где же?

Он вышел из машины, но подходить не стал, ждал, когда она подойдет сама. Это было что-то вроде дрессировки. В прошлый раз он показывал ей себя, а теперь… ну, теперь настал ее черед.

Оксана не узнавала сама себя: после звонка она металась по квартире как угорелая, красилась, кричала дочери: пообедаешь и садись за уроки! Кричала матери (теще Жуковского): мама, покорми ее, мне некогда, мне срочно надо уехать…

– А где же шляпка? Красная шляпка? – спросил Гай таким добрым, таким дурацким, таким товарищеским, таким сказочно-волчьим тоном, что она сразу же улыбнулась ему в ответ. Достала из сумки смятую красную шапочку и…

В салоне джипа он набросился на нее, как голодный зверь. Впился в губы, рванул кофточку на груди, задыхаясь от страсти, неся полную околесицу, жаркую, как лава, где «люблю», «не могу жить без тебя» чередовались с матом, с похабщиной, с полным бредом – лирическим в своем непотребстве.

Она только взвизгивала тихо, совсем по-собачьи, умоляюще: «Не здесь, только не здесь, Гай, я прошу… увези меня…»

Он не стал опускаться до банальной гостиницы и к себе – в пустую квартиру, хозяйка которой гостила в камере Матросской Тишины, – тоже не повез.

Он привез ее в Битцевский парк. Нет, конечно же, в лес. Съехал с аллеи, загнал джип в чащу у дохлой речушки, где когда-то в прошлом нашли самую первую жертву так называемого битцевского маньяка.

Был прозрачный сентябрьский вечер. Нити паутины сияли на солнце, дрожали, и желтизна была еще в новинку сочной зеленой листве. И здесь, в лесу, ему было уже не до смеха, как там, в кабинете розыска. Тут он мог сделать с ней что угодно, ПРИЧИНИТЬ ТОТ САМЫЙ ВРЕД, которого так страшился и о котором рассказывал психотерапевту. Он мог сделать все – и никто бы не догадался, никто бы не заподозрил. И концов бы даже не нашли много лет, как тогда, когда все искали тщетно, тупо искали битцевского маньяка.

Но ради любви он не мог причинить ей вреда.

Ради любви…

А может, все дело было в смешной красной шляпке из магазина «Zara»?..

Глава 30

Половина пути

Слухи распространяются с чудовищной силой, как вирус. Но на этот раз это был не слух, а точная информация. Игорь Деметриос узнал ее по телефону от следователя прокуратуры, который всего три дня назад беседовал с ним об ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ЭТОГО ЗАПУТАННОГО ДЕЛА. Но тогда ТЕ обстоятельства еще не были ЭТИМИ обстоятельствами, и та беседа была больше похожа на допрос, несмотря на то, что следователь прокуратуры давно был знаком с Деметриосом и даже несколько раз приглашал его «в процесс» в качестве консультанта-эксперта.

Сейчас же следователь просто позвонил по телефону и сказал: так и так, дружище, вот такие дела у нас, такие пироги, и ваша мудрая консультация снова нужна. Закончив разговор, Деметриос вышел в приемную и по испуганному красному лицу секретарши Ираиды Викторовны понял, что она в курсе, она подслушивала и теперь тоже знает: убийцей оказалась жена Гая – та самая энергичная светловолосая Елена Константиновна, которая приезжала сюда в офис по поводу «странностей» мужа и даже любезно привезла его медицинские документы и результаты обследования.

В этот день, точнее, вечер Игорь Деметриос крепко выпил в баре на Новом Арбате. Потом зашел в игорный клуб. А ночью ему приснился сон.

Сердце колотится у него в груди. А сам он осторожно и ловко ползет по стеклянной отвесной стене «Swiss-otel», похожего на торчащий из многострадального чрева столицы член с набалдашником. Черны небеса, и бездна полна огней, ветер свистит в ушах. Не сорваться ему помогает надежное альпинистское оборудование. На крыше он оставляет его, извлекает из кармана что-то крохотное и мятое. И ждет, когда это расправится, увеличится в объеме, примет нужную форму. Он ждет, ощущая себя могущественным и грозным и чертовски сексуальным в облегающем черном комбинезоне. Крохотное и мятое становится большим автоматически надувающимся раскрывающимся презервати… дельтапланом. И на этом аппарате так приятно взлететь с ублюдочной крыши.

Бесшумный полет…

Кто не летал во сне – тот не поймет…

А впереди – Темза, мост Ватерлоо, Нил священный, кремлевские башни, рубиновые звезды и снова бездна полна огней. И вновь ветер свистит в ушах. А в сердце приказ: ты должен выполнить задание, ты – чертов барабанщик…

Дельтаплан остается на крыше Большого Кремлевского дворца, к окну надо спуститься на крепкой веревке. И вот уже залы, залы, залы, а вот и та самая спальня, где спал Бонапарт. Кровать под балдахином, там и сейчас кто-то лежит. Кто-то… в этом и состоит задание, приказ… Не видя себя со стороны (видеть означает признаки шизофрении), но ощущая, Деметриос бесшумно подходит (скользкий паркет, мягкий ковер), откидывает одеяло и… находит в кровати французского президента. Треуголка рядом на подушке. «Марсельеза» – труба архангела: «Отречемся от старого ми-и-и-ра…»

Провал операции.

ПРОВАЛ????

«Сегодня начинается официальный визит президента Франции Николя Саркози в нашу страну…»

Радиочасы, будильник включился, как «Сити-FM», а может, как «Эхо Москвы» или как «Радио-дурь» – черт их разберет в этот ранний час.

Деметриос сел, потянулся за сигаретой. Провал… Это было во сне, идиотский сон.

«В Кремле сегодня состоится заседание Совета безопасности, на котором будут обсуждаться проблемы оборонного комплекса. Все больше подтверждений находится тому, что на должность вице-премьера, курирующего вопросы оборонного комплекса и новейших военных технологий, будет назначен Алексей Жуковский, который до этого успешно возглавлял…»

Деметриос выключил радиочасы. Сны… Странно, что на свои собственные сны у него никогда не хватало времени, чтобы толком в них разобраться.

На пять часов вечера у него был назначен новый совместный сеанс. И весь день он томился ожиданием, терялся в догадках: явится ли на этот сеанс после всего, что случилось, Гай. Явится ли Ермаков, ведь, по информации следователя, он тоже принимал в этих последних событиях самое активное участие – фактически это он задержал жену Гая…

С трех он закрылся в своем кабинете. И намеренно не выходил в приемную, даже когда внизу звенел звонок. В приемной суетилась секретарша Ираида Викторовна. И вот без четверти пять она заглянула к нему:

– Игорь Юрьевич, они собрались.

– Все?

– Все. И он… представляете, он тоже там. – Ираида Викторовна округлила глаза.

– Скажите им, пусть заходят.

Они вошли, поздоровались и вот уже расселись. Деметриос оглядел их. Гай… у него вид, словно ничего не произошло, словно это и не с ним… конечно же, не с ним, но это же его семья…

Деметриос набрал в легкие побольше воздуха. Что они хотят? И что он хочет от них? Денег? Ясности? Исцеления? Но он же до сих пор так до конца и не понял, в чем их нездоровье. Он выстраивал себе психологическую модель, гипотезу, а иногда просто пытался угадать, но…

Кто они? Ермаков – он сидит ближе всех. Изнасилованный в детстве старшими подростками, переживающий эту травму все последующие годы остро и болезненно, не способный забыть это, потому что насилие разбудило, вскрыло, как нарыв, его истинную природу гомосексуалиста, с которой и шагать бы ему по жизни… Сопротивляющийся очевидному, бегающий за каждой юбкой, флиртующий с девицей даже в приемной психотерапевта… Сломанная игрушка… «Ты просто сломанная игрушка, – думал Деметриос. – А я-то собирался писать о тебе в своей диссертации, воображая, что твой случай редкий, уникальный. А ты просто самый обычный латентный гей, каких тысячи, и, на свою беду, не хочешь, боишься это признать».

– Ну, как успехи? – спросил он.

Ермаков, который только сегодня утром выдержал от жены, от своего Жабика жестокую сцену ревности со слезами и упреками за то, что не ночевал дома, рассеянно улыбнулся. Он смотрел на Гая, сидевшего напротив.

Гай… Воображающий себя бог знает кем параноик, которого по странному стечению обстоятельств бог наградил редкой красотой и потрясающим магнетизмом для противоположного пола, и не только для противоположного… хм… Кем же была твоя жена, что так внезапно оказалась в глазах правосудия убийцей и маньячкой? И почему я, дипломированный психолог, не раскусил ее, не понял ее внутреннего состояния? Мне не было до нее дела, потому что я был занят тобой, параноиком, а ее – истинное чудо из области психиатрии – я пропустил, прошляпил…

И третий из этой жалкой троицы – Жуковский-младший, барабанщик из отряда шизанутых. На его личности и ее внутренних противоречиях я пытался вывести модель целого поколения. Вы только вдумайтесь: целого поколения! А ты оказался просто придурком, понятным даже собственной жене как открытая книга – ненавистником, завистником своего брата, которого знает весь народ, которого ежедневно показывают по телевизору, который, возможно, вскоре возглавит оборону нашей бедной закомплексованной отчизны и поведет ее – отчизну или оборону – это без разницы, к новой великой цели, к новым свершениям, к занятию достойного «адекватного» места в меняющемся «многополярном» мире.

С ним, твоим знаменитым братом, мне как психологу было бы во сто крат интереснее общаться, чем с тобой, искореняя твою с детства взлелеянную ненависть и зависть. Только такие, как твой брат, не нуждаются в услугах мозговеда. А ты…

– Ко мне приходила ваша жена, Владимир, – мягко сказал Деметриос Жуковскому. – От нее я узнал, что у вас была ссора и причиной стал ваш брат.

Услышав про «брата-причину», Гай повернулся к Жуковскому.

– Уже успела донести? – Жуковский покачал головой. – И я же еще виноват оказался.

– Она была очень обеспокоена, расстроена, нервна. Вы не ночевали дома.

– Мне моя тоже такое устроила, когда я припозднился, – криво усмехнулся Ермаков. – А что – срочная работа… И вообще… в конце концов, я свободный человек, мужик… Как поступать в такой ситуации, Игорь Юрьевич? Врать – да?

– Можно и соврать, иногда это помогает в супружестве, но… Владимир, – Деметриос гнул свою линию, – в вашем случае… вы не должны переносить свое негативное отношение к брату, вашу ненависть к нему на жену свою – она же не виновата.

Начинать сеанс с Жуковского ему было легче, чем, например, с Гая. О чем он мог его спросить: что вы почувствовали, узнав, что ваша жена – убийца? Как вы к этому относитесь?

– Она виновата, – буркнул Жуковский.

– Почему? В чем?

– В том, что она стерва. Редкая стерва. Знаете, – Жуковский обвел взглядом своих слушателей, – я женился на стерве, сам такую выбрал. И они очень подходят друг другу – моя стерва и мой известный всей стране братец.

– А ваш брат что, артист? – спросил Ермаков.

– Его брат Алексей Жуковский, – сказал Деметриос. – Тот самый, да-да.

– Политик, что ли? Ну и ну, – Ермаков усмехнулся. – Не отказался бы я от такого родственника.

Жуковский встал. Подошел к окну. У него был такой вид, что он вот-вот сорвется. Деметриос заметил это, заметил он и взгляд, которым наградил Жуковского Гай – странный взгляд, как будто оценивающий.

– А я тут на днях снова листал нашу чудную повесть – «Судьбу барабанщика», – словно и некстати заметил Деметриос. Фраза повисла в воздухе. – И знаете пришел к какому выводу? Это рассказ не столько о судьбе ребенка, сколько о подвиге, о жажде подвига. Если отбросить всю идеологию, всю трескотню… Это почти что античная трагедия. В детстве вам ведь хотелось совершить что-то этакое, героическое…

– А кому этого не хочется в детстве, – за Жуковского ответил Ермаков.

– Там, на той даче, в старом саду, где вы прятались мальчишкой, где вам казалось, что вас никто не найдет, никто не побеспокоит… вы мечтали, признайтесь, вы ведь мечтали, что вот совершите что-то такое героическое, как ваш барабанщик, и тогда все – и ваши родители, и ваши одноклассники и учителя поймут, что вы не только ни в чем не уступаете брату, но и превосходите его в храбрости, в силе. О чем еще мечтают мальчишки, как не о превосходстве? А оружие, тот пистолет… о котором вы в прошлый раз так эмоционально говорили, он являлся для вас неким символом, фетишем этого превосходства…

– «Браунинг», – сказал Жуковский не оборачиваясь.

– Что?

– Пистолет «браунинг».

– Это для вас существенно? Скажите, Владимир, а своему брату тогда, в детстве вы говорили об этой своей заветной мечте?

– О какой еще мечте?

– Совершить подвиг – ну не знаю, спасти кого-то на пожаре, вытащить тонущего из воды, поймать, наконец, шпиона, как ваш герой-барабанщик. О чем еще мечтают в десять лет? Чтобы вырасти в глазах всех до небес и наконец сравняться с тем, кто является эталоном, кого всегда хвалят, с тем, кому завидуешь до слез, одновременно ненавидя и обожая?

– Мне давно уже не десять. Мне сорок два года. И мне нет нужды что-то кому-то говорить, потому что сейчас говорят за меня – доносят, перетолковывают, шепчутся за моей спиной, обсуждая мои поступки, мое поведение. Моя жена… когда она была тут, у вас, она ведь спрашивала – нормален ли я? – Жуковский подошел к сидящему в кресле Деметриосу. – Ей не терпится услышать официальное подтверждение того, что я псих, потому что у нее сразу будут развязаны руки и совесть мучить перестанет.

– Ха, моя жена тоже считала, что я… ну не то чтобы полный псих, но близко… Это она ведь настояла, чтобы я сюда ходил, – хмыкнул Гай. – А знаете, какую штуку она тут отколола? Скажу – не поверите. Убила!

Жуковский вздрогнул.

– Я встречался с одной, а она нас выследила. Дождалась девчонку мою в подъезде и… Не верите? Я вчера в милиции был, там мне сказали. Мою жену поймали, когда она Надьку пыталась прикончить. Надька у меня работает секретарем, бумажки подшивает, счета… Я с ней ни разу никогда. И мыслей даже таких не имел, она не в моем вкусе. А жена и ее приревновала… Пыталась убить. Что смотрите? Не верите? Ты вот что уставился? – Гай резко обернулся к Ермакову. – Думаешь, не знаю? Мне следователь сказал, скрывать не стал, кому я всем этим дерьмом обязан… Только как ты там, на Узловой, оказался, интересно? Я ведь сюда сегодня не к вам, Игорь Юрьевич, приехал, я вот на него – героя хотел взглянуть.

Он поднялся. Встал и Ермаков.

– Вы сказали – Узловая? Это случайно не по Киевскому шоссе? – тревожно спросил Жуковский.

– По Киевскому, – ответил Ермаков.

– Дача, где я жил… она как раз там и была. Мать после смерти отца ее продала. Надо же… Я там пацаном каждую тропку знал. Мы там с Алешкой… – Жуковский запнулся. – Ваша жена, Гай… раз ревновала, раз на такое пошла из-за вас, значит… вы не безразличны ей. А моя… она же только и ждет, чтобы я сдох или с собой покончил. Тогда руки у нее будут развязаны. И она уйдет к нему, женит его на себе. Братца женит… Просто развестись – неудобно – слухи, пресса, его карьера, номенклатурный прессинг, а вот если я сдохну и она станет вдовой, то…

– Вы городите чушь, – резко оборвал его Деметриос.

– Это вы городите чушь, доктор. Уши у нас опухли от всей этой вашей зауми. А я… мне не надо объяснять. Я и так вижу. Я знаю! Она думает только о нем. Она вообще изменилась до неузнаваемости. Мобильник свой от меня прячет, чтобы я не понял, что он ей звонил… Да вы ее лица не видели. Все можно понять по лицу… Она вам сказала, что мы поссорились? А это была не ссора. Я привез ее к нему. Сам привез, отдал. А она домой вернулась. Потому что так – вот так – это им не подходит. Ему ТАК жениться не к лицу. А вот если бы я сдох, то… То все для них отлично бы устроилось. Только они ошибаются, крупно ошибаются, я подыхать пока не собираюсь. Скорее уж… – Жуковский неожиданно истерически всхлипнул, – скорее уж кто-то другой в ящик сыграет.

– Успокойтесь, выпейте воды, – Деметриос протянул ему стакан с минералкой. – Вы не правы, заблуждаетесь, но сейчас мы не будем об этом говорить, вам надо успокоиться. Нам всем надо успокоиться. И вам, Гай… Мне жаль, что в вашей семье такая беда, но что поделаешь, нужно с этим жить, нужно бороться. Для начала наймите для вашей жены хорошего адвоката. Да, сегодня, видимо, не самый лучший день для сеанса. И поэтому мы сейчас закончим. Я вас только очень прошу об одном. Я бы не хотел, чтобы вы прерывали курс. Мы с вами прошли уже половину пути и кое-что важное прояснили для самих себя, хотя не обошлось и без потерь…

Жуковский из кабинета прошел в туалет. И долго не выходил оттуда. В туалете хлестала из крана вода. Ираида Викторовна чутко прислушивалась к ее шуму. Когда Гай и Ермаков покинули приемную, она шепотом спросила у Деметриоса: скопировать ли ей запись сеанса (как всегда, сеанс записывался на диктофон).

Жуковский покинул офис последним. Деметриос наблюдал из окна, как он садится в свой «Фольксваген».

«Фольксваген» тронулся с места, медленно двинулся по Калашному переулку вниз, в направлении Нового Арбата, и на перекрестке внезапно остановился, замер. Как будто в баке разом кончился бензин или же у его водителя случился сердечный припадок. Но это было ни то и ни другое. Причина остановки была поистине НЕВЕРОЯТНОЙ.

Глава 31

«Браунинг»

Владимир Жуковский плюхнулся на сиденье «Фольксвагена», включил зажигание. Машина лениво поползла по переулку. На сиденье рядом лежал плащ и портфель. И что-то еще там было.

Жуковский нехотя глянул. И тут же судорожно нажал на тормоз. НА СИДЕНЬЕ ПОВЕРХ ПЛАЩА ЛЕЖАЛ НЕБОЛЬШОЙ АККУРАТНЫЙ ЧЕРНЫЙ ПРЕДМЕТ. ЭТО БЫЛ «БРАУНИНГ».

Жуковский почувствовал, что ему нечем дышать, хотя окно в машине было открыто и вечерняя свежесть не могла сравниться ни с каким «климат-контролем». Казалось, это какой-то фантом, видение. Жуковский даже зажмурился: вот сейчас все пройдет. Но ЭТО не прошло, не исчезло. Он коснулся рукоятки, ощутил холод металла. «Браунинг» не привиделся, он был пугающе реален. Больше того: «Жуковский» СРАЗУ ЕГО УЗНАЛ. Это был тот самый «браунинг»…

Сотни раз он брал его в руки – ТАМ, ТОГДА, извлекая из тайника в серых камнях, развертывая завядшие лопухи, вдыхая этот ни с чем не сравнимый запах оружейной смазки. Это ТОТ САМЫЙ «БРАУНИНГ», и вот доказательство – на левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек выщерблен.

Жуковский ощутил пальцами эту щербинку, этот изъян. Ему захотелось выскочить из машины – потолок давил его. Но «браунинг» – воображаемый, книжный, а ныне такой реальный, плотно лег в его ладонь.

Он проверил обойму. Там было шесть патронов – КАК ВСЕГДА, ШЕСТЬ – седьмого патрона недоставало.

Господи боже, оружейная смазка… Он испачкал руки… Поискал глазами, чем бы вытереть их – сорвать пук травы, он всегда так делал – ТАМ, ТОГДА, в том заброшенном ничейном саду. Он был за рулем своей машины и одновременно снова там – в двух ипостасях, в двух возрастах: зрелом и юном. И содранная коленка, намазанная зеленкой, саднила. И солнце припекало сквозь кроны старых яблонь. Солнце… А тут темень сгущалась, и горели огни витрин. Из шашлычной на углу Калашного выходили сытые посетители, рассаживались по машинам, разъезжаясь домой.

И надо было как-то завершить, КОНЧИТЬ ВСЕ ЭТО. Выбраться из укрытия в камнях, выйти на тропинку, потому что там уже слышались знакомые шаги, родные шаги. Выйти, вскинуть пистолет – только и всего-то, – вскинуть, как он делал это сотни раз в злых своих снах, и нажать на спусковой крючок этого чудесного грозного «браунинга», книжного, выдуманного когда-то…

Выдуманного… Тогда что же ЭТО, что так покойно и ладно лежит сейчас в руке? Тогда что же ЭТО, что так искушает? Откуда оно взялось?!

Жуковский ощупал оружие так, словно он был незряч и только пальцы могли уверить его. Дуло, рукоятка, изъян – щербинка. Шесть патронов… Опять шесть, всегда шесть…

В салоне «Фольксвагена» резко и настойчиво зазвонил мобильный. И это было ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС, потому что ТАМ, ТОГДА, в заброшенном ничейном саду, ни о какой сотовой связи еще и не слыхали.

Глава 32

Аппаратура

Уверить себя, что она занята только работой, одной лишь работой и ничем иным, Кате было сложно. Но она себя уверяла, заставляла поверить. В розыске просматривали все изъятые в районе станции метро «Новокузнецкая» и Пятницкой улицы записи с уличных видеокамер. Больше половины из них зафиксировали момент перестрелки и погоню за мотоциклистом. Изображение изучалось под разными ракурсами и так и сяк, увеличивалось, замедлялось, но личность таинственного мотоциклиста по-прежнему оказывалась неустановленной. С маркой мотоцикла тоже было не все просто. Это был «Харлей-Дэвидсон», однако модель на расплывчатых видеокадрах выглядела нечетко. И сыщики до хрипоты спорили, то ли это softail (такой был у Купцова-Гая), то ли модель VRSC дрэг-краузер.

Катя смотрела записи вместе со всеми, а вспоминала события на Узловой. Нет, прав был старший лейтенант Должиков – ВСЕ как-то не вязалось в этом деле. ЭТО дело, судя по всему, никогда не было единым, события и факты распадались на отдельные части. И если мотивом убийства Лолиты Вахиной и покушения на жизнь секретарши Надежды Лайкиной была женская ревность, то что служило мотивом убийства Вероники Лукьяновой и событий, разыгравшихся у станции метро «Новокузнецкая»?

– Катя, вам звонят, – сообщил один из оперативников.

Катя взяла трубку: ба! Драгоценный. Она говорила как ни в чем не бывало. Привет, Вадичка… Да, да, ну конечно… И я скучаю… Отпуск? Какой отпуск? Мой? А… нет, знаешь, Вадик, меня пока в отпуск не отпускают. Драгоценный на том, «немецком» конце света разозлился:

– Что-то тон у тебя того, зайчик…

– Как это «того»? – спросила Катя.

– Мечтательный больно. И лживый! Ты чем это там без меня занимаешься, а?

Катя, закончив разговор, вздохнула. Чем я занимаюсь… Смотрю видеозапись, где ни черта не поймешь, пытаюсь думать о наших убийствах, а думается все как-то о…

Мобильный запел – заиграл фокстрот из «Дживса и Вустера», который Катя недавно для себя скачала.

– Да?

– Привет.

– Здравствуй.

Мечтательный тон? Ну уж нет, самый обычный, равнодушный, подумаешь – и не ждала я вас! Я пленками занята, мыслями умными о том, как ВСЕ ЭТО РАСКРЫТЬ. А вы, дорогой, просто ночное приключение, мимолетная связь, слабость…

– Увидимся сегодня? Я вечером на сеансе.

– Женя, я… нет, я занята.

– Ах, ты занята!

Катя опешила: а это что за тон? Нервный, «рваный» какой-то.

– Кокетничаешь? – спросил Ермаков совсем уже другим тоном, более спокойным. – Конечно, теперь самое время. Убила меня.

– Как?

– Наповал. Или ночь не в счет?

Катя вдруг вспомнила, что ей говорил Деметриос. Разочарование… разочарование впереди.

– Послушай…

– Не желаю ничего слушать, буду ждать в семь на том же месте, на Никитской. Поедем в самый лучший ресторан ужинать, пить шампанское. Потом куда-нибудь в клуб танцевать. А хочешь, в Питер махнем на машине?

– Я не могу в Питер.

– Я тоже не могу. Ну и что? Ну и что с того?! – Ермаков снова повысил голос: – Я хочу тебя видеть.

В кабинет зашел полковник Гущин. Выяснять отношения при начальстве было неловко, поэтому… нет, может, и не только поэтому Катя быстро сказала:

– Ну хорошо, в семь. Тут пришли, я не могу больше разговаривать.

– Должиков только что сообщил из Склифосовского… – объявил Гущин, – он там дежурит сегодня, фигурант в себя пришел. Врачи разрешили с ним недолго побеседовать. Я еду туда.

– Федор Матвеевич, возьмите меня с собой, – взмолилась Катя. – Я там мешать вам не буду, в коридоре у палаты постою.

– Екатерина, я же предупреждал тебя и весь ваш пресс-центр: об этом деле в печать пока ни слова!

– Это не ради публикации, просто… у меня такое чувство, что этот раненый, он нам сейчас все расскажет. И все раскроется, объяснится.

Катя, как всегда, по вредной репортерской привычке своей торопилась, снова мчалась, летела впереди паровоза.

Они приехали в институт Склифосовского. Но ничего не «раскрылось», а лишь еще больше запуталось.

Фигурант по-прежнему находился в реанимации. Туда к нему пустили только полковника Гущина и старшего лейтенанта Должикова с диктофоном.

– Как ваша фамилия? – спросил Гущин.

– Карпов… Геннадий, – фигурант говорил еле слышно. Должиков в первое мгновение даже не узнал его – так он изменился.

– Вы помните, что произошло?

– Н-нет… я в больнице?

– Да, вы в больнице. На вас напали, ранили. Где вы живете, ваш адрес? – Гущин видел: беседа в любой момент может оборваться.

– Школьная 7, дом наш, еще родительский… Щербинка…

– Это Подольский район. А квартира? – спросил Должиков. – Квартира, по поводу которой вы звонили Лукьяновой Веронике… Вы помните Лукьянову?

– Она мне деньги должна, – слабый голос фигуранта окреп, – деньги за съем, я… я же вспомнил, я за деньгами поехал… встреча на «Новокузнецкой»!

– А где эта квартира? Где расположена? Адрес? – Гущин наклонился к фигуранту.

– Садовая…

– Садовая какая? Кольцо?

– Кудринская, 56, на шестом этаже. – Голос фигуранта еле-еле теплился, как огонек. – Я сдал через Интернет… Она аккуратная баба, платила хорошо, в срок… Замок только свой сразу поставила, я сначала не хотел, противился, но она семьдесят тысяч обещала… А потом месяц прошел, ни денег, ни звонка, я ездил, там дверь новая – железная, я уж хотел к участковому… Мы с женой разошлись, я в фирме работаю – инженер-электрик, квартира эта моя, двухкомнатная, родительская еще, я сдать решил на лето… пока на даче был, строился…

– Адрес пробей по-быстрому, – скомандовал Гущин, когда сестра выпроводила их из реанимации: все, достаточно разговоров, раненому нужен покой.

Катя на Садовую отправилась вместе со всеми. Решено было немедленно проверить квартиру, которую снимала Вероника Лукьянова. Дом углом выходил на кольцо. Фасад его облепляли леса: проводился косметический ремонт, укреплялись балконы, подмазывалась штукатурка.

Однако вскрыть квартиру, ключи от которой находились бог весть где (ведь дома у Лукьяновой их так и не обнаружили), оказалось не так-то просто. Пока звонили в местное отделение милиции, разыскивали участкового, связывались с ДЭЗом, приглашали понятых, потом ждали группу из отдела спецтехники, которая должна была распотрошить железную дверь, сделанную на совесть, прошло много времени.

Визг пилы, лязг металла…

Катя оглохла от этого шума. Но пенять было не на кого, она сама вызвалась, надо было терпеть, ждать.

Наконец с дверью было покончено. Открылась темная прихожая, ободранные обои. У порога и возле двери в комнату стояли оранжевые пластиковые канистры. В квартире пахло бензином.

– Осторожно, пока никому не входить. – Гущин потянул носом. – Что тут, автомастерская, что ли, на дому?

Но это была не автомастерская. Из-за плеча Гущина Катя увидела комнату: большое окно без штор (квартира на шестом этаже была угловой, и окна выходили на Садовое кольцо), стол у окна, на нем два ноутбука – оба в рабочем состоянии, их мониторы светились. На колченогой тумбочке рядом стоял какой-то темный ящик – там горела рубиновая лампочка. Это была какая-то аппаратура, и она работала – в этой затхлой пыльной комнате, где явно давно уже никто не жил.

Посреди комнаты на полу лежала картонная коробка. Гущин осторожно подошел, заглянул и изменился в лице.

– Все назад. Я сказал – назад! Не входить! Спускайтесь вниз, во двор. Должиков, звони в главк, вызывай взрывотехников. Немедленно!

В коробке были какие-то провода и еще что-то. Это Катя успела разглядеть, потом один из оперативников вытолкнул ее на лестничную клетку.

Через четверть часа во двор дома с воем въехали пожарные машины, прибыло милицейское подкрепление. И здесь, как и в Текстильщиках, двор оцепили. Но тут в довершение всего началась принудительная эвакуация жильцов из квартир.

Серые от страха лица…

Невнятные объяснения…

Катя ожидала развязки внизу вместе со всеми. Гущин поручил ей встречать группу взрывотехников подмосковного ОМОНа. Одновременно с ними во двор въехала еще одна служебная машина. Катя подумала, что это МЧС, но это были сотрудники ФСБ.

А потом час тек за часом. Начало смеркаться. Жильцы дома толпились в арке, тревожно переговариваясь между собой.

– Там взрывное устройство и при нем датчик электронный, сенсорный, – шепнул Кате Должиков. – И бензина в канистрах полно, если рванет, то ни соринки не останется целой.

Только в десятом часу с «разминированием» было покончено. Канистры вынесли все до одной. Можно было снова подняться на шестой этаж. Когда Катя переступила порог квартиры, там уже вовсю работали эксперты-криминалисты. Ноутбуками и непонятной аппаратурой занимались сотрудники ФСБ.

– Это мощное приемное устройство, ловит сигналы через спутник, – услышала Катя резюме по поводу аппарата с рубиновыми лампочками. – А с программой проблемы. Здесь система защиты, доступа к информации нет, чтобы получить доступ, надо будет еще повозиться.

Глава 33

Высоко

О том, что ее ждут «в семь на том же месте», Катя не забыла. Просто, когда она услышала фразу «там взрывное устройство», реальность стала какой-то другой. И все сразу отошло на второй план.

Обошлось…

Оперативная машина розыска подбросила Катю до дома. Было уже без малого полночь. Звонить, объясняться с человеком, который женат… А стоит ли?

Дверь подъезда, шаги за спиной. Катя обернулась.

– Ну что, спокойной ночи?

– Женя? Прости… я не смогла, нам пришлось срочно уехать по делу.

– Нам – это типам, которые были с тобой в машине сейчас?

Он стоял широко расставив ноги, нагнув голову. Катя смотрела на него, как будто видела впервые. Несколько встреч, день-ночь, та ночь. А что, собственно, она знает о нем? То, что сказал Деметриос. И то, что он сам счел нужным сообщить ей. И еще то, что она чувствует, когда он вот так близко, рядом…

Он открыл дверь своей машины:

– Садись.

– Зачем? Куда?

Она и охнуть не успела, как уже сидела рядом с ним. А машина мчалась по Фрунзенской набережной.

– С ума сошел?

– Ты это уже мне говорила, не повторяйся. Я никогда не отказываюсь от своих планов. Даже если что-то их нарушает.

– Что случилось?

– Ничего.

– Женя, я же по твоим глазам вижу.

– А какие у меня глаза должны быть, когда я… как дурак, как идиот, – Ермаков стукнул по рулю кулаком, – два часа там… все ждал… Ты это нарочно со мной?

– Женя, я же на работе была!

– Знаешь, только сказок мне не надо.

– Да там дом чуть не взорвали!

– Какой еще, к дьяволу, дом?

– На Садово-Кудринской квартира была напичкана взрывчаткой и канистрами с бензином. Мы ее проверить хотели, а там… И вообще, кто ты такой, чтобы орать на меня?

– Кто я такой?!

– Да, кто ты такой? И куда мы едем?

– Увидишь.

Это было объявлено совершенно иным – спокойным, довольным тоном. Катя так и подскочила. Шуточки в полночь?

– Приехали, давай руку.

Они стояли перед дверями гостиницы на Красных Холмах. Сияющая огнями башня, огненный купол Дома музыки. Великолепный холл. После ВСЕГО – после всех этих квартир, грязных дворов, запущенных, заросших садов, гнилых хибар, разбитых тротуаров, страха, крови, взрывчатки…

Ермаков что-то объяснял портье на ресепшн. В руках у него была картонная коробка – точно такая же, как и там…

Портье сверился с компьютером и вручил Ермакову ключ. Лифт бесшумный – вверх, вверх… И вот уже горничная-коридорная ведет их.

Огромное панорамное окно во всю стену простор-ного номера на двадцать восьмом этаже – окно, как экран, а за ним мириады ночных огней.

В картонной коробке что-то звякнуло. Это были бутылки с шампанским.

– Это все… что это?

– Нравится?

Стены цвета кофе с молоком, мраморная ванная комната, кровать, как футбольное поле, фрукты в вазах и такой вид на Москву, что дух захватывает.

– Ты кто вообще такой, эй? – тихо спросила Катя.

Он подошел сзади, обнял.

– Так, псих один, ты же знаешь. А это все наша фирма снимает здесь для зарубежных партнеров. А когда их нет, сотрудники могут снять со скидкой – фирма платит. Это что-то вроде бонуса.

– Бонуса?

Он не ответил, поднял ее на руки.

Высоко…

Огни…

Башня из стекла, двадцать восьмой этаж, панорама. По отвесной стеклянной стене, крепко привязанный страховочной лонжей, вниз головой, как шустрая букашка, семенит человечек в котелке и мешковатых брюках, машет тросточкой… И никаких вам страхов, никаких тайн и взрывных устройств – мягкий свет ламп, шелковые простыни.

Ах как, оказывается, просто «плясать на костях»! Милый, мудрый психолог Деметриос – вы правы, это, оказывается, совсем несложно…

– Ты что? – Он провел ладонью по ее лицу.

– Дом чуть не взорвали.

– Где?

– Там, на Садовой… Кудринской, – Катя глупо хихикнула.

– А я ждал тебя, бесился страшно.

– Там, в комнате, такая же коробка, как твоя, а в ней тротил… или пластид, – Катя уже не могла удержаться от смеха.

– Я убить был готов… думал – все, конец, ты нарочно не пришла…

Смех. Они заходились от смеха на постели величиной с футбольное поле.

– Мы ненормальные, – прошептала Катя.

Он плеснул из бокала себе на голую грудь. Никакого томатного сока, никакой крови – шампанское.

– Мы ненормальные.

– Ну и пусть. Наше здоровье!

Башня из стекла, постель под облаками. Он был весь горячий, как будто у него поднялась температура. Он словно хотел что-то доказать. Хотя куда уж дальше, больше, сильнее, круче, нежнее было доказывать?

Высоко-высоко…

Далеко…

Не здесь – там, на Холмах.

Глава 34

Стреляные гильзы

Утро было туманным и дождливым. Как будто погода спохватилась и решила показать свой осенний норов. В воздухе висела сырая пелена, и капало, капало беспрестанно отовсюду – с крыш, с веток деревьев…

Ненастье лучше было пережидать дома, но Витя Ивановский – студент четвертого курса биофака, крепкий, спортивный юноша, имел правило начинать свой день с обязательной утренней пробежки и не делал для себя поблажек ни в дождь, ни в мороз.

Бегал он обычно на Воробьевых горах – два с половиной километра туда и обратно – как раз от смотровой площадки до огороженной территории так называемой виллы приемов.

В это утро, напялив непромокаемую ветровку, низко надвинув капюшон, он уверенной рысцой спустился по аллее со смотровой площадки к набережной, а затем углубился в безлюдный Воробьевский парк, вдыхая сырую пряную свежесть. Он преодолел уже половину пути, как вдруг…

Странное это было ощущение. Он даже остановился, с недоумением оглядываясь по сторонам. Все было тихо. Асфальт под ногами был мокрым и сиял, как зеркало. Земля по обочинам раскисла, а трава была яркой, зеленой, совсем не осенней. И птицы не пели. Только капало с веток – кап, кап, кап…

Студент Ивановский знал эту дорогу как свои пять пальцев – носился здесь как угорелый каждое утро, но сегодня…

Что-то было не так сегодня на Воробьевых горах. Кап, кап, кап… Хрустнула ветка. Студент обернулся – никого. Он был один, и деревья обступали его стеной. Дальний конец аллеи терялся в тумане.

И опять хрустнула ветка.

– Эй, кто здесь? – крикнул студент, стараясь, чтобы голос его звучал как ни в чем не бывало. – Какого черта?!

Он подождал, стараясь вернуть сбившееся дыхание в прежний ритм. Действительно – какого черта, чего это он испугался так вдруг?

Он двинулся вперед по аллее. Но уже без прежней беззаботной прыти. СТРАННОЕ ОЩУЩЕНИЕ не покидало его: тебе не надо сюда, лучше поверни назад. Это утро не годится для пробежки.

Но он лишь упрямо наддал хода. Капало с веток, капюшон ветровки промок.

Он проделал уже больше половины своего обычного маршрута, как вдруг буквально наткнулся на стоявшую посреди аллеи машину. Это была черная иномарка, дверь со стороны водителя была распахнута настежь.

Студент медленно обошел машину, отметил, что это «Фольксваген», заглянул в салон. Ключи зажигания торчали в приборной панели.

– Эй!

В выбоинах асфальта копились лужи, и одна из таких лужиц была у самой двери машины. Студент отступил, чтобы окончательно не промочить кроссовки, и тут только смекнул, что вода в лужице какого-то странного цвета – бурого. Бурые потеки, как нити, тянулись к обочине. В серой мокрой пелене только и можно было различить кусты… и еще что-то…

Студенту Ивановскому на мгновение показалось, что там, в кустах, притаилось какое-то животное, зверь, залегший в засаду у охотничьей тропы, подстерегающий в тумане вот таких одиноких бегунов. Страх ударил в голову, как вино, надо бежать, бежать прочь, не оглядываясь, изо всех сил прочь отсюда. Но Ивановский не поддался этому почти суеверному страху. Он нагнулся, раздвинул кусты и…

Мертвое тело, скорчившееся в агонии. А рядом – пистолет: черный, с ребристой рукояткой.


Катя шла по коридору розыска. Утро… дождь… Москва с высоты птичьего полета… Быстрая, почти мгновенная смена декораций. Проснуться на двадцать восьмом этаже и, не вставая с постели, увидеть целый город у своих ног.

Зеленая ковровая дорожка… В главке только недавно постелили новые дорожки на всех этажах. А там, на двадцать восьмом… Господи, чем же ВСЕ ЭТО закончится? Только не надо, не надо, не надо никаких обещаний, объяснений и клятв. А никто и не думал клясться. И про вечную любовь тоже не было ни слова.

Чем же все это закончится?

Дверь кабинета Должикова была открыта. Катя увидела старшего лейтенанта за столом, какого-то полного мужчину в очках напротив, а рядом с ним Гая. Он сидел спиной, но тут же обернулся. Услышать Катины шаги в коридоре он не мог, новая дорожка глушила шаги, и тем не менее обернулся мгновенно – всем корпусом, как будто почуял.

– Доброе утро, Екатерина Сергеевна, – хрипло сказал старший лейтенант Должиков, увидев Катю на пороге (ей ничего не оставалось, как войти). – Это вот адвокат для задержанной гражданки Купцовой, муж вот ее нанял.

Адвокат вежливо кивнул, оставшись сидеть, а Гай поднялся. Катя заметила, что хмурый старший лейтенант Должиков старается не смотреть в его сторону. Что он там тогда болтал про него и про странную реакцию служебных собак? Что он такое выдумал? Может быть, он подозревает в Гае мотоциклиста, которого так и не сумел догнать там, на «Новокузнецкой»? Подозревает, но опознать не может? И поэтому боится его?

Должиков ЕГО боится? Ай-яй-яй, это же видно по его лицу!

– Здравствуйте, а мы с вами, кажется, раньше встречались, правда, не здесь, – сказал Гай.

– Что-то не помню. – Катя ПРЕКРАСНО ПОМНИЛА: они впервые столкнулись возле офиса Деметриоса. Только тогда Катя решила, что он на нее не обратил внимания. Нет, оказывается, заметил.

– А у меня память хорошая. Ваш спутник, я его знаю… Он ведь за вами поухаживать решил. – Гай вдруг наклонился. Кате показалось, что он… принюхивается к ней. Да, принюхивается, как зверь, вот и ноздри у него раздулись.

Это, конечно же, чистейший абсурд, но Кате почудилось… нет, она была уже уверена: ему все известно. И известно ПО ЗАПАХУ. Запах рассказал ему все.

– Мы сейчас все втроем в прокуратуру, – резко, зло бросил старший лейтенант Должиков. – А вы… вы, гражданин Купцов, не забывайтесь тут!

– А что такое? – усмехнулся Гай.

– Да, да, надо ехать, надо торопиться, в прокуратуру опаздывать нельзя, – встрепенулся и адвокат, видимо, разыгравшаяся сцена и его не оставила равнодушным.

…В кабинет к полковнику Гущину Катя влетела с пылающими щеками.

– Федор Матвеевич, как же так получилось, что мы задержали эту Купцову, ЕГО жену, когда по всему, по всей логике эти убийства – ВСЕ ЭТИ убийства должен был совершить ОН!

Нет, она не выпалила все это Гущину. Он не дал ей начать, резко махнув рукой: тихо, не мешай! Он разговаривал по телефону, и лицо его было чернее тучи.

– Только что звонили из МУРа, – сказал он, закончив. – На Воробьевых горах найден мертвым пациент Деметриоса Владимир Жуковский. Похоже на самоубийство.


Участок парка был уже оцеплен «московскими», когда опергруппа областного розыска прибыла на Воробьевы горы. Катя в отличие от вчерашнего дня не горела желанием ехать на осмотр нового места происшествия, который мог продлиться бог знает сколько времени. Но Гущин вдруг стал настаивать: едем, должна посмотреть, «тебе потом может пригодиться». И это туманное, многозначительное «потом» заставляло сердце Кати сжиматься от тревоги.

Слишком много всего, слишком много…

И теперь еще это…

Бедный Жуковский, вот тебе и сеансы у психолога…

Отправляясь на Воробьевы горы, Катя уверяла себя, что это суицид – Гущин так сказал, однако КАК-ТО НЕ ВЕРИЛОСЬ. Потом она вспомнила, что Жуковский – в какой-то мере через свою жену родственник ее друзей Марка и Нины. А затем вспомнила и его брата.

Тело, когда они прибыли, еще не успели увезти. Осмотр места шел полным ходом. Первое, что Катя увидела, была машина – черный «Фольксваген». На нем Владимир Жуковский приезжал к Деметриосу. «У них же был накануне совместный сеанс, – вспомнила Катя. – Неужели он покончил с собой после того, как…»

Кто-то тронул ее за плечо. На месте происшествия было много сотрудников, и все незнакомые, потому что здесь, на своей «территории», командовал МУР. Катя оглянулась и увидела Ануфриева, который когда-то «курировал» от ФСБ дело об убийстве родственников генерала Ираклия Абаканова. С тех пор прошло время, но Ануфриев изменился мало. Только залысины стали больше. Его присутствие тут говорило о многом. Хотя после того, что было обнаружено в квартире на Садовой, Катя участию ФСБ в этом деле особо не удивлялась. Взрывчатка – они такие дела всегда «курируют».

С Гущиным Ануфриев поздоровался за руку.

– Потерпевшего обнаружил студент, пробежку утреннюю тут по аллее совершал, ну и на труп наткнулся, чуть в штаны не наложил со страха, – сказал Гущину коллега из МУРа – старший опергруппы «москвичей». – По предварительным данным, смерть наступила двенадцать часов назад. Все произошло приблизительно около десяти вечера. На первый взгляд он сам себе выстрелил из пистолета в рот. Пуля в черепе. Но есть кое-какие несоответствия.

– Несоответствия? – Гущин сразу же повернул в ту сторону, где лежало тело.

Катя увидела ноги в траве, подошвы щегольских ботинок. Дальше, выше старалась не смотреть. Земля была насыщена влагой. Дождь прекратился. Но с веток лип, дубов и берез капало, капало за воротник.

– Оружие мы нашли рядом с ним, – показал муровец. – Поза трупа та же, мы его переворачивали, естественно, в ходе осмотра. Во рту крови полно. Вроде как типичный самострел. Но вот взгляните-ка.

По его команде двое оперативников повернули тело. Жуковский был в костюме – том самом, синем. Но костюм этот был весь в грязи. Оперативники расстегнули рубашку – на груди Жуковского были множественные синяки, а в области солнечного сплетения большой багровый кровоподтек.

– Это вот одно несоответствие – телесные повреждения, – сказал муровец, – а под ногтями у него эксперты обнаружили кровь и частицы кожи, что всегда свидетельствует о сопротивлении. Это второе несоответствие. Есть и третье – само место.

Катя осмотрелась кругом – земля кислая от дождя, такая земля следов долго не держит. А вот трава, кусты… Сломанные ветки, мятый истерзанный папоротник.

– Следы борьбы, – сказал Ануфриев.

– Что еще вы нашли? – спросил Гущин.

– Стреляные гильзы, – муровец показал. – Вот здесь, вон там у той липы и в тех кустах. Он перемещался, причем перемещался по этому участку хаотично. Ранение-то одно, а выстрелов, получается, было несколько.

– Можно взглянуть на оружие? – спросил Гущин.

Подошли к оперативной машине. На капоте ее стоял ноутбук – эксперт-криминалист работал вовсю, осматривая пистолет.

Гущин удивленно присвистнул.

– «Браунинг»? Интересно… Это какая же модель-то… Почти антиквариат, – он наклонился над оружием.

Катя плохо разбиралась в этом. Точнее, совсем не разбиралась, все подробности для статей черпала из учебников по криминалистике. Этот «браунинг» был вроде бы ничем не примечательный. Дуло, курок, рукоятка в «рубчиках», чтобы удобнее было держать.

– По учетам нашим не проходит, только что проверили, – эксперт кивнул на ноутбук. – Модель старая, чуть ли не двадцать пятого года, но выпущен скорее всего в конце тридцатых или же в начале войны. Это 640-й, я по базе данных смотрел, а они у нас даже в войну не выпускались, в основном делались в Бельгии. Однако полностью в рабочем состоянии, хорошо смазан. Калибр пули – 9 мм. В магазине осталось два патрона. Сколько всего было до момента использования оружия, установить не представляется возможным.

– Гильзы стреляные в разных местах, кусты вон поломаны, перемещался хаотично… – Гущин оглядел место происшествия. – Не по воронам же он палил, прежде чем дуло себе в рот сунуть. Тут борьба была, стрелял он в кого-то. Гильзы есть, а вот пули… – он двинулся вперед, стараясь не задеть поломанные кусты.

Деревья, деревья, мокрые стволы…

– Есть! – крикнул Гущин. – Пуля в стволе застряла.

Вокруг дерева засуетились эксперты.

– Обставлено как самоубийство, – хмыкнул Ануфриев. – Этот кровоподтек у него на животе… Знаете, откуда он? Его сбили с ног. А потом, когда он лежал на земле, коленом ему надавили на живот и засунули дуло пистолета в рот. На пистолете есть отпечатки?

– Смазанные, похоже, что его. Причем только на рукоятке.

– При вскрытии надо тщательно проверить раневой канал. В каком положении он находился, когда был совершен выстрел. Уверен, он не стоял, он лежал на земле.

– Выстрелов никто не слышал? – спросил Гущин.

– Свидетелей происшедшего нет, парк вечером практически пуст, – муровец потер подбородок. – На смотровой площадке никто ничего не слышал. Охрана на вилле приемов – тоже, тут приличное расстояние до нее. А наверху есть шашлычная, так вот хозяин ее вроде слышал поздно вечером какие-то хлопки. Но подумал, что это петарды пускают, тут на горах часто молодежь этим забавляется. Личность мы сразу установили – Жуковский Владимир Николаевич, права и техпаспорт у него в машине, из вещей, кажется, ничего не пропало. Только нет его мобильного. Искали везде, так и не нашли.

– Вы знаете, чей он родственник? – спросил Ануфриев.

– Да вроде как самого…

– Вроде как… ну, вы даете, майор.

– Да что-то не верится, – хмыкнул муровец. – Если бы самого Алексея Жуковского был родич, то… не на «фольксе» задрипанном ездил бы, а на «мерсе» или еще на чем покруче. У него в документах карта пластиковая – пропуск в его фирму, там он значится как менеджер всего-навсего. А родич самого Алексея Жуковского был бы каким-нибудь банкиром или директором…

– Потерпевший – младший брат Алексея Жуковского, – тихо сказал Ануфриев. – По нашим данным, у них были натянутые отношения. Но тем не менее он его родной брат. И это никакое не самоубийство. И убит он в тот самый вечер… в том самом месте… прошу это учесть, когда сам Алексей Жуковский находился здесь же, на Воробьевых горах, на вилле приемов. Вчера вечером там проводилось официальное мероприятие.

– А как потерпевший тут оказался? – спросил Гущин. – Ехал на встречу с братом? Может, тот его пригласил?

– Я не думаю, что потерпевший получил приглашение, мероприятие было… официальным, я же сказал. – Ануфриев поджал губы.

– Оружие чудное, – хмыкнул Гущин. – Где он только его взял? А может, это и не он тут палил? А в него?

– Нет, судя по всему, стрелял именно он. – Ануфриев присел на корточки, осматривая ботинки Жуковского. – Бегал, метался, как будто спасался от кого-то. И палил. Не попал вот только. А потом его настигли, сбили с ног и застрелили из этого «браунинга».

– Оружие чудное, – повторил Гущин. – Дай-ка еще на него взгляну. Выходит, что довоенный еще «браунинг»… Не наш… Номер, так… Все как положено. А это что тут с левой стороны на рукоятке?

– Выщерблинка. Считайте, что особая примета, – сказал эксперт. – Я ее осмотрел – она свежая.

– Свежая?

– То есть появилась… или сделана на рукоятке совсем недавно.

Глава 35

Консультация психолога

Сотрудники милиции вошли в офис Игоря Деметриоса в Калашном переулке в тот момент, когда он у себя в кабинете беседовал с женой Ермакова – Женей, которую про себя по старой памяти трогательно именовал Жабиком. Молодая женщина была сильно расстроена, а Деметриос, напротив, находился в самом приятном расположении духа. «Жабик Прекрасный» напомнил ему Лондон, тогдашнее чувство свободы, подхватившее его, как вихрь. Ах, как полезны порой бывают вояжи за границу!

Жабик тоже вспоминала Лондон, только на свой лад.

– С тех пор как мы приехали из отпуска, с тех пор как Женя начал посещать ваши сеансы, он так переменился, – жаловалась она Деметриосу (встреча, кстати, состоялась по ее настоятельной просьбе – она звонила в офис и просила назначить ей время). – Мы, когда расписались, все было так хорошо у нас. Мы все делали вместе, планы строили. А теперь я… да что говорить, он дома иногда даже не ночует. У него появилась другая – я это чувствую, я знаю. У него другая женщина, и он… он просто обалдел, очертенел!

Деметриос, слушая ее жалобы, думал о том, как несколько недель назад вот в этом самом кресле перед ним сидела жена Гая Елена Константиновна, которая вела себя совсем иначе – весьма достойно, сдержанно, относясь ко всему происходящему почти с юмором. Только вот потом произошло такое, во что и поверить-то трудно. Трудно даже вообразить…

Он состроил понимающую мину, прикидывая, как бы потактичнее дать своей собеседнице понять, что дело тут вовсе не в «другой женщине». А в сложной душевной конституции ее мужа Ермакова, который любыми способами пытается доказать всем и себе в первую очередь, что он бабник, настоящий гетеросексуал, тогда как по природе своей, жестоко травмированной в детстве совершенным над ним насилием, он…

Но тут в кабинет буквально влетела взволнованная секретарша Ираида Викторовна, а за ней вошли двое сотрудников милиции, которые с ходу объявили, что в связи с происшедшим убийством Владимира Жуковского Деметриоса «настоятельно просят проехать в уголовный розыск».

А ЧЕГО ЕХАТЬ, ДО НИКИТСКОГО ОТ КАЛАШНОГО МОЖНО И ПЕШКОМ ДОЙТИ, – подумал Деметриос. А еще он подумал: эти двое лбов милицейских – как конвой, надо же – я у них под конвоем…

Полковника Гущина, который принял его в управлении, Деметриос знал хорошо. А вот второго участника беседы, который представился подполковником Ануфриевым, Деметриос видел впервые. И почти сразу понял – этот не из розыска, этот совсем из другой конторы.

– Игорь Юрьевич, такое дело, не успели с задержанной Купцовой разобраться, а тут новое ЧП, да такое, что хоть стой, хоть падай. – Гущин начал допрос по-свойски: мол, мы тут, доктор, все коллеги, чего друг от друга правду скрывать.

Известие о том, что Владимир Жуковский убит, Деметриос выслушал с непроницаемым лицом, но с бешено бьющимся сердцем.

– Кто это сделал? Почему? Зачем?

– Кто и почему – в этом, надеюсь, мы разберемся с вашей помощью, Игорь Юрьевич.

– Но как, как это произошло?! Когда?

– Вчера около десяти вечера. Он был застрелен. И кто-то попытался представить все случившееся самоубийством.

– Самоубийством? Но, может, это и было самоубийство?

– А что, у Жуковского имелись на то основания? – спросил Ануфриев.

– В последнее время он находился не в лучшей форме.

– В связи с чем он посещал вас?

– У него были проблемы на работе, в семье. Состояние душевного кризиса, которое у него еще усугублялось… Но это очень долго объяснять.

– Постарайтесь все же объяснить. – Ануфриев рассматривал свои ногти. – Вы же в курсе, кому доводится покойный родственником.

– Я в курсе, его отношения с братом и были во многом причиной того, что с ним происходило.

– Вот даже как… А вокруг вас, Игорь Юрьевич, насколько я в курсе, тоже в последнее время много чего происходит. – Ануфриев откинулся на спинку кресла. – Вы не находите, что как-то уж чересчур много событий, много смертей… Я вот уголовное дело смотрел. Две жертвы – женщины, одно покушение на убийство… Жена вашего пациента задержана с поличным на месте преступления. Другой ваш пациент застрелен из «браунинга» на Воробьевых горах…

– Из «браунинга»? Я не ослышался?

– Да, из «браунинга» довоенного года выпуска.

– Довоенного? Господи боже мой… Пожалуйста, Федор Матвеевич, – Деметриос обернулся к Гущину, – расскажите мне подробности, и тогда я в свою очередь…

Гущин молча передал ему фотографии с места происшествия. В том числе и снимок «браунинга» крупным планом.

– Надо же… А он говорил мне, что у него нет и никогда не было оружия, – покачал головой Деметриос. И начал излагать – как ему казалось, четко и логично, «историю барабанщика».

Гущин слушал внимательно, Ануфриев тоже внимательно, но с кислой миной.

– Что-то я не понимаю ничего, – подытожил он. – Вы, Игорь Юрьевич, конечно, известный психолог, но… проще как-то нельзя, а? А то «фантомы детства», «жажда подвига», книжка «Судьба барабанщика», при чем тут литература?

– Это стержень, красная нить, проходящая через всю его жизнь – через прошлое, через настоящее, через основы личности, через воспитание. Я пытаюсь объяснить вам… в привычную схему то, что происходило с Жуковским, не укладывается. Вы должны понять это, поверить мне.

– Там, в «барабанщике»-то, мальчонка со шпионом сражался, – хмыкнул Гущин. – Еще фильм был… Помню… Шпион – надо же, а детям интересно было. Но то дети, а он здоровый мужик был, женатый, дочь вон имел.

– Вы делали записи бесед с Жуковским? – спросил Ануфриев.

– Делал, конечно, а также записи совместных сеансов.

– Мы должны будем все это изъять.

– Но… Хорошо, хотя там есть и… – Деметриос пожал плечами. – Дело в том, что я поначалу неверно представлял себе причину… первопричину его душевного кризиса, его срывов. Мне казалось, что передо мной нарицательный герой целого поколения. И эти проблемы не только его, но всех тех, кому сейчас сорок. Но потом… позже я несколько откорректировал свой вывод.

– Откорректировали? И что же, по-вашему, было первопричиной?

– Его отношения с братом. С Алексеем… Николаевичем.

Ануфриев поднял брови.

– И что это были за отношения?

– Владимир Жуковский ненавидел своего брата.

– Ненавидел?

– Да, ненавидел, завидовал ему. Причем до такой степени, что готов был… убить.

– Он сам вам в этом признался?

– Нет. Не сам. Хотя я косвенно… нет, мне сказала об этом его жена Оксана.

Ануфриев глянул на Гущина. Тот кивнул, буркнув: «К ней уже поехали».

– И все же, отчего вы так взволновались, услышав про орудие убийства – про «браунинг»? – спросил Ануфриев.

– Да я же объясняю, это очень важный объект был для моего пациента, некий фетиш детства – там, в повести, ведь тоже «браунинг». Ой, я сейчас вспомню, как Жуковский мне его описывал… «Браунинг» с выщербленной рукояткой. И с патронами». Он говорил, что патронов там, в книге, всегда было шесть, седьмого не хватало.

Ануфриев и Гущин снова переглянулись. Ануфриев встал.

– Когда вы в последний раз виделись с Жуковским?

– Вчера, он явился к пяти на очередной наш совместный сеанс.

– И там с ним эти ваши все прежние были пациенты? – спросил Гущин. – Как обычно?

– Все те же, когда меня в тот раз допрашивали в прокуратуре, я уже о них рассказывал следователю.

– Ермаков, этот Гай-Купцов и он, значит, покойный… И что было на сеансе?

– Беседовали как обычно.

– И как вел себя Жуковский?

– Был взвинчен, раздражен. У него имелась на то причина – он поссорился с женой и с братом. Они были приглашены к Алексею Николаевичу на день рождения, и там что-то произошло, какой-то скандал. Я знаю это опять же со слов его жены Оксаны. У меня сложилось впечатление, что Жуковский ревновал свою жену к Алексею Николаевичу.

– А другие участники сеанса как себя вели?

– Как обычно. Гай… то есть Купцов – я думал, он не явится, ну после того, что случилось с его женой. Нет, пришел. И Ермаков был.

– А почему вы их собрали вместе? Сеанс у психолога – это ведь что-то чисто индивидуальное, – заметил Ануфриев.

– Я так не считаю. Общение… Это очень важно. Мы все страдаем дефицитом общения, откровенности.

– Ну, вот вы их собрали вместе. По какому-то признаку шел отбор, да? Что-то общее было у них у всех?

– Они все очень разные. И проблемы у них разные. Общее только одно – причины того, что их внутренний мир дал трещину, кроются в их детстве.

– Вы должны предоставить нам о них исчерпывающую информацию.

– Но я не вправе. Я врач-психотерапевт, а они мои пациенты.

– Один из ваших пациентов на том свете. Вы разве не понимаете, ЧТО это за дело? Чей он родственник? Все на контроле на самом верху, – жестко оборвал его Ануфриев. – И у нас есть все основания полагать, что это дело, учитывая все другие сопутствующие обстоятельства, гораздо серьезнее, чем просто убийство.

Деметриос понял, что, споря и возражая, он лишь все испортит и усугубит.

– Хорошо, я дам всю интересующую вас информацию.

Ануфриев усмехнулся: а я и не сомневался. И пригласил в кабинет оперативника с цифровой видеокамерой – его ведомство только протоколу, бумаге такие допросы не доверяло.

Глава 36

Через сервер

О том, кто убит и ГДЕ, У КОГО это дело стоит на контроле, можно было догадаться по тому, как в одночасье изменилась обстановка в главке. Катя видела немало всплесков профессиональной активности, но такого! В коридорах управления розыска мелькали незнакомые все лица – в основном из МВД, коллеги из МУРа, немало было и крепких неразговорчивых товарищей из ФСБ. Во внутренний двор главка въехал черный микроавтобус, откуда вылезли вооруженные молодцы в черных штурмовых комбинезонах, в бронежилетах. Катя потом увидела их в буфете, они пили крепкий кофе с лимоном и тихо переговаривались, явно ожидая то ли каких-то известий, то ли приказа.

Штаб с Лубянки заседал особняком в одном из кабинетов высшего руководства. Связующим звеном был Ануфриев, который сразу после возвращения с Воробьевых гор как-то померк.

– Этот Жуковский-младший обычный клерк, – рассуждал вслух полковник Гущин. – Братец его, конечно, о-го-го… Может, когда-нибудь, кто знает, и первым лицом в государстве станет. А наш потерпевший с таким завидным многообещающим родственником конфликтовал, больше того – ненавидел, жену свою к нему ревновал. До того у них дело дошло, что потерпевший к психологу побежал – выходит, боялся за себя, поручиться не мог за свое поведение. Предположить, что это на почве родственного конфликта у них там на Воробьевых все произошло… Только ведь убит-то младший, старший жив, слава богу. Если они там двое отношения выяснять начали, то… это какая же версия у нас будет?

Катя вспомнила Владимира Жуковского и его жену Оксану на свадебном банкете. И как потом приехал его брат Алексей. И как все сразу всколыхнулось за столом, взволновалось, засуетилось. Важная государственная персона. Предположить, что такая персона, пусть даже и в результате конфликта и потасовки, засовывает своему младшему брату дуло пистолета в рот… Выстрел!

– Абсурд, – Гущин стукнул кулаком по столу. – Хотя, если рассудить – И ОНИ ТОЖЕ ЛЮДИ… МУЖИКИ… Но в общем-то, абсурд, конечно. Тогда какие же версии остаются? Что нам известно, исходя из всей этой карусели кровавой?

Вошел Ануфриев. По его лицу было видно: у него важные новости. Но перебивать Гущина он не стал. Присел на диван в углу кабинета.

– Лукьянова – все началось с нее. – Гущин взял листок бумаги, ручку. – Она снимает у Геннадия Карпова на лето его квартиру на Кудринской. И где-то в середине июня знакомится с Ираидой Жураковой на курорте. Входит к ней в доверие, одалживает денег, в общем, быстро становится хорошей подругой. И несколько раз бывает у Жураковой на работе в офисе Деметриоса.

– Она ей кое в чем помогала даже, – сказала Катя. – Журакова об этом говорила – ей однажды к врачу надо было к зубному, так Лукьянова ее подменила, а потом помогла быстро привести в порядок файлы в компьютере, картотеку.

– Это данные о всех пациентах, а также записи сеансов, – заметил Ануфриев.

– Лукьянову убивают будто бы с целью грабежа. Среди похищенного в основном источники информации о ее контактах, так что долгое время мы о круге ее знакомых вообще ничего не знаем. Позже в ее квартире мы обнаруживаем систему слежки.

– А свидетель в ее доме слышит среди ночи шум мотоцикла, – ввернула Катя. – Помните, Федор Матвеевич? А потом неизвестный мотоциклист стреляет на Пятницкой.

– Да, на жизнь свидетеля Карпова совершено покушение, чтобы заставить его молчать. Прослушка телефона Лукьяновой помогла кому-то узнать о его встрече с нашим сотрудником и принять меры. Оружие, использованное в обоих случаях, совпадает. Далее убивают любовницу Купцова. Затем едва не отправляют на тот свет его секретаршу гражданку Лайкину. Она осталась жива только благодаря оперативности нашего сотрудника, – Гущин, засопев, покосился на Катю, – а также активной помощи Ермакова. Без всяких сомнений, убийство любовницы и покушение на секретаршу совершены одним и тем же лицом – женой Гая Еленой Купцовой, состояние психики которой в настоящий момент такое, что… – Гущин еще сильнее засопел. – Видели вы ее? Она, можно сказать, невменяема.

– Я не знаю, что там насчет вменяемости или невменяемости Елены Купцовой, но все это крайне похоже на ОТВЛЕКАЮЩИЙ МАНЕВР, – сказал Ануфриев.

– На отвлекающий маневр от чего? – спросила Катя.

– От главного направления событий, от главной задачи. – Ануфриев встал, подошел к окну, посмотрел на черный микроавтобус спецназа ФСБ во внутреннем дворе. – От того, ради чего эта сложная многоходовая комбинация и выстраивалась кем-то.

– Кем? – Катя забыла, что Ануфриев и раньше не отвечал на подобные вопросы.

– В квартире на Кудринской, снятой Лукьяновой, – продолжил Гущин, – мы обнаруживаем взрывчатые вещества, явно предназначенные для уничтожения данного помещения, да что говорить – дома в целом, а также спецтехнику со сложной компьютерной программой, которая пока…

Ануфриев повернулся:

– Уже, Федор Матвеевич. Наши специалисты только что звонили.

– И?

– В итоге мы находим застреленным Владимира Жуковского, брат которого – государственное лицо, отвечающее за оборону страны и секретные разработки в области вооружений.

– Что с аппаратурой? – спросил Гущин.

– Система скрытого наблюдения, оснащенная программами «Микст Спай», контролирующая помещения, телефоны городские и сотовые. Перехват информации осуществляется сразу несколькими способами, так как используются синхронно беспроводные веб-камеры, микрофоны и система сканирования информации с мобильных телефонов. И все это через спутник поступает на сервер, а оттуда через Интернет на те самые компьютеры, которые вы изъяли в квартире. Использовалась одна из новейших модификаций системы со сложным кодом доступа, который нашим специалистам удалось взломать. Знаете, какие объекты находились под колпаком «Микст Спай»?

– Квартира и телефон Лукьяновой?

– И не только. Офис психолога Деметриоса, а также все его телефоны, электронная почта. Прослушивались его разговоры с пациентами, а также с родственниками пациентов, с их женами.

– Кто прослушивал? – Катя совсем запуталась. – И зачем?

– Где Деметриос? – вместо ответа спросил Ануфриев Гущина.

– Уехал, причем давно уже. Вы же сами его отпустили, когда беседовать закончили.

– Нам необходимо осмотреть его офис, обыскать. Там должны быть элементы системы, через которые осуществлялось наблюдение, нам надо их найти. Для инсталляции системы необходим был физический доступ в офис. Кто-то должен был установить камеру и микрофоны.

– Нужен ордер, без ордера на обыск нельзя, Деметриос слишком известная фигура, чтобы вломиться к нему вот так просто, без бумаги. – Гущин взялся за трубку. – Я звоню прокурору. Черт, кому понадобилась вся эта компьютерная фигня?

– Наши специалисты вышли на сервер, на который передавалась информация. – Ануфриев помолчал, словно прикидывая, надо ли сообщать. – Так вот, это VRN – канал, используемый резидентурой английской разведки «МИ-6». Информация собиралась самая разная, но в центре всего были Деметриос и его пациенты. Исключительный же интерес проявлялся к одному пациенту. Догадываетесь, к кому именно?

– Но Жуковский, он же… – Гущин не договорил.

– Вот копия записи, которую мы сделали. Информация была в одном из компьютеров. Это что-то вроде дайджеста его откровений на сеансах. Вот послушайте.

Голос на записи был глухим, невнятным, но внезапно это глухое бормотание срывалось на крик, отдавая истерикой: «Знаете, я ведь это место получил по его звонку. Так что кто реально мне помогает, так это он, мой добрый братец… Он занят… А потом он… ну он сейчас все время с охраной, все время в разъездах по стране… Я был младший, обычно младшие в семье любимцы, а у нас все было наоборот. Мой старший брат получал все. Все! Пистолет… „браунинг“… Все, достаточно, я не хочу об этом говорить. Слышите??? Я не позволю! Я не желаю обсуждать ЭТО!!!»

Голос Кате был незнаком. Она напрягла память: нет, не вспомнить голоса Владимира Жуковского там, на свадебном банкете. Кажется, он вообще молчал, не говорил тостов, не кричал «горько». Она попыталась вникнуть в смысл слов, но он был темен – этот смысл. Ануфриев выключил запись.

– Вместе с Жуковским сеансы посещали еще двое, – сказала Катя.

– Прослушивание велось круглосуточно, имеются записи всех бесед, а также целые часы видео. – Ануфриев помолчал. – Там есть записи и из квартиры Лукьяновой – осмотр места происшествия, проводимый вашими сотрудниками. Вы искали улики, а кто-то не спускал глаз с вас. Вы есть на той записи, – Ануфриев посмотрел на Катю, – а также и вы, товарищ полковник, и вся ваша доблестная опергруппа.

– Были дела, и какие дела, но чтобы английская разведка… – Гущин покачал головой. – Святые угодники, вот вам и ограбление в Красногорске…

– Судя по всему, Лукьянова была завербованным агентом. Именно она, завязав знакомство с секретаршей Деметриоса, проникла в офис и установила там элементы «Микст Спай». Либо она, либо это сделал сам Деметриос.

– Деметриос?!

– За Лукьяновой кто-то стоит. И этот кто-то впоследствии и убрал ее. Это крупная фигура, сильный и дерзкий противник.

– Деметриос ездил в Лондон! – вспомнив, выпалила Катя.

– Ермаков тоже был в Лондоне. В отпуске вместе с женой. Кстати, там они с Деметриосом и познакомились. Деметриос не стал скрывать от нас, при каких обстоятельствах это произошло. Он рассказал и о сеансе гипноза. Ермаков в детстве был изнасилован сверстниками и в результате, как утверждает Деметриос, получил устойчивую психологическую травму и… короче говоря, в гомика превратился.

Катя не смотрела на Ануфриева. Внезапно он стал ей неприятен.

– Кстати, в записи прослушивания сеанс гипноза тоже зафиксирован. За Ермаковым следили. Но там почти нет упоминания о фактах, связанных с другим пациентом – Купцовым. Между прочим, он тоже посещал Лондон. Мы проверили – в 2005 и 2006 годах. В его биографии имеется и еще один примечательный факт – прежде он служил в Федеральной службе охраны. В отряде сопровождения высших должностных лиц государства. И был оттуда уволен. Причину мы устанавливаем.

Наступила пауза.

Гущин набрал до середины номер прокурора области и вопросительно глянул на Ануфриева.

– Звоните, – приказал тот. – Обыск в офисе в Калашном переулке – это последнее следственное действие, в котором участвуют ваши сотрудники. Надеюсь, причина вам ясна. Дальнейшее расследование и все оперативные мероприятия будет осуществлять уже наше ведомство. И нас в первую очередь интересуют не эти двое – Ермаков и Купцов, а тот, кто их лечил. Тот, кто лечил брата Алексея Жуковского, имел с ним доверительный контакт, мог влиять на его душевное состояние и вообще во многом, если не полностью, контролировал ситуацию.

– Вы подозреваете Деметриоса? – спросил Гущин.

– В крови Владимира Жуковского экспертиза обнаружила присутствие стероидных препаратов. Они воздействуют на психику, провоцируя повышенную возбудимость и агрессивность. Наш психолог много чего тут нам с вами, Федор Матвеевич, наговорил о своих пациентах, много чего наплел, в том числе и о покойном Жуковском. Про «барабанщика» и прочую фрейдистскую чепуху… А вот про стероиды даже не заикнулся. Между тем вывод нашего эксперта однозначен: это совсем не те препараты, которые Деметриосу следовало бы ему рекомендовать.

Глава 37

Через флюид

Оксана Жуковская сама позвонила Гаю, едва лишь осталась одна. Милиция явилась к ней домой. Ей сообщили о смерти мужа. Они уехали быстро, задав всего несколько вопросов: когда муж ушел из дома? Утром. Что говорил? Ничего не говорил, последнее время мы почти не разговаривали. А где ваша дочь? На хореографии. У нее сегодня занятия после уроков, ее заберет бабушка… Слава богу, заберет… Как же это… Что же это… Зачем же так…

Позвонил Алексей Жуковский. Она говорила с ним сдержанно, почти отчужденно. Никаких слез, никаких рыданий в трубку.

«Мне жаль», – это все, что он ей сказал, как будто других слов о своем брате у него не нашлось. И добавил: «Будет сделано все возможное и невозможное тоже. Насчет похорон не беспокойся, я все возьму на себя».

И невозможное тоже…

Спасибо, дорогой…

Оксана давилась рыданиями, когда набирала номер Гая, когда услышала его голос.

Он явился так скоро, словно находился где-то поблизости. Он впервые был в квартире Оксаны. Они и виделись-то всего в четвертый раз! Оксана плакала и все никак не могла успокоиться. Гай гладил ее по волосам, по спине, слушал, что она бормотала сквозь всхлипы: Муж… мой муж… они сказали, что он застрелился… но, возможно, его и убили… он умер, его нет, больше нет…

Гай наклонился и поцеловал ее в губы. Она попыталась оттолкнуть его, в своем горе она хотела сделать это – не время, не место. Но он не отпускал Оксану, впиваясь в ее губы, словно пытался ощутить на вкус и это ее горе, и слезы. И вот они уже страстно целовались на диване перед телевизором среди пестрых подушек и мягких игрушек, которые так любила дочка Оксаны. Одна из игрушек была серый волк.

– Теперь мы с тобой никогда не расстанемся, – шепнул Гай. – Я получу развод. Когда жена в тюрьме, это легко.

Оксана не поняла ничего. Тюрьма… какая тюрьма… жена… его жена? Гай так ничего и не рассказал ей – пока.

– Будешь со мной – не пожалеешь.

– Гай…

– Только будь верной. И ничего не бойся, что бы ни произошло.

«Будь верной» – своей жене Елене он этого никогда не говорил. Она и так была верной – слишком даже. А насчет страха…

Лицо Оксаны было прямо перед ним – на пестрой диванной подушке. На секунду показалось, что это совсем другое лицо. Но запах тут же поставил все на свои места. Все его женщины пахли по-разному. И если даже что-то ему мерещилось, Гай всегда больше полагался на свое обоняние, чем на другие органы чувств.

Женой Еленой тут и не пахло.

Где же она была?

Елена Константиновна Купцова сидела в кабинете следователя областной прокуратуры Гольяновой и отвечала на вопросы. Много было вопросов. Следователь Гольянова славилась среди коллег редкой дотошностью, ей давали вести самые громкие резонансные дела. Она была моложе Елены Константиновны: темная атласная челка, неброский макияж, французский маникюр, синий форменный китель, деловитость и амбициозность, бьющая через край.

Елена Константиновна, которую доставили на допрос из Матросской Тишины, выглядела по сравнению с ней плохо. Врачи, которые ее осматривали сразу после первого допроса, накололи ее успокоительным. Но теперь действие лекарств прошло. Остался лишь туман в голове – этакий легкий морок, который, как завеса, иногда скрывал, а может, наоборот, ярко высвечивал окружающую реальность.

– Значит, в тот день вы узнали, что ваш муж изменяет вам с Лолой Вахиной, и решили их выследить? – Следователь Гольянова посвятила этот допрос конкретному «эпизоду в Текстильщиках».

– Я не могла этого больше терпеть. Он мой муж… у нас была такая свадьба…

Елена Константиновна вспомнила себя в белом платье, в белой фате. В зале ресторана горели хрустальные люстры, и жизнь представлялась сказкой. «Ваша волчья свадьба!!!» – с какой ненавистью крикнула им из толпы гостей та рыжая шлюха – его бывшая, которую он бросил. «Волчья свадьба! Будь она проклята!» Они все, все ненавидели ее. Потому что она была его женой, его неотъемлемой половиной, а они были ничем и никем, просто суками для случки.

– В ту ночь вы ждали Лолиту Вахину в подъезде или на улице? – следователь Гольянова, не отрываясь от монитора компьютера, задала новый вопрос. На подследственную она не смотрела. Их разделял стол, на котором не было ничего лишнего и ничего опасного для жизни – только уголовное дело, компьютер да телефон – с кнопочным набором и трубкой на шнуре.

– В подъезде.

– Каким образом вам удалось погасить в подъезде свет?

– Там был распределительный щит на втором этаже. Я выдернула клемму.

– Вы это сделали, когда Вахина вошла в подъезд?

– Да. Она должна была почувствовать…

– Что почувствовать?

– Темноту. Испугаться… обоссаться со страху…

Елена Константиновна ощутила, что эта темнота – нет, ТА темнота у нее внутри.

Ступеньки провонявшей кошками лестницы – там, в том подъезде. Едкий, звериный запах. Он нигде и везде, он вокруг. А под ногами – корни деревьев, гнилые листья, палая хвоя. Шахта лифта, лес, сад, что начинается сразу за дачным забором, шахта лифта, веревка… Цепкие сучья рвут кружевную фату, так и норовят ткнуть в лицо, выколоть глаза. А сзади, если оглянуться… Нет, не стоит оглядываться. Однажды она уже оглянулась вот так, и ее настигли, прыгнув сзади, впились в горло. Волосатая хищная тварь…

Вон, вон, вон она несется как призрак! И белая фата в ее окровавленной пасти.

– Когда, в какой момент у вас возник умысел убить гражданку Вахину?

Голос… чей это голос?

– Я не понимаю.

А это чей голос?

– В какой именно момент – когда вы увидели ее на улице вместе с вашим мужем или позже, когда вы ждали в подъезде?

– Я не понимаю. Я хотела, чтобы ее не было, чтобы он никогда уже не смог с ней…

– Но мотив? Это была ревность с вашей стороны? – Следователю Гольяновой нужен был точный ответ подозреваемой. В дальнейшем этот вопрос – важнейший для следствия – не должен вызывать никаких кривотолков в суде. Она ждала ответа, барабаня по клавиатуре компьютера, записывая «Ответ Купцовой Е.К.», не поднимая головы.

Раздался какой-то звук. Следователь Гольянова подняла голову: подозреваемая стояла над ней, сжимая в руках телефонную трубку. Витой черный провод трубки подрагивал, как живой.

– Немедленно сядьте! Я сказала ся…

Елена Константиновна с исказившимся лицом схватила ее за волосы и одним быстрым движением захлестнула ей петлей шею. Ударила кулаком в подбородок, опрокинула навзничь на стол, сбив монитор на пол. Крутанула провод, затягивая петлю на горле следователя все туже, туже…

– Ни одной из вас… ни единой суки не оставлю, – шипела она. – И ты… ты тоже не будешь с ним… ни говорить, ни допрашивать его… Ни одной из вас живой не оставлю, всех до одной задавлю, повешу… Он мой!

На шум борьбы в кабинет ворвался конвой. Елену Константиновну шарахнули резиновой дубинкой, но она не отпускала свою жертву. Конвойный рванул ее за плечи, она обернулась, лязгая зубами. Град беспощадных ударов резиновой дубинкой…

Подоспевший из соседнего кабинета потрясенный коллега-следователь помог полузадохнувшейся Гольяновой ослабить петлю на горле.

Глава 38

Black & Red

Ануфриев мог говорить, излагать свою версию и дальше. Все логично, все убедительно. А Кате снова КАК-ТО НЕ ВЕРИЛОСЬ. Во все это – ВОТ ЭТО…

Не в этом ли и состоит загадка женского ума, нет – женской души? Когда говорят черное, представляется белое. И даже розовое. Но чаще красное. Красное и черное, черное и красное… И все доводы, все факты меркнут и кажутся такими вздорными. Английская разведка… Это там, где Джеймс Бонд? А меня звали на новый фильм с ним. И вообще… Это ведь где-то далеко-далеко, не здесь – там, где все ОНИ и все ДРУГОЕ – из той ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ жизни.

Лимузин с бронированными стеклами…

«Смешать, но не взбалтывать»…

«Агенты КГБ тоже влюбляются»…

«Коридоры власти»…

«Смерть шпионам»…

Оперативники, которым предстояло ехать на обыск офиса Деметриоса, собирались в кабинете полковника Гущина. В кабинете работал телевизор: Алексей Жуковский – это показывали во всех новостях – за подписанием каких-то оборонных проектов в преддверии визита возглавляемой им российской делегации в Венесуэлу и в другие страны Южной Америки.

– Эва куда тянет Ануфриев-то, – бурчал Гущин. – На что намекает? Куда во ВСЕМ ЭТОМ, – он повысил голос, – вектор-то направлен? Вон куда, вон на кого, – кивок на экран. – Многоходовая комбинация. Только кончилась она для того, кто ее затеял, неудачно. Что там произошло на Воробьевых горах, нам пока неизвестно. Точно одно – Владимир Жуковский мертв. Убрать его кому-то спешно пришлось, как до этого Лукьянову, как и Карпова… Что и как планировалось, мы не знаем. И, может, уже не узнаем никогда. Лишь насчет вектора, главного удара, Ануфриев не сомневается – вот в кого целились. В ключевую фигуру оборонной политики. А что готовилось – покушение, террористический акт… И какую роль во всем этом Владимиру Жуковскому отводили? Ведь он ненавидел своего брата так, что мог убить… Бабу не поделили…

Катя слушала, но по-прежнему оставалась при своем мнении. Точнее, ни при каком мнении. Шпиономания… Там, у НИХ, в той, параллельной жизни – она часть игры. Но в нашей жизни, в нашей реальности – да что же это в самом-то деле? Как такое вообще возможно?

В Калашный переулок на обыск она не поехала. Да ее никто и не звал. В результате драматическая сцена «в офисе психолога» осталась для нее как бы за кадром. А понаблюдать было что.

Тесное помещение офиса снова наполнилось оперативниками. Секретарша Ираида Викторовна, от волнений и тревог растерявшая в последние дни всю свою стать, не знала, за что хвататься, кому отвечать.

– Где Деметриос? – спросил ее Гущин.

– Не знаю, он еще не возвращался, вы же милиция, вы сами его днем забрали, – Ираида Викторовна всплескивала пухлыми руками, – он, бедный, так больше и не приходил. На мои звонки не отвечает, я просто не знаю, что делать. А у нас сегодня в семь общий сеанс, пациенты придут. Вот уже совсем скоро придут. Что мне им говорить? Где доктор? Где Игорь Юрьевич?

И полетело донесение по рациям: «Деметриоса в офисе нет. Фигурант скрылся!»

Обыск в офисе был тотальный. Оперативники двигали мебель, простукивали стены, отрывали панели обшивки. Квадрат за квадратом, скрупулезно, методично. Крохотные со спичечную головку беспроводные микрофоны обнаружили в столе, под подоконником и за верхней притолокой двери. Бусинку веб-камеры – на верхней полке шкафа с бумагами.

Как говорится, что и требовалось доказать – офис Деметриоса был под колпаком.

Изъяли компьютер Ираиды Викторовны, личный ноутбук доктора, диски и флэшки, где хранилась картотека.

Гущин расспрашивал секретаршу о препаратах, которыми Деметриос снабжал пациентов. Ираида Викторовна отвечала, что «не в курсе». Доктор с ней такие вопросы не обсуждал. Она не знает. После разгрома, учиненного в офисе, она обиделась на милицию. А чего ей было обижаться? Гущин подумал, что секретарша слишком уж переживает за своего работодателя. Учитывая склонности доктора, что-то такое между ними вряд ли было возможно. Но, глядя на расстроенное и даже больше – ожесточенное лицо Ираиды Викторовны, показывавшей всем своим видом: да что вы вообще понимаете, Игорь Юрьевич лучше вас всех! Вы все в подметки ему не годитесь, – можно было о многом догадаться.

В результате довеском к обнаруженным камерам, микрофонам, документам, дискам и файлам прихватили и Ираиду Викторовну – «придется проехать с нами, тут рядом».

А потом Гущину позвонили и сообщили о нежданном ЧП: на допросе в прокуратуре подозреваемая Купцова внезапно набросилась на следователя, попыталась ее задушить. И Гущин вместе со своими оперативниками срочно выехал на место нового происшествия.

Казалось, что этот бесконечный день, начавшийся на Воробьевых горах, никогда не кончится.

Катя вернулась в свой пресс-центр и до конца рабочего дня занималась только своими делами. Написала пару статей – точнее, руки писали, барабанили по клавиатуре компьютера, а мозги…

Ермаков позвонил ей в семь:

– Добрый вечер.

– Привет. Ты где?

– Приехал на сеанс, а тут все закрыто. Что, черт возьми, происходит?

– Женя, у вас сегодня не будет сеанса.

– Почему?

– Жуковский, который был с вами, мертв.

– Мертв?

– Покончил с собой или… – Катя колебалась секунду, – возможно, убит.

– Да мы же только вчера все вместе… Кем убит? Откуда ты знаешь?

– Я выезжала на место, видела его. У него пулевое ранение в голову.

– Дьявол! А почему на Калашном все закрыто? Где Деметриос?

Катя не знала, что ответить. И правда, где он? Был здесь, его допрашивали, а потом отпустили.

– Ты скоро освободишься? – спросил Ермаков.

– Да я уже, собственно.

– Тогда я сейчас припаркуюсь напротив вашего переулка.

На лестнице Катю обогнал старший лейтенант Должиков, направлявшийся в дежурную часть.

– Деметриос скрылся, – сообщил он шепотом. – Ориентировку по нему срочно даем.

«За всем этим кто-то стоит». – Катя вспомнила слова Ануфриева. И все равно как-то не верилось, не хотелось верить.

Шпиономания…

– Должиков, у тебя данные на него с собой? – спросила Катя. – Подожди минутку, давай зайдем, я скачаю.

Должиков кивнул. Они вернулись в кабинет сделать распечатку на ксероксе.

– А телефоны и адреса пациентов есть? – Катя решила: раз все так серьезно, пусть у нее будет базовая информация – на всякий случай.

– Вот тут у меня телефоны Купцова, – Должиков поморщился, словно вспомнив что-то неприятное. – Адрес и телефон страховой компании, где Ермаков работает, а что касается покойника… У меня только домашний телефон Жуковских, наши к его жене ездили днем. Ее Оксана зовут.

Ермаков ждал Катю на противоположной стороне улицы у машины. Увидел и устремился через дорогу, словно она была маленькой и ее следовало перевести. Катя закрыла глаза на секунду. Всего несколько часов назад они в кабинете розыска говорили, что «он тоже был в Лондоне». Общался и с Жуковским, и с Деметриосом и, значит, возможно… вероятно… нельзя исключать…

Но там был и еще один. У него есть мотоцикл – это раз. Неоднократно бывал в Лондоне – это два. Служил в Федеральной службе охраны – это уже три. Сопровождал в эскорте высших лиц государства, а потом его выгнали. Он был, варился в той среде, возможно, уже тогда был завербован…

Неожиданно Катя вспомнила разговор с мужем – с Драгоценным. С того вечера в баре, когда они смотрели футбол, словно века прошли. А ведь всего-то две недели… Драгоценный плел какую-то несуразицу – не только про «Зенит» с «Манчестером», но и про английскую «МИ-6», про какой-то там «ответный ход». Вот бы кто сейчас был во ВСЕМ ЭТОМ как рыба в воде, вот чьих советов и выводов стоило бы послушать. Вадичка…

Однако вместо Драгоценного…

– Привет. Так что случилось, расскажи толком?

Катя смотрела на Ермакова. Его откровения под гипнозом сейчас прослушиваются на пленке сотрудниками Ануфриева. Стоило соглашаться на этот чертов гипноз, чтобы все это прослушивалось сначала одной разведкой, потом другой. И чтобы сокровенная тайна, незаживающая рана искалеченного детства стала «информацией к размышлению» в разных там шифровках и рапортах. Шпиономания – будь она проклята…

– Но сначала куда-нибудь зайдем и выпьем – чаю или еще чего-нибудь. Тут рядом есть отличное тихое место. – Ермаков взял ее за обе руки.

На секунду Катя почувствовала себя лишенной свободы – только на секунду.

«Рядом» оказалось у Арбатских ворот. Но добирались туда в разгар «большого вечернего исхода» из центра в плотной пробке.

– Вспомни, что было на сеансе, – попросила Катя.

Ермаков нахмурился:

– Особо ничего, все как и раньше. Даже удивительно…

– Что удивительно?

– Ну, этот, Гай… Он вел себя со мной как обычно. То есть почти как обычно. А насчет жены ведь знал уже все, ему сказали в милиции, что мы, что это я… А такое нелегко простить, согласись.

– А Жуковский?

– Он тоже говорил о своей жене. Был взволнован, взбешен даже. Гаю объявил, что раз его жена пошла на убийство ради него, то, значит, он ей небезразличен. А о своей жене сказал, что она стерва. И что желает его смерти – если он умрет или с собой покончит, она этому только обрадуется.

Катя напряглась.

– Он так бесился, потому что ревновал ее. И знаешь к кому? К своему брату, а он у него круче некуда. Сказал типа того, что, если меня не станет, они – его брат и жена только вздохнут с облегчением.

– Деметриос тоже о ревности говорил. Больше того – о ненависти.

– Кто же мог убить Жуковского?

– Это не просто убийство, это целая цепь событий. Началось все в Красногорске, мы думали сначала, там ограбление. Я тебе говорила – женщину убили в квартире, четырнадцатый этаж. Знаешь, он влетел туда к ней среди ночи, как настоящий Бармаглот…

– Кто?

– Убийца спустился с крыши, проник через окно, убил… А потом было еще кое-что. Дом, который едва не взорвали на Кудринской, – это все из той же цепочки.

– А почему Бармаглот?

– Стишок такой в «Алисе». Не обращай внимания, я так нарочно иногда – вот так с Бармаглотом ЭТО кажется не таким страшным.

– На сеансе Жуковский говорил о жене, – повторил задумчиво Ермаков. – А я еще тогда решил – ты, друг, здорово ошибаешься.

– Как это?

– Ну, он же ее к брату ревновал, а ревновать-то следовало к другому.

– К другому? К кому?

– К Гаю, – хмыкнул Ермаков. – Ну да. Не знаю, что у Оксаны было с Алексеем Жуковским, но встречалась-то она на самом деле с Гаем.

– С Гаем?!

– Я их видел. Я ее помню, она за Жуковским однажды пришла после сеанса. Сказала, что из театра возвращается, а он взбесился. Гай тогда там с ней при мне и познакомился. А потом я их видел уже вместе вдвоем, в его машине. Они вели себя как любовники.

Катя почувствовала, что ей не хватает воздуха. ВСЕ ВДРУГ СЛОЖИЛОСЬ – все части вместе. Все встало на свои места.

– Она с ним… с этим… Господи боже…

– Эй! – Ермаков смотрел на нее с изумлением.

– Она погибла, – прошептала Катя. – Теперь все понятно… мотоцикл, служба охраны… Жуковского убил, а она – любовница, у него под контролем… И через нее у него теперь прямой выход на… Мы должны ее предупредить! Мы должны ему помешать, только бы не опоздать! – Катя схватила телефон.

Она еще толком не знала, что конкретно скажет почти незнакомой ей женщине, которую и видела-то лишь однажды – на свадьбе друзей. Она задыхалась. Эта встреча с Должиковым на лестнице, когда она скачала телефоны фигурантов, – перст судьбы, слава богу, она догадалась это сделать!

Гудки, гудки, гудки…

– Алло, – голос Оксаны Жуковской на том конце не был похож на голос женщины, которая всего несколько часов назад стала вдовой.

– Оксана, здравствуйте, с вами говорит капитан милиции Петровская, меня зовут Екатерина, мы с вами виделись на свадьбе вашего родственника Марка, помните?

– Добрый вечер, – слегка озадаченный тон, вежливый.

– Мы занимаемся расследованием гибели вашего мужа. У меня к вам очень важный разговор. Мы не могли бы встретиться прямо сейчас?

– А что вам надо?

– Это касается обстоятельств убийства вашего мужа.

– Убийства?

– Оксана, я не могу об этом говорить по телефону. Скажите свой адрес, я приеду. Поймите, это очень важно! Вы тоже в опасности.

– Нет, нет, домой ко мне приезжать не нужно. Ни в коем случае, у меня пожилая мать, дочка. Я не хочу их травмировать. И так уж… Мы можем встретиться с вами где-нибудь.

Ермаков показал глазами. Они уже остановились.

– Кафе в начале Старого Арбата, называется «Потсдам», я жду вас там.

– Я приеду быстро.

Ермаков и Катя спустились по узкой лестнице в сумрачный зальчик, отделанный темным дубом. У входа гостей встречало чучело медведя. Был вечер рабочего дня, и зал был почти пуст.

Чучело медведя… Вид злобный…

Катя была как в лихорадке. Ее распирало сознание того, что она ОБО ВСЕМ ДОГАДАЛАСЬ. Хотела было звонить Гущину, но решила подождать. Нет, сначала разговор с Жуковской. А потом… все остальное потом. Как говорил Гущин, надо действовать по обстановке.

– Нам нужно поговорить, – сказал Ермаков.

– Что?

Она не слышала его. Он был тут, рядом, а она не видела его. Страх, азарт, дрожь в коленках, решимость действовать, тревога, ожидание – целый вихрь, а она была в центре этого вихря. Та сцена в кабинете Гущина, когда Гай… Она же всегда знала, что это ОН. Она чувствовала это, но у нее не было доказательств. А теперь доказательство есть.

– Мы должны поговорить.

Чучело зверя… оскал мертвых клыков…

Шаги на лестнице. Их столик был у самого входа. Катя увидела женщину в красном летнем пальто и красной шляпке. Без сомнения, это Жуковская. Кто-то спускался следом. Жуковская явилась в кафе «Потсдам» не одна.

Вместе с ней в зал вошел Гай.

Глава 39

Ничего личного

Оксана Жуковская тревожно оглядела зал: Катю она не узнала в первую минуту. А вот Гай узнал.

– И ты здесь? – спросил он – не у Кати, у Ермакова.

– И я.

Все дальнейшее произошло в один миг. С грохотом опрокинулся перевернутый Ермаковым стол. Гай ничего не успел.

Словно распрямилась стальная пружина: тело, взмывшее в прыжке, разворот – Гай получил сокрушительный удар от Ермакова ногой в челюсть. Удар был такой силы, что отбросил его через весь зал к барной стойке.

Оксана закричала, что-то крикнул ошарашенный бармен. Катя… бывают моменты, когда не знаешь, как реагировать: она увидела в руках Ермакова пистолет.

– Стой на месте, – он старался говорить спокойно, хотя задыхался.

Бывают моменты, когда, забывая разом все, НЕ ЗНАЕШЬ, НЕ ПОМНИШЬ.

– Стой на месте! – Он ринулся к Оксане Жуковской, схватил ее за волосы, притянул к себе. – Пойдешь со мной, ты мне пригодишься.

Оксана начала испуганно вырываться, и он ударил ее рукояткой пистолета по голове – коротко и страшно. Она обмякла в его руках.

– Что ты делаешь?! – крикнула Катя.

Она все еще не верила, не хотела верить. Ни во что.

– Я сейчас уйду с ней. Она мне поможет. ЭТО мог сделать ее муж, этот психопат, сам, своими руками, – он старался, очень старался говорить спокойно. – Я все ждал, когда он наконец дозреет на наших совместных сеансах. И он дозрел, он хотел этого всю жизнь, он даже получил свой «браунинг», но… Чертов придурок, он так и не смог. Не смог поднять руку на брата. И мне пришлось поменять план. Ничего личного. Я просто делаю то, что должен делать. Стой на месте, иначе я… и тебя убью.

Катя подалась вперед. Он быстро перевел дуло в сторону замершего у стены молоденького официанта.

– Я убью его. Не веришь?

Катя замерла.

– Ничего личного. Просто у меня задание. Знаешь, работа такая.

– Подонок!

Гай зашевелился на полу, начал подниматься.

Ермаков легко вскинул тело Жуковской на плечо. Вот он уже у лестницы. Подниматься по ступенькам, пятясь, держа зал под прицелом – невозможно, нереально.

Он повернулся спиной, не выпуская свою добычу. Но прежде подбросил что-то к самому потолку.

Маленький круглый предмет, железный шарик, описал дугу под кованой люстрой кафе «Потсдам».

– Ложись! Граната! – заполошно заорал официант, с силой толкнул Катю в спину, и они растянулись на полу среди опрокинутых стульев.

Бум! Железный шарик гулко брякнул по доскам паркета, покатился, покатился, покатился рокоча…

И не взорвался. А они лежали на полу. Все, кроме Гая.

Катя протянула руку – граната была у самого ее лица. Взрыватель отсутствовал, это была просто болванка. Обманка… Гай ничего этого словно и не заметил. Как будто не боялся взлететь на воздух.

Они выскочили из кафе вместе. И увидели мотоцикл, распугивающий гуляющую по вечернему Арбату публику, мотоцикл, который, как потом выяснилось, был специально оставлен на стоянке у пивбара напротив «Потсдама», где тусовались байкеры, чертов мотоцикл – а на нем двое. Дорога была каждая минута.

– Он убьет ее, если мы их не догоним, он убьет ее, не оставит живой! – Кате выть, кричать хотелось от досады, от обиды, что она так ошиблась, просчиталась, была такой дурой наивной, не смогла понять, поддалась на обман, фактически помогла ЕМУ, заманив Жуковскую.

– Да кто он такой?! – Гай ринулся к джипу, припаркованному в переулке.

КТО ОН ТАКОЙ?

– Убийца… Он шпион!

В салоне Гай глянул в зеркало, вытер кровь с разбитых губ. Что-то в его глазах было такое… Не страх, не ярость – предвкушение. И еще что-то – гораздо хуже, страшнее.

Джип рванул с места по Арбату. И все – орущие пьяные тинейджеры, уличные клоуны, проститутки, припозднившиеся туристы – веером из-под колес.

Зацепил угол веранды летнего кафе – грохот, вопли, рухнувший на посетителей полотняный навес.

Рев мотоцикла впереди…

А потом все слилось в сплошной поток огней. Кате казалось, что они мчатся по оранжевому туннелю, и нет, нет, нет ему конца. Мертвенно светящаяся панель бортового компьютера, рев мотоцикла, который они почти настигли, если на полной скорости высунуться из джипа, можно дотянуться до этого грохочущего ревущего миража. Но тут рывок вперед, бешеная скорость. И две фуры впереди, приближающиеся стремительно и неотвратимо. Узкое ущелье между ними – рывок. Вонь бензина, смрад выхлопов. Фуры – дорожная Сцилла, груженая Харибда, нарастающий, как вал, шум в ушах…

– С моим телефоном что-то случилось. – Катя отчаянно сражалась с мобильным, пытаясь связаться с Гущиным, позвонить в управление. Телефон был заблокирован, видимо, кое-кто позаботился об этом еще там, за столиком в «Потсдаме». – Дайте мне свой! Я должна сообщить, предупредить… Слышишь ты, дай же мне!

Она увидела его лицо. Он улыбался, воспринимая ее отчаянные просьбы не больше чем писк комара, вьющегося над головой. И Катя внезапно поняла: некуда звонить, никто ей не поможет. И еще она поняла: САМОЕ СТРАШНОЕ ВПЕРЕДИ.

Визг тормозов на вираже, встречная полоса, огни, огни, огни. Вереницы машин… А впереди над всем этим рев мотоцикла – удаляющийся, приближающийся и снова удаляющийся…

Реальность как будто дала трещину, сместилась вправо, а может, влево. И все, что могло помочь – милицейские патрули, телефонные будки у станций метро, остались где-то там. Бешеная скорость словно растворила их в себе, оставив в реальности только сизые сумерки, алую полосу на горизонте да вырастающие на фоне темного неба утесы… нет, дома, остовы недостроенных высотных домов.

Гигантский пустырь, отведенный под строительство элитного жилого комплекса, распаханный бульдозерами, залитый бетоном, законсервированный из-за разразившегося финансового кризиса.

Пустые глазницы оконных проемов, сваи и перекрытия, глина, краны как скелеты динозавров, лужи мазута. Слепящий глаза прожектор, нацеленный на проходящую рядом со стройкой улицу, густо застроенную панельными девятиэтажками.

Рев мотоцикла оборвался где-то там, возле строительных кранов…

Джип уперся в запертые железные ворота. Гай колебался лишь одну секунду. Потом сдал назад и разогнал машину.

– Голову береги!

Катя едва успела закрыться руками. Джип снес ворота. Звон разбитых фар, скрежет металла, грохот осыпавшейся «лобовухи».

Жидкая, как растопленный шоколад, грязь под ногами, когда они выскочили. Катя едва держалась на ногах.

– Они здесь, – сказал Гай.

– Здесь? Как мы их найдем?!

Недостроенных высоток было несколько. И все они походили на руины. Как ужасны пустые дома, в которых никто не живет. Как ужасны такие дома в сумерки в огромном городе, где никому ни до кого нет дела, где никто не слышит шума погони и криков о помощи.

– Как мы их найдем?

Катя крикнула это ЕМУ, но лучше бы она молчала. С ним что-то творилось прямо у нее на глазах. Он уже мало был похож на того Гая, которого она впервые увидела в Калашном переулке, и даже на того, который так странно вел себя в кабинете розыска.

Он раздул ноздри, огляделся по сторонам. Что-то достал из салона разбитого джипа – Катя не видела, что это было. Повернулся в ту сторону, откуда дул ветер. И движение это было скорее звериным. И как и там, в кабинете розыска, Кате вдруг показалось, что он ЗНАЕТ, где они, – знает, не оттого, что видит или догадывается, а потому, что…

Одним прыжком он перескочил через лужу с мазутом и ринулся вперед. Катя помчалась за ним, хотя догнать его ей было практически не под силу. Больше всего на свете она жалела в эту минуту, что у нее с собой нет никакого оружия.


Те, кого они искали, за кем гнались, действительно были здесь. Оксана Жуковская очнулась от свиста ветра, от пронизывающего холода. Оксана не понимала, где она и что с ней, как она тут очутилась, отчего у нее адски болит затылок. Она дотронулась до головы. Кровь под волосами. Кто-то стиснул ее подбородок, задирая голову. Мужское лицо… Она никогда не видела его прежде… Нет, видела там, в кафе… И кажется, еще раньше, когда была в офисе у Деметриоса…

– Очнулась? Слушай внимательно, что я тебе скажу.

Оксана испуганно взирала на голые бетонные стены, огромный оконный проем. Это была какая-то стройка, и они находились где-то высоко. Как они сюда попали? Они поднялись на двенадцатый этаж недостроенного дома в строительной люльке, но этого момента Оксана не помнила, она была еще без сознания. Ее просто закинули в люльку как вещь, как груз.

Мужчина на фоне окна что-то делал. Возился с чем-то, что-то навинчивая, надевая, защелкивая. Приклад, дуло, оптический прицел. Винтовка… и рядом еще что-то навороченное – автомат, гранатомет, Оксана совсем не разбиралась в этом, видела такие штуки только по телевизору в боевиках.

Она попыталась встать, и он сразу же оказался рядом с ней. Сунул ей мобильный.

– Звони Алексею Жуковскому.

– Алеше? Зачем?

– Попросишь, чтобы он приехал к тебе домой – сейчас, как только сможет. Скажешь, что это срочно, что это касается смерти твоего мужа и тебе кажется, что это может повредить всем вам, он должен сам это увидеть у тебя дома, в квартире. Он ведь бывал у вас в квартире?

– Давно. Но я не буду ему звонить!

– Значит, тогда мы поедем к тебе. Кто там сейчас дома – твоя дочь с твоей матерью?

– Кто вы такой? Что вам надо?!

– Звони Жуковскому. Ты ведь часто звонила ему. Я слышал. Он тебе не откажет. Потом можешь убираться на все четыре стороны, ты мне не нужна, мне нужен он.

Оксана глянула на винтовку с оптическим прицелом. Вид из окна на фоне ночных сумерек. Внезапно она узнала это место. Это же… это их микрорайон, эта стройка видна из их окон, прожекторы ночью слепили так, что они даже звонили в управу, жаловались. Здесь рядом улица – въезд в их квартал. Тут иного пути нет, если свернуть с Октябрьского проспекта, то попадешь как раз сюда – на улицу, ведущую мимо стройки.

– Звони. Когда он будет здесь, можешь убираться. У меня нет выбора. А у тебя есть. Скажи «нет», и мы поедем к тебе домой, Жуковскому позвонит твоя дочка. Он ведь любит свою племянницу?

Она увидела в его руке пистолет. Голова кружилась от боли. Ладони были мокрые от пота, она никак не могла набрать знакомый номер. Этот номер не знали даже губернаторы, руководители думских фракций, министры. А она этот номер знала – родственные связи, личные, очень личные отношения…

– Да, слушаю, это ты, Оксана?

– Это я.

Она почувствовала, как дуло пистолета уперлось ей сзади в шею.

– Алеша… пожалуйста, ты мог бы приехать сейчас ко мне?

– Сейчас? Что случилось?

– Мне надо кое-что тебе показать, это важно, это срочно. – Дуло пистолета холодило кожу. Странно, это было почти приятно. – Ты должен это увидеть сам, я нашла это у Володи, в его вещах…

– Я боюсь, – одними губами подсказал ей тот, кто держал ее под прицелом.

– Я боюсь, что это попадет в руки милиции, это, возможно, связано с его смертью… господи, помоги же мне, мне страшно!

– Ты дома? – спросил Алексей Жуковский. – Хорошо, я сейчас приеду. Я уже на пути домой, хотел выспаться, завтра я улетаю. Не волнуйся, всего на двое суток, к похоронам вернусь… Все, уже развернулись, еду к тебе. Ты что, плачешь? Оксана, ты плачешь?

Она рыдала, оплакивая все – смерть мужа, свое предательство и самое главное – то, что Гай, – ее ненаглядный Гай, был далеко и ничем, ничем не мог ей помочь.

– Он ездит с шофером и охранником?

Она не ответила, не могла.

– С ним обычно шофер и охранник? – Он снова схватил ее за подбородок, встряхивая, приводя в чувство.

– Н-не знаю… д-да… наверное…

Обзор был отличный. Место для засады было выбрано умело.

– Перестань выть, – он стоял, прислонившись к стене, смотрел на часы.

Ночь опускалась, на улице, по которой должна была проехать машина Жуковского, зажигались фонари.

Внезапно внизу раздался какой-то звук. Заскрипели доски. Потом все стихло. Был слышен лишь гул оживленного проспекта, который проходил совсем рядом – там, за деревьями, за жилыми домами.


Гай не блуждал по строительной площадке. Он почти сразу взял курс на одну из недостроенных башен – крайнюю, нависавшую над тихой тенистой улицей.

Он не помогал Кате, не втаскивал ее по лестницам, он был занят – нет, лихорадочно озабочен этой погоней, которая здесь, в этом мертвом заброшенном месте, больше походила на охоту. В некоторые мгновения Катя видела его силуэт на фоне зияющих оконных проемов. Ощущение было, что рядом – хищник. Или, может быть, два хищника, которые вот-вот сцепятся в смертельной кровавой схватке.

Она боялась отстать, остановиться. Она не понимала – отчего ТОТ, другой, выбрал именно это место, отчего он примчался на мотоцикле именно сюда со своей жертвой. С высоты была видна только тихая улица спального района с жилыми домами.

Железная лестница…

Девятый этаж…

Тень на фоне стены…

Кате хотелось крикнуть, чтобы разогнать этот мертвенный морок, эту давящую тишину, этот страх, который сковывал ее.

САМОЕ СТРАШНОЕ ВПЕРЕДИ…

Почему она так в этом уверена? Он же помогает ей остановить того – другого. Он ей помогает? Разве так помогают представителю правоохранительных органов?

Катя остановилась, вслушиваясь, стараясь даже не дышать. Тихо, как же тихо кругом… Скрип досок, порыв ветра, взметнувший пыль и строительный мусор.

Тишину разорвал вопль – неистовый рев. И тут же грохнул выстрел – еще и еще один.

Катя взбиралась по железной лестнице, обдирая ладони. Какой же это этаж? Ветер свистит. Бетонные стены, окно – и на фоне него две фигуры. Взвихренная пыль, застилающая глаза.

– Господи, помогите, помогите же кто-нибудь! Гай, осторожно, у него пистолет!!

Женский визг, как сверло, вонзающееся в бетон.

Вспышка! Выстрел!

Удар – что-то рассекло воздух, как лезвие. Катя увидела в руках Гая стальной прут, он выбил им пистолет из рук своего противника, а затем, отшвырнув прочь, бросился на него с неистовым бешенством. Против такого животного бешенства были бессильны любая шпионская выучка, любая специальная подготовка, любые боевые приемы, потому что все это чисто человеческие ухищрения, а в той силе, что питала эту дикую ярость, этого самого человеческого было очень мало. Это было что-то другое. ДРУГОЕ…

Но это Катя осознала уже позже. А пока она видела: Гай побеждает в этой схватке.

Оксана Жуковская испуганно, потрясенно затихла. Забилась в угол, зажимая руками рот. Она все забыла – свой звонок, Жуковского, боль в затылке; она забыла все и только завороженно смотрела, как Гай убивает, как он умеет побеждать, убивая.

Удар, удар, еще удар…

Тысяча ударов…

– Остановитесь, хватит! – Катя не узнала своего голоса.

Гай обернулся на ее крик. Тот, другой, остался лежать на бетонном полу.

Оружие на подоконнике, приготовленное для стрельбы по движущейся мишени…

– Господи, – всхлипывала Оксана, – что же это… зачем… Гай…

Катя увидела на полу какой-то предмет. Это был отброшенный в схватке пистолет. Она наклонилась за ним, собираясь поднять. И в этот миг Гай одним прыжком оказался рядом, тяжело наступил ей на руку, так что едва не хрустнули пальцы.

Смех… Его лицо кривилось, дергалось, словно эти красивые черты были всего лишь маской, и вот теперь эта маска сползала клоками…

Ударом ноги он отбросил Катю к стене, подальше от оружия. Он смеялся все громче, всхлипывая и завывая, и от этого безумного обезьяньего смеха становилось жутко.

Глава 40

Никто не поможет

– Обойдемся без пальбы, – фраза рвалась сквозь смех. – Другим… способом. – Гай наклонился к лежащему на полу, схватил за волосы.

Его противник застонал, попытался перевернуться, уперся локтем в бетонный пол, приподнимаясь. Гай ударил его ногой в живот.

– Это что, все его? – обратился он к Жуковской, кивая на арсенал на подоконнике.

– Да… он…

– Что? Громче, не слышу тебя.

– Он хотел убить брата мужа.

Гай зашелся смехом, а потом снова ударил лежащего. Как ребенок, который пинает мяч.

– Неужели? Как интересно… А мы, значит, ему помешали. – Он повернулся к Кате, задыхавшейся от боли – удар был очень сильным. – И теперь разве все мы не заслужили маленькой награды? Слышишь, ты, – он наклонился, – ты вне закона. С таким, как ты, можно сделать все что угодно. Все! Вполне безнаказанно. Например, узнать, какого цвета твоя кровь. – Он горстью сгреб сгустки, взмахнул рукой – картинный жест.

Лицо Кати обрызгали капли.

– Я давно искал такого, как ты. Я всегда хотел ЭТО сделать, знал, что когда-нибудь сделаю. И боялся и хотел, и хотел и боялся, мечтал, видел во сне, глотал пилюли, нес какую-то хрень на этих наших совместных сеансах, помнишь? – Смех оборвался. – Я хотел. А вот жена моя смогла… Надо же, я никогда так – ВОТ ТАК о ней не думал. Мне казалось, в нашей семье я один такой. Однажды была возможность… Алкаш, путевой обходчик… Как же он струсил! Он все тогда понял. Мы могли с ним так славно позабавиться там, в его хибаре, под гул поездов… Но сорвалось. Зато здесь, с тобой, не сорвется. Когда я сейчас сдеру с тебя живого кожу…

Катя, вскочив на ноги, бросилась к подоконнику – столько оружия… Этот жуткий параноик… Он заткнется.

Выстрел! Пуля выбила кусок бетона в сантиметре над ее головой. Гай целился в нее – он веселился.

– К стене, на пол! Ты не думай, это не я, это он в тебя стреляет. Он и убьет. Потом, позже, – он просто заходился от хохота. – Это ж его пистолет. И всем будет ясно, что это он стрелял. А мы промолчим. Он уже ничего не расскажет, у него не будет языка. Я вырву ему язык.

– Гай! – крикнула Жуковская.

– Молчи! Ты должна быть со мной. Ты обещала – что бы ни случилось, ты мне обещала, помнишь? Что бы ни случилось… Мы теперь вместе.

Щелкнуло выкидное лезвие. Гай рухнул на колени, он весь трясся. Что это было – припадок, истерия, эйфория, метаморфоза чудовища? Нечто скрытое, сокровенное вырвалось наружу, и он уже не мог этого удержать. Он не контролировал себя, да это уже был и не он вовсе – кто-то другой, кто так долго, с самого рождения носил его шкуру.

Он рванул на груди своей жертвы клочья рубашки, ткнулся головой в плоть, нюхая свою добычу, раздирая кожу ногтями, а потом медленно, но с неистовой силой вонзил нож в позвоночник.

Раздался истошный вопль, но это кричал не раненый, а Жуковская. Через секунду ее крик оборвался – Гай (странно, но ему уже не подходило его привычное прозвище) рванул ее к себе, вцепился в ее лицо окровавленной пятерней. Пачкая, марая, уродуя.

– Вот, вот, вот, вот какой у этого вкус! Вот какой запах!

Он отшвырнул и ее. Он больше не принимал их в расчет, не обращал внимания. Орудуя ножом, как мясник, он старался не наносить глубоких смертельных ран, чтобы все продолжалось как можно дольше.

– Когда я доберусь до его кишок… А потом и до сердца… Слышишь, ты… Больно? Боль – это жизнь, она должна утекать по капле… Когда я вырву тебе горло… вырву твои глаза…

Нож звякнул об пол, он уже не был нужен этому существу. Скрюченные пальцы, впившиеся в рану, раздирающие ее когтями…

Все дальнейшее произошло мгновенно: Катя – она была готова на все, лишь бы только… Но она не успела. Жуковская, схватив железный прут, обрушила его как палицу на голову своего любовника.

На сотую долю секунды она увидела… это было… этого не было… В этот страшный миг утратилось, сошло на нет и чувство реальности, и разум.

Голова существа повернулась… Мертвая волчья голова с мертвыми слепыми глазами. Ощерились окровавленные клыки.

– Зверь! Зверюга!! – не своим голосом крикнула Жуковская. И ударила своей железной палицей снова, поражая насмерть.

Внизу по улице, стиснутой стройкой, ехала машина. Черный броневичок, синяя мигалка – маленький с такой высоты, почти игрушечный, жалкий. Мимо, мимо…

Они не заметили.

Глава 41

Темные дни

Часы, дни, месяцы – время течет, то ставя все на свои места, то снова выбивая из колеи, лечит и тут же наносит новые раны. Молодой, полный сил, думаешь о старости, заново переживаешь и одновременно боишься вспомнить, вернуться в прошлое. Страх твой – он тут, рядом, он никуда не делся, ждет в засаде и временем – часами и днями, – как стеной от него не отгородиться.

Сколько же прошло времени? Была середина декабря. Темные дни. И вопрос «Когда будет снег?» задавали и правительству, и господу богу.

Катя встретила Игоря Деметриоса в коридоре. Их вызвали на очередной допрос, здание на юго-западе Москвы, похожее на офис в стиле хай-тек, где все было новое, современное.

Деметриоса в который уж раз пригласил Ануфриев. Тот день в сентябре остался в прошлом, Деметриос помнил его смутно – удар электрошокером, который он получил от своего пациента Ермакова, будто бы случайно встреченного в Калашном переулке, памяти не способствует. Он очнулся в гараже – там, где все это время был спрятан тот самый мотоцикл, который искала милиция. Деметриос начал кричать, колотить в железные ворота, и его вызволили из темницы проходившие мимо работяги.

Это уже было темой допроса. Разговор же с Ануфриевым в этот раз касался записи памятного сеанса гипноза. Они прослушивали запись на компьютере, и Ануфриев то и дело возвращался к началу. «Окна на реку, зеленые стены, мраморный пол, колонны, скамьи черной кожи…» Деметриос все это слышал тогда, на сеансе. И сейчас искренне не понимал, что же во всем этом так интересует Ануфриева. И его настойчивый вопрос: «Доктор, а вы не ощущали, что сеанс гипноза вам не удался, что почти в самом начале вы утратили контроль?» – был ему непонятен, более того, оскорбителен для него как для профессионала. Он просто спросил тогда на сеансе ЕГО – «место, где вы чувствовали себя защищенным, опишите». Что не так во всех этих «окнах на реку и колоннах»?

Когда он вышел из кабинета, Ануфриев черкнул несколько слов в своем рабочем блокноте: «Воксхолл-бридж. Внутренний вид холла лондонской штаб-квартиры». И жирно подчеркнул фразу.

Кате, которая тоже была у следователя, Деметриос успел лишь кивнуть. Ануфриев пригласил ее зайти.

Через панорамное окно в его кабинете реки не было видно, зато виден университет.

Эх, были бы крылья…

– Думаю, это наша последняя встреча с вами по заданному делу, – сказал Ануфриев. – Кажется, все вопросы проработаны, я читал протоколы. Может быть, у вас есть ко мне вопросы?

– У меня? – Катя замолчала, но потом спросила: – За что все-таки он убил Лукьянову?

– Она, как мы и предполагали, была завербована. Ей была поставлена задача проникнуть в офис Деметриоса, получить доступ к данным на пациентов и установить технику прослушивания. Она это сделала, ей заплатили, но она требовала еще денег. Пыталась шантажировать, видимо, не смогла понять, что шантаж в таких делах равносилен смерти.

– Он…

– Он действительно работал в известной страховой фирме в Петербурге. Спецагент – был заброшен в нашу страну и задачу легализоваться успешно выполнил. Документы на имя Евгения Ермакова, крепкая легенда, отличное знание русского языка, менталитета, актерские данные, работа в фирме, даже его женитьба – все служило главной цели. Целью же была ликвидация Алексея Жуковского. Если бы удалось покушение, это была бы невосполнимая потеря для обороны, для страны… Под видом российского туриста Ермаков был подставлен Деметриосу в Лондоне. Все было принято в расчет – даже нетрадиционная сексуальная ориентация самого доктора, разработанная легенда психологической травмы, сеанс гипноза, который Ермаков просто блестяще разыграл, все пошло в ход, чтобы ввести его, опытного агента, в круг постоянных пациентов. Объектом интереса был младший брат Жуковского – клиент Деметриоса. Его проблемы с психикой, его ненависть к брату Алексею, ревность решено было использовать напрямую. Этакое чисто английское покушение… убийство – чужими руками. Все откровения в кабинете психолога, все разговоры прослушивались, анализировались. Тотальная слежка – Владимир Жуковский был как на ладони, даже препараты, прописанные ему Деметриосом, весьма ловко подменили на сильнодействующие стимуляторы. Нужно было лишь подтолкнуть его в нужный момент, вложить пистолет, тот «браунинг», в руку, что и было сделано.

– Но он же не стал убийцей брата.

– Сложная многоходовая комбинация – все вроде учтено, а расчет в решающий момент – там, на Воробьевых горах, когда до цели операции рукой было подать, не сработал. Когда они там встретились и Жуковский понял, что перед ним враг, шпион, он, позабыв обо всем, поступил как гражданин. Пытался задержать, даже стрелял… Деметриос назвал это «синдромом барабанщика». Честно говоря, я не до конца понимаю, как это он может объяснять гражданский поступок какой-то там психологической аномалией… Это даже не патриотично. Но, в общем, в этом еще предстоит разобраться. А насчет вас…

Катя смотрела в окно.

– Та видеозапись, когда вы с полковником Гущиным приехали на место происшествия в квартиру Лукьяновой… А потом ОН увидел вас в приемной Деметриоса и решил, что вы наш агент. И моментально пошел на контакт. Он из тех, кто риска не боится. А с вами… интересно, когда он понял, что ошибся?

– Я могу идти? – спросила Катя.

– Да, да, я вас больше не задерживаю. У меня есть только небольшое обязательство. – Ануфриев кликнул что-то в своем ноутбуке. – Это составляло предмет упорного торга с ЕГО стороны… одним из решающих условий к сотрудничеству… Он настаивает, чтобы вы это слышали.

Темный монитор. Голос – тот самый и другой, он не мог не измениться после всего, что было.

НИЧЕГО ЛИЧНОГО… Там, в «Потсдаме»… Это неправда, я солгал тебе… sorry…

– Потсдам – это что? – спросил Ануфриев.

– Кафе на Арбате.

SORRY…

Кате казалось, что все это время воздух, которым она дышала, был зараженный. Хотелось чистого воздуха, хотя бы один глоток.

– И все же в целом, если учесть ВСЕ, – заметил Ануфриев, – это пусть и сложное, однако весьма не типичное дело о шпионаже и терроризме. Есть какой-то непонятный, неуловимый налет… Налет некой чертовщины…

После ухода Кати он какое-то время стоял у окна – темнело быстро. А потом, забрав ноутбук, на лифте спустился двумя этажами ниже. Позвонил по внутреннему телефону. Ждал.

Скрип колес: двое конвойных везли инвалидное кресло. Гонки на мотоцикле, спуск с крыши высотного дома, боевые приемы, стрельба по движущейся мишени, явки и пароли, «смешать, но не взбалтывать» – все осталось в прошлом. После удара ножом в позвоночник полностью отнялась правая сторона тела. И речь тоже была затруднена.

Инвалидное кресло развернули к столу, Ануфриев включил ноутбук.

– У вас внушительный послужной список – Албания, Ближний Восток, Балканы, Прага. Кроме русского свободно владеете хорватским, албанским, немецким. Имен тоже много – Найджел Фитцпейн, Кен Брайсон, Броз Мидович, Евгений Ермаков, Лукас Норд… оперативный псевдоним Север… Да, Восточно-Европейский отдел никогда не отступает от своих традиций… Что ж, мы уважаем вашу фирму, Норд. Тут у меня видеозапись – чип с файлом из вашего медальона… того, с которым вы не расставались… Неосторожно, рискованно, но вы рисковали, видимо, потому, что это было памятной для вас вехой, самой первой и самой блестящей операцией.

Ануфриев подвинул ноутбук на край стола.

– Копий сделать не смогли, код защиты не позволяет, иначе изображение будет стерто, так что эта запись по-прежнему в единственном экземпляре.

Из крошечной яркой точки на темном экране возник хаос звуков, света и тьмы. Гул мотора, рев мотоцикла. Огни, огни, огни – туннель, летящий на бешеной скорости черный «Мерседес». И снова рев обгоняющего его мотоцикла и внезапно болезненная, режущая глаз вспышка – еще, еще, еще одна, стробоскопирующий лазер направленного действия, бьющий в лобовое стекло, ослепивший водителя как молния. Грохот, звон, лязг металла – ударившаяся о бетонную опору туннеля машина врезалась в стену. Рев удаляющегося мотоцикла – уменьшающаяся картинка аварии в туннеле – все похожее на ролик для Интернета. Внизу в левом углу дата 31.08.97.

– Париж, туннель Понт де л’Альма. А что, процесс по факту гибели принцессы Дианы окончательно закрыт?

Ануфриев не услышал ответа. Он его и не добивался.

– Ну что ж, эта пленка… Вы были очень молоды тогда, но все равно… Эта пленка когда-нибудь громко заявит о себе. Ответный ход в нашей с вами давней grate game. Правда, вы для игры уже не годитесь. Даже для равноценного обмена… У вас такой вид, КОЛЛЕГА, СЛОВНО ВЫ ПОБЫВАЛИ В ЛАПАХ ХИЩНИКА.

На фоне темного окна летела первая снежинка – криво, перечеркивая все разом.

Глава 42

Не той дорогой

Снег усилился, в свете фонарей вились как мухи, плясали уже тысячи, миллионы снежинок. Но никакого белого ковра ни на городских площадях, ни на загородных полях, на дорогах не было и в помине. Земля оставалась твердой как камень, стылой, черной.

Кладбище «37-й километр» было новым, подмосковным – огромное поле, с трех сторон окруженное забором, расположенное вблизи аэропорта Быково. Сторожа уже успели закрыть ворота. По ночам фонарями освещалась только центральная аллея – въезд, церковь, гранильные мастерские. А дальше все тонуло во тьме. Там гулял ветер.

В конце кладбища, у самого леса, располагались самые дешевые участки, где хоронили бродяг, а также тех, кого отказались хоронить родственники. Дальше был овраг. На его краю еще в сентябре появилась могила – без креста и без ограды. Гроб с телом после официальных процедур опознания и вскрытия привезли из спецморга бюро судебной экспертизы. Кроме милиционера и могильщиков, на погребении присутствовали двое в штатском, приехавших на машине с номерами ФСБ.

В темноте слышен был только гул военно-транспортных самолетов на аэродроме за лесом да шум ветра. В разрыве туч показалась луна, и теней ночных стало больше. Тени ожили, заметались, задвигались, поползли по земле. Но это были лишь тени – луна скрылась, умерли и они.

И только легкий осторожный шорох…

Словно кто-то крался вдоль оврага – из леса.

Хлопая крыльями, сорвалась с церковной колокольни сонная слепая птица. Что-то спугнуло ее с насиженного места, и она не пожелала, побоялась пережидать тут, на кладбище, ночь и непогоду.

Шорох раздался снова, уже у самой безымянной могилы – без креста и без ограды. Было очень темно. Но если приглядеться, можно было различить, как в этой первобытной тьме что-то движется.

Комья земли полетели вверх, как будто кто-то нашел, что давно искал, и начал рыть мерзлую землю, обходясь без лопаты и лома. А может, ничего этого не было и в помине – мало ли что померещится на кладбище ночью со страха.

С автотрассы на проселочную дорогу, проходящую вдоль забора кладбища, свернула машина «Скорой помощи». Из поселка Спартак везли в Быково роженицу. Она была молодой – совсем еще девчонкой. Первые роды – смесь испуга, надежд, удивления и ожидания. Вместе с ней в салоне «Скорой» находилась медсестра, готовила кислородную маску – на всякий случай. Шофер «Скорой» – бывалый, видевший на своем веку десятки рожениц, старался как мог. С трассы свернул на проселок нарочно, потому что еще на посту ГАИ его по старой дружбе предупредил знакомый постовой: с минуты на минуту «федералку» перекроют: «Фигачат в аэропорт, правительственный борт, по всей трассе – „зеленая волна“, так что лучше сворачивайте – быстрей и спокойней доберетесь».

Кортеж на бешеной скорости, машины сопровождения. Синие сполохи – мимо, мимо, мимо…

Вечно мимо…

«Скорая» повернула в обход с песнями, с музыкой – шофер не видел повода к печали. Старался объезжать ухабы, не трясти и одновременно сражался с хрипатой магнитолой, ища что-то бодрое и одновременно лирическое, соответствующее моменту.

МИЛЫЙ ДРУГ, НАКОНЕЦ-ТО МЫ ВМЕСТЕ…

Мелодия выплеснулась из магнитолы – ввинчиваясь в вихрь колючих снежинок, царапающих лобовое стекло.

НАКОНЕЦ-ТО МЫ…

Как будто дернулась, соскочила игла в старом проигрывателе, где кружилась, играла пластинка. Но никакой пластинки не было, не было и иглы.

МЫ ВМЕСТЕ…

– Ничего, ничего, ничего, – улыбаясь, тараторила медсестра. – Такое наше дело бабье. Все обойдется, не бойся, держи, милая, хвост пистолетом. А чего ж отец не поехал? Кто отец-то ребенка?

Роженица закусила губу – ей было трудно отвечать. А может, такой был ответ.

«Скорая», как белый корабль, плыла вдоль оврага – на фоне ночного леса яркие фары.

Ни одной встречной машины. Как нарочно.

МИЛЫЙ ДРУГ, НАКОНЕЦ-ТО…

Мелодия из магнитолы становилась все тише, глуше. И если вслушаться, к ней сквозь помехи в эфире примешивались какие-то посторонние звуки – шорохи, вздохи, шум ветра, гул самолетов, рев мотоцикла, выстрелы, выстрелы, крики охотников, ловчих и еще что-то – неприятное, тревожное, бередящее сердце, – то ли плачь, то ли вой, то ли смех. Стон… смех… вой… глухое рычание… скрип… Скрип старой сосны на ветру, что стоит в лесу на поляне и ждет.

Шофер «Скорой» потянулся к кнопке – переключить, вырубить. Но тут мелодия оборвалась сама собой.

И в эту же секунду сдох и мотор.

– Что там у вас еще? – нервно крикнула медсестра.

Шофер, чертыхаясь, выскочил из теплой кабины, сунулся с фонарем, намереваясь открыть капот.

Они были одни на ночной дороге, отсекающей лес от оврага, от песчаного холма, где все осыпалась, осыпалась разрытая земля.

Что-то не так было с мотором… Что-то не так было во всем этом.

– Сделайте же что-нибудь! – крикнула медсестра. – Что нам тут, в лесу, что ли, рожать?!

А ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ, МОЯ ПРИНЦЕССА?

Что-то было не так – и они чувствовали это. Удивление на лице роженицы сменилось страхом, глаза округлились, она закричала, накрытая волной жестоких схваток. Медсестра захлопнула дверь и засуетилась над ней с кислородной маской. Шофер почти с головой залез в мотор, чтобы найти и устранить неполадку. Они старались изо всех сил, делая каждый свое привычное дело, пытаясь вернуть себе чувство утраченной реальности.

Только все было напрасно.

ЗРЯ ОНИ ПОЕХАЛИ НОЧЬЮ ЭТОЙ ДОРОГОЙ.