Ахиллесова пята

Александр Надеждин

Ахиллесова пята

I

Не очень сильный, но порывистый ветер неспешно гнал по осеннему парижскому небу клочки рваного серого полотна. Днем раньше над городом с утра до поздней ночи моросил мелкий противный дождь, оставивший после себя то здесь, то там блестящие блюдца лужиц, в которых смутно отражались оголившиеся редкие деревья и фрагменты помрачневших, нахохлившихся зданий, вытянувшихся одной ровной линией вдоль нечетной стороны улицы Казимира Перье. И хотя утренний прогноз довольно скептично оценил перспективы нового небесного слезотечения, было видно, как с Севера, со стороны Сен-Дени, на город медленно, но угрожающе наползал не внушающий особого оптимизма объемный черный сгусток.

Все это, однако, похоже, очень мало волновало молодого мужчину, одиноко сидящего на длинной старой скамейке, притулившейся между осыпавшимся понурым кленом и зацветшим маленьким прудом, как раз напротив дома номер 23, в массиве которого полуоткрытым ртом обозначилась невысокая арка, обрамляющая длинный проход, ведущий на параллельную улицу Мартиньяк.

Мужчина уже в течение доброй четверти часа был погружен в чтение свежего номера «Фигаро», хотя человек наблюдательный, и тем более заинтересованный, смог бы заметить, как он периодически, не меняя позы тела и наклона головы, из-под опущенных полей своей серой шляпы бросал быстрые, но внимательные взгляды то на чернеющий зев арки, то на входную дверь бистро «Пре де Бурбон», занимающего почти треть нижнего этажа соседнего дома справа и названием своим, по всей видимости, желающего напомнить о близости Бурбонского дворца, то на подходы к бистро со стороны улицы Святого Доминика. В какое-то мгновение, словно чувствуя, что эта мизансцена, затягиваясь, все больше и больше теряет свою первоначальную естественность, но по каким-то только ему самому известным причинам считая необходимым продолжить свое пребывание в данное время в данном месте, молодой человек медленно положил развернутую газету себе на колени, сморщив лицо, задумчиво посмотрел вверх, на беспросветное пятнисто-блеклое марево, и почти беззвучно, но отчетливо, нараспев, продекламировал заученные, по всей видимости, еще когда-то давно, но весьма основательно строчки: «Les sanglots... longs... des violons... de l’automne... blessent... mon c’ur... d’une langueur... monotone»[1]. Некое подобие мечтательной улыбки, едва скользнувшей по его губам, буквально тут же сменилось прежней, правда, уже гораздо хуже скрываемой сосредоточенностью, с которой он, наверное, в сороковой или уже даже в пятидесятый раз быстро и точечно отполировал своим взглядом тротуары и фасады близлежащих домов на ставшей ему внезапно так ненавистной улице Казимира Перье. Сейчас его раздражало уже буквально все: и Париж, о котором в своем детстве и юности он мечтал как о какой-то волшебной сказке; и обнаглевший взъерошенный голубь, то и дело запрыгивающий на противоположный край скамейки; и Поль Верлен, писавший такие стихи и зачем-то вдруг ставший педиком по вине сопляка Рембо[2]; и Витя Воскобойников, который первый «наколол» это место и потом, уезжая, взахлеб расписал как классный пункт наблюдения; и, главное, он сам, потому что купился на Витины песни и, как последний идиот, уже третий раз приплетался сюда в установленное время, тупо листал очередной номер «Фигаро», обтирая задницей остатки воспоминаний о краске, которой когда-то была покрыта эта уже давным-давно никому не нужная скамейка, и, медленно наливаясь злостью, ждал, когда же этот, нельзя подобрать другого слова, «раздолдон» соизволит наконец-то...

– Поль, осторожно, ты замочишь ноги! – раздался сзади немного визгливый женский голос, который мгновенно прервал непроизвольный поток сознания сидящего на скамейке мужчины и вернул его в состояние слегка напряженной собранности и готовности, несмотря ни на что, уверенно и четко выполнить свою работу. Никак внешне не прореагировав на услышанную сзади реплику и выждав вполне достаточную, по его мнению, паузу, он, медленно сопровождая взглядом промчавшийся мимо по направлению к улице Гренель ярко-красный «Пежо»-кабриолет, с не по погоде откинутым назад верхом, и скептично ухмыльнувшись автомобилю вслед, вполне естественно, как ему самому показалось, повернул голову налево и, незаметно скосив глаза, зафиксировал на местности автора произнесенной несколькими минутами ранее фразы. Это была сухая бабулька неопределенного возраста, со вздернутым носиком и не по возрасту ярко накрашенными губами, в длинном и наглухо застегнутом черном пальто, с какой-то несуразной шапочкой на голове которая одной рукой, постоянно одергивала мальчишку лет пяти-семи, пытающегося подобранным где-то рядом прутиком загнать в напоминающий большую лужу пруд валяющиеся под ногами щепки, пустую пачку из-под сигарет и прочие способные держаться на плаву предметы, а другой держала на коротком поводке не менее вертлявую серо-палевую собаку с недлинной, но густой шерстью и загнутым в кольцо хвостом, похожую то ли на лайку, то ли на полярного волка.

– Вольтер, фу! Вольтер, стоять! – то и дело с напускной строгостью пыталась урезонить своего непоседливого четвероногого спутника дама в черном в промежутках между замечаниями, адресованными мальчику. Откуда появилась эта парочка, вернее, троица, черт их знает. По всей видимости, подошли от одного из домов, расположенных чуть сзади, в глубине, на улице Бельшас.

– Вольтер! – не меняя своей непринужденной позы, едко усмехнулся про себя молодой человек. – Ну, французы. Назовут же. А почему не Дидро? Или д’Аламбер? – Он представил себе, как где-нибудь в Москве, на каких-нибудь, скажем, Патриарших какая-нибудь выжившая из ума на старости лет собачница окликает тянущую ее за собой на поводке какую-нибудь беспородную шавку: «Бердяев, фу!», «Булгаков, стоять!», и также про себя скептично хмыкнул, но тут же едва заметно сжал губы. Веселиться особенно было не от чего. И появление на данном месте, обычно безлюдном в это обеденное время, каких-то лишних, посторонних людей отнюдь не способствовало улучшению его и без того скверного настроения. Он еще раз недобрым словом помянул Воскобойникова Витю, сидящего сейчас, наверно, в ясеневском лесу, за высоким забором, в безликом казенном кабинете и усердно вбивающего в компьютер свои полулиповые отчеты. Нет, конечно, если быть до конца справедливым, с одной стороны, как точка контрнаблюдения – место весьма удобное. Свернув в арку с улицы Мартиньяк, «объект», если за ним висит «хвост», непременно этот «хвост» за собой потащит и вытянет на свет божий прямо перед очи хитроумного демиурга, организовавшего этот маленький проверочный трюк. Правда, если «объект» «пасет» бригада на колесах, они, в принципе, могут опередить его по улице Лас Касес и «принять» на выходе из арки, но тогда демиург непременно сумеет «спалить» какой-нибудь зачуханный «Ситроен», с бешеной скоростью и немыслимыми виражами вылетающий справа от него на улицу Казимира Перье. А с другой стороны, если этого «объекта» хорошо возьмут в оборот, то его так проведут по всему маршруту, что ты не то что там живого «топтуна» за ним – случайного взгляда вслед не заметишь, зато тебя, уже двадцать минут торчащего здесь со своим идиотским «Фигаро» и в опущенной на брови шляпе, в момент «срисуют» хотя бы вон из того наглухо занавешенного портьерой окошка в мансарде дома номер 21. Конечно, по всем писаным правилам и законам, надо было бы еще по меньшей мере минут десять назад, небрежно отбросив в сторону газетенку, встать и неспешной уверенной походкой направиться в сторону Дома Инвалидов, расположенного отсюда в каких-то десяти минутах ходьбы самым инвалидным шагом. Но тебя вызвали на встречу – значит, человеку есть что тебе сообщить. И пусть ему даже только кажется, что он хочет тебе сообщить нечто очень важное, а на самом деле информация не стоит и выеденного яйца, это уже, по сути, не имеет значения. Если ты сейчас встанешь и уйдешь, ты выполнишь железное правило конспирации, но тебя потом бог знает сколько времени неотступно, как назойливый древесный червь, будет точить гнетущая мысль о том, что подожди всего лишь еще одну лишнюю минуту – и ты смог бы узнать нечто такое, ради чего, в общем-то, создается и действует та гигантская машина, маленьким винтиком которой тебе выпала судьба состоять. И молодой человек, снова подняв газету, решил подождать еще две – нет, три минуты, чтобы по крайней мере у этой гнусавой старушенции вдруг, не дай бог, не возникла мысль, что это именно она со своим шебутным внуком, или кто он ей там, появившись здесь в неурочную минуту, вынудила поспешно ретироваться сидящего на скамейке незнакомца.

вернуться

1

«Протяжные рыдания... осенних скрипок... монотонной истомой... бередят мое сердце». Поль Верлен. «Осенняя песня».

вернуться

2

Поль Верлен и Артюр Рембо – французские поэты второй половины XIX века.

Между тем мальчишка находился уже совсем рядом. Заметив прыгающего то тут, то там голубя, он выждал, пока тот, остановившись, окунул клюв в близлежащую лужу, медленно подкрался к намеченной жертве, поднял свою кривую хворостину и с протяжным боевым кличем резко опустил ее прямо перед собой. Брызги, то ли от удара палки о воду, то ли от резкого взмаха крыльев проявившего своевременную реакцию голубя, а скорее всего ставшие следствием обоих этих действий, разлетелись во все стороны, при этом несколько грязных капель приземлились точно на слегка зауженные книзу и тщательно отутюженные брюки сидящего на скамейке и читающего газету дяди. После некоторой паузы дядя внимательно посмотрел на расплывшееся в не по-детски наглой ухмылке лицо внимательно следящего за его ответными действиями маленького вредителя и, скривив губы в некое подобие снисходительной улыбки, шутливо погрозил шалуну пальцем.

– Поль! – послышался откуда-то сзади уже знакомый визгливый окрик. – Нет, это не ребенок, а сущее наказание. – Дама в черном резво бросилась к мальчишке, несмотря на то, что собака, которую она упорно тянула за собой на поводке, заливисто лая, пыталась отчаянно устремиться в другую сторону, в погоню за проявившим изворотливость голубем. – А ну сейчас же брось эту пакость и немедленно извинись перед мсье. Слышишь, немедленно!

– Ничего, ничего, все нормально... такие пустяки, – скороговоркой пробормотал пострадавший от детской непосредственности незнакомец, поспешив закрыться защитным щитом «Фигаро» от уже начинавшей его самым настояшим образом бесить парочки. («Еще не хватало дискуссий с этой дурой», – раздраженно подумал он, в очередной раз пробегая глазами уже знакомую до тошноты статью в подвале газеты, повествующую о том, как некая мадам Фурнель прилюдно бросила господину Алену Жупе в лицо свой партийный билет за то, что по его милости лишились работы несколько сот каких-то там сборщиков налогов. Все-таки, несмотря на свое довольно хорошее произношение, молодой человек вполне справедливо опасался, что его разговорный французский, в силу еще не совсем достаточной практики, вряд ли позволит ему мимоходом выдать себя за парижанина чистого разлива. Поэтому в этой ситуации для него было чрезвычайно важно максимально отгородить себя от назревавшего продолжения контакта.)

К счастью, бабульке, отчаянно боровшейся со своим подопечным за обладание его оружием, было не до дискуссий. Одержав, в конце концов, победу и отбросив прут далеко в сторону, она столкнулась с таким диким ревом, что была вынуждена снова подобрать хворостину, силой всучить ее в руки мальчишке и отвести его обратно к краю пруда для продолжения навигационных экзерсисов.

Все это на какие-то мгновения отвлекло внимание молодого человека, и когда он снова поднял свой взгляд над верхним краем газеты, то успел увидеть лишь то, как некий невысокий и склонный к полноте субъект лет тридцати двух, в незастегнутом темно-синем плаще, развевающемся дорогом шелковом кашне, за какие-то считаные секунды ускоренным шагом успевший преодолеть более чем двадцатиметровый пролет арки, уже тяжело дыша, но не сбавляя темпа, резко повернул направо и буквально тут же мгновенно скрылся за входной дверью бистро «Пре де Бурбон».

Мужчина на скамейке, едва заметно покачав головой, желчно хмыкнул, то ли от вида суетливой поспешности нырнувшего в бистро субъекта, которую он только что наблюдал и которая, на его взгляд, была наихудшей из всех возможных форм его поведения в данной ситуации, даже если тот руководствовался благим стремлением наверстать потерянное им по каким-то причинам время, то ли оттого, что снова, в который раз, получил свое подтверждение известный закон подлости, согласно которому самое интересное происходит именно тогда, когда что-то на какие-то доли секунды сумело отвлечь твое внимание. Затем он снова быстрым, но цепким взглядом оглядел все возможные подходы к бистро и оценил складывающуюся обстановку.

Проход под аркой зиял своей пустотой. Улица тоже была практически безлюдна. Правда, слева, со стороны улицы Гренель, потихоньку приближаясь, двигалась фигура какого-то пожилого господина. Но чересчур медленный темп его походки, странная и слишком бросающаяся в глаза манера по-журавлиному выкидывать вперед голени ног, лишняя примета – массивная трость, на которую он опирался, а также тот факт, что он двигался именно с этой стороны, то есть навстречу предполагаемому объекту наблюдения, в общем-то, не давали повода расценивать его появление здесь в данный момент времени как явно не случайное.

Подождав, пока старичок с немного надменным, сосредоточенно-целеустремленным видом, выдающим в нем отставного чиновника среднего ранга, помнящего лучшие времена, со скоростью анжуйской виноградной улитки, важно продефилировал по тротуару и, обогнув угловой дом на улице Лас Касес, скрылся из виду, молодой человек, выждав затем для верности еще пару-тройку минут и стараясь выглядеть предельно естественным, что в целом, надо признать, у него довольно неплохо получилось, медленно свернув газету, элегантным жестом положил ее на скамейку и легким пружинистым движением поднялся на ноги. Слегка потянувшись, что, в общем-то, тоже выглядело вполне нормально для человека, просидевшего энное количество времени в практически неизменной позе, и боковым зрением снова зафиксировав находившихся уже на противоположной стороне пруда бабушку и внука, которые, как ни странно, уже не вызывали у него практически никакого раздражения, он едва заметным движением одернул свой бежевый плащ и неспешной, спокойной и уверенной походкой перешел на тротуар и направился в сторону улицы Гренель. Поравнявшись с входной дверью, ведущей в бистро, и даже сделав два лишних шага вперед, молодой человек остановился; о чем-то на секунду задумался; неторопливо оглянулся и, посмотрев сначала на вывеску, на которой крупными буквами было написано название заведения, затем, чуть опустив глаза, на вывешенное на стекле окна меню и фотографии основных дежурных блюд, и, наконец, подняв руку, на свои часы, еще раз задумался, вздохнул и решительно потянул на себя входную дверь.

* * *

После того как дверь бистро «Пре де Бурбон» затворилась в последний раз, обстановка на улице Казимира Перье практически никак не изменилась. В отдалении возле пруда по-прежнему маячили фигуры пожилой дамы в черном пальто и смешной шапочке, со снующей возле нее собакой на поводке, и мальчика с прутиком в руках, то и дело загоняющего в воду какие-то невидимые с этого расстояния предметы. На улице периодически появлялись двигающиеся то в одном, то в другом направлении и погруженные в собственные мысли случайные прохожие. Туда-сюда сновали редкие автомобили. Правда, где-то минут через десять или пятнадцать вдоль по улице натужно протарахтел старенький дешевый мотоциклет, оседланный двумя молодыми людьми явно арабского происхождения. Припарковав свой драндулет на противоположной стороне улицы, прямо на тротуаре, под практически голыми ветвями одинокого клена, они спешились, после чего один из седоков развязной прыгающей походкой направился в бистро и, пробыв там какую-то пару минут, вышел наружу с двумя банками пива. Приглядевшись, он увидел своего приятеля, уже развалившегося в бесцеремонной позе на стоящей неподалеку от клена скамейке и разложившего на ней портативную складную доску для игры в триктрак, и той же прыгающей походкой направился к нему. При виде арабов, оккупировавших скамейку, бабушка, что-то прошептав на ухо внуку, поспешно увела его в сторону стоящих в отдалении домов на улице Бельшас.

* * *

Прошло еще минут двадцать – двадцать пять. Арабы, уже выпив свое пиво и побросав на землю возле скамейки пустые банки, громко гогоча и периодически беззлобно переругиваясь между собой, с азартом поочередно метали кости.

На пороге бистро появилась фигура мужчины в темно-синем плаще, застегнутом на все пуговицы, кроме верхней, что позволяло хорошо видеть на его шее щегольски завязанный узел дорогого шелкового кашне. Мужчина повернул налево и размеренной неторопливой походкой направился в сторону улицы Лас Касес, перейдя которую, он, постепенно ускоряя шаг, дошел до углового здания на улице Святого Доминика и, повернув направо, в сторону Сен-Жерменского бульвара, скрылся из виду.

Через несколько секунд туда же на небольшой скорости свернул серый «Рено Меган», за четверть часа до этого припарковавшийся возле дома номер 15 по улице Казимира Перье, с трудом втиснувшись между приземистым мебельным фургоном и стареньким зеленым «Ауди». Минут через пять дверь бистро снова распахнулась. Вышедший оттуда молодой человек в бежевом плаще и серой шляпе с загнутыми вниз полями, бросив мимолетный, почти незаметный со стороны взгляд на расположившуюся на скамейке смуглую развязную парочку, спокойным шагом стал удаляться в сторону улицы Гренель, откуда было уже рукой подать и до Дома Инвалидов, и до станции метро «Варенн», на спусках и в вестибюле которой можно весьма неплохо проверить, не вызывает ли твоя персона чересчур повышенный интерес со стороны оказавшихся здесь по какой-то воле рока именно в этот отрезок времени попутчиков.

Молодой человек не успел еще завернуть за угол, как в руках у одного из арабов оказался небольшой, похожий на мобильный телефон предмет, в который он, держа его почему-то прямо перед собой, быстро произнес несколько отрывистых фраз. В это время его приятель, сунув в карманы своей кожаной куртки складную доску и кости, уже заводил стоящий на тротуаре мотоцикл, который через мгновение, оседланный своими седоками, звучно прогрохотал под аркой дома № 23 по улице Казимира Перье, оставляя за собой противный длинный шлейф сизого дыма.

II

– Ну что, Василь Иваныч, может, по маленькой... для пищеварения? – осторожно спросил Минаев, внимательно следя за реакцией высокого худощавого мужчины, лет пятидесяти пяти, спиной к нему стоящего у окна, за которым совсем рядом – каких-нибудь полкилометра, а то и того ближе, буро темнел бесформенный массив Булонского леса. Они только что пообедали внизу, в столовой, и вновь поднялись в «бункер» – так все в посольстве называли три верхних этажа просторного квадратного здания, занимающего практически целый квартал на северо-западе Парижа и выходящего своим основным фасадом на бульвар маршала Ланна.

«Бункер» с самого начала, с советских времен, отводился под многочисленные служебные помещения резидентуры КГБ и был соответствующим образом распланирован, оборудован и оснащен. Стены, пол и потолок его были двойной толщины, со звуконепроницаемой изоляцией, полностью защищающей от прослушивания, чему дополнительно способствовала постоянная передача отвлекающих звуковых сигналов между разделительными перекрытиями и перегородками. Конечно, за последние лет десять-пятнадцать многое изменилось: и прежние масштабы работы, и ее объем, и количество выполняющих эту работу штыков и сабель, и некоторые звучные аббревиатуры, в свое время так гипнотизировавшие, а иной раз и приводившие в священный трепет не только простых обывателей, но и знающих толк профессионалов, и даже само название страны, чьей суверенной территорией был этот небольшой участок земли 16-го округа города Парижа. Но «бункер», несмотря ни на что, продолжал по-прежнему выполнять свое предназначение, и хотя часть расположенных в нем помещений была, в ожидании лучших времен, под замком по причине заметно снизившейся плотности населяющего его контингента, тем не менее этот контингент, возглавляемый и руководимый Минаевым, занимающим в посольстве официальную должность советника, как и раньше, не сидел сложа руки, а тихо, незаметно, но настойчиво продолжал делать свое дело, как и в былые времена пользуясь смешанным с боязливой настороженностью, а иногда даже и некоторой тайной завистью уважением прочего посольского люда.

– Для пищеварения, говоришь? – ответ последовал после некоторой паузы. – А чего ж по маленькой?

– Можно и по большой. – Голос Минаева на этот раз прозвучал уже заметно уверенней и бодрей.

– Молодец, реакция хорошая. – Человек, которого назвали Василием Ивановичем, обернулся и слегка присел на край широкого выступающего подоконника. – Что наливаешь?

– Ну... есть «Арманьячок». Есть «Курвуазье». «Мартель».

– «Мартель»? А какой?

– Э-э... – Минаев замялся, немного застигнутый врасплох прозвучавшим вопросом, но тут же подойдя к стоящему вдоль стены длинному шкафу неопределенного предназначения и открыв дверцу одной из его секций, прочитал название – «Ноближ».

– Н-да?

– Можно виски, – поспешил продолжить перечисление Минаев, не зная, как интерпретировать услышанный ответ, – тоже из выдержанных. Опять же джин. Водочка.

Он только сейчас осознал, что о вкусах и предпочтениях начальства именно в этой области имеет очень слабое представление. Вчера за ужином, под устрицы, они начали с «Шабли» потом перешли на «Шато Озон», а кончили вообще «Сотерном». Может, надо было запастись еще и вином? Скверно. И никаких оправданий не может быть в том, что, помимо вчерашнего вечера, им всего какую-то пару раз и довелось участвовать в совместных застольных мероприятиях. Плохо то, что он до сих пор еще никак не удосужился навести соответствующие справки. А это уже самый настоящий прокол.

– Ну что ж, подготовился ты основательно, – после некоторой паузы с улыбкой произнес Василий Иванович.

– Ну так не каждый же день... такие гости.

– Какие? Которые хуже татарина?

– Ну почему... – Минаев опустил глаза.

Василий Иванович снова улыбнулся:

– Ладно, что засмущался, как красна девица. Все нормально.

– Да я, в общем-то, и... – разведя руками, слегка потряс головой хозяин кабинета и тут же вновь вернул разговор в русло главной темы: – Так что будем, Василий Иванович?

– Что будем? Ну а где мы с тобой сейчас находимся? В Лондоне, что ли? Или в каком-нибудь там Эдинбурге?

– Никак нет. В Париже. В жилище, так сказать, славных муз.

– Тогда какие вопросы.

– Понял. С кофеечком?

– Бьян сюр[3].

Минаев нажал кнопку переговорного устройства:

– Володя!

– Слушаю, Гелий Петрович, – голос из громкоговорителя доносился с каким-то гулким усилением.

– Ну-ка сообрази нам кофейку. Ну и... сопутствующие товары соответственно.

– Хорошо, – ответил невидимый Володя.

Минаев снова нажал на кнопку, и гул исчез.

– Слушай, давно хотел тебя спросить, – после небольшой паузы произнес Василий Иванович. – У тебя родители не химики случайно были?

– Почему химики? Чего-то не то нахимичили?

За новой короткой паузой последовала легкая усмешка, которую можно было истолковать так, что юмор начальством, в общем-то, оценен.

– Да нет, гелий это же газ вроде.

– А-а. Нет, у меня отец геолог был. И изобретатель.

– Изобретатель?

– Любитель. Хотел генератор создать, чтоб от солнечной энергии питался. В тайге актуально. А Гелиос – это же по-гречески...

– Ну да, ну да. Понятно. – Начальство снова показало свою спину.

Лицо Гелия Петровича непроизвольно сморщилось в кислой гримасе – он почувствовал, как к нему опять возвращается чувство какого-то смутного беспокойства. «При чем тут родители? – подумал он. – Что это: простое любопытство? Ничего не значащая фраза, произнесенная лишь для того, чтобы поддержать разговор? Или?..» Что «или» – он четко еще не представлял и, в общем, даже в мыслях не хотел развивать эту тему, но своим более чем за двадцать лет работы в разведке натренированным чутьем понимал, что внезапный и незапланированный приезд Василия Ивановича Ахаяна, начальника отдела, курирующего работу возглавляемой им резидентуры, явно не был, да и не мог быть случайным и беспричинным. Тем не менее, хотя пошел уже третий день его пребывания в Париже, а на завтра был забронирован обратный билет в Москву, шеф так до сих пор и не соизволил дать не то что каких-нибудь там разъяснений, но даже обычного жиденького намека относительно цели своего визита. Вчера он полдня беседовал с личным составом резидентуры; с интересом, но достаточно бегло просмотрел несколько агентурных дел и отчетов; после обеда почти целый час о чем-то совещался с послом, а вечером, вместо намеченного культурного похода в «Мулен Руж», зачем-то потащил Минаева в какую-то «левую» забегаловку в тринадцатом округе, возле площади Италии, где раньше, по его словам, один старый полуеврей-полуцыган лучше любого Ойстраха играл на скрипке Пятый венгерский танец Брамса и Чардаш Монти и где он, Ахаян, любил в свое время назначать встречи своему самому ценному агенту.

вернуться

3

Разумеется (фр.)

– Жерара Филипа? – внезапно бросил Ахаян, кивая в сторону окна.

– Что? – не поняв, переспросил Минаев.

– Я говорю, Жерара Филипа? – чуть громче повторил шеф и уточнил: – Улица.

– А-а. Да, его, родимого.

– Классный был актер. Я в юности «Фанфана» раз двадцать смотрел. Однажды, помню, даже в Тихорецкую из Ростова специально мотался. Жаль, умер рано. Рак печени.

– Зато запомнился молодым. Как Есенин. Или наш вон актер тоже, как его...

– Урбанский?

– Ну да. Кстати, они здесь недавно на ту же тему, ну... Фанфана... новый фильм сварганили. В Каннах премьера была. С помпой. В Москве еще не показывали?

– Показывали. Такое дерьмо.

– И не говорите. Особенно эта... подруга-то его. Гадалка. В старом фильме такая, можно сказать, бель фам[4].

– Лолобриджида?

– Ну да. А эта... Пигалица. Нет, что ни говори, разучились французы кино делать. Напрочь.

– Французы! А итальянцы? Все разучились. Нет, что ни говори, гибнет европейская культура, Гелюша, гибнет.

– Да уже, считай, погибла. У них же сейчас что на улице, куда ни плюнь, одни черномазые, да исламские братья, что на экране. Деголлевского носа уже, почитай, днем с огнем ни у кого не сыщешь. Если только в провинции. А так одни приплюснутые. И вот с такими вот губищами. Тут, кстати, фильм тоже они один интересный как-то пару лет назад сделали. Про самих себя. Депардье, значит, француз-учитель, в школе чумазых учит, а они над ним издеваются как могут. И смех и грех. Хотя у нас тоже в этом смысле... в Москве вон по рынкам пройдешь, так... – Минаев сделал не очень понятный жест рукой и посмотрел на своего собеседника.

– Н-да... – неопределенно протянул собеседник и тут же задал вопрос: – Кстати, по поводу исламских братьев. Как здесь сейчас обстановка?

– Потише. Немного. Дээстэшники[5] тут пару раз неплохо пошерстили. В Роменвиле человек двадцать алжирцев замели, и ото всех в Чечню ниточка.

– Показуха. К визиту, небось, старались.

– Естественно. Да нет, конечно, все это капля в море. Их тут, Махмудов этих законсервированных, как грязи.

– С вами в этом плане на контакт идут?

– Исламисты? – Минаев, оценив характер паузы, в которой повис его вопрос, сдерживая улыбку, отвел глаза.

Он, в общем-то, довольно неплохо и давно знал шефа, хотя в этой не совсем понятной для него ситуации подобные шутки могли привести и к абсолютно непредсказуемому результату. А с другой стороны, разве есть более надежный индикатор проверки истинного отношения к тебе начальства, как не его реакция на проявленное тобой, пусть даже и не совсем удачно, чувство юмора.

– Исламисты, – выразительно произнес шеф, и по тону его голоса Минаев интуитивно, но очень хорошо почувствовал, что непроизвольно использованный им прием сработал. Нет, похоже, не казнить его приехал Василий Иванович Ахаян, не казнить. А зачем? Ну да об этом после.

– С ДСТ контакт есть, – поспешно и уже серьезным деловитым тоном доложил Гелий Петрович. – Естественно, все строго по официальным каналам. Воробьев уже два раза ходил к ним на совещания.

– Воробьев – это?..

– Офицер безопасности.

– Ну и что?

– Да в основном одна говорильня. Он им – списки боевиков и лиц причастных, они ему – спасибо, будем иметь в виду. Вот, в общем-то, и все. А так... известно, какие у нас с ними контакты. Мы от них, они за нами.

– Н-да. – Ахаян снова повернулся к окну.

Почувствовав новый оттенок паузы, Минаев вдавил кнопку переговорного устройства:

– Ну ты что, сам там на чайнике сидишь, что ли, греешь? Сколько ждать-то можно?

– Иду, – отозвался недовольный голос.

– Иду! – передразнил Минаев и, немного поколебавшись, тоже подошел к окну и встал чуть сзади и сбоку от начальства.

– Ажанов[6], я смотрю, по периметру вдвое больше ходить стало, – нарушил молчание Ахаян.

– А толку, – вздохнул Минаев. – Это ж ежу понятно, куда они зорче смотрят. Нет, за посольство-то я, в общем-то, более-менее спокоен. Тут у нас и забор, и видеокамеры круглые сутки. Для меня «Аэрофлот» – головная боль. Агентство наше, на Елисейских.

– Стекляшка?

– Ну да. Там же толпы народа, с утра до вечера. Идеальнее для теракта места и не придумаешь. И ведь никак не обезопасишь. Хоть замок вешай.

– Да. А рядышком еще и пиццерия. Там сбоку, на пересечении с улицей Мариньян. Если рванет – двойной эффект.

– Ну у вас, Василий Иванович, и память!

– А что ж ты хочешь. Сколько мне по здешним подворотням в свое время полазить пришлось.

– Да время-то сколько прошло.

Тяжелая плотная дверь в кабинет бесшумно распахнулась.

– Разрешите? – Выросший в дверном проеме невысокий подтянутый молодой человек, в строгом темно-коричневом костюме, не дожидаясь ответа, пятясь, уже входил в комнату, осторожно катя за собой из коридора небольшой двухъярусный столик на колесах, на котором стояли две дымящиеся большие «турки», источающие аромат свежесваренного кофе; нарезанные и аккуратно разложенные на тарелках фрукты; какие-то вазочки с печеньями и конфетами, посуда и приборы для предстоящей десертной трапезы.

– Эстет, – кивнул в сторону молодого человека Ахаян, оглядев сервировку передвижной скатерти-самобранки.

– Они у меня тут все... эстеты. – Минаев перевел взгляд на своего помощника: – Да, Вольдемар? – Вольдемар, сдерживая улыбку, опустил глаза на свои модные остроносые туфли. – Ну, ступай с богом. И чтоб часа два никакого беспокойства. У нас тут серьезный разговор.

– Это ты верно угадал, – произнес Ахаян, едва дверь в кабинет затворилась. – Разговор у нас с тобой действительно будет серьезным.

Шумно опустившись в черное кожаное кресло, он, казалось, не обращая никакого внимания на то, как отреагирует на его слова хозяин кабинета, принялся более внимательно рассматривать содержимое вазочек, расположенных на только что привезенном столике.

Хозяин кабинета едва заметно сглотнул слюну, и это было единственное, что хоть как-то могло выдать мгновенно мелькнувшую у него в голове мысль: «Неужели все-таки казнить? А за что?»

Ахаян внезапно поднял на него свои цепкие серые глаза:

– Ты чего, Петрович?

– Ничего. – С бодростью тона, конечно, Петрович немного переборщил, но в целом... Ахаян улыбнулся, правда, только глазами.

Он очень хорошо чувствовал, в каком состоянии сейчас находится бедный Гелий Петрович, уже третий день подряд не находящий себе места и ежесекундно ломающий голову над тем, за каким чертом сюда принесло этого... с позволения сказать... ну не будем уточнять кого... который все чего-то там вынюхивает и толком ничего так и не соизволит объяснить. Но отказать себе в удовольствии лишний раз пощекотать нервы своему подчиненному... – ну это не то чтобы выше сил, но... а зачем? В конце концов, подчиненному это тоже только на пользу. Ну а как еще, интересно, в повседневных условиях должна воспитываться эмоционально-волевая устойчивость разведчика.

– Ну и где твой «Ноблесс оближ»? – поспешил он своим вопросом вернуть Минаева в объективную реальность.

– Какой Ноблесс?

– «Мартель». «Ноближ». Это ж он так расшифровывается.

– Положение обязывает?

– Пресизман[7].

– Надо же, не знал. Ун секунд! – Минаев подошел к шкафу и извлек оттуда бутылку и два пузатых бокала, которые он, с вопросительным видом, показал Ахаяну.

Василий Иванович поморщился:

– Это мы на приемах пижонить будем. Давай наши, граненые.

– Есть, граненые. – Минаев достал два двухсотграммовых, правда, не граненых, а обычных стеклянных стакана, в которые он, поставив их на журнальный столик и присев на стоящее рядом второе кресло, уверенным движением налил по четкой тридцатиграммовой дозе.

Ахаян поднял свой бокал и посмотрел на свет:

вернуться

4

Красавица (фр.).

вернуться

5

Дээстэшники – сотрудники ДСТ, французской контрразведки (Direction de la Surveillance du Territoire – Управление по охране территории).

вернуться

6

Ажан (от фр. agent) – общепринятое в быту название французского полицейского.

вернуться

7

Точно (фр.).

– Какой колор, а? Золотисто-медный. А вот у «Мартель Кордон Блё» совсем другой. Какой-то такой... ореховый. А у «Мартель-Сюпрем» – янтарный. – Он медленными круговыми движениями поводил бокалом под носом. – И аромат под стать. Дуб... ваниль... и сухофрукты. У наших лучших, армянского разлива, такой же. А ты в курсе, между прочим, что Мартель, ну сам основатель, был нефранцуз.

– Да вы что?

– Натурально. Чистокровный англэ. Слинял во Францию, то ли от революции, то ли от долгов. – Ахаян еще раз втянул носом аромат. – Ну что, Гелий Петрович, от слова Гелиос? За мой грядущий отъезд? Стремянную.

– Ну...

– Подступай... к глазам... разлуки жижа... Сердце мне... сантиментальностью расквась... Я хотел бы... жить и умереть в Париже. Если б не было такой земли – Москва. Да? Знаешь такие стихи?

– Слышал.

– Тогда поехали. – Медленно, одним глотком перелив в себя содержимое своего стакана, Ахаян положил в рот тонкий лимонный кружок. – Нет, даже если б и не было Москвы, все равно б в Париже умирать не захотел. Да и жить тоже.

– А сколько вы в свое время тут?.. По полной программе, как полагается?

– Ну, конечно, по полной. Целый год еще до конца срока оставался. И хоть ты прав, времечка уже прошло много, почитай, двадцать годков, а я этот день по гроб жизни не забуду. Пятое апреля тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. И даже время помню: тринадцать тридцать пять, по центрально-европейскому. Построили нас тогда в одну шеренгу и... получай, деревня, трактор. Прямо по списку – только что с Кэ д’Oрсэ[8] от братьев по разуму доставили – будьте любезны, Василий Иванович, собирайте манатки и в двадцать четыре часа нах хаузе[9], вы теперь персона нон грата, в числе прочих не менее достойных и уважаемых товарищей.

– Да, лягушатники. Могут иногда почудить. Сколько они тогда сразу-то выдворили? Человек пятьдесят, я помню, нет?

– Сорок семь.

– Почти.

– Там, правда, кроме наших, еще и «грушники»[10] были.

– До кучи?

– Ну да. Миттеран[11], говорят, лично в списке галочки ставил. Там же сначала, мы потом узнали, больше сотни фамилий было.

– Да социалисты, они все проститутки. Что раньше, что сейчас. На словах, что ты, – друзья, демократы, а как до власти дорвутся, так такие фортели выкидывать начинают. Правее папы римского казаться хотят.

– Святее.

– Ну да, я и говорю.

– И не говори. Вот Жискар[12] до него был. Так тот бы точно до таких пакостей никогда б не унизился.

– Ну так. Аристократ.

– Хотя, с другой стороны... Ты знаешь-то, вообще, чего они тогда так взбеленились?

– Смутно. Чего-то там в посольстве в своем, в Москве, нашли, да?

– Чего-то! Жучков наших у себя в телексах. Причем во всех шести. А знаешь, когда их наши туда вогнали? Еще аж в семьдесят шестом году. Те, дурачки, их безо всякой охраны по железной дороге отправили.

– Что, так вот просто и отправили?

– Нет, ну под замками, конечно, опечатанные. Но это ж... ты сам понимаешь.

– Да.

– Ну так вот ты и прикинь, – обменявшись с Минаевым улыбкой авгура, продолжил Ахаян, – что мы целых шесть лет спокойненько читали всю секретную переписку посольства Франции. Конечно, ребят обида взяла. Вот так.

– Да, были времена. Уж работали так работали. Что дома, что здесь. И силы были, как говорится, и средства.

– Ну, так ведь времена не выбирают. Как говорится.

– Ну да.

Минаев не знал, как интерпретировать последнюю фразу своего шефа. Во всяком случае, в тоне, которым она была произнесена, он подсказки не обнаружил и поэтому решил использовать обычный безотказный способ выхода из подобного рода ситуаций.

– Ну что, Василий Иванович, еще по чуть-чуть?

– Можно, – улыбаясь глазами, Ахаян поднял свой, вновь заполненный тридцатью граммами золотисто-медной жидкости стакан. – Ну что, Гелий Петрович, давай-ка мы с тобой выпьем, знаешь, за что?

– За что?

– За твою выдержку. И самообладание.

– В смысле?

– В самом хорошем смысле. Начальство, понимаешь, как снег на голову, а ты... молодцом. Льешь – руки не трясутся. И в хозяйстве у тебя вроде бы везде порядок. Поэтому мы сейчас с тобой... оприходуем, и... я тебе кое-что скажу. Интересное.

Пауза, за время которой Ахаян, так же медленно, расправился с очередной дозой «Мартеля» и последовавшей за ней шоколадной конфеткой, показалась Минаеву довольно долгой, хотя и заняла не больше десяти секунд.

– Так вот, дорогой товарищ Минаев, ухожу я.

– Откуда... уходите?

– Из отдела.

– В смысле? – Минаев интуитивно уже чувствовал, что, скорее всего, может стоять за словами шефа, но не счел нужным в данном случае демонстрировать излишнюю догадливость.

– В самом прямом. Сдаю дела.

– Кому?

– Пока не знаю.

– И... куда, если не секрет?

– Ну какие же у меня могут быть от тебя секреты. В общем, ухожу, может быть, не совсем правильное слово. Поднимаюсь... чуть-чуть повыше. Короче говоря, – Василий Иванович, немножко растягивая удовольствие, взял из вазочки обсыпанную кокосовой стружкой круглую печенюшку, – мне предложили возглавить управление. – Печенюшка исчезла во рту.

– Какое управление? Наше?

Хрустя печеньем, Ахаян развел руки в жесте, переводимом на язык слов как «естественно».

– Только об этом пока молчок.

– Само собой. А Кирпичников куда? – вспомнил о действующем начальнике управления Минаев.

– Ну... – Ахаян жестом изобразил действия рыбака, забрасывающего в воду спиннинг и крутящего его катушку. – Или... я не знаю, чем он там еще любит заниматься. На досуге.

– Понятно. – Минаев на мгновение опустил вниз глаза, и, когда поднял их обратно, на его лице была заметна немного сдержанная, но искренняя улыбка: – Ну что ж, Василий Иванович, поздравляю.

– Рано пока. Коллегия еще не утвердила.

– Да это... – Минаев успокаивающим жестом махнул рукой.

– Ну не скажи. Все может быть. Ты же сам знаешь, какое у нас англосаксонское лобби.

– Да у них сейчас и фигур-то достойных нет. Корниенко если только, да ведь ему уже за шестьдесят. Так что... я лично даже и не сомневаюсь.

– Ну... посмотрим, посмотрим. – Ахаян задумчиво помолчал, затем, подняв глаза на своего собеседника, жестом напомнил ему о пустоте стаканов и, внимательно наблюдая за процедурой их наполнения, продолжил: – Так что теперь передо мной, как ты понимаешь, тоже задача. Кому отдел передать. – Заметив, как рука Гелия, при последних его словах, слегка дрогнула и перелила в свой стакан несколько лишних грамм, он удовлетворенно, про себя, усмехнулся. – Теперь, в общих чертах, ясно, зачем я здесь?

Минаев, опустив глаза, замер в немного скованной позе.

– Ну, чего молчишь?

– Да... я не знаю...

– Что ты не знаешь?

– Ну...

– Вот те раз. А я его за сообразительность хвалил.

– Вы имеете в виду, чтобы я... на ваше место?..

– Есть самоотводы?

– Да, в общем-то... Неожиданно все это как-то.

– Ну так, мил человек, в жизни разведчика все неожиданно. Ты не думай, я ж не просто так прикатил, с тобой проконсультироваться. Я над этим делом долго мозговал. Ты у меня в отделе не единственный.

– Я знаю.

– Естественно. И если я принимаю какое-то решение, то только очень тщательно взвесив все... что? Доводы, факторы и обстоятельства.

– Это я тоже знаю. Спасибо, Василий Иванович. Спасибо за доверие.

– Все он знает. Об одном только забыл. Что я этих фраз казенных на дух не переношу. Ты еще по стойке «смирно» вытянись. «Служу трудовому народу» гаркни. Ладно, короче. Тебе сколько до конца срока осталось?

– Полтора года.

– Нормально. Самое время в родные пенаты собираться. Думай, на кого резидентуру оставишь.

вернуться

8

Кэ д’Орсэ – набережная в Париже, где находится основная резиденция МИДа Франции.

вернуться

9

Домой (нем.).

вернуться

10

«Грушники» – сотрудники резидентуры ГРУ (Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны).

вернуться

11

Франсуа Миттеран – президент Франции с 1981 по 1995 г.

вернуться

12

Валери Жискар д’Эстен – президент Франции с 1974 по 1981 г.

– Ну, в принципе, у меня зам ничего. Толковый.

– Это который Будко?

– Бутко. Через «т».

– Михаил... как его там?

– Альбертович. – Минаев обратил внимание, что Ахаян, при упоминании отчества его зама, слегка нахмурился. – В те времена модные имена были.

– Не знаю. Я вроде тоже из тех времен. А у меня и имя, и отчество... – Ахаян задумчиво пожевал губами. – А не зеленоват он еще? Сколько ему годков-то? Сорока вроде нет еще. Или есть?

– Есть. Сорок два. Маловато, конечно. Но товарищ он серьезный, не по годам. Тут и ровесники его есть, и даже постарше, а перед ним вытягиваются.

– Что, суров?

– Ну не то что суров, а... сумел себя поставить. Опять же исполнительный. Аккуратный.

– Ну... это, может, и не самое-то главное. – Ахаян кивнул на бутылку. – Как по этому делу?

– Да... скорее нет, чем да. По крайней мере в особом пристрастии не замечен. Да это как-то и не в его характере. Хотя, когда надо, на грудь может принять. Без проблем.

– Особенно если на халяву, – то ли вопросительно, то ли утвердительно протянул Василий Иванович.

– Это есть. Парень такой, в общем, как бы это сказать, экономный. Ну и то неплохо. Значит, в руках себя держать может.

– Н-да. Вот чем наша профессия интересна, так это тем, что любое качество человеческое может для нас что в плюс пойти, что в минус. Если человек, скажем, прижимистый, значит, мало вероятности, что ударится в какой-нибудь там разгул, нам меньше головной боли, да и супостатам лишней пищи для размышлений. А с другой стороны, скаредный, следовательно, может польститься. Когда-нибудь, если много посулят.

– Да... – неопределенно протянул Минаев, задумчиво качая головой.

– Диалектика. Ладно, о преемнике твоем мы еще поговорим. Пока можно, конечно, и Альбертовича оставить. Посмотрим, как сумеет себя проявить. Хороший зам вовсе не означает автоматически хороший начальник. Принцип Питера знаешь?

– Нет.

– Плохо. Пробел.

– Восполним. И... что сей принцип означает?

– А означает он следующее... – слегка назидательным тоном, медленно продолжил Ахаян, – в иерархической системе каждый служащий имеет тенденцию подниматься до своего уровня... чего? – Проследив за тем, как Минаев, что-то неопределенно промычав, пожал плечами, он сам ответил на поставленный вопрос: – Некомпетентности!

– То есть?

– Ну вот ты, к примеру, неплохой резидент. Нам бы тебя им и оставить, раз справляешься. Так нет. Мы тебя, по своей дурости, наверх потянули. А ведь место-то уже совсем другое. Уровень другой. Масштабы. Мы на тебя понадеялись, а ты – бамц, в лужу-то и сел. Мы же сразу волосенки на лысине рвать. Как так? Что случилось? Был хороший, вдруг резко стал плохой? Нет. Это просто у нас мозгов не хватило вовремя понять, что хороший-то ты был именно на том, старом месте. – Ахаян увидел, что при последних его словах Минаев слегка шмурыгнул носом и, чуть нахмурившись, опустил глаза. – Ты чего это закручинился?

– Почему закручинился. Нет. Я, Василий Иванович, между прочим, в большие кабинеты-то особенно и не рвусь.

– Да я не тебя конкретно в виду имел. Так просто, принцип пояснил. И в кабинет большой я тебя, может быть, именно поэтому и тяну, что ты сам туда не особенно рвешься. Не из ретивых. Но тем не менее предупредить хочу. Доказывать тебе, Гелюша, на новом месте придется еще ох как много. Особенно на первых порах, – Ахаян пожевал губами. – Впрочем, так же, как и мне самому. И престолонаследнику твоему. Полгодика посмотрим, как он тут сам барахтается. А там, если что... может, и в Центре кого подберем. Как говаривал лучший друг физкультурников, незаменимых людей нет. – Ахаян произнес окончание фразы немного протяжно, имитируя кавказский акцент, который, в общем-то, несмотря на фамилию, мало шел ему, выросшему в Ростове полу-, даже четвертькровке, в чьей внешности с трудом можно было разглядеть характерные армянские черты. – Да? – и не давая времени на ответ, продолжил: – Что-то мы паузу как-то растянули. – Василий Иванович поднял свой стакан. – Предлагаю тост за продолжение нашей успешной совместной работы на благо горячо любимой Родины.

– Но уже в новом качестве, – немного смело, но, в общем, в правильной тональности подхватил призыв Гелий Петрович.

– Это точно. – Ахаян, не нарушая традиции, медленно выцедил свою дозу. Минаев, который до сего момента старательно пытался повторять манеру шефа, на этот раз проглотил свой коньяк одним лихим махом, и он ему в этот раз показался почему-то особенно вкусным и даже, как ни странно, менее крепким.

III

Молодой человек в бежевом плаще и серой шляпе с загнутыми вниз полями вышел из метро на станции «Авеню Фош» и ускоренным шагом направился в сторону бульвара маршала Ланна. Было явно видно, что он очень торопится и уже никоим образом не пытается этого скрыть. Минут через десять молодой человек, успешно преодолев за это время расстояние в без малого целый километр, подошел к массивному квадратному зданию, расположенному за густым частоколом полутораметрового железного забора, на пересечении с улицей Жерара Филипа, и, сунув в нос маячащему здесь днем и ночью полицейскому, в черной униформе и такого же цвета цилиндрической каскетке, какое-то удостоверение, оказался на внутренней и уже суверенной территории российского посольства.

Пройдя через служебный вход, он снова показал свое удостоверение, на этот раз мужчине лет тридцати пяти, в немодном двубортном костюме серого цвета, сидящему за толстым стеклом специально оборудованной кабинки. В принципе, он мог бы этого не делать, что, в общем-то, и не делал, когда в кабинке сидели другие охранники, ограничиваясь лишь приветственным взмахом руки или кратким рукопожатием. Все эти ребята, которые по традиции набирались из числа кадровых офицеров погранвойск, хоть и не относились официально к личному составу резидентуры, но тем не менее подчинялись непосредственно офицеру безопасности посольства, имеющему к этой резидентуре самое непосредственное отношение, а значит, считались, в общем-то, почти своими. Однако именно этот хмурый товарищ, в мешковатом сером костюме и явно не гармонирующим с ним каким-то синим галстуком, то ли в силу своей природной, немного туповатой педантичности, а может, и просто по причине некоей, трудно скрываемой, но, в общем-то, по-человечески объяснимой зависти к пользующимся всеми прелестями дипломатического бытия коллегам, постоянно требовал практически от всех сотрудников посольства низшего и среднего звена «предъявлять при входе», и не иначе как «только в развернутом виде». Поэтому, оградив себя показом внутреннего разворота плоской темно-вишневой книжечки от ненужной потери нескольких драгоценных секунд, которые могли уйти на препирательство с охранником, молодой человек резко направился к лифту и, войдя в открывшиеся двери, уверенно нажал кнопку предпоследнего этажа.

Выйдя из лифта, он оказался в просторном холле, напротив единственной малоприметной двери, окрашенной в тот же блекло-салатовый цвет, что и окружающие ее стены. Над дверью, на аккуратной, вращающейся в двух плоскостях подставке была зафиксирована миниатюрная телекамера, которая слегка напоминала примостившуюся на какой-то жердочке маленькую птичку. Сбоку от двери, никакими надписями или табличками не выдающей своего предназначения, на уровне груди, также еле различимо белела круглая кнопка звонка. В принципе, появление здесь каких-либо посторонних лиц практически исключалось. На этот этаж лифт шел только от служебного входа. «Чистые» же посольские, то есть те из сотрудников диппредставительства, которые никак не были связаны с резидентурой и не привлекались ею для выполнения тех или иных заданий, вообще старались по возможности лишний раз не вспоминать о существовании этой достаточно внушительной части здания.

Подойдя к двери, молодой человек вставил в узкую щель, тонкой полоской темневшей над дверной ручкой, магнитную карту-ключ и после глухого щелчка, свидетельствующего о срабатывании электронного замка, исчез за плавно, но с небольшим ускорением закрывшимся за ним массивным металлическим щитом.

Первым помещением, куда он зашел и которое, в общем-то, первым и попалось на его пути в довольно разветвленной системе коридоров этой части «бункера», была комната дежурного, в роли которого выступали поочередно, в соответствии с составляющимся на месяц вперед графиком, все сотрудники резидентуры. Обменявшись рукопожатиями со своим ровесником, одетым в строгий темно-коричневый костюм и модные остроносые туфли, молодой человек первым делом отметился в журнале, где фиксировались все оперативные контакты и встречи, проводимые личным составом резидентуры.

– Как дела, Володь? – бросил он, не глядя на собеседника, так как в этот самый момент быстро заполнял последнюю графу журнала, где указывалось время окончания встречи.

– Да нормально пока. Тихо. Тьфу, тьфу, тьфу.

– Шеф у себя?

– У себя, но...

– Что?

– В данный момент, увы, не доступен.

– Послеполуденный отдых фавна?

– Да, только не с нимфами, а... – Володя многозначительно устремил глаза в потолок.

– Понятно.

– А ты чего хотел?

– Пообщаться. Они, вообще, надолго?

– Без понятия. Шеф сказал, часа на два, а там... кто их знает, как пойдет. – Володя внимательно посмотрел на заметно обескураженное, нахмурившееся лицо своего товарища. – Ты чего, Олег? Случилось что?

– Да нет, все нормально, – увидев перед собой недоверчивый и немного настороженный прищур глаз, Олег поспешил опередить вполне назревавший новый и, вполне возможно, не совсем желательный вопрос: – А Бутко где?

– Бутко на месте.

– Пойду загляну.

– Валяй, – проводив слегка подозрительным взглядом уже практически вышедшего из комнаты коллегу, Володя спохватился: – Подожди, подожди, Олег! Дай-ка я звякну ему. На всякий случай, для порядка.

В резидентуре все знали, что заместитель Минаева, успевший снискать себе здесь за полтора года своего пребывания достаточно устойчивую репутацию своего рода педанта, ну или, во всяком случае, человека, не любящего пренебрегать многими кажущимися другим ненужными формальностями, предпочитал, чтобы его заблаговременно ставили в известность обо всех готовящихся инициативных посещениях подчиненных. Поначалу это почиталось за некую немного высокомерную блажь, но затем, с течением времени, все привыкли к установившемуся ритуалу и воспринимали его как нечто само собой разумеющееся. Сам Минаев, хоть иной раз в каких-нибудь бытовых разговорах и посмеивающийся над привычками и стилем работы своего зама, тем не менее, на всех служебных совещаниях ставил в пример его попытки повысить уровень личной дисциплины вверенного им обоим персонала. При этом большая часть вышеупомянутого персонала приписывала чрезмерную, по их мнению, тягу к формализму, свойственную Бутко, и его стремление навести в резидентуре некое подобие армейского порядка тому факту, что сам он, до своего прихода в разведку, некоторое время служил на флоте, в базировавшейся в Калининграде службе военно-морского радиоперехвата. Хотя на самом деле все это в гораздо большей мере, наверное, определялось скорее самим складом характера этого человека, в котором вместе с тем, и по всей видимости вполне логично, присутствовал ряд черт, вызывающих вполне искреннее уважение стоящих на разных по отношению к нему ступеньках служебной лестницы людей. Многим импонировали его прекрасное умение анализировать складывающуюся ситуацию и моделировать возможные варианты ее изменения в нужном для российской разведки русле и направлении, его взвешенность, хладнокровие и повышенная внимательность к деталям. Володя, также относившийся к числу этих людей, нажал кнопку внутреннего переговорного устройства.

– Да, – ответил голос, немного искаженный мембраной динамика.

– Михаил Альбертович, к вам Иванов просится. Можно?

– Что-нибудь срочное?

– Да... – неопределенно протянул Володя, переведя вопросительный взгляд на замершего на пороге кабинета коллегу.

– Михаил Альбертович, хотелось бы переговорить. Не откладывая. Если можно, – после некоторого колебания громко произнес Иванов, непроизвольно слегка подавшись вперед, по направлению к переговорному устройству.

– Ну хорошо, жду, – было слышно, как абонент отсоединился от связи.

Иванов, бодро помахав рукой оставляемому им в одиночестве временному хозяину дежурной комнаты, исчез в лабиринте коридора и через несколько секунд, постучавшись, приоткрыл дверь кабинета Бутко.

– Разрешите?

– Да, пожалуйста.

Иванов подошел к стоящему в глубине кабинета столу, за которым, проворно бегая пальцами по клавиатуре компьютера, сидел довольно высокий, хорошо сложенный мужчина с густой копной темно-русых, слегка вьющихся и аккуратно подстриженных волос и правильным, хорошо очерченным профилем.

– Здравствуйте, Михаил Альбертович, – произнес Олег, непроизвольно следя глазами за быстрыми и четкими движениями набирающих какой-то текст пальцев.

– День добрый, – не отрываясь от экрана монитора, ответил Бутко и только через несколько секунд, закончив наконец свои манипуляции с клавиатурой, перевел взгляд на стоящего перед ним подчиненного: – Слушаю вас, Олег Вадимович.

– Я только что со встречи.

– Нетрудно догадаться. Плащик, между прочим, могли бы и...

– Виноват. – Олег опустил глаза.

– С кем была встреча? – после некоторой паузы произнес Бутко.

– С «Мармоном».

– Так. – Это «так» было произнесено таким тоном, что Иванов не смог уловить, сразу ли понял Бутко, о каком именно из многочисленных оперативных контактов резидентуры в данном случае идет речь. «Мармон» ведь, честно признаться, никогда, в общем-то, не принадлежал к разряду особо ценных и значимых. Может быть, надо пояснить? Но тут последовал новый вопрос: – Встреча плановая?

– Нет, экстренная. По его инициативе. Он вызвал меня сегодня утром.

– Как?

– Как было условлено. Зашифрованным SMS-сообщением.

– Ну и... что же такого суперэкстренного и интересного он вам на этой встрече сообщил? Французы готовятся к выходу из НАТО? Жак Ширак – тайный педофил?

– Да... нет.

– А что же?

Иванов тяжело вздохнул.

– Информация довольно серьезная, Михаил Альбертович. Хотя, конечно, и... требует всесторонней проверки. Я так думаю. Тем не менее я посчитал необходимым вам немедленно... – он осекся и замолчал.

– Ну... давайте, давайте выкладывайте, что там за информация, – невозмутимым тоном, снова после небольшой паузы, проронил Бутко, начав зачем-то перебирать карандаши в стоящей на краю своего стола подставке для офисных принадлежностей.

Иванов набрал в грудь немного воздуха, непроизвольно слегка огляделся по сторонам и, зачем-то понизив голос и наклонившись вперед, быстро что-то проговорил сидящему за столом начальнику. Бутко, чуть прищурившись, внимательно посмотрел на Иванова, затем, видимо, продолжая переваривать только что услышанное, перевел глаза на погасший экран монитора. Прошло еще несколько секунд. Он встал и задумчиво прошелся по кабинету. Иванов настороженно ждал.

– Кто? – наконец повернувшись и в упор посмотрев на него, сухо и внешне спокойно спросил Бутко.

– Имен не упоминалось, – покачал головой Иванов и сокрушенно вздохнул. – Ни имен, ни... каких-то других зацепок.

Бутко повернул голову в сторону окна и, задумчиво сопроводив взглядом несколько проплывших по осеннему парижскому небу свинцово-серых облаков, наконец медленно произнес:

– Я попрошу вас, Олег Вадимович, пойти сейчас к себе и все изложить на бумаге. Все, что вам сказал этот... «Мармон». В самом подробном виде. Дословно.

– Может быть, сначала доложить Гелию Петровичу. О самом факте. – Иванов увидел, как при этих словах Бутко опустил вниз глаза и плотно сжал губы. – Нет? – Бутко покачал головой. – Ну хорошо, тогда я пошел.

– Минуту, – реплика начальника остановила начавшийся разворот подчиненного по направлению к двери, – где сейчас находится личное дело на вашего агента?

– У меня, в сейфе.

– Хорошо. Держите его наготове, может понадобиться.

– Есть. – Иванов повернулся и быстрым шагом вышел из помещения.

Оставшись один, Бутко снова бесшумно прошелся взад-вперед по покрывающему пол его кабинета бордово-коричневому ковролину, внимательно глядя при этом себе под ноги, словно выискивая на покрытии какие-то скрытые от глаз соринки, затем подошел к окну и задумчиво посмотрел вниз на периодически пролетающие то в одну, то в другую сторону по бульвару маршала Ланна машины. Оторвав наконец от окна свой взгляд, он подошел к столу, сел на свое вращающееся кресло, слегка потер ладонями виски и глаза, поставил на стол локти, скрестил пальцы рук и, опустив на них лоб, замер в задумчивой позе. Из этого неподвижного состояния его вывел прожурчавший еле слышными переливами зуммер внутреннего переговорного устройства. Помедлив буквально несколько секунд, Бутко нажал кнопку и своим обычным, немного суховатым, но бодрым голосом ответил: «Да».

– Михаил Альбертович, вас шеф зовет, – доложил невидимый глазу дежурный Володя.

– На предмет?

– Ничего не сказал.

– Василий Иванович еще у него?

– Нет. Минут пять назад вниз спустился, к «соседям».

– Хорошо, иду.

Бутко еще немного помедлил, задумавшись, потер рукой подбородок, как бы проверяя, не успела ли за прошедшие полдня вырасти щетина на его тщательно, до синевы выбритой утром коже лица; затем, встряхнувшись, резко встал и уверенной неторопливой походкой вышел из кабинета.

IV

Минаев, который по-прежнему, хотя уже в одиночестве, продолжал наслаждаться гостеприимством своего уютного кожаного кресла, позволил себе после ухода шефа немного расслабиться и принять более комфортную и непринужденную позу. Слегка развалясь и скрестив вытянутые вперед ноги, он устремил задумчиво-отвлеченный взор на чем-то напоминающую перевернутую рюмку початую бутылку с черной этикеткой, на которой золотыми буквами было выдавлено недавно объясненное ему слово «Noblige», и лениво жевал хрустящий солоноватый крекер. По лицу его блуждала легкая улыбка. И вообще он был в отличном настроении. День явно удался. Впрочем, как в целом удались, что бога гневить, и все те три с половиной года, что он провел здесь, в Париже, в шкуре руководителя одной из самых крупных и, надо прямо признать, боеспособных легальных резидентур российской внешней разведки. Нет, разумеется, он тоже, бывало, допускал кое-какие просчеты и ляпы, точно так же, как и его подчиненные порой преподносили ему некоторые не очень приятные сюрпризы. Но в целом за все это время, тьфу, тьфу, тьфу, ни одного крупного прокола, не говоря уже о провале. Конечно, если быть предельно откровенным, очень уж больших достижений в плане там агентурных разработок, вербовок или каких-нибудь активных мероприятий тоже, при ближайшем рассмотрении, особенно, в общем-то, не наблюдалось. Естественно, таких, чтобы сразу, скажем, на орден. Ну а у кого они были, за последние-то годы. Когда штаты постоянно режут, финансирование, по сравнению с былыми временами, режут вообще немилосердно, а агентов-бессребреников что-то не прибавляется, особенно если учесть, что идейно-политическая основа для их вербовки с ее прежним содержанием, так неплохо работавшим в те самые былые времена, когда еще был жив Союз, благополучно накрылась медным тазом. А результаты давай, информацию давай. Слава богу, начальство в Центре хоть все, в общем-то, правильно понимает. И люди там сейчас в целом дельные у руля стоят. Настоящие чекисты, по призванию. А то как, помнится, на заре этой, не к ночи будь помянута, перестройки, в органы по партнабору табуном погнали каких-то перезрелых комсомольских вожаков и прочую тупоголовую партийную шелупонь, от которой не знали как избавиться первые секретари всяких там обкомов и райкомов. И где они сейчас? Разбежались как тараканы. По бизнесу и разным депутатским норам. И скатертью дорога. Главное, что остались люди все нужные. Достойные. Как Василь Иваныч. Вот умница мужик. Эрудит. И про коньяк он все знает, и про Жерара Филипа, и про принципы всякие. А память какая, а хватка. Ну а чего ж ты хочешь, почитай всю сознательную жизнь в разведке. Да о таких людях книги писать надо. А на кадры чутье какое. Толкового человека заприметит – сразу на заметку. И потом постоянно... в поле зрения. И правильно, молодец – кадры решают все. Как говаривал лучший друг физкультурников... Зачем он только к «грушникам» поперся?

При этой мысли благодушие немного сползло с лица Минаева. Он вспомнил последние минуты перед уходом Ахаяна, когда тот, допив свой кофе, остановил его вполне естественный, как самому Гелию Петровичу показалось, порыв виночерпия, не дав в четвертый раз ополоснуть стенки стаканов чисто символической дозой золотисто-медного напитка, и заявил, что ему надо спуститься этажом ниже, то есть в ту часть «бункера», где базировались представители ГРУ. Ему вдруг приспичило пообщаться с их шефом Косицким, который занимал в посольстве официальный пост военного атташе и с которым Ахаян, по его словам, закорешился еще лет тридцать назад, когда они оба желторотыми юнцами только начинали свой путь на тернистой стезе разведки в тогда еще благоухающем всеми красками жизни Ливане. Вполне возможно, что Василий Иванович в преддверии нового и, по всей видимости, неизбежного дегустационного раунда решил немного поберечь свои силы. Нельзя сказать, что это очень уж обескуражило Гелия Петровича. Его не то чтобы обидел или смутил, а скорее немного обеспокоил тот факт, что Ахаян собирался отправиться к Косицкому один, не прихватив с собой его, Минаева, чье присутствие на подобной встрече вполне, в общем-то, соответствовало как официальному, так и неофициальному протоколу и всем прочим возможным табелям о рангах. Конечно, вполне вероятно, что его начальник действительно хотел просто встретиться со старым приятелем и в дружеской беседе за рюмкой чая скоротать с ним часок-другой, вспоминая не самые грустные дни их задорной молодости, проведенные в бесконечных петляниях по кривым бейрутским улочкам и неспешных беседах со словоохотливыми «контактами» в какой-нибудь прибрежной таверне, под развесистым ливанским кедром. В этом случае присутствие какого-то третьего лица, естественно, неизбежно внесло бы в беседу некоторый диссонанс, тем более если это лицо было моложе возрастом и беднее опытом и видело этот самый Бейрут только если на каких-нибудь картинках, к тому же уже в абсолютно искореженном взрывами бомб и снарядов виде.

Но Минаев был опытный разведчик и своим натренированным чутьем чувствовал, что такой тертый калач, как его любимый начальник, непременно воспользуется случаем, чтобы получить в беседе с товарищем военным атташе дополнительную характеристику действиям и личности своего парижского резидента. Ну и на здоровье. Вряд ли Косицкий сможет сказать про него что-нибудь такое, что очень сильно не понравилось бы Ахаяну или кому-либо другому. Будучи шефами двух «соседних контор», они хоть и не приятельствовали, поскольку ГРУ в плане сбора информации всегда было для КГБ, а потом и для Службы внешней разведки своего рода «конкурирующей фирмой», но в любом случае отношения у них были нормальные и ровные, то есть вполне деловые и конкретные, и, когда нужно было что-то очень доходчиво втолковать послу, с точки зрения интересов общей оперативной работы они всегда действовали дружным и слаженным тандемом. На этом моменте размышления Минаева прервал стук в дверь.

– Разрешите, Гелий Петрович. Дежурный сообщил, что вы меня вызывали.

– Вызывал, вызывал, – после небольшой паузы выразительным тоном процедил Гелий Петрович и пристально посмотрел на своего заместителя, замершего на пороге кабинета в выжидательной и немного настороженной позе.

– Что-то случилось?

– Ну... можно сказать и так. – Минаев улыбнулся, но только глазами. Он не мог устоять перед искушением лишний раз проверить на прочность эмоционально-волевую устойчивость своего подчиненного. «Что, чует кошка?.. – подумал он, заметив, как Бутко отвел в сторону глаза. – Или не чует? – Бутко снова встретился с ним взглядом. – Ну да все равно. Ничего, пусть закаляется». – Проходи, проходи, что стал как вкопанный, – ободряющим голосом произнес Минаев и тут же добавил, кивнув на шкаф: – Приемную емкость там чистую захвати.

Наверное, ему все-таки не стоило вызывать сегодня этого хлопца и заводить с ним разговор именно на эту тему, подумал он. Надо бы, чтобы все это как-то улеглось, отстоялось. Тем паче – он это отлично знал, сколько было на памяти примеров – в Центре все могло решиться совсем по-другому, вовсе не так, как это планировал Ахаян. Но он не мог с собой ничего поделать. У него было хорошее настроение, и ему надо было с кем-нибудь им поделиться.

Бутко, бросив быстрый взгляд на стоящую на журнальном столике бутылку, молча, с невозмутимым видом, подошел к шкафу, открыл его створку, достал оттуда чистый стакан, присел на краешек второго кресла и выжидательно замер.

– Оформляй, – круговым жестом показав на стаканы, распорядился Минаев.

– По какой ватерлинии?

– По традиционной.

Минаев, внимательно проследив за тем, как Бутко старательно, но немного неуверенно разлил по стаканам коньяк, стараясь выдержать общепринятые в резидентуре параметры их наполнения, отметил про себя, что его заместитель с этой задачей справился хуже него самого, осуществлявшего те же действия каких-нибудь двадцать минут назад. В чем причина? В отсутствии должной сноровки или в некоей напряженности внутреннего состояния? Ладно, хватит терзать парня. Пора вводить в действие механизмы разрядки. Он молча поднял свой стакан, взглядом приглашая сидящего напротив него подчиненного последовать его примеру. В воздухе повисла секундная пауза. Гелий Петрович не знал, каким эпиграфом украсить приближающееся ритуальное действие – сама тема еще не была озвучена, да и, по совести говоря, не мастак был он говорить всякие там тосты, но сказать что-то все-таки было надо.

– За разведку. И за нас в разведке, – немного торжественно произнес Минаев и, чокнувшись с Бутко, медленно опрокинул в рот содержимое своего стакана. Отправляя туда же, спустя мгновение, тонкий ломтик лимона, он отметил, что на противоположном конце журнального столика произошло чуть запоздалое по фазе и не совсем точное, но все же воспроизведение примененного им стиля. Поймав, наконец, немного настороженный взгляд успешно завершившего процедуру зама, он, слегка откашлявшись, произнес деловитым тоном: – Тут такое дело, Михаил Альбертович. – Минаеву показалось, что взгляд напротив стал еще более внимательным. Может быть, потому что брови его собеседника слегка нахмурились, а губы сжались? – Да ты давай, закусывай, не стесняйся. Подчищай вазочки с тарелочками, – поспешил он его ободрить.

– Спасибо, – Бутко осторожно, двумя пальцами, взял из стоящей ближе всего к нему вазочки шоколадную конфетку в блестящей разноцветной обертке, но разворачивать ее не спешил.

– Так вот, – медленным размеренным тоном продолжил Минаев, делая ударение почти на каждом произносимом им слове, – в Москве, в «лесу», а конкретней, в нашем управлении, по всей видимости, намечается весьма серьезная рокировка. Причем многоходовая. И... вполне возможно... подчеркиваю, возможно... что нас она тоже затронет. Самым непосредственным образом.

– Нас в смысле... – Бутко сделал руками жест, предполагающий масштабность будущих изменений. – Реорганизация?

– Да какая еще реорганизация, – поморщился Минаев. – Обычные кадровые перестановки. Кирпичников уходит на заслуженный. Василий Иванович на его место. По сегодняшним раскладам. Только об этом, чтоб пока... ни единая душа. – Для пущей острастки воздух несколько раз рассек грозящий палец. – Ты меня понял?

– Понятно, – успокоил начальника Бутко. – А на его место?..

– А на его... – палец, секунду назад грозно рассекавший воздух, стал небрежно растирать по полировке журнального стола несуществующую крошку, – но это пока еще все тоже так... вилами на воде... но предварительно вроде как бы... было озвучено предложение... – Минаев глубоко вздохнул и, подняв глаза на Бутко, отчетливо, но все же как бы с некоторым нежеланием произнес, – вашему покорному слуге. Вот таким вот образом. – Изобразив на лице какую-то не очень понятную гримасу, он в таком же непонятном жесте развел в сторону руки.

– Ну что ж, Гелий Петрович, я вас искренне поздравляю, – начал было Бутко бодрым тоном, но с немного смущенной улыбкой.

– Да подожди ты с поздравлениями. Рано еще. Сглазишь, – слегка поморщившись, прервал его Минаев. – Я к чему вообще веду весь этот разговор. Конечно, неизвестно еще, как все это в конечном итоге сложится. Решение ведь Коллегия принимает. Но я тут, когда Василий Иванович мне все это предложил... ну на его место... согласие свое как бы дал.

– Ну и правильно. А кому еще, если не вам.

– Ну... в Италии тоже сильный резидент. Да и в самом Центре достойных людей хватает. – Почувствовав назревающее возражение, Гелий Петрович поспешил его предвосхитить. – Ну да не в этом суть. Главное, раз машина завертелась, в любом случае надо быть готовым. А это ведь такое дело... сам знаешь. Могут еще целый месяц резину тянуть. С назначением. Или два. А может, все и в считаные дни разрешится. Так что теперь передо мной, как ты сам понимаешь, тоже задачка. Уравнение с одним неизвестным. – Немного помедлив, внимательно следя при этом за реакцией своего зама, которой он пока не мог дать какую-либо однозначную трактовку, Минаев продолжил: – На кого резидентуру оставить.

– Ну, достойных людей, я думаю, достаточно... – неопределенно протянул Бутко.

– Достойных-то хватает, – перебил его Минаев. – Надежного человека найти, такого, чтобы на него, как на самого себя... Вот, как говорится, в чем вопрос. Ту би ор нот ту би.

– Да, это, конечно, немного посложней, – отведя глаза в сторону, задумчиво покачал головой Бутко.

– Можешь кого-то посоветовать? Порекомендовать? – устремив на него цепкий взгляд, в котором снова вдруг заиграла замаскированная улыбка, внешне вполне нейтральным тоном спросил Минаев.

– Так сразу трудно... Надо подумать, – неопределенно пожав плечами, вздохнул Бутко.

– Ну а себя самого, чего ж?

Бутко усмехнулся.

– Да я, вообще-то, саморекламой не занимаюсь. Не привык.

– Не то воспитание? – Минаев улыбался уже не только глазами. Бутко снова пожал плечами. – Ну что ж, раз не привык, тогда готовься.

– К чему? Искать другое место?

– Зачем. О месте за тебя другие люди позаботятся. Заместителя себе ищи. На первых порах хотя бы временного.

Бутко поднял наконец свой взор и, встретившись взглядом с начальником, тоже улыбнулся, но, стараясь сдержать свои эмоции и хоть как-то сохранить серьезность, снова отвел глаза в сторону.

– Ну, прямо красна девица, а не офицер, – протянул Минаев. – Ладно, все, хватит лирики. Давай о деле. Кого из наших резидентурских ребят ты, в принципе, мог и хотел бы видеть на своем месте? Нет, конечно, можно кого-нибудь и оттуда прислать. Но ты сам прекрасно понимаешь, человека полгода минимум придется вводить в курс дела. Сможешь ты себе позволить такую роскошь? Подумай. Теперь второе. – Минаев, осекшись, словно в голове его в этот момент сработало какое-то релейное устройство, напомнившее о невыполненном программном действии, посмотрел на бутылку и слегка шмурыгнул носом. – Нет, о втором мы лучше поговорим после. После второй. – Бутко, восприняв сигнал, поднял бутылку и аккуратно наклонил ее над стаканом начальника. – Вот скажи, ты парень-то вроде грамотный, ты знаешь такой... принцип Питера?

– Ну... слышал что-то, – внимательно следя за тем, чтобы не перелить в свой стакан больше коньяка, чем досталось сидящему напротив шефу, неуверенно пробормотал Бутко.

– И в чем же он заключается?

– Я сейчас точно не помню. По-моему, это что-то о науке управления. В юмористическом плане.

– Хм, в юмористическом, – ворчливо пробурчал Минаев. – Ты вот, когда о преемнике своем думать будешь, в первую очередь, что в виду иметь должен?

– Ну... Надежность?

– Надежность. Компетентность! А то может, он и вербовщик классный, и информацию нужную добыть умеет, а людьми руководить таланта бог не дал. А ты его в свое кресло – мол, коли там хорошо справлялся, значит, и здесь выдюжит. Ан нет. Как начальник-то он... что? Некомпетентен! – с особым удовольствием, почти по слогам, произнеся последнее слово, Гелий Петрович поднял свой стакан. – Так? Или не так?

– Так, – опустив глаза, каким-то понурым тоном ответил Бутко.

– Ты чего это пригорюнился? Перспективам своим новым, что ли, не рад? Ты смотри, при удачном стечении, ты на этом месте и звание очередное досрочно получить можешь, а там глядишь и...

– Да перспективам-то я рад.

– А что тогда?

Бутко тяжело вздохнул и поставил только что взятый им в руку стакан на место. Он по-прежнему смотрел куда-то вниз и в сторону.

– Тут такое дело, Гелий Петрович. Не знаю даже, как вам и сказать.

– Говори как есть, – тон голоса Минаева был по-прежнему спокоен, но сам он уже ощутил, как в нем, правда, еще едва-едва заметно и где-то очень глубоко, шевельнулся хорошо знакомый червь беспокойства.

– Похоже, у нас... ЧП.

– Какое ЧП? – в голосе Минаева уже были явственно слышны металлические нотки. Гелий Петрович чувствовал, как в нем, в его внутреннем душевном состоянии, начинают происходить какие-то резкие и неприятные изменения. Хорошее, немного благодушное настроение куда-то мгновенно исчезло, а к горлу медленно, но решительно подступала какая-то непонятная волна или даже лавина то ли просто тихой злости, то ли какой-то безотчетной ярости, то ли еще черт его знает чего. – Опять машину долбанули? – Фигура человека напротив приняла еще более понурый вид. – В Центр лажу какую-нибудь прогнали? – Лавина, смяв последние препятствия, вдруг разом вырвалась наружу. – Ну говори, говори! Какое ЧП?! – резко и зычно рявкнул хозяин кабинета, вскочив на ноги. – Что ты, мать твою, сидишь здесь, мямлишь? Толком сказать не можешь?

– Могу, – ровным и твердым голосом ответил Бутко, тоже, правда не так резво, поднявшийся со своего места. Казалось, что окрик начальника не произвел на него какого-то особо устрашающего или подавляющего действия. – Похоже, у нас в посольстве завелся «крот». – Конец фразы он произнес таким же спокойным тоном, как и ее начало.

– А без метафор, – уже менее резко и менее зычно, но по-прежнему недовольно и зло бросил Гелий Петрович. – «Крот»! Когда вы все только отучитесь от этого жаргона дешевого. Цэрэушного.

– Предатель. Информатор, – поправился Бутко и после небольшой паузы добавил: – Во всяком случае, именно так можно интерпретировать полученные нами агентурные данные.

– Какие данные? Кто получил? От кого? – еще более спокойным тоном, но все равно достаточно раздраженно, скороговоркой выпалил Минаев.

– Информацию получил Иванов. От своего агента «Мармона». Тот сегодня утром вызвал его на экстренную внеплановую встречу и сообщил, что, по его сведениям, из нашего посольства может идти утечка информации.

Минаев, прищурив глаза, внимательно посмотрел на своего заместителя и, пожевав губами, медленно произнес:

– Так может идти... или идет?

Заместитель пожал плечами:

– Это пока трудно сказать. Насколько я понял, полученные сведения достаточно расплывчатые и куцые. И, конечно же, требуют самой тщательной проверки.

Минаев заложил руки за спину и с задумчивым видом стал прохаживаться взад-вперед по кабинету, но, вдруг о чем-то вспомнив, резко остановился:

– А где вообще сам Иванов?

– У себя. – Бутко, продолжающий стоять в собранной, но спокойной позе, чуть повернул корпус в сторону начальства. – Я дал ему задание срочно написать подробный отчет. О встрече и... о том, что он там узнал.

– А когда он вернулся?

– Да где-то полчаса назад. Минут сорок.

– Интересно. А почему я только сейчас об этом узнаю?

– У вас тогда был Василий Иваныч.

– Ну и что?

– Я подумал... – Бутко слегка замялся.

– Что ты подумал?

– Ну, я подумал, что, может быть... ему пока не стоит... – заметив направленный на него внимательный прищур глаз шефа, Бутко поспешил продолжить: – Ну вот сейчас озвучим и... пойдет-покатится, а на самом деле это все, может, какая-нибудь утка. Испорченный телефон. Или вообще пьяный бред. Разобрались бы спокойно, по-тихому, а там и...

– А если не бред? – перебил его Минаев. Он чувствовал, что внутри него нарастает уже знакомая волна раздражения, готовая разразиться новым всплеском. – Что тогда? А ты знаешь, что со мной вообще сделать могут. За сокрытие. Тот же Василь Иваныч. Если потом вскроется. – Он саркастично покачал головой. – Да, дал бог помощничков. С вашими советами в два счета из органов вылетишь. Да еще с таким треском. – Хмурым взглядом посмотрев на Бутко, который молча стоял перед ним поджав губы и виновато опустив голову, он медленно и отчетливо произнес: – Запомни, Миша, в таких случаях позиция должна быть предельно четкой. Конечно, я думаю, наши боссы в Центре не очень сильно обрадуются, мягко говоря, услышав то, что ты мне сейчас сообщил. Даже если это в конце концов и окажется какой-нибудь туфтой. Но, если оно об этом вовремя не услышит, и это окажется не туфтой, то тогда...

– Да, – вздохнув, тихо проговорил Бутко. – Как ни крути, скверная история.

– Да уж куда скверней. – Минаев отошел к окну и устремил свой взор в сторону бурого пятна Булонского леса, застилавшего все отдаленное обозримое пространство. – А как все хорошо начиналось! Вызываем в Москву! – с саркастическими нотками произнес он. Похоже, это была фраза какого-то известного киногероя, он сейчас не мог вспомнить какого, да это, впрочем, было и не важно. Главное, она так удачно отражала суть столь препаскуднейшим образом складывающейся ситуации. И ведь сколько раз говорил самому себе: не говори гоп, пока... А то ишь, размечтался. Рассиропился. А тут сейчас такое завертеться может, что тебе не то что там наверх куда дорога заказана будет, на своем бы месте удержаться.

– Ладно, – Минаев резко прервал ход собственных мыслей, который, по его ощущению, начинал приобретать характер элементарного бессмысленного нытья и грозил привести его в самое неподходящее для данного случая состояние. – Все, хватит лирики. – Он повернулся и встретился взглядом с Бутко. – Начинаем работать.

– Начинаем, Гелий Петрович.

– Ты сейчас давай дуй к Иванову. Пусть заканчивает свою писанину. И побыстрей. А ты бери его отчет, досье на этого...

– «Мармона».

– ...«Мармона» и живо ко мне.

– Иванова с собой?

– Пока не надо. Пусть сидит у себя и ждет. Понадобится – вызовем. А я тем временем позвоню Косицкому.

– Косицкому? – удивленно протянул Бутко.

– Ахаян сейчас должен быть у него, – пояснил Минаев. – Придется прервать их... ностальгические посиделки.

– А-а.

– А ты что думал, я «соседу» хочу твои радостные известия сообщить?

– Да нет.

– Ну нет, так давай, – Минаев уже садился за свой рабочий стол, стоящий в глубине комнаты, слева от окна, – не тяни кота. Действуй.

– Слушаюсь. – Бутко слегка вытянулся в неком подобии строевой стойки, чем напомнил о своем флотском происхождении, и, четко повернувшись, потянул на себя дверную ручку, при этом краем глаза, во время поворота, успев заметить, что рука его начальника уже держала трубку одного из стоящих напротив него, на столе, телефонных аппаратов.

– Да... – услышал Михаил Альбертович вдогонку, уже переступив порог кабинета, – скажи дежурному, пусть зайдет, уберет весь этот... бордельеро. Поняв, что речь идет об остатках и следах так грустно закончившегося скромного послеобеденного пиршества, он молча, не оглядываясь, и как бы машинально кивнул головой, после чего прикрыл за собой плотную, обитую дорогим черным дерматином дверь.

V

Василий Иванович Ахаян, скрестив на груди руки, сидел за рабочим столом своего парижского резидента, в его удобном вращающемся кресле и медленно переваривал то, о чем несколькими минутами ранее этот самый резидент заметно обескураженным и даже немного извиняющимся голосом успел ему в самых общих чертах доложить. Прямо перед ним и напротив друг друга, за другим, чуть более длинным столом, приставленным к основному так, что вместе они образовывали некое подобие буквы «Т», расположились Минаев и Бутко, которые, практически не шевелясь, усердно рассматривали обложки лежащих перед ними папок.

После довольно продолжительной паузы Ахаян наконец поднял глаза на своих подчиненных, застывших в примерно одинаковых позах, с сосредоточенно и немного понуро потупленными взорами. Поймав взгляд Минаева, который, почувствовав себя основным объектом внимания, осторожно, вполоборота, повернул к нему свое лицо, Ахаян сделал рукой жест, который можно было интерпретировать как приглашение приступить к уже более основательному докладу. Минаев перевел взгляд на сидящего напротив него Бутко и едва заметным кивком головы отпасовал ему полученную команду.

Бутко бесшумно и быстро поднялся со своего места и взял в руки лежавшую перед ним папку.

– Да сиди, – устало махнул рукой Ахаян и, пододвинув к себе чистый белый лист и вытащив из стоящего рядом стаканчика остро заточенный карандаш, принялся не спеша чертить им на бумаге небольшие и аккуратные геометрические фигуры.

Бутко, снова опустившийся на свой стул и раскрывший папку, сдержанно откашлялся и ровным голосом начал читать лежащий у него перед глазами текст:

«Сегодня, 27 октября, в понедельник, с тринадцати двадцати семи до четырнадцати часов трех минут, мной была проведена встреча с агентом „Мармоном“. Данная встреча была внеплановой и произошла по инициативе агента, который в девять сорок пять утра этого же дня вызвал меня на нее установленным сигналом в виде зашифрованного SMS-сообщения. Текст сообщения был заранее согласован и утвержден.

Встреча состоялась в бистро «Пре де Бурбон», по адресу: Седьмой округ, улица Казимира Перье, дом № 21. Данное место было подобрано еще на стадии оперативной разработки объекта и утверждено в качестве одного из мест проведения экстренных встреч (Пункт ЭВ-2).

Непосредственно перед встречей за объектом было осуществлено контрнаблюдение с заранее выбранной точки, в ходе которого признаков наружного наблюдения за объектом выявлено не было. Вместе с тем следует отметить то, что «Мармон» на встречу прибыл на двадцать две минуты позже установленного времени. Данный факт своего недисциплинированного поведения он объяснил следующим образом: ровно без десяти час его вызвал к себе начальник управления и задержал для обсуждения вопросов служебного характера, которое продлилось порядка пятнадцати минут. Тем не менее мной в ходе последующей беседы агенту было указано на недопустимость впредь каких-либо нарушений дисциплины и норм конспирации.

В ходе беседы «Мармон» объяснил причину вызова меня им на экстренную внеочередную встречу. Он сообщил, что им недавно была получена информация очень важного характера, которая может представлять большой интерес для, как он выразился, «его русских друзей». Далее, перейдя непосредственно к сути дела, он рассказал, что в минувшую субботу он был приглашен для участия в большом праздничном мероприятии, посвященном 15-летнему юбилею журнала «Ливинг Франс». Празднование происходило в специально арендованном зале ресторана «Шато де флёр», а затем, уже в неформальной обстановке, продолжилось непосредственно в помещении главного офиса журнала. В нем приняли участие представители различных, как французских, так и иностранных, средств массовой информации.

«Мармон» был приглашен на торжество некоей Сюзанной Гюссман, отвечающей в журнале за раздел «Путешествуя по Франции». С Гюссман он познакомился еще восемь лет назад в Сингапуре, где она в то время стажировалась в местном корпункте французского журнала «Экспресс».

Во время неформальной вечеринки, которая, после завершения официальной части, прошла в более узком кругу, в помещении редакции журнала «Ливинг Франс», «Мармон», также оказавшийся в числе ее участников, был познакомлен той же Гюссман с некоей Хелен Мэтью, представившейся как внештатный корреспондент американского информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс».

В ходе вечеринки, затянувшейся практически до утра следующего дня, «Мармон», Гюссман и Мэтью оказались в одной компании, к которой присоединились еще двое французских журналистов, одна итальянка, представляющая журнал «Оджи», и одна канадка, работающая на американскую газету «Бостон Глоуб». После полуночи, в самый разгар вечеринки, вышеназванными лицами стала горячо обсуждаться тема способов и методов сбора информации в журналистской работе. Между ними вскоре разгорелся спор о том, кто из них более опытен и искушен в плане своего профессионального мастерства.

В ходе этого спора Мэтью, которая уже находилась в состоянии достаточно сильного опьянения, заявила, что она в этом смысле сможет дать всем сто очков вперед, так как она сумела обзавестись таким источником информации в российском посольстве, который всем остальным присутствующим даже и не снился. Этими присутствующими заявление Мэтью было воспринято как хвастовство, и они начали над ней подтрунивать, особенно мужчины. Тогда она, разгорячившись, сказала, что они могут ей не верить, но настанет день, когда они все смогут в этом очень хорошо убедиться. Она, правда, пока не может, до поры до времени, открыть имя этого человека, чтобы не причинить ему какого-либо вреда, но в свое время, когда это имя станет известно всем, они все только ахнут.

Вскоре после этого тема дискуссии сменилась, и разговор ушел в другую сторону. «Мармон», по его словам, через некоторое время, также в шутливой форме, попытался еще раз мягко подвести Мэтью к разговору на тот же предмет, но она не добавила к сказанному ею ранее ничего нового, заявив только, что все те, кто с ней спорил, дураки, бездари и дилетанты, и только она в своем деле самый настоящий профессионал. Чтобы не вызвать у нее лишних подозрений, «Мармон» в ходе вечеринки к данному вопросу больше не возвращался.

Под утро, когда все гости и приглашенные стали расходиться, «Мармон» вызвал такси и предложил Гюссман и Мэтью развезти их по домам. Его предложение было принято, и таким образом ему удалось установить, что в Париже Мэтью проживает по адресу: улица Виталь, дом № 37, центральный подъезд».

– Какой, какой улице? – прервал доклад Ахаян.

– Виталь, – повторил Бутко.

– Что-то знакомое, – задумчиво пожевал губами Василий Иванович. – Это где это она у нас?.. – поднял он вопросительный взгляд на докладывающего.

– Действительно, что-то знакомое, – немного сконфуженным голосом ответил тот, – я, правда, сейчас так точно...

Минаев поспешно поднялся – надо было выручать подчиненного:

– Сейчас. Найдем. Ун секунд, – он подошел к шкафу и из его крайней левой секции достал сложенную в несколько раз схему улиц и переулков города Парижа, которую тут же развернул на столе, прямо перед глазами шефа, особая любовь которого к топографии была хорошо известна даже за пределами возглавляемого им отдела. – Хорошая карта. Свежая, подробная.

Шеф неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака плоский футляр, а из него, в свою очередь, аккуратные прямоугольные очки, позволяющие их пользователю во время чтения, периодически поднимая взгляд, оценивать складывающуюся вокруг него обстановку.

– Так... квадрат «Е-13», – нашел Минаев искомое название в прилагаемом к карте алфавитном справочнике.

– Хм, – указательный палец Ахаяна, бегло поскользив по контурам и плоскости нужного квадрата, остановился в центре вертикального катета немного завалившегося вправо треугольника, горизонтальным катетом которого являлась улица де Пасси, а в роли гипотенузы выступали авеню Поля Думе, – интересно. – Он, поставив большой палец правой руки в найденную точку, дотянулся средним до середины бульвара маршала Ланна. – Смотри-ка, почти соседи. Сколько от нас до этой рю[13] Виталь? – этот вопрос он, по всей видимости, задал самому себе, так как сразу же на него и ответил: – Километра полтора. Даже меньше.

вернуться

13

Улица (фр.).

– Н-да, очень интересно, – многозначительно качнул головой Минаев, внимательно следя за манипуляциями производящей замеры руки.

– Это, в общем-то, может ни о чем и не говорить, – услышал он справа от себя немного осторожный голос посчитавшего нужным сделать это добавление зама. – Шестнадцатый округ традиционно один из самых престижных районов города. Приезжие, естественно, кто с деньгами, всегда здесь любят снимать жилье.

– Может и не говорить, – неопределенно протянул Ахаян и, оторвав глаза от карты, поднял их на Бутко. – Значит, говоришь, престижный район? Ну и на сколько здесь один «квадрат» тянет?

– Ну... я думаю, тысяч пять-шесть, не меньше. Это если купить. А в аренду – в месяц евриков, пожалуй, двадцать – двадцать пять за метр.

– Молодец, – кивнул Ахаян в его сторону, обращаясь к Минаеву, – владеет. Агентурно-оперативной обстановкой.

– Владеет, – подтвердил Минаев. Он хотел было добавить еще какое-нибудь похвальное слово в адрес своего заместителя, но не успел.

Ахаян, оставив нематериализовавшимся его порыв, кивнул Бутко: «Ладно, пошли дальше», на что тот, вновь взяв в руки документ, постепенно становящийся для них для всех причиной все большей и большей головной боли, и, видимо, уже по привычке, снова слегка откашлявшись, продолжил:

«После получения вышеупомянутой информации, в завершение встречи, мной „Мармону“ было дано задание в очень осторожной форме, под благовидными предлогами собрать как можно более полные и подробные сведения о Мэтью, как через Сюзанну Гюссман, так и используя все иные имеющиеся у него возможности, в частности среди других его знакомых в журналистской среде и по каналам французского МИДа. Агент выразил готовность оказать нам любое посильное содействие в этом вопросе.

Никакой другой информации, которая могла бы представить какой-либо оперативный интерес, в этот раз от него больше не поступило.

В ходе встречи звукозаписывающая и иная специальная техника и аппаратура не применялась.

Признаков, свидетельствующих о том, что контакт попал в поле зрения спецслужб, не обнаружено.

Очередная встреча с «Мармоном», предназначенная для получения от него собранной за это время информации и сведений о Мэтью, назначена на 1 ноября, субботу, в 14 часов 30 минут, в Пункте ОВ-1». Подпись – Иванов.

Бутко закончил чтение, закрыл папку и, переглянувшись с Минаевым, перевел взгляд на Ахаяна, который во время чтения последних абзацев текста с невозмутимым видом продолжал свои эксперименты в области начертательной геометрии. Наконец молчание было нарушено.

– Так, – карандаш, успевший за время чтения всего отчета соорудить целую мозаику, состоящую из каких-то объемных параллелепипедов, эллипсов и иных, совсем уж замысловатых фигур, вернулся на свое прежнее место. – Что же это у нас за «Мармон»-то за такой? – не обращаясь ни к кому персонально, протянул Василий Иванович. – И с чем его едят.

Минаев, переглянувшись с Бутко, протянул шефу лежащую перед ним папку:

– Личное дело агента, Василий Иванович.

Ахаян неторопливо раскрыл досье. На самой первой странице на него с четкой черно-белой фотографии, сделанной, по всей видимости, в каком-то ресторане или ином питейном заведении (откуда-то снизу в фотографию залезло не попавшее в фокус и потому слегка расплывчатое горлышко бутылки), смотрело практически в полный фас упитанное округлое лицо молодого человека лет тридцати – тридцати двух, еще не полного, но склонного к полноте, с не очень глубокими, но явно проступающими залысинами. Ахаян сразу определил, что фотография сделана спецтехникой, объектив которой, скорее всего, был замаскирован под галстучную булавку автора съемки.

– В конце дела, там, в кармашке, есть еще фотографии. В том числе и цветные. Некоторые из них еще из Москвы, – посчитал необходимым подсказать Бутко.

Ахаян небрежно перевернул все страницы дела и потряс прозрачный целлофановый кармашек, в котором болталось около десятка фотографий разного размера, но доставать из кармашка ничего не стал, а снова вернулся на первую страницу досье, содержащую основные сведения о личности его фигуранта. «Огюст Борель... француз... – начал зачитывать он вслух, но негромко, как бы про себя и для самого себя, – тысяча девятьсот семидесятого года рождения... хм, ты посмотри, он у нас, голубчик, оказывается, в возрасте Христа... в 1994 году, со степенью мэтра, выпустился из университета Новая Сорбонна, закончив два цикла обучения на факультете средств массовой коммуникации... с 1995 года и по настоящий день работает в системе Министерства иностранных дел Франции... адрес в Париже: авеню Жана Жореса, дом пятнадцать; имеется небольшой дом в городе Шалон-сюр-Марн, в области Шампань-Арденны, доставшийся ему по наследству три года назад... Смотри-ка ты, где дом отхватил, на родине твоего „Мартеля“. – Ахаян обращался уже к Минаеву, который, не сразу уловив смысл этого лирического отступления, непонимающе слегка потряс головой.

– Шампань – коньячная провинция, – немного усталым голосом пояснил Василий Иванович и продолжил чтение документа, на этот раз озвучивая лишь те его разделы и строки, которые, по его мнению, должны были вызывать у присутствующего кворума лиц некоторый особый, повышенный интерес. – Семейное положение: холост, – слегка подняв бровь, он многозначительно посмотрел на своих собеседников, на что более молодой собеседник, сидящий по его левую руку, ответил ему такой же многозначительной улыбкой. – Так... рост: сто шестьдесят шесть сантиметров. Да, не гренадер. – Руки, держащие папку, опустили ее на стол. – Между прочим... между прочим, я, когда работал с агентурой, больше всего любил иметь дело именно с малышами. Они, конечно, народ такой... не подарок, ухо надо всегда востро. Но зато какие страсти внутри кипят, амбиции, м-м. На этом иной раз так сыграть можно. А сыграешь, найдешь... нужный регистр и никакого «фас» кричать не нужно, просто отпустил поводок, и он пошел. У меня, помню, был один такой, в Каире, в канцелярии у Садата работал. Юрист был классный, даром что араб, но, к несчастью для него... из низов и без связей. Да к тому же еще и без наружности. А что это в том смуглом мире означает, да и не только в том? Шибко круто вверх не заберешься, будь хоть семи пядей во лбу. А проявить-то себя хочется. Вот, глядишь, уже и обида... на власть предержащих. Особенно когда рядом всякие счастливчики с ограниченным интеллектом, но с богатым папой, сплошь и рядом преуспевают. Которых при этом еще и бог ростом не обидел. Так вот, короче говоря, пока этот Садат с Бегином свой мирный договор в Кэмп-Дэвиде еще только согласовывали, у меня черновик текста уже на столе лежал. Вот таким вот образом. – Опустив глаза на лежащее перед ним досье, Ахаян перелистал несколько страниц, но читать дело не стал. – Ладно, вы мне давайте вкратце, на словах, как этот гусь к нам залетел. И откуда.

Минаев, и вполне справедливо, как старший по положению, воспринял эти слова как команду, обращенную непосредственно к нему. Беда в том, что дело это, которое ему довелось последний раз открывать довольно давно (чтоб не соврать, года полтора назад, это уж точно), он так и не успел еще раз просмотреть и освежить в памяти до возвращения Ахаяна. Нет, конечно, обстоятельства вербовки этого «Мармона» он вспомнил сейчас уже достаточно хорошо – процесс шел при нем, под его непосредственным наблюдением и контролем. Но как это все с ним начиналось и когда, это все он уже, честно признаться, порядком...

– Впервые в поле нашего зрения «Мармон» попал в конце девяносто шестого года, – внезапно услышал резидент голос своего заместителя, мгновенно оценившего сокрытый смысл повисшей в воздухе секундной паузы, и мельком бросил на него одобрительно-благодарный взгляд. По всей видимости, тот все-таки успел до прихода шефа пробежать предысторию этого дела. Заместитель между тем уверенно продолжил доклад. – К тому времени он уже почти два года проработал в Москве, сначала в должности пресс-атташе, а затем перешел в отдел по сотрудничеству и культуре. Первичная информация о нем прошла по каналам второго главка. Засветился он в одном из закрытых московских клубов для холостых мужчин... которые... – Бутко на миг задумался, подбирая более-менее приемлемую, по его мнению, концовку начатой фразы, – отдают предпочтение обществу себе подобных. – Он зафиксировал внимательный прищур глаз Ахаяна и снова многозначительно улыбнулся. – Конечно, в нынешние времена основа для вербовки несколько шаткая.

– Нет шатких основ. Вербовщики есть шаткие, – выразительно произнес Ахаян и перевел взгляд на Минаева, который, нахмурившись, задумчиво устремил взгляд куда-то перед собой в одну точку. – Да, Гелий Петрович?

Гелий Петрович медленно повернул голову в его сторону и, вздохнув, вымолвил:

– Это точно. Вообще, все эти основы – дело такое... Не угадаешь. Я когда начинал, в контрразведке еще, мы одного консула из недружественной нам тогда страны... любвеобильного такого... год целый под объективом держали. Километры пленки извели. Так вот, когда решительный момент настал, и мы перед ним фотоальбомчик-то полистали, где он там в разных позах камасутру рекламирует, то он знаете что заявил? Техника, говорит, у вас, ребята, хорошая, снимки очень качественные получились. У меня все как-то тускло выходит. Не могли бы вы мне еще один такой альбом. Этот бы я на работе держал, коллегам показывал, а второй жене дома оставил, она у меня любит на досуге всякую такую фигню разглядывать. Вот так. Улыбнулся, помахал ручкой и... арриведерчи Рома. Вот тебе и основа. А другому кому, может, одну фотографию какую-нибудь полусмазанную только покажи... да что там покажи, намекни только, что она у тебя есть, так он сразу в обморок – и бери его в оборот, тепленького.

– Ну правильно, – слегка поморщился Ахаян. В его голосе послышались легкие нотки раздражения. – А я о чем говорю. Понятно, что объекты все разные. И к каждому свой подход нужен. А от кого это все зависит. Это ж ты, рыбак, понять должен, какого налима на какого живца ловить. Ты, что ж, думаешь, твоего этого консула совсем уж так... за жабры взять было нельзя? Черта с два. Это уж вы сами облажались. Понадеялись на свои километры пленки. А к нему, может, совсем с другого боку подходить надо было. У каждого из нас ведь в организме не одна струнка. Много их, да не на каждой играть можно. А есть и главная. Червоточинка. И она иной раз так глубоко сидит. А мы все по поверхности. А чего ж, так проще. Если он, значит, по бабам ходок, и ты ему бабу подставил, то давай его бабой и пугай. Нет, брат, ты в корень зри. Потому как, если мы эту червоточинку не найдем, грош нам цена, ничего у нас путного не выйдет. Так они и будут нам... улыбаться и ручкой махать. Арриведерчи. Да? – этот вопрос он адресовал уже Бутко и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ну давай, давай, дальше. А то я смотрю, мы что-то тут в воспоминания слишком стали ударяться. Некстати.

– Ну... короче говоря, в Москве работа по Борелю ограничилась лишь стадией оперативной разработки. Вербовочных подходов к нему не было. Посчитали нецелесообразным. Точнее, несвоевременным. Он, кстати, после этого у нас недолго проработал. Уже в девяносто девятом благополучно отбыл на родину.

– А в Сингапуре он что делал? – внезапно перебил его Ахаян. – Где он с этой... евреечкой познакомился.

– С Гюссман?

– Ну да. Тоже в посольстве?

– Да. Это была его первая командировка за границу. В Москву – вторая, – зафиксировав кивок головы Ахаяна, свидетельствующий о том, что вопрос исчерпан, Бутко продолжил: – После своего возвращения во Францию «Мармон» остался в системе Министерства иностранных дел и был определен на работу в Управление по культурному сотрудничеству, где продолжает успешно трудиться и по настоящий момент.

Ахаян немного помолчал, нехотя пролистал еще несколько страниц досье и, наконец, поднял глаза на Бутко:

– Как была осуществлена его вербовка?

– Э-э... дело в том, что меня еще в ту пору... – Бутко перевел взгляд на Минаева.

– Разрешите, Василий Иванович, – подхватил тот энергичным бодрым тоном. – Это все происходило как раз в мою бытность. Под моим, как говорится, неусыпным. Примерно через полгода после того, как Борель вернулся и нами была получена на него наводка из Центра, мы его здесь еще раз как следует «прокачали», и было принято решение осуществить к нему «мягкий» вербовочный подход. Был составлен соответствующий план, санкция Центра получена. – Минаев отвел глаза в сторону.

Слова «санкция Центра» в данном случае означали не что иное, как санкция начальника отдела, курирующего деятельность парижской резидентуры, коим в ту пору, как и сейчас, являлся Василий Иванович Ахаян.

– Ну... я что-то помню, – чуть нахмурившись, небрежно процедил Ахаян. – Капустин, направленец ваш, бегал, чего-то там докладывал. Правда, деталей я как-то что-то уже...

– Да это понятно, – поспешил вставить Минаев. – Фигура-то жидковатая. Как говорится, на безрыбье... Сколько их таких через нас прошло. Разве всех упомнишь.

Ахаян нахмурился еще больше. Минаев, конечно, был прав, но можно было бы обойтись и без адвокатских ремарок, тем более в присутствии третьего лица. Василий Иванович поспешил перейти от предисловий непосредственно к самому делу.

– А кто у вас вел этого Бореля. Случайно, не Воскобойников?

– Так точно. Воскобойников, Виктор Леонидович. Было признано целесообразным поручить это именно ему, как работающему под наиболее подходящим прикрытием, – предупреждая возможный вопрос начальника, Минаев быстро добавил: – Второй секретарь посольства, тоже по культурной линии. Тем более у него в ту пору был всего лишь один оперативный контакт, в отличие от других. – Минаев не знал, зачем он сделал это дополнение, и поспешил продолжить: – Так вот, суть дела вкратце такова. Воскобойников, получив санкцию, согласно утвержденному плану, вступил с Борелем в контакт и сообщил ему, что в Москве сейчас идет следствие по делу одного из его прежних московских знакомых... по известной линии... который обвиняется в совращении малолетних мальчиков. Согласно разработанной нами легенде, этот человек, с которым у Бореля действительно были в Москве контакты достаточно близкого характера, якобы во время следствия, при даче показаний, упомянул его имя в качестве участника некоторых своих похождений. В этой связи, по той же легенде, наше МВД будто бы обратилось в российское посольство в Париже с просьбой навести неофициальные справки, действительно ли во французском МИДе работает человек, носящий такое имя и фамилию и находившийся полгода назад в командировке в Москве.

– Как был осуществлен контакт? – с интересом спросил Ахаян.

– В это время как раз шли переговоры об обмене экспозициями между музеями. Нашими – Эрмитажем, Пушкинским в Москве и этим, как его...

– Лувром? – поспешил подсказать Бутко.

– Да нет, – поморщился Минаев.

– Орсэ, – полувопросительно-полуутвердительно дал новую подсказку Ахаян.

– Точно, – продолжил Гелий Петрович. – От нас приехала солидная делегация. Замминистр культуры и так далее. Бореля в числе ряда других сотрудников его управления пригласили сюда, к нам в посольство, на торжественное мероприятие по случаю подписания соглашения об обмене. Во время приема Воскобойников под мотивированным предлогом вступил с Борелем в контакт и, побеседовав на различные нейтральные темы, в конце разговора сказал тому, что хочет сообщить ему очень важную, непосредственно касающуюся его информацию.

– Та-ак, – протянул Ахаян с легкой, едва заметной улыбкой. – Дальше.

– Воскобойников договорился встретиться с Борелем в городе и во время этой встречи, разумеется, по секрету, сообщил ему об интересе, проявленном к его персоне со стороны наших правоохранительных служб.

– Хм. Ну... это, конечно, надо заметить...

– Немного прямолинейно, согласен, – поспешил Минаев разделить уже, в общем-то, довольно явственно озвученную оценку шефа. – Ну а, с другой стороны, что нам было терять? Других зацепок у нас не было. Сам он с точки зрения перспективы фигура достаточно сомнительная, чтобы вокруг него серьезную канитель затевать. Попробовали – получится не получится. Чего мы, в конце концов, теряли? Перед ним не раскрылись. На него не наезжали. Просто... поделились кое-какой информацией. Из чисто человеческого участия. В его же интересах.

– Ну и как... проба? Удалась?

– Удалась. Даже больше чем. У нас тогда, я помню, еще один аргумент был припасен. На крайний случай. Додавить. Если бы объект на полученную от нас информацию проявил адекватную, но слишком вялую реакцию.

– Какой аргумент?

– Мы в этом случае планировали сообщить ему еще и о том, что наша прокуратура, в случае подтверждения посольством запрашиваемой информации, собирается направить Борелю, естественно официально, через французский МИД, вызов в Москву, на допрос, в качестве подозреваемого.

– И что? Не понадобился? Аргумент.

– Какой там. Борель настолько перепугался одной лишь перспективы возможной огласки этого дела, что сам обратился к Воскобойникову с просьбой посоветовать ему, как можно по-тихому выпутаться из этой истории. Ему же тогда как раз насчет повышения начали намекать, с последующим возможным переводом в Управление информации и по связям с общественностью. Воскобойников, разумеется, пообещал ему походатайствовать перед своим начальством, чтобы... ради укрепления дружественных связей между Россией и Францией... ну и так далее, в том же духе... от имени посольства через наш МИД в наше же МВД была направлена неофициальная просьба, по возможности, не раздувать это дело. Правда, в обмен на эту услугу МИД Российской Федерации, – последнее словосочетание Минаев произнес с особо многозначительным ударением, – был бы очень признателен Борелю, если бы тот... по мере своих сил и в силу своей осведомленности, смог держать его в курсе последних событий, которые так или иначе могли бы повлиять на развитие этих дружественных связей.

– И такая формулировка его устроила?

– Ну... во всяком случае, наживку он проглотил без каких-либо видимых усилий. Самое смешное, что про мальчиков несовершеннолетних у нас никакой информации-то и не было. Мы все это сами придумали. Впрочем, так же, как и про следствие. И вот гадай теперь, то ли мы... не целясь, в десятку попали, то ли он просто таким трусливым оказался.

– Трусливый агент – тоже... палка о двух концах. И нас боится, и своих боится. А перед кем страх больше и в какой момент: поди угадай. – Ахаян увидел, что Минаев собирается, слегка вздохнув, вслух с ним согласиться, и поспешил продолжить: – Значит, говоришь, наживку он у тебя проглотил. И что дальше?

Минаев все равно вздохнул.

– А дальше... все вроде бы пошло как надо, а похвастать особо нечем. Мы планировали, методом постепенного вовлечения, получив от Бореля определенную сумму информации, затем перевести его на более прочную основу. Сделать из него, так сказать, полноценного сознательного агента. Только вот информации от него за все это время... кот наплакал. Вернее, количества-то ее, информации этой, много, а вот качества...

– Тут надо отметить тот факт, что, конечно, его нынешняя должность объективно не дает больших возможностей в плане сбора информации. Прежде всего политической, оперативного характера, – счел необходимым сделать дополнительное пояснение выключенный на некоторое время из беседы Бутко. – Прямого доступа нет. Если только косвенно, через коллег и знакомых.

Ахаян, задумавшись, пожевал губами:

– Как насчет презренного металла?

Бутко перевел взгляд на Минаева, который, чуть сморщив лицо в легкой гримасе, ответил:

– Поначалу не брал. Только подарки. И то – так, безделушки. Видно, побаивался. А потом разохотился. Уже при Иванове. Началось с того, что в один прекрасный день попросил его достать два килограмма черной икры. У мамочки юбилей намечался. Хотя, что тут, в Париже ее, что ли, купить нельзя. В копеечку, правда, выйдет. Ну мы, естественно, достали. Естественно, о деньгах никакого разговора не было. Дальше – больше. Месяца три назад – новая заявка. Надо срочно заплатить налог на доставшийся по наследству дом. Дали уже наличными. Не всю, конечно, сумму. Баловать пока особенно не за что. Но так... в плане закрепления. Хотя, с другой стороны, вот... выдал же все-таки информацию. Хотя и не по профилю. И не совсем, конечно, внятную.

– Зато геморройную, – закончил за него Ахаян.

– Тут еще надо посмотреть, что он нам выдал. И зачем. Ему же ведь надо где-то оставшуюся сумму на налог брать. Вопрос-то не закрыт. Не одолжаться же, – заметил Бутко.

– А что, Иванов сказал, что он у него что-то просил? – встрепенулся Минаев.

– Нет, но он же паренек вроде смышленый. Зачем сразу просить, подозрения вызывать. Можно и потом.

– Н-да, – после некоторой паузы раздался голос Василия Ивановича. – Ну что ж, я думаю, пора звать нашего злого вестника. Может, еще что-нибудь вспомнит. Обрадует.

– Иванова, что ли? – Минаев, получив в ответ слегка задумчивое утвердительное покачивание головой, решительно нажал кнопку переговорного устройства и, услышав ответ дежурного офицера, слегка оглушил мембрану микрофона кратким приказанием: «Иванова сюда. Живо!», после чего в кабинете на несколько минут воцарилась немного напряженная тишина.

– Иванов этот твой, он вроде молодой хлопец-то еще, нет? – нарушил наконец общее молчание Ахаян.

– Молодой, – подтвердил Минаев, – тридцати еще нет, – говоря это, он, как бы ненароком, бросил взгляд в сторону Бутко.

– Двадцать семь. Если быть точным, – как бы не отвечая на этот взгляд, а просто размышляя вслух, произнес тот.

– И у вас тут вроде не так давно, – продолжил свои полувопросы-полутверждения Ахаян.

– Недавно, – подтвердил Минаев. – Полгода прошло, как прибыл.

– Ну да, я же помню, инструктаж с ним проводил. Это ведь вообще его первая командировка, – Василий Иванович произнес это так, как будто сообщал своим собеседникам нечто им неизвестное. – Он что у нас, до наших-то дел, кончал, я забыл. МГИМО, что ли? – спросил он и посмотрел почему-то на Бутко.

Ответ последовал незамедлительно:

– МГУ. Филфак.

– Французский?

– Французский у него второй. Первый английский. Хотя французский тоже ничего. Немного слишком академичный, правда.

– Это не беда. С практикой разговорный быстро наладится, – посчитал необходимым сказать свое слово Минаев.

– А что беда? – внезапно бросил Ахаян, как будто почувствовав в предыдущей фразе своего подчиненного какой-то скрытый подтекст.

– Да... ничего не беда. Парень он вроде толковый. Дисциплинированный. Сообразительный – схватывает все быстро, хорошо. И... в личном плане тоже... никаких нареканий. Пока.

– Но... – протянул Ахаян.

– Что «но»? – не понял Минаев.

– Это же ты, по-моему, хотел сказать: «Парень он вроде ничего, но...» Да?

– Да нет, – с недоуменным выражением лица пожал плечами Минаев, но, заметив на губах своего шефа едва заметную и не совсем для него понятную улыбку, поспешил добавить: – Нет, конечно, как и у каждого, у него тоже есть свои, так сказать... как бы это лучше...

– Странности, – подсказал Ахаян.

– Ну не то чтобы странности... – Минаев не знал, как выразить то, что он сам еще не мог достаточно четко и ясно для себя определить, и тем более не был уверен, нужно ли все это вообще каким-либо образом выражать, но, сказав «а», нужно было переходить к следующей по порядку букве алфавита. – Ну вот, к примеру, он музыку любит.

– Ну и что? – поднял брови Василий Иванович. – Это плохо?

– Да нет, это не плохо. Но надо же какую-то меру. А то все с извращениями. Заведет иной раз в кабинете. Часа на два, а то и на все три. Остальные ребята в вой: сколько можно. А он: вы, дескать, ничего не понимаете, а эта музыка ведет к высшему просветлению разума. Во как – ни больше ни меньше.

– А что он заводит?

– Ну... Бетховена там... Нет, не Бетховена, а этого... Гайнд... э-э... – Минаев вопросительно посмотрел на Бутко.

– Генделя, – подавляя улыбку, ответил тот.

Минаев перевел взгляд на тоже, и уже более открыто, улыбающегося Ахаяна. – Нет, конечно, в этом ничего, в общем-то, как говорится, особенного. У каждого свои причуды. Просто как-то все это... ну не совсем в традиции, что ли. Мы же все-таки народ как бы не консерваторской закваски. И направленности. Ну ведь так, Василий Иваныч? – получив вместо ответа жест несколько неопределенного характера, Минаев решил продолжить разъяснение своей позиции. – Нет, конечно, для общей эрудиции все это прекрасно. Мало ли какие ситуации бывают. Всегда хорошо, когда человек умеет на любые темы разговор поддержать...

На самой середине разъяснений дверь в кабинет бесшумно, и, может быть, именно поэтому достаточно внезапно, открылась, и с порога послышалось бодрое: «Разрешите?»

VI

Олег Иванов молча стоял перед конклавом начальников, только что закончивших слушать его, на этот раз устный доклад о проведенной им несколько часов назад встрече. Ему было немного не по себе. И не оттого даже, что он не любил лишний раз, без надобности, мозолить глаза начальству, тем более когда уровень звездности этого начальства повышался по отношению к уже привычному. Он довольно неловко чувствовал себя в этой ситуации потому, что хоть и не совсем осознанно, но достаточно отчетливо ощущал почему-то, что несет какую-то личную персональную ответственность за тот неприятный и грозящий еще бог весть какими последствиями оборот, который начинали принимать события, вследствие полученной им не так давно информации. В конечном итоге это ведь был его агент, пусть и не завербованный им лично, а только лишь переданный ему на связь – по наследству, но его. И он отвечает перед теми, кто доверился ему и послал его сюда, на эту работу, за все слова и поступки своих негласных помощников, как бы нелепы ни были первые и непредсказуемы вторые.

– Это все, что вы можете нам сообщить? – после небольшой паузы спросил Ахаян.

– Все, – пожал плечами Иванов.

– Та-ак. – Ахаян, чуть прищурив глаза, пристально и, как могло показаться со стороны, довольно строго оглядел его с ног до головы. – А почему вы во время встречи не использовали звукозаписывающую аппаратуру?

– Потому что я ее с собой не брал.

– Почему же вы ее с собой не брали?

Иванов бросил мимолетный взгляд на своих непосредственных начальников:

– Я думал...

– Что вы думали?

– Виноват, товарищ полковник, не предусмотрел, – опустил глаза Олег.

– Кто ж знал, Василий Иваныч, что этот «Мармон» нам такое выдаст, – посопев, вступился за подчиненного Минаев. – На предыдущих встречах он только и делал, что официальный мидовский «Вестник» добросовестно пересказывал. Да икорку просил. Да ляржан[14], за дом заплатить. Мы уж от него ничего путного и не ждали.

– А он вам возьми, да и принеси.

– Закон подлости. Здесь уж, как говорится, не угадаешь, – слегка ворчливым голосом попытался оправдать и себя, и Иванова, а заодно уж сразу и всех остальных своих подчиненных Минаев. – А на каждую встречу аппаратуру таскать – это дело такое... чреватое. С ней, не дай бог, возьмут, все – уже не отвертишься.

– Я знаю, что будет, если с ней возьмут, – выразительно произнес Ахаян. В его голосе снова зазвучали металлические нотки. – Так, может, давай ее сразу всю под пресс? А? Чего мы вообще технику эту изобретаем, модернизируем. Только деньги на ветер. – Внимательно, по очереди, оглядев всех присутствующих, Василий Иванович с некоторым удовлетворением отметил эффект своей воспитательной нотации. Теперь уже не только один Иванов, а и оба других сидящих перед ним участника этой мизансцены, нахмурившись, потупили свой взор. Первым, поднявшим опять глаза, был, как ни странно, самый молодой из участников, замерший в некотором подобии строевой стойки. Обращаясь уже непосредственно к нему, Ахаян немного смягчил тон. – Ладно. Ты скажи-ка мне лучше, какое у тебя в целом, вообще, впечатление об этом...

– «Мармоне»? – подсказал Иванов.

– «Мормоне». Чего вы, кстати, псевдоним-то такой ему дали? Он что, сектант, что ли, какой? На многоженца[15] вроде не тянет. Судя по...

– Да нет, не «мормон», а «Мармон». Мармон – это маршал такой был, – подал голос Бутко. – Наполеоновский. Тот, который нам в свое время Париж сдал. В тысяча восемьсот пятнадцатом.

– А при чем здесь маршал? – проигнорировав реплику с места, Ахаян адресовал свой вопрос прежнему объекту.

Бутко, увидев, что проявленная им эрудиция вызвала реакцию несколько противоположную ожидаемой, и поняв, что в данном случае встревая в разговор, он совершил маленькую оплошность, слегка прикусил губу.

– Этот псевдоним дал ему Воскобойников, – начал объяснять Иванов. – Борель, он любит при случае похвастаться, что Мармон... ну, маршал... приходится ему якобы чуть ли не каким-то там прямым предком. Но так как тот у соотечественников пользовался дурной славой предателя...

– О чем свидетельствует тот факт, – в унисон ему продолжил Ахаян, – что он единственный из наполеоновских маршалов, чьим именем не назван ни один парижский бульвар. Все здесь увековечены, – он говорил это, почему-то глядя именно на Бутко, – и Даву... и Бертье... и Ней... и Сульт...

– И Ланн, – подхватил Минаев.

– И Ланн, – подтвердил Ахаян. – А вот Мармона нет. – Он сделал Иванову приглашающий жест.

Иванов продолжил:

– Наверно, именно поэтому его отпрыски, по словам Бореля, предпочли со временем отказаться от этой звучной фамилии.

– О чем сам Борель, конечно же, весьма сожалеет, – произнес Ахаян тоном человека, констатирующего некую общеизвестную истину.

– Да, он о маршале всегда отзывается с большим пиететом. И родители, видно, тоже уважали. Имя-то, Огюст – тоже в честь него. Я в энциклопедии справлялся – точно. – Олег посмотрел на Ахаяна, выразительно хмыкнувшего в ответ на его последнюю фразу и замершего в некой выжидательной позе, и, восприняв это как сигнал к тому, что тему происхождения псевдонима агента на этом можно считать закрытой, вспомнил о первоначально заданном ему вопросе. – Что же касается моего впечатления о «Мармоне», то... – его взгляд задумчиво сфокусировался на собранной сбоку от окна вертикальной гармошке жалюзи, – то оно в целом... – он пытался подыскать слово, которое могло бы концентрированно и одновременно точно и полно передать все то, что он думал о своем агенте, но такого слова не нашел, – неоднозначное.

Ахаян усмехнулся:

– А о себе-то самом оно у тебя однозначное?

– Ну... – взгляд вопрошаемого соскользнул с гармошки вниз и ушел куда-то в сторону, в точку соприкосновения правой стены с полом.

– Нет, то, что проку от него пока как от козла молока, – это я уже понял.

– Да это, Василий Иваныч, тоже дело такое, – осторожно подал свой голос Минаев. – Сегодня прока нет, а завтра... пойдет на повышение, в струю попадет и, глядишь... есть прок – пошла информашка.

– Мы сейчас, друг мой сердечный, в первую очередь о другой информашке думать должны. Не о будущей. А о уже имеющейся.

– Ну да, это верно, – поспешил согласиться Минаев.

– Поэтому я и хочу тебя спросить, – Ахаян обращался уже снова к Иванову, – Олег? Так тебя, кажется?.. – получив в ответ утвердительный кивок головы, он продолжил: – Олег... как ты сам чувствуешь... какое у тебя... внутреннее ощущение от всей этой... – Напрашивалось слово «истории», а может, и какое другое, покрепче, но ни один из вариантов озвучен не был. Оставив фразу незаконченной, Василий Иванович вопросительно посмотрел на Олега.

Олег снова опустил вниз глаза, помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями, и наконец, тяжело вздохнув, медленно произнес, тщательно подбирая слова:

– Я не знаю... он, конечно, любит и прихвастнуть, и пыль в глаза пустить, и даже, может быть, где-то в чем-то приврать, но... в этот раз мне почему-то показалось, что он был искренен. Я имею в виду, когда сообщил то, что... ну, о чем я уже рассказал.

– Почему вам это показалось? – почему-то перешел на «вы» Ахаян.

Иванов снова немного помолчал.

– Я, боюсь, не смогу этого объяснить. Мне так показалось.

– Интуиция?

В новом вопросе Ахаяна Олегу послышалась некоторая доля иронии, правда, объективности ради, надо было признать, что доля эта была весьма и весьма незначительной, тем не менее он, вместо ответа, предпочел неопределенно пожать плечами.

– Лады, – как ему показалось, довольно сухо резюмировал Ахаян, который, после небольшой паузы, медленно произнося и немного растягивая слова, обратился к остальным присутствующим. – Ну что, господа хорошие... не настало ли время... набросать, так сказать... кое-какие версии. – И, не дожидаясь ответа этих самых присутствующих, которые (и, в общем-то, вполне справедливо) восприняли данную фразу скорее как побуждение к действию, а не вопрос, он, не спеша, достал из стаканчика уже знакомый всем, кроме Иванова, карандаш, пододвинул к себе новый чистый лист бумаги; после этого неторопливо обвел взглядом всех своих подчиненных и, что тоже было вполне закономерно, остановил его на Минаеве. – Я весь внимание.

вернуться

14

Деньги (фр.).

вернуться

15

Мормон – представитель религиозной секты, вероучение которой представляет собой смесь элементов христианства, ислама, буддизма и древнегреческого язычества и приветствует многоженство.

Минаев быстро переглянулся с Бутко и после этого зачем-то посмотрел на Иванова.

Ахаян, уловив его взгляд, продолжил:

– Ну, что касается товарища Иванова, то он нам свою версию, в самых общих чертах, уже... Да, товарищ Иванов? – и не давая Иванову времени на ответ, он быстро добавил: – Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Олег посмотрел по сторонам и, увидев, что вдоль дальней стены кабинета стоят несколько одинаковых черных стульев, взял один из них и молча подсел к столу, к той его стороне, что служила основанием буквы «Т», оказавшись, таким образом, чуть подальше, чем все остальные, но зато лицом к лицу напротив своего самого главного начальника.

Самый главный начальник, дождавшись между тем, когда все перемещения тел в пространстве оказались завершенными и в помещении кабинета наступила полная тишина, начал неторопливо и аккуратно вычерчивать на лежащем перед ним листе какие-то пересекающиеся линии.

– Итак, – протянул он, снова слегка растягивая слова и не отрывая глаз от бумаги, – товарищ Иванов считает, что господин «Мармон» не врет и все, что он сказал, является правдой. Так, товарищ Иванов? Так, – снова опередив Иванова, сам ответил за него Ахаян, записывая что-то в один из вычерченных им больших квадратов. Закончив писать, он перевел взгляд на Минаева. – Какие еще варианты?

– Такие, что «Мармон» врет, и все это чушь собачья, – бодрым тоном ответствовал Минаев.

– ...врет... и чушь собачья, – добросовестно и, похоже, все слово в слово записал за ним Ахаян в другой пустующий квадрат. – Ну что ж, логично. Принимается. Да? – этот вопрос он задал, почему-то снова глядя на Иванова. Иванов, который опять уловил некоторую иронию в тоне задающего вопросы голоса, промычав что-то невнятное, так же не очень внятно кивнул головой. Правда, взгляд Ахаяна к этому времени переместился уже на Бутко. – Михаил Альбертович?

Бутко немного помедлил:

– Тут, Василий Иванович... возвращаясь ко второй версии... если «Мармон» врет, – пояснил он, – то здесь тоже могут быть несколько вариантов. Зачем он врет? – с нажимом произнес он последнюю фразу.

– О мотивах потом, – быстро и достаточно категорично вернул его в нужное русло Ахаян. – Больше версий нет?

– Ну почему, – пожал плечами Бутко. – Третья версия может быть такой, – он на секунду задумался. – «Мармон», может быть, и не врет, то есть он добросовестно передал услышанный им разговор и все, так сказать, обстоятельства, но...

– «Но»?

– Врет сама Мэтью. Но тут уже, собственно, опять вопрос о мотивах.

– ...врет Мэтью, – снова аккуратно записал Василий Иванович в третий пустующий квадрат и, секунду-другую пожевав губами, снова поднял на подчиненных вопросительный взгляд. – Все?

– Да вроде, – буркнул Минаев, взяв на себя начальственную инициативу, и перевел взгляд на Бутко, – что тут еще можно?..

Бутко, почувствовав на себе этот взгляд, но, не поднимая глаз и продолжая хранить молчание, задумчиво покачал головой и пожал плечами. С Ивановым Минаев визуально консультироваться не стал. Он посмотрел на Ахаяна и уже более уверенным тоном сказал:

– Пожалуй, все.

– Ну, коли все, смотрим еще раз, что тут у нас получилось. – Зажатый между двумя пальцами карандаш указующим перстом опустился на бумагу. – Первый вариант – «Мармон» не врет, и все это правда. – Карандаш передвинулся на другой квадрат. – Второй – «Мармон» врет, и все это неправда. И, наконец, третий – «Мармон» не врет, но, тем не менее, на самом деле это все-таки неправда. Н-да. – Подняв глаза, Ахаян заметил, что Иванов, слегка усмехнувшись, покачал головой. – Что такое, молодой человек?

– Да прямо как у Аристотеля. Парадокс «Лжец».

– Это что там еще за парадокс? – повернув голову в сторону молодого человека, спросил Минаев, посчитавший нелишним добавить в голос немного строгости.

– Логический парадокс, – ответил ему вместо молодого человека Ахаян. – Как там... – он слегка задумался, – тот, кто заявляет, что он лжец... – Василий Иванович посмотрел на Иванова. – Так? Правильно? – и получив подтверждение в виде кивка головы, продолжил: – В одно и то же время говорит... что? – на этот раз его вопросительный взгляд устремился уже на Минаева.

– И правду, и неправду, – вместо замешкавшегося с ответом резидента, немного осторожно и не совсем уверенно, а словно всего лишь догадываясь, произнес его заместитель.

– Правильно, – на этот раз реакция Ахаяна на инициативу Бутко оказалась более благосклонной.

– То есть? – Минаев устремил на зама вопросительный взгляд.

– А это нам сейчас молодой человек... – посчитал целесообразным сделать маленькую перепасовку Бутко и, в свою очередь, повернул голову в сторону Иванова.

Иванов, поймав на себе сразу три вопросительных взгляда, слегка откашлялся и, собравшись с мыслями, приступил к разъяснениям, которые он делал медленно и осторожно, как сапер, боящийся допустить лишнее движение, могущее оказаться для него роковым.

– Суть этого парадокса в следующем: если бы высказывание «Я лгу» было верно, то по смыслу самого высказывания оно было бы ложным. А если бы оно было ложным, то по смыслу оно должно быть истинным. Но ни то ни другое для высказывания невозможно, так как оно не может быть одновременно и истинным, и ложным.

Минаев, после некоторой паузы, посмотрел на не выражающее внешне никаких эмоций лицо своего заместителя, затем перевел взгляд на также сохраняющего полную невозмутимость прибывшего из Москвы начальника и, слегка посопев, хмыкнул: «Н-да».

На лице Ахаяна промелькнула улыбка, которая, впрочем, очень быстро исчезла.

– Так, ладно. Будем считать это маленькой интеллектуальной разминкой. Которая благополучно завершилась. А теперь, как говорят аборигены... ревнон а но мутон[16]. – Он взял в руки расчерченный лист бумаги. – Что нам сейчас предстоит? – и, слегка нахмурившись, еще раз пробежал глазами сделанные в клеточках записи. – А предстоит нам следующее. – Ахаян говорил медленно. По всей видимости, он для себя уже начал раскладывать в голове по нужным полочкам полученную сегодня информацию. – По-быстренькому все это дело обмозговать. И составить... что? – Он посмотрел на внимательно слушающего его и следящего за ним резидента.

– План неотложных действий, – четко и не мешкая, отозвался резидент. Сейчас они уже говорили не о каких-то там идиотских парадоксах, а о вполне понятных, очень хорошо знакомых и необходимых вещах.

– Правильно, – одобрил реакцию подчиненного Ахаян. – Итак... – он откинулся чуть назад в кресле и слегка покрутился в нем из стороны в сторону, совсем немного – градусов по десять в каждом направлении, – с какой версии начнем?.. – быстро оглядев как-то сразу вдруг напрягшиеся фигуры и сделавшиеся сосредоточенными лица сидящих напротив него персонажей, Василий Иванович медленно перевел глаза на потолок и замер в выжидательной позе.

– По порядку и начнем. Какая разница, – услышал он характерный тембр Гелия Петровича.

– Мне кажется, лучше начать с самой неприятной для нас версии. С самой проблематичной, – раздался какое-то мгновение спустя голос Бутко.

– А что скажет молодежь? – взгляд Ахаяна соскользнул с потолка и зафиксировался на фигуре единственного присутствующего представителя только что упомянутой им категории.

– Я бы, наоборот, начал с наименее проблематичных, – не очень уверенно ответил представитель. – А с проблематичной бы уже занялся плотно, основательно...

– На десерт, – закончил за него Бутко и, в виде пояснения, добавил: – Олег Вадимович у нас мазохист.

– Н-да? – протянул Ахаян. – Ну что ж, мазохисту, как говорится, и плетку в руки. Или это, наоборот, садисту плетку надо? Что-то я уж с вами запутался. – Он кивнул Иванову. – Ладно, Олег Вадимович, будь по-твоему, проблематичную на десерт. А начнем мы... – Ахаян встретился взглядом с Минаевым.

– Давайте с третьей, – предложил Минаев. – «Мармон» не врет, а...

вернуться

16

Вернемся к нашим баранам (фр.).

– Врет Мэтью? – закончил за него с несколько вопросительной интонацией Ахаян. – Давайте с третьей. И... что мы здесь имеем, – он уперся взглядом в классический профиль Бутко, – Михаил Альбертович?

– Да, Василий Иванович, – профиль почти мгновенно преобразовался в не менее классический фас.

– Вот и настало время мотивов. Ваша выходная ария. Эр, как говорится, дантрэ[17].

– Значит, так, – взялся за дело Бутко. – Допустим, то, что сказала Мэтью «Мармону», истине не соответствует. Никаких источников информации в российском посольстве у нее нет. Здесь мы можем предположить два варианта. Либо это просто пьяная болтовня, пустой треп, вызванный желанием похвастаться... набить себе цену... произвести впечатление на окружающих... и так далее. Либо это намеренная дезинформация. Ну... что касается первого случая, здесь, в общем-то...

– Все достаточно ясно, – уверенным тоном сделал за него заключение Минаев и на всякий случай посмотрел на Ахаяна.

– Ну... в общем и целом... – не отвечая на взгляд Минаева, немного неопределенно протянул тот и, не обращаясь ни к кому персонально, спросил: – А если это дезинформация?

После небольшой паузы, в течение которой он, выждав, хотел проверить, не появится ли у Минаева желания ответить на этот вопрос, и, убедившись в том, что не появится, Бутко, слегка откашлявшись, снова взял слово.

– А если это дезинформация, то... здесь перед нами встают новые вопросы. От кого эта дезинформация. И зачем.

– И почему, – в унисон ему продолжил Гелий Петрович и, после того как Бутко перевел на него свой взгляд, пояснил: – Почему для передачи нам этой дезинформации выбран именно «Мармон».

– И какой же интересный побочный вывод можно сделать из последнего допущения? – Ахаян устремил вопросительный взгляд в сторону Иванова. – Товарищ специалист по аристотелевской логике.

– Ну... в таком случае получается, что Мэтью или кто там за ней стоит, должны быть в курсе того, что «Мармон» работает на нас, – немного настороженно ответил специалист.

– А это... исключено? – очень отчетливо, хоть и внешне нейтральным, даже вполне обыденным тоном произнес Ахаян, внимательно следя за тем, как в образовавшемся вакууме какой-то, на этот раз можно даже без всякого преувеличения сказать, звенящей паузы, хмуро переглянулись между собой трое, самым непосредственным образом заинтересованных в исключительно положительном ответе на этот вопрос, людей.

– Да, конечно... в нашем деле ничего исключать нельзя, – изобразив на лице какое-то подобие, по замыслу вполне бодрой, улыбки, нарушил наконец немного тягостное молчание самый старший из этих людей, старший и по званию, и по должности, и по возрасту.

Ахаян, казалось, не обратив на эти слова никакого внимания, задумчиво помолчал, затем, пожевав губами, посмотрел на Иванова:

– Вот вы в своем отчете писали, что наружного наблюдения ни за вами, ни за вашим агентом в ходе встречи не выявлено.

– Писал, – непроизвольно сглотнув слюну, подтвердил тот.

– Ну а сейчас вот... в свете всех возможных вариантов развития событий... хорошенько все вспомнив... подумав... взвесив... Может быть, все-таки было что-нибудь... подозрительное? Необычное. Странное. – Ахаян цепким проникающим взглядом впился в немного ссутулившуюся фигуру сидящего чуть поодаль, на противоположном от него конце сдвоенного стола, молодого человека, который, нахмурясь и потупив взор, лихорадочно прогонял в памяти разрозненные эпизоды запечатлевшейся у него сегодня днем в мозгу киноленты. – Ты, главное, не нервничай. Спокойней. Это ж дело такое. И на старуху, как говорится... Каких зубров, бывало, только не объегоривали. И Абеля вон, и «Бена»[18], – максимально смягчив тон, он хотел помочь молодому человеку отогнать от себя непроизвольные и вполне в этом случае естественные мысли о всевозможных последствиях невыявления ведущейся за ним слежки и полностью сконцентрироваться на подробностях проведенной встречи. – Ну давай, давай, вспоминай.

– Ну... в общем, была там пара моментов. Сейчас вот... еще раз прокачивая... – не очень уверенно, но, как показалось Ахаяну, достаточно спокойно протянул Иванов. – Правда, с другой стороны...

– Сынок, давай конкретно. Без всех этих: «ну...», «в общем...». И прочих междометий. Лады?

Иванов, по всей видимости, не ожидав подобного обращения, с некоторым интересом посмотрел на Ахаяна, затем снова отвел в сторону глаза, коротко вздохнул и уже гораздо более уверенно и связно начал:

– Короче говоря, на маршруте к месту встречи «наружки»[19] за мной точно не было, сто процентов... – сказав это, он тут же спохватился и быстро поправился, – ну, скажем, девяносто процентов. Даже девяносто пять. И после встречи я тоже в метро хорошо проверился, и тоже все вроде бы чисто. А вот когда я находился на точке контрнаблюдения...

– Стоп, – внезапно прервал его Ахаян и выразительно посмотрел на обернувшегося в его сторону Минаева, который, мгновенно уловив полученный импульс, перевел взгляд на лежащую недалеко от него, уже наполовину свернутую карту; поспешно снова ее развернул и передвинул на соседний стол. Василий Иванович опять нацепил на кончик носа свои узкие прямоугольные очки и, устремив взор на карту, жестом поманил к себе то ли Иванова, то ли всех присутствующих сразу. – Апроше, мсье-дам, апроше[20].

Восприняв данный жест как приглашение общее, все присутствующие теснее придвинулись к столу, образующему верхнюю планку буквы «Т», и соответственно к развернутой на нем карте. Иванов при этом вообще покинул свое место и, подойдя к Ахаяну, встал рядом с ним, по его левую руку.

Ахаян, снова вооружившись карандашом, дал сигнал.

– Ну, ориентируй, Сусанин. Где эта твоя точка.

Указательный палец Иванова, ткнувшись в самое начало бульвара Распай, проскользил чуть наверх и влево вдоль улицы Гренель и остановился в центре квадрата, ограниченного с нижней стороны именно этой улицей, а с трех других улицами Бельшас, Лас Касес и Казимира Перье.

– Вот, этот неровный квадратик – это пруд. – Олег начал давать пояснения передвижениям своего пальца.

– Вот здесь стоит скамейка. Прямо напротив дом номер 23. В нем есть арка. Проход довольно длинный. Не меньше двадцати метров. Он ведет на параллельную улицу Мартиньяк. Значит, что у нас тут происходит. Агент движется вверх, по Сен-Жерменскому бульвару; затем уходит влево, на улицу Святого Доминика; затем сворачивает опять же налево, на улицу Мартиньяк, доходит вот до этого места и уходит в арку. Если его ведут... или сзади, или на перехвате... то, вполне естественно...

– Сразу два вопроса, – внезапно оборвал и пояснения, и дальнейшие движения пальца Ахаян. – Во-первых, что агент, как я понимаю, в свое рабочее время вообще делает на Сен-Жерменском бульваре. Какая легенда его нахождения в данном квадрате?

– Он здесь работает.

– Где здесь? МИД же на Кэ д’Орсэ. Отсюда два километра с лихом. – Слово «километра» Ахаян почему-то произнес с ударением на букву «о».

Иванов обменялся быстрым взглядом с Бутко и опустил глаза.

– Василий Иванович, – осторожно произнес Бутко, – «Мармон» работает в Управлении по культурному сотрудничеству и вопросам французского языка, которое, в свою очередь, входит в состав Главного управления международного сотрудничества и развития, а оно базируется в отдельном здании, как раз на бульваре Сен-Жермен.

– Дом номер двести сорок четыре, – добавил Иванов.

– Ах вот оно что, – протянул Ахаян и добавил слегка небрежным тоном: – Да, есть такая контора. – Он снова опустил глаза на карту и заново оценил диспозицию в свете только что полученной информации. – Ну... тогда... – Внезапно о чем-то вспомнив, он оборвал начатую фразу и взглянул на Иванова. – Да, а ты-то сам, хлопчик, как в тех краях оказался? По какой такой надобности? – и не дожидаясь ответа, предложил свою версию. – Никак в нашем старом здании, на рю Гренель ошивался?

вернуться

17

Выходная ария (фр.).

вернуться

18

Рудольф Абель и Конон Молодый («Бен») – знаменитые советские разведчики-нелегалы.

вернуться

19

Наружка – слежка, ведущаяся службой наружного наблюдения.

вернуться

20

Подходите, господа, подходите (фр.).

– Самый естественный предлог, – подтвердил догадку шефа Иванов.

– О’кей. Переходим ко второму вопросу. Зачем твой «Мармон» уходит в арку?

– Чтобы выйти на улицу Казимира Перье, где находится бистро «Пре де Бурбон», куда он изредка... – Иванов сделал ударение на слове изредка, – заходит перекусить в свой обеденный перерыв.

– А это что, единственное место в округе? Или самое близкое к дому номер двести сорок четыре по бульвару Сен-Жермен?

– Нет, но там замечательно готовят запеченную спаржу под соусом «бешамель», с белым вином и тертым сыром.

– Хе, – Ахаян посмотрел на Минаева. – Я смотрю, они у тебя здесь все не только эстеты, а еще и гурманы.

– Ну а чего ж не погурманить. За казенный-то счет, – проворчал Минаев.

– Да, с нашими представительскими особенно не погурманишь, – хотя и надо было бы, но не смог сдержать наболевшее Иванов.

– Ну правильно. Вы почаще свои «контакты» в «Амброзию» водите. В «Люка-Картон»[21]. – При этих словах Минаева Бутко, почему-то насупившись, опустил глаза.

– Ни в какую «Амброзию» и ни в какой «Картон» я никого никогда не водил, – в голосе Иванова уже зазвенели крамольные нотки недовольства и даже вызова.

– Ну хорошо, хорошо, – Ахаян поспешил свернуть им же самим спровоцированную дискуссию, обращаясь, правда, к одному только Иванову. – Ни в какой картон ты никого не водил, в фанеру тоже. Ты лучше вот что скажи... – Ахаян снова ткнул карандашом в карту, – что это он у тебя в бистро с тылу заходит, крюка дает. Хотя вполне спокойно мог с Доминика сразу на Казимира свернуть. Где логика? Оправдание захода в арку.

– Логика в том, что на улице Мартиньяк, недалеко от входа в арку, находится специализированный магазин музыкальной аудиопродукции. Диски там всякие, альбомы, кассеты. Перед тем как посетить бистро, «Мармон» мимоходом, ненадолго заглядывает туда, узнать, нет ли каких новых поступлений.

– А он у нас что, меломан?

– Ну... да, любитель.

– Тоже Генделя слушает?

– Почему Генделя, – Иванов направил в сторону Ахаяна немного настороженный взгляд и тут же отвел глаза, – он современную музыку любит. В основном группы.

– «Рамштайн»? – тоном человека, хорошо владеющего тематикой, спросил Ахаян.

– Да... я бы не сказал, – протянул Иванов и переглянулся с Минаевым и Бутко. – Больше англосаксов. «Пинк Флойд» там... «Лед Зепелин».

– А-а, – протянул Ахаян снова тоном знатока и, заметив попутно, что Иванов, подавляя улыбку, отвел в сторону глаза, выразительным тоном спросил: – Что?

– Нет, нет, ничего, – быстро ответил уже вполне серьезный Иванов и, предвосхищая очередной вопрос, поспешил бодрым тоном подвести некоторый итог всему доложенному им ранее. – Одним словом, маршрут движения агента вполне легендирован, посещение бистро тоже. Кстати, место действительно удобное, я имею в виду место самой встречи. Ресторанчик вполне приличный. И недорогой. – Пафос последнего высказывания был недвусмысленно направлен в сторону Минаева. – Расположен удачно. Вроде недалеко. И от места работы «Мармона», и от нашего старого здания. И вместе с тем как бы в стороне. Малоприметный. Коллеги «Мармона» туда не ходят.

– Мы используем его только для проведения экстренных встреч в рабочие дни, для обеспечения максимальной оперативности связи с агентом, – посчитал необходимым добавить Бутко весьма важную, на его взгляд, деталь, упущенную его молодым коллегой.

– Значит, место самой встречи удобное, – внешне никак не прореагировав на это добавление, медленно повторил Ахаян оброненную Ивановым чуть ранее фразу и выразительно продолжил: – А какое место неудобное? – За три десятка лет работы в разведке он превосходно овладел мастерством так просеивать поток получаемой информации, что любое слово, его внутренний и внешний смысл, даже малейшие оттенки и нюансы этого слова, будь оно произнесено вслух или так и осталось невысказанным, мгновенно находило нужную оценку и интерпретацию, пройдя сложные лабиринты его мозгового компьютера. – Место вашего контрнаблюдения?

Иванов опустил взгляд.

– Нет, контрнаблюдение там вести тоже удобно. Просто сам слишком на виду торчишь. Летом-то еще ничего. Когда зелень. А сейчас...

– Особенно если агент опаздывает. На целых двадцать две минуты, – выразительно произнес Ахаян, после чего Иванов опустил голову еще ниже. – А кто вообще подобрал это место? – он перевел взгляд на Минаева.

– Воскобойников, – не задумываясь, быстро ответил тот.

– Воскобойников, – повторил за ним Ахаян, кивнув в его сторону. – А сам-то, небось, не удосужился хотя б разок прийти, посмотреть, что там к чему.

Минаев, насупившись, стрельнул глазами в направлении своих подчиненных. На его щеках едва заметно выступили розовые разводы.

– У меня, Василий Иванович, таких «Мармонов» на учете полсотни. Тут стоящему-то агенту как следует все подготовить сил не хватает. А маршруты новые прорабатывать надо. Места для тайников обновлять надо. А у меня после Нового года у троих бойцов срок заканчивается. А на замену сколько пришлют? Опять одного?

– Ну все, все, – поморщился Ахаян, – проснулся... Везувий... вулкан Кракатау. Пришлют столько, сколько сочтут нужным. Поменьше только жаловаться надо. Побольше работать.

– А мы и работаем.

– Я вижу, как вы работаете. Наработали вон, – с силой отбросив в сторону карандаш, Василий Иванович опустил глаза на карту.

Он чувствовал, что раздражение, которое до сих пор, постепенно накапливаясь, искусно пряталось и незаметно блуждало по тайным лабиринтам его внутреннего устройства, а в последний момент (может быть, и вполне кстати, но все же несколько неожиданно для него самого) вырвалось наружу, достигло слишком высокой, по его мнению, степени концентрации. Выходить из себя, терять контроль над своими эмоциями – это роскошь, которую он не мог, просто не имел права себе позволить. Sine ira et studio – без гнева и пристрастия – этот короткий латинский девиз он еще в молодости сделал одним из непреложных правил, которые должны были определять и в подавляющем большинстве случаев определяли его мысли, поступки и отношение к людям. Sine ira et studio, потому что errare humanum est – человеку свойственно ошибаться, и он был такой же человек, как и все остальные. А коли так, то он сейчас (разумеется, не очень быстрым и даже немного небрежным движением) снова возьмет в руки карандаш, обведет глазами (внимательными и проницательными, но отнюдь не строгими и уж тем более сердитыми) замерших в напряженном ожидании подчиненных, улыбнется и, обратясь к этому вот вытянувшемуся во фрунт симпатичному молодому человеку, скажет вполне нейтральным, обычным тоном: «Ну и что тебе сегодня там не понравилось, на этом месте?»

Услышав уже произнесенный вслух вариант этой фразы, Иванов, задумчиво наморщив лоб, неуверенно пожал плечами:

– Да бабка там какая-то вертелась. С мальчиком маленьким. Вернее, сначала их не было. А потом внезапно откуда-то нарисовались, как двое из ларца. В самый неподходящий момент. И давай... вокруг да около круги нарезать. Как приклеенные.

Ахаян вопросительно посмотрел сначала на Минаева, потом на Бутко, на что оба ответили почти одинаковыми неопределенными гримасами, и после этого поднял глаза на Иванова: «Дальше?..»

– Это было еще до прихода «Мармона». Потом, уже после встречи, когда я вышел из бистро, этих двоих уже не было. Зато вместо них появилась другая парочка. Два каких-то молодых араба. Они сидели на той же скамейке и играли в шеш-беш. Причем один из них до этого заходил в бистро и терся у барной стойки. Якобы сигареты покупал и пиво.

Ахаян снова посмотрел на Минаева, который через несколько секунд, глубокомысленно нахмурив брови и глядя в какую-то точку перед собой, протянул:

– Ну... контингент для службы наружного наблюдения, надо заметить, конечно, не очень типичный. Хотя... пенсионеров они, так же как и мы, я думаю, в случае необходимости могут запросто привлечь. Из бывших сотрудников. Почему нет. Что же касается арабов, то тут тоже, в общем-то...

вернуться

21

«Амброзия» (L’Ambroisie) и «Люка-Картон» (Lucas-Carton) – престижные парижские рестораны.

– Здесь, Василий Иванович, именно в Париже, в последнее время наблюдается довольно характерная тенденция. – Воспользовавшись небольшой заминкой шефа, энергично продолжил за него Бутко, развивая ту же тему. – Наружка дээстэшная в своей работе все более активно начинает использовать именно нетипичный контингент. Меньшинства всякие. Которые, к слову, скоро здесь большинством станут, да, впрочем, уже, наверное, стали. За последние полгода выявлено несколько случаев, когда в составе бригад, осуществлявших слежку за нашими сотрудниками, были задействованы негры, опять же лица арабской наружности и даже один вьетнамец.

– Ну а что ж вы хотите. Торжество демократии. Общество равных возможностей, – в тоне, каким Василий Иванович сделал это пояснение, можно было довольно явственно ощутить его внутреннее персональное отношение к торжеству этих самых возможностей.

– Ле Пена на них нет, – добавил в унисон Минаев. – Тот хоть, может, когда-нибудь к власти придет, наведет порядок.

– Да вряд ли, – скептично покачал головой его заместитель. – Процесс разложения, похоже, стал приобретать уже, как говорится, необратимый характер.

– Так, я смотрю, мы уже в политику ударились, – посчитал нужным поставить точку в развитии данной темы Ахаян. – Не пора ли... вернуться к делам нашим скорбным. – После небольшой паузы, он обратился к Иванову и снова почему-то на «вы». – Ну так что вы все-таки можете сказать, была за вами наружка или?.. Что на этот раз вам подсказывает ваша интуиция.

Олег несколько секунд, нахмурившись, задумчиво помолчал и довольно твердо и уверенно ответил:

– В любом случае, если она и была, то, я уверен, не на маршруте движения. Моего или агента.

– То есть вы хотите сказать, что она уже ждала вас на месте?

Иванов поймал на себе тяжелые, внимательные взгляды своих непосредственных начальников и, вздохнув, негромким, немного виноватым голосом ответил:

– Выходит, так.

– Очень интересное умозаключение. Главное – какое многообещающее, да? – Ахаян очень выразительным взглядом посмотрел по очереди сначала на резидента, потом на его заместителя, которые, не выдержав его взгляда, так же по очереди отвели в сторону глаза.

– Это, в любом случае, пока только предположение, – наконец ответил резидент, не то чтобы оправдывающимся или защищающимся, а, пожалуй, скорее даже контратакующим тоном.

– В данном случае, – с особым ударением произнося каждое слово, в зародыше подавил контрнаступление Ахаян, – именно это предположение должно стать сейчас для всех для вас исходной точкой и побудительным мотивом... к чему? – он посмотрел почему-то не на Минаева, а на Бутко.

– К неотложной и самой тщательной оперативной проверке «Мармона», – не задумываясь, ответил тот.

– И как, в данном контексте и ракурсе, мы должны рассматривать нашу третью версию? – Взгляд серых глаз Василия Ивановича плавно перетек уже на Минаева. – И как мы ее можем соотнести со второй. С точки зрения основных гносеологических выводов.

– С точки зрения гносеологических... – догадываясь примерно, что мог на самом деле иметь в виду Ахаян, но, не будучи абсолютно уверенным в адекватном понимании используемого термина, начал было отвечать Минаев, медленно растягивая слова и пытаясь по ходу немного быстрей соображать.

– Впрочем, об этом пусть нам лучше вон... молодой расскажет. – Ахаян кивнул в сторону Олега. – Он нам эту кашу заварил. Нежданную радостную новость принес. Да? Агент на связи у кого? У него. Ему и карты в руки. А то что это – ветераны тут за него должны, понимаешь, потеть, отдуваться. Единственную извилину напрягать. Да? – снова обратился он к сидящим перед ним резиденту и его заместителю, которые в ответ молча кивнули головами, не совсем, правда, понимая, говорил ли их шеф, упоминая единственную извилину, вообще или имел в виду кого-то конкретно. Шеф это пояснять не стал, а, подняв взгляд на продолжающего стоять перед ним виновника заварившейся каши, выжидательно посмотрел на него своим характерным проницательным прищуром.

Олег немного помолчал, собираясь с мыслями, и не очень уверенно начал:

– Ну... если исходить из предположения, что наш контакт с «Мармоном» попал в поле зрения контрразведки и за ним ведется слежка, то... – он неопределенно пожал плечами, – я, честно говоря, не думаю, что это обстоятельство может слишком сильно повлиять на анализ выдвинутых версий. Это скорее побочный фактор. Очень существенный, но побочный.

– Не может слишком сильно повлиять, говоришь, – Ахаян говорил спокойным, внешне абсолютно бесстрастным голосом. – Почему?

– Ну... потому что, с одной стороны, у нас есть определенная информация, переданная нам агентом. А с другой – подозрение, что сам этот агент попал в поле зрения спецслужб. Естественно, мы должны проверить и полученную информацию, и возникшие подозрения, но это могут быть вещи разные. Не связанные между собой.

– А могут быть и связанные, – послышался голос Бутко. – Если предположить, что мы имеем дело не с информацией, а... – он встретился взглядом с Минаевым.

– С дезинформацией? – Минаев задумчиво опустил голову, но уже буквально через пару секунд снова смотрел на своего заместителя. – То есть, если я тебя правильно понял, ты хочешь сказать, что дээстэшники могли расшифровать наш контакт с «Мармоном» и завербовать Мэтью, чтобы через нее слить нашему агенту предназначенную для нас дезу. А не слишком ли мудрено? Нет, французы, конечно, извращенцы, но не до такой же степени.

– А при чем здесь Мэтью? Я говорю уже о второй версии. – Бутко пояснил Ахаяну. – «Мармон» врет. В этом случае, с одной стороны, он, конечно, мог просто-напросто всю эту историю выдумать. Для того чтобы выцыганить у нас денег на выплату налогов за свой этот несчастный дом. Что, в общем-то, вполне возможно. Чем он рискует? Да ничем. Навел нас на дамочку какую-то непонятную. Которая якобы что-то там где-то сказала. Мы и ее саму, и всю эту информацию годами можем проверять, а с него как с гуся вода. С другой же стороны, если мы уж начали предполагать, что он мог попасть на крючок местной контрразведки, то вполне логично пойти дальше и предположить, что... – он поймал на себе тяжелый пристальный взгляд Минаева, который уже без всякого сомнения понял, в каком направлении идет ход мысли его заместителя, – что... эта самая контрразведка возымела желание установить с нашим дорогим «Мармоном» более тесное знакомство и сделать ему такое предложение, от которого он, в силу всей совокупности объективных и субъективных факторов, просто не смог отказаться.

– Ну тогда давай уж идти дальше, – подхватил Минаев. – Почему бы нам не предположить, что наш дорогой «Мармон» вообще с самого начала работал на ДСТ и был просто-напросто самой элементарной подставой. – Он посмотрел на Ахаяна таким взглядом, словно его последняя фраза была вопросом, адресованным не куда-нибудь, а именно в самые высшие начальственные сферы.

И буквально тут же, правда, несколько риторически, но примерно в той же тональности, прозвучал вопрос Иванова:

– Зачем тогда пускать наружку за перевербованным агентом? Чтобы его засветить?

– Для того, молодой человек, – веско и даже немного поучительным тоном произнес Бутко, которого самого, даже с самой большой натяжкой, нельзя было назвать человеком не то что старым, но даже пожилым, – чтобы, например, задокументировать ваш с ним контакт.

Ахаян слегка улыбнулся, но тут же, подавив улыбку, нахмурился и, после некоторой паузы, неопределенно протянул:

– Н-да. Занимательное дело. Весьма. Сразу столько интересных вопросов. – Он перевел взгляд на стоящего неподалеку Иванова. – Да?

– Опять же, не совсем понятно, зачем ДСТ могла понадобиться такая дезинформация, – по всей видимости, не переставая прогонять в голове версию Бутко, вместо ответа озвучил тот новый риторический вопрос.

– Здесь могут быть разные варианты, – неопределенно пожал плечами заместитель резидента.

– Например?

Михаил Альбертович ощутил на себе прищур Ахаяна и снова пожал плечами:

– Например... чтобы отвлечь наше внимание. Сковать силы. Сейчас вон уже полдня сидим с головной болью, ни о чем больше не думаем. А запустим Мэтью в разработку, вообще все пойдет, закрутится. Ухлопаем кучу времени. Задействуем массу оперсостава. А они нам с другого бока какую-нибудь свинью.

В воздухе опять повисла немного тягостная пауза. Василий Иванович, опустив глаза на расчерченные квадраты версий, с задумчивым видом пробарабанил по столу пальцами правой руки несколько тактов какой-то бодрой мелодии, которую Иванов почему-то определил как «Марш Радецкого». Правда, уже через несколько мгновений ему показалось, что он слышит вступление к «Осуждению Фауста» Берлиоза, но от этих мыслей его отвлек новый вопрос Ахаяна, на этот раз обращенный, по всей видимости, именно к нему.

– А «Мармону» в ходе вечеринки ничего больше не удалось разузнать про эту Мэтью? Кроме того, что она работает на «Ассошиэйтед Пресс», любит поддать и повыпендриваться. Во всяком случае, у него же должны были остаться какие-то впечатления. Сложиться мнение. Одним словом... какая-то дополнительная информация.

– Дополнительная информация есть, – быстро ответил Иванов и тут же замедлил темп. – Правда, не бог весть какая.

– Почему она не отражена в отчете?

– У меня было мало времени. Я постарался отразить наиболее существенные моменты. – Олег, словно за поддержкой, перевел взгляд на Бутко.

– Все будет восполнено, Василий Иванович, – поддержка была получена. – Завтра же полный отчет шифротелеграммой будет отправлен в Центр.

– Ну, зачем так спешить. Не надо, – как-то довольно небрежно бросил Ахаян, и анализ этой фразы сразу вызвал усиленную работу серого вещества всех остальных присутствующих, которую прервал его последующий вопрос, обращенный уже непосредственно к Иванову. – Ну и что же еще такого интересного мы знаем о нашей дамочке? Она, кстати, кто? Американка?

– Как удалось установить «Мармону», канадка. Во всяком случае, так она ему представилась. Как уроженка Торонто. Прекрасно владеет французским языком. «Мармон» даже отметил, что у Мэтью практически чистое парижское произношение. Когда он на эту тему поинтересовался у нее, она ему сообщила, что ее мать – канадка французского происхождения, причем только во втором поколении...

– Из провинции Квебек, – добавил Ахаян утвердительным тоном.

– Да, из Монреаля, – подтвердил Иванов.

– Отец, по всей видимости, из англосаксов? Судя по фамилии, – счел нелишним напомнить и о своей способности делать логические умозаключения Минаев.

– По всей видимости. Но этот вопрос в разговоре не затрагивался. Как сказал «Мармон», чтобы спросить об этом, у него не было прямого повода, сама же Мэтью на эту тему не распространялась. Что же касается ее самой, то в Париже она, по ее словам, работает уже якобы третий год. И...

– А сколько ей всего годков-то этих? – перебил его Ахаян.

– Ну... по словам «Мармона», где-то в районе тридцати пяти.

– Дан ля флёр до ляж[22], – констатировал Василий Иванович и подмигнул посмотревшему на него в этот момент Бутко. – Да? Самый, как говорится, возраст. Для женщины-вамп.

– Да... – почему-то вдруг немного замявшись, неопределенно протянул тот, – это от возраста, по-моему, зависит мало.

– А от чего? От призвания? – в глазах Ахаяна мелькнули искорки улыбки. – Впрочем, тебе, как говорится, видней.

– Почему это мне видней? – В голосе Бутко, не уловившего иронический подтекст последнего замечания начальника, а может, и не захотевшего его уловить, прозвучали недвусмысленные нотки то ли настороженности, то ли обиды.

– Ну ты ж у нас парень видный. – Начальник, отметив повторную неадекватную реакцию объекта своих последних замечаний (который вместо ответа неопределенно пожал плечами и, нахмурившись, опустил голову), тут же перевел взгляд на Иванова. – Так, поехали дальше. Ну а... как она вообще эта Мэтью? Тянет... на фам фаталь?[23]

– Ну... скорее, я так понял, на метрэс фам[24].

– Понятно. А на наружность как?

– Опять же, судя по словам «Мармона», не красавица, но... есть что-то такое...

– Инфернальное?

– Не то чтобы инфернальное. Привлекательное. Скорее даже притягательное. Одним словом, насколько я понял, личность такая... довольно яркая. Неординарная.

– Н-да, – сделал не совсем понятное для всех остальных присутствующих заключение Василий Иванович и тут же добавил: – Хотя на твоего «Мармона» тут полагаться... Он же ведь вроде как бы не по этой-то части.

– Почему. И по этой вроде тоже. По его словам, у него даже невеста какая-то там есть. – Иванов ощутил на себе вопросительный взгляд Бутко и поспешил на него ответить. – Я писал. В предыдущем отчете.

– Многостаночник? – с усмешкой произнес Минаев.

– Да черт его знает. Я, честно говоря, так до конца и не разобрался.

– Ну это, может, и к лучшему. Нравственность свою надо беречь. Это нынче дар редкий. – Ахаян посмотрел на Минаева. – Да, Гелий Петрович?

– Да, – неохотно подтвердил слова шефа также не очень склонный в этот день к юмору адресат этого обращения и тут же перевел взгляд на Иванова. – Он внешность-то ее тебе хоть описал?

– Да, конечно, и достаточно подробно. Я постарался выяснить все по максимуму. Рост, сложение, цвет волос... глаз, овал лица, стрижка, макияж, ну... и так далее. Я теперь даже знаю, какими духами она пользуется.

– И какими же? – с интересом спросил Ахаян.

– «Жан-Поль Готье – Фражиль».

– Это тебе кто, тоже «Мармон» сказал? – немного насмешливым тоном произнес Минаев.

– Ну... да, а кто же.

Минаев усмехнулся уже в открытую:

– Нет, не по этой он все-таки части. Да, Василь Иваныч? По той. Где это видано, чтоб нормальный мужик в бабских духах разбирался. Тут в своих-то запахах путаешься. – Он снова посмотрел на Иванова. – Да?

– Ну... почему, – неопределенно протянул в ответ Иванов и посмотрел сначала на Бутко, потом на Ахаяна.

Ахаян улыбнулся, но вместо какой-либо реакции на этот вопросительный взгляд сам задал его автору новый вопрос:

– Ну а что тебе еще про нее «Мармон» рассказал. Не про запахи. Попредметней. Манеры... какие-нибудь. Повадки.

Иванов нахмурил брови и наморщил лоб:

– Манеры... Ну, манеры у нее, как я понял, достаточно уверенные. Производит впечатление, опять же по его словам, человека, который чувствует себя в здешней репортерской среде, можно сказать, почти как рыба в воде. Знает персоналии, оперирует именами. В курсе всех последних новостей о жизни местной журналистской тусовки и, вообще, как отметил «Мармон», в целом весьма неплохо осведомлена о подробностях всей парижской светской жизни.

– Производит впечатление или старается его произвести? – перебил его внимательно впитывающий в себя каждую новую услышанную фразу Ахаян. – Надеюсь, нюанс понятен.

– Понятен, товарищ полковник. – Олег снова на секунду задумался. – Если судить по общему тону впечатлений «Мармона», то, пожалуй, и то и другое, все вместе. При этом, по его наблюдению, Мэтью не играла, а вела себя вполне естественно. Свободно. Раскованно. В общем, как человек, знающий себе цену. В то же самое время она постоянно пыталась лишний раз намекнуть о тех или иных своих достоинствах. Подчеркнуть, так сказать... свою значимость.

– Как человек, который не вполне уверен в том, что его мнение о собственной цене разделяют все остальные окружающие, – сделал за него логическое заключение Ахаян.

– Да, пожалуй, – согласился Иванов. – И в этом контексте ее поступок... ну, то, что она что-то там заявила в пылу спора...

– Что-то там! – саркастично усмехнулся Бутко.

– Ну, конечно, не что-то, а нечто такое, что ею самой, по всей видимости, воспринимается как некий предмет гордости. Так вот, то, что она это сказала... что это у нее, вполне вероятно, некоторым непроизвольным образом вырвалось наружу, это... в свете того, что было сказано выше, кажется поступком... ну, если не естественным, то, по крайней мере, достаточно объяснимым.

вернуться

22

Во цвете лет (фр.).

вернуться

23

Роковая женщина (фр.).

вернуться

24

Энергичная женщина (фр.).

Василий Иванович вздохнул.

– Ну что ж. И вот так, плавно и неизбежно, мы, наконец, подошли к нашей первой версии, – подвел он некоторый промежуточный итог несколько затянувшемуся обсуждению и пояснил, обращаясь к Бутко: – К десерту. Итак... господа-товарищи... мои милые друзья, – он, встав из-за стола и жестом усадив Иванова на его место, обращался, неспешно прохаживаясь по кабинету, уже ко всем присутствующим, – а сейчас на повестке дня нашего незапланированного торжественного собрания обсуждение некого крамольного предположения, что у некой мадам или мадмуазель... по, опять же, предполагаемому имени Хелен Мэтью... особы, прямо надо заметить, пока еще весьма и весьма тусклого облика и неидентифицированного содержания... в нашем родном российском посольстве завелся, назовем его так, неопознанный... словоохотливый и, по ее собственному признанию, достаточно осведомленный... – Василий Иванович немного замешкался, подбирая нужное слово, – наперсник. Надеюсь, у высокого ареопага не будет возражений против того, чтобы данное предположение впредь стало рассматриваться в качестве основной версии в ряду всех возможных интерпретаций полученного нами агентурного сообщения. – Он медленно обвел взглядом весь состав ареопага. – С чувством глубокого удовлетворения могу отметить, что возражений нет. В таком случае объявляю переход к прениям.

После непродолжительного молчания слово, как и положено, взял Минаев.

– Тут, если допустить, что Мэтью почему-то... – он сделал ударение на этом слове, – действительно сказала правду, и у нее в самом деле есть какой-то... – Гелий Петрович сначала хотел было повторить слово «наперсник», но передумал, – контакт в нашем посольстве, то тогда перед нами сразу возникают два первоочередных вопроса. Первый, естественно, что это за контакт и соответственно каков характер ее с ним отношений. То есть я имею в виду, действительно ли этот человек передает ей какую-либо секретную информацию и если да, то на какой основе. И второй, который логично вытекает из первого, на кого в таком случае работает Мэтью.

– Если работает, – буркнул Бутко.

– А ты что же, хочешь сказать, что она ради «Ассошиэйтед Пресс» старается? Или так... из любви к искусству, – с усмешкой посмотрел на него Минаев.

– Речь, в конце концов, может идти о какой-нибудь элементарной амурной истории. К примеру. Один из участников которой выдается другим, в пьяном бахвальстве, за источник суперсекретной информации. При этом вовсе не исключено, что источник, может быть, и очень даже желаемый.

– Желаемый? – переспросил, по всей видимости, не совсем уловив направление мысли своего зама, Минаев.

– Михаил Альбертович имеет в виду, что речь может идти об агенте перспективном, – пояснил Ахаян.

– Точно так же, как она может идти и об агенте архивном. Почему нет. Мы сейчас можем делать любые допущения.

– При чем тут архивный, – поморщился Минаев. – Она же сказала, что он работает в посольстве. Работает – в настоящем времени. Так? – он на всякий случай решил еще раз уточнить это у Иванова и, получив от того утвердительный кивок головы, подтвердил: – так.

– Ради хвастовства можно немножко и заменить времена. Травай... травайе[25]. Разница всего в одной конечной гласной. К тому же она, насколько я понял, так ведь конкретно и не сказала, о каком вообще посольстве идет речь. Я имею в виду, в какой стране, – он тоже, видимо, желая получить подтверждение своих слов, посмотрел на Иванова, который еще раз кивнул головой, правда, на этот раз менее определенно. – И мы пока не знаем, где она была три года назад, может, она именно тогда возле какого-нибудь другого посольства отиралась, – в этот раз он смотрел уже на Ахаяна. – Ну ведь все может быть.

Ахаян обменялся с ним продолжительным взглядом, который Бутко мужественно выдержал, затем повернул голову в сторону Минаева. Минаев угрюмо хмыкнул и опустил глаза. Последним, с кем Ахаян установил визуальный контакт, был Иванов.

– Ну а ты что скажешь, виновник торжества?

– Да что уж тут скажешь, – невесело ответил виновник. – Действительно, сейчас можно предположить все, что угодно. Информация нужна, – он еще более невесело вздохнул и, посмотрев на своего самого большого начальника, на этот раз уже гораздо более решительно добавил: – Нужна информация.

– Ну что ж, золотые слова, – подвел итог самый большой начальник. – Ладно, хватит гадать на кофейной гуще. Давайте думать, что дальше делать будем. – Он заметил, как Минаев, готовясь к ответу, сделал глубокий вдох, и, не будучи уверенным в том, что это тот ответ, который он в первую очередь ожидал, оперативно этот ответ предупредил. – Сначала о «Мармоне». – По всей видимости, его предположение оказалось верным, поскольку Минаев тут же сделал выдох. Ахаян перевел взгляд на Бутко.

– Что касается «Мармона», то тут нам, конечно, нужно продумать парочку хороших проверочных мероприятий. Я думаю, в ближайшие дни можно будет набросать кое-какие варианты. Все прежние места явок, разумеется, придется сменить. Постепенно. А в целом... – Бутко немного замялся, – может быть, будет целесообразней на некоторое время вообще прекратить с ним контакты? Разумеется, под легендированным предлогом. Мне кажется, мы сейчас не должны исключать возможность провокации.

– А мы что, когда-нибудь вообще ее можем исключать? – саркастично усмехнулся Минаев.

Ахаян, кивнув в его сторону и обращаясь к Иванову и Бутко, назидательно поднял вверх указательный палец:

– Experto crede Roberto! Что означает: верьте опытному Роберту. Он знает, что говорит. – Василий Иванович подмигнул тоже слегка усмехнувшемуся Иванову:

– Что? Знакомая цитата?

Иванов неопределенно пожал плечами и с некоторым сомнением в голосе спросил:

– Вергилий?

Ахаян выразительно поднял бровь:

– Нет, не Вергилий. Хотя ты прав, у него тоже есть нечто похожее. А это Антуан д’Арена. Французский поэт, между прочим. Хотя, правда, и писал по-латыни. Слышал кто-нибудь о таком? – Он обвел вопросительным взглядом уже всех присутствующих.

– Что-то знакомое, – сосредоточенно наморщив лоб, промолвил Минаев и почему-то посмотрел на Иванова.

– А какой это век? – решил уточнить Иванов.

– Шестнадцатый, – услужливо ответил Ахаян.

– Шестнадцатый, – задумчиво протянул Олег.

– Кого-то оттуда знаем?

– Из поэтов? Ну... в общем, да. Ронсар. Дю Белле.

– Молодец, – Ахаян кивнул в его сторону, обращаясь к Минаеву и Бутко. – Тоже... можно сказать... experto. Ну хорошо, experto, сам-то ты как думаешь... – после некоторой паузы, обращаясь уже к Иванову, резко, на сто восемьдесят градусов, сменил тему Василий Иванович, – замораживаем связь с «Мармоном», чи як?

Он был любитель делать в дискуссиях разные крутые виражи и к подобному приему прибегал довольно часто как раньше, в беседах со своим многочисленным агентурным аппаратом, так и ныне, в общении с не менее многочисленным штатом своих подчиненных. Он ведь многое позволял узнать и понять, этот прием, разумеется, если им умело пользоваться. И о том, что в данный момент на самом деле творится внутри у твоего собеседника, и о том, что он, рассказывая тебе, хочет скрыть, и, наоборот, скрывая, рассказать. И многое чего о самом этом собеседнике, в том числе даже то, о чем он сам еще не знает или, в лучшем случае, только еле-еле догадывается.

Иванов коротко откашлялся и мельком бросил взгляд на Бутко.

– Я не знаю, конечно... Нет, проверить его надо однозначно, сто процентов. А что касается связи... Я бы все-таки так резко не порывал. Ну, допустим, засекли наш контакт. Ну и что? Чем мы по большому счету рискуем? Заснимут нас с ним вместе? Ну и что, какие проблемы. Что, два дипломата не могут случайно встретиться за ланчем, в ресторане, расположенном недалеко от места службы обоих и, разговорившись, из вежливости поддержать беседу? Это компромат такой... хлипковатый. Его вряд ли сильно обыграешь. Разговор запишут? Да ради бога. Я и так с ним каждый раз, по большей части, все из пустого в порожнее. А сейчас и вовсе осторожней буду. Между тем, если он подстава, можно с ним и поиграть. По крайней мере, вынюхать, какой у дээстэшников интерес.

вернуться

25

Работает... работал (фр.).

– Да, они только и ждут таких вот игрунов. И нюхачей, – язвительно усмехнулся Бутко. – Всучат твоему «Мармону» какую-нибудь макулатурку. С грифом «Совсекретно». И повяжут вас обоих, тепленькими. В вашем уютном «Пре де Бурбон». И, пожалуйста, непорочная французская общественность, получай, очередной шпионский скандал.

– Подумаешь, – фыркнул Иванов. – Ки а пёр де фёй, най па зо буа[26]. Волков бояться, в лес не ходить.

– Смелый, – Ахаян, кивнув на Иванова, подмигнул Минаеву.

– Они все тут смелые. До поры до времени. Ки а пёр! – Минаев передразнил своего подчиненного и тоже решил не отстать от других своим знанием языка страны пребывания. – А ты такую поговорку знаешь? А корсэр – корсэр э дми[27]. На хитрую... – он откашлялся, почему-то оглянулся и понизил голос, – жопу, как говорится, есть и... штопор соответствующий.

– Ну хорошо, а если он не подстава. И не перевербованный. А честный, добросовестный агент. Который действительно, хоть и случайно, получил важную для нас информацию. – Олег увидел, как после этих его слов Минаев, нахмурившись, опустил вниз глаза. Он перевел взгляд по очереди сначала на Ахаяна, потом на Бутко, которые также, не глядя на него, задумчиво молчали, и, снова обратившись к Минаеву, привел, как ему самому показалось, самый главный аргумент: – Самое главное, я же ему Мэтью прокачать задание уже дал.

– Насчет Мэтью мы вообще-то можем как-нибудь и без «Мармона» обойтись, – после некоторой паузы обронил Бутко.

– Это каким же образом? – поинтересовался Ахаян.

– Наших сейчас всех задействуем. В первую очередь тех, кто под корреспондентским прикрытием. Пусть свои источники вовсю напрягают.

– Э-э, дружок, а вот об этом ты лучше забудь, – выразительно и веско отчеканил Василий Иванович и не менее выразительным взглядом посмотрел на своего парижского резидента. – Наших мы трогать не будем. Наши об этом знать ничего не должны. Отныне и впредь, на пока еще весьма неопределенный срок, круг лиц, знакомых с информацией, которую нам так любезно предоставил наш друг «Мармон», ограничится лишь нынешним достопочтенным кворумом. К сожалению, на настоящий момент у нас нет никаких оснований утверждать, что эта информация является на сто процентов ложью... фальшью... чушью... бредом. Неожиданной пьяной фантазией или... преднамеренной расчетливой дезой. А посему, я надеюсь, вполне понятно, что в этой связи под подозрение попадают абсолютно все. И посольские, и консульские, и «грушники», и... – Ахаян тяжело вздохнул, – и наши. Что вынужден констатировать с самым глубочайшим прискорбием. – Он медленно обвел достопочтенный кворум внешне бесстрастным взглядом. – Есть альтернативные мнения?

– Да нет, – после некоторой паузы, с хмурым видом, но достаточно спокойно, хотя и сухо ответил за всех Минаев. – Все правильно. Только тогда, если быть последовательным, в список подозреваемых надо включить и нас всех, грешных, здесь присутствующих.

– Вас, грешных, – уточнил Ахаян весьма многозначительным и выразительным тоном.

– Ну... да, нас, естественно, – кисло усмехнулся Минаев и посмотрел на Бутко.

– В принципе, на время проверки мы можем временно сдать дела и... передать обязанности. Раз пошла такая... – ответил тот на его взгляд.

– Порыв похвальный, – кивнул головой Ахаян. – Но, я думаю, в такие крайности мы ударяться не будем. Кто ж тогда по этому делу работать здесь будет. Менять мне вас некем. Так что... – он снова, только на этот раз уже с ободряющей улыбкой, обвел взглядом всех присутствующих, – будем считать, что ваш уважаемый триумвират у нас отныне, как жена Цезаря, аль ди сопра ди оньи соспетто[28]. Ой, чегой-то я уже с вами зарапортовался. По-итальянски чирикать начал. Да, засиделись, мы, друзья-товарищи, сегодня, засиделись. – Василий Иванович сделал усталый шумный выдох, зажмурился и, сведя лопатки и не поднимая вверх рук, слегка потянулся, откинувшись назад, на спинку своего, а точнее, минаевского крутящегося кресла. Правда, буквально уже через секунду он снова сидел в своей обычной рабочей позе, положив руки перед собой на стол и вертя в пальцах вновь извлеченный из стаканчика карандаш. – Значит, так, подводим краткое резюме. Само собой разумеется, предварительное – по состоянию на сегодняшний день. Первое. Мэтью берем в оперативную разработку. Вести ее будет непосредственно товарищ Иванов.

– Есть! – мгновенно отреагировал подскочивший со своего места названный товарищ.

– Садитесь, – Ахаян небрежно махнул в его сторону карандашом и посмотрел на Минаева и Бутко. – С вашей стороны – всевозможное содействие и, естественно...

– Контроль, – закончил за него Минаев.

Ахаян продолжил, не обратив, казалось, никакого внимания на сделанное дополнение:

– Меня о ходе разработки держать в курсе постоянно и лично. Напоминаю еще раз о необходимости соблюдения самого жесткого и неукоснительного режима секретности. О деле знаем только вы трое здесь и я в Центре. Для связи со мной использование шифротелеграмм полностью исключается. – Поймав взгляд Бутко, Василий Иванович пояснил: – Ваши шифровальщики статус жены Цезаря, увы, тоже не имеют. Информацию по делу будете направлять только дипломатической почтой, самолетами «Аэрофлота». Опечатанные пакеты передавать пилотам будете сами, лично, под роспись. С пометкой «Василию Ивановичу». Об отправке сразу же сообщайте, чтобы мы могли встретить в Москве, прямо у трапа. Дело на Мэтью будет храниться, Гелий Петрович, лично у тебя, в твоем сейфе. И из этого кабинета ни шагу. Какой дадим ей псевдоним?

Заданный вопрос стал причиной недолгого сосредоточенного молчания, вскоре прерванного голосом самого молодого из присутствующих:

– Я предлагаю «Матрена».

– Почему? – поднял бровь автор вопроса.

– Звуковая аналогия: Мэтью... Матвей... Матрена.

– А-а, а я думал, по аналогии с Матой Хари.

– Тогда уж лучше с матрешкой, – подключился к обсуждению Бутко. – Снаружи одна оболочка, а под ней, похоже, совсем другая куколка.

– И вполне возможно, не одна, – добавил Минаев.

– Хорошо, – резюмировал Ахаян, – не будем устраивать по этому поводу лишних дебатов. Пусть будет «Матрена». Для чрезвычайных экстренных сообщений по открытой связи – «Маша». – Он сделал небольшую паузу, затем снова продолжил: – Второе. С «Мармоном» связь не прекращать. Во всяком случае, очередная назначенная Ивановым встреча должна состояться. Хочу сказать, что от тебя, Олег... – Василий Иванович посмотрел на Иванова, – будет зависеть очень многое. Ты должен, во-первых, выпотрошить из него максимально полную информацию. О «Матрене». О ее контактах. И во-вторых, что будет во сто крат посложней, понять, что за игра ведется вокруг «Мармона». Или самим «Мармоном». И ведется ли она вообще. И запомни, смелость, конечно, в нашем деле вещь необходимая. Но осторожность в данном случае может быть гораздо важней. На встречу никакой аппаратуры не брать. Придется включать все резервы памяти. Ты должен постараться хорошо запомнить все, что он тебе скажет. Слово в слово. До встречи еще неделя. Соберись. Потренируйся. В шахматы неплохо. Одновременно, на двух досках, разными цветами. – Здесь последовал кивок головы в сторону Бутко и Минаева, при этом последний едва слышно хмыкнул, на что, в свою очередь, заметивший это автор монолога отреагировал некоторым уточнением. – Белыми можно попробовать атаку Созина в сицилианской защите. Черными – гамбит Эванса, с защитой двух коней. – После последней фразы Минаев уже вполне отчетливо и звучно откашлялся, но Ахаян, не обращая на это внимания, продолжал выстреливать свои рубленые фразы. – Стихи французские наизусть поучи. Ронсара, дю Белле. У них стиль вычурный, слог старый. Тоже поможет, для мнемоники. Отчет о встрече – самым первым самолетом в Москву. Вместе с вашими выводами и планом дальнейших действий. – Последние две фразы Ахаян говорил, уже глядя на Бутко, и после того, как тот кивнул головой, подтверждая получение данных ему инструкций, перевел взгляд на Минаева. – Ну вот, пожалуй и все. На сегодня. В аэропорту мне завтра надо быть?..

вернуться

26

Qui a peur des feuilles n’aille pas au bois (фр. пословца) – дословно: Тому, кто боится листьев, не стоит ходить в лес.

вернуться

27

A corsaire – corsaire et demi (фр. пословца) – дословно: На бандита – полтора бандита.

вернуться

28

Выше всяких подозрений (ит.).

– К трем, – поспешил подсказать Минаев.

– К трем. Я думаю, завтра, до обеда, у нас еще будет время. Встретиться, напоследок все это еще разик перетереть. Так сказать... а тэт репозэ[29]. Да? – Ахаян посмотрел на Бутко и Иванова, в ответ согласно закивавших головой. – Ну вот и ладненько. В таком случае до завтра, господа. Отдыхайте, не смею больше задерживать.

Бутко и Иванов переглянулись между собой, затем практически одновременно поднялись, четко повернулись и через мгновение скрылись за бесшумно закрывшейся за ними дверью.

По объемному пространству кабинета растеклась немного напряженная пауза. Гелий Петрович сидел, чуть наклонив голову, практически не шевелясь и глядя в одну точку перед собой. Настроение его после прошедшего совещания ухудшилось еще больше. Особенно, помимо всей этой паскудной истории, его смущал тот факт, что Ахаян, якобы запутавшись, вдруг заговорил по-итальянски. Это, конечно, могла быть непроизвольная оговорка. Но Минаев слишком хорошо знал своего шефа и в случайные оговорки не верил. Он скорее склонен был трактовать это как некое зашифрованное послание, намек на то, что в поисках наиболее оптимальной кандидатуры на место своего преемника Ахаян теперь, ввиду заварившейся в Париже каши, намеревается повернуть свой взор в сторону Апеннин, где на посту главы римской резидентуры, также как и Минаев здесь, благополучно досиживал свой срок Коля Аничкин, его самый реальный и достойный конкурент.

– Ну, что приуныл? – прервал мысли Минаева голос шефа. – Да не переживай, не поеду я в Италию.

– Я и не переживаю. – Минаев, недоуменно фыркнув, поднял на него взгляд, но встретив знакомый прищур серых проницательных глаз, смущенно откашлявшись, снова отвел его в сторону. Теперь он уже практически не сомневался в том, что итальянская фраза прозвучала не случайно.

– Ну и правильно. Все равно, пока здесь до конца не разберемся, там никаких кадровых решений приниматься не будет. – Ахаян с особым нажимом произнес слова «там» и «никаких». Минаев, уловив посланный импульс, снова посмотрел на него, правда, на этот раз более внимательно, как бы желая найти подтверждение возникшему у него предположению, и Василий Иванович его подтвердил, со вздохом разведя руки в жесте, означающем: «ну а ты как думал», а вслух сказал: – Поэтому разобраться в этом деле нам, Гелюша, надо – кровь из носу. И как можно скорей. А то ведь иначе мы с тобой, на пару, свою блистательную карьеру не в Москве закончить можем и не в Париже захолустном, а в какой-нибудь благоухающей Бужумбуре. На Берегу Слоновой Кости. И это еще можно будет считать за подарок судьбы. Что, в общем-то, достойным завершением нашего с тобой славного жизненного пути назвать язык как-то не повернется. Ты согласен? – Получив в ответ на свой вопрос немного угрюмый, но все же достаточно определенный утвердительный кивок, Ахаян продолжил: – Ну коли так, ты тоже, пожалуй, иди отдохни. Слишком много за сегодня информации и впечатлений. А я здесь еще немного посижу. Полистаю эту папочку. С твоего дозволения. – Он кивнул на личное дело «Мармона». – Может, чего на ум придет.

Минаев, после некоторого колебания, кивнул головой, встал и направился к двери, но в самый последний момент, о чем-то вспомнив, остановился:

– Может, кофейку, Василь Иваныч? Я дежурному...

– Будь любезен, – Василий Иванович, уже опустив глаза, открыл первую страницу лежащего перед ним досье. На него снова смотрело упитанное округлое лицо молодого человека, в возрасте Христа, с не очень глубокими, но явно проступающими залысинами, так гордящегося своим родством с непопулярным наполеоновским маршалом, который почти два века тому назад осмелился, в ущерб своей репутации, сдать Париж осадившим город русским казакам.

VII

День клонился к вечеру, хотя было еще достаточно светло. Тучи и облака, плотно застилавшие парижское небо в течение последних четырех-пяти дней, уже уплыли куда-то на юго-восток, в сторону Бургундии. Угнавший их ветер тоже стих, и сейчас над городом, в этот предзакатный час, растеклась легкая истома приятных реминисценций об уже довольно давно закончившемся лете. Тем не менее эта иллюзия атмосферной снисходительности весьма быстро и безжалостно развенчивалась уже явно не летними красками и атрибутами городского пейзажа.

Потерявшие листву и по-родственному похожие друг на друга в своей осенней наготе деревья, аккуратно расставленные, с четким десятиметровым интервалом, вдоль четной стороны бульвара Сен-Жермен, слегка напоминали поставленные в вертикальное положение гигантские венчики для взбивания сливок. Почти сразу за деревьями, метрах в семи от проезжей части, вдоль бульвара, практически занимая целый квартал, вытянулось несколько странное по своей архитектуре, приземистое, но довольно протяженное здание, построенное, по всей видимости, не позже начала прошлого века и обозначенное номером 244 – 246. Особенность его конструктивного решения заключалась в том, что здание в плане представляло собой огромный прямоугольник или, вернее сказать, некое подобие армейского каре с очень просторным внутренним двориком. В самой середине того бокового ребра здания, которое являлось его фасадной частью, выходящей на бульвар, помещалась достаточно массивная полуциркульная арка – некая аллюзия на триумфальную, – украшенная по обеим сторонам сдвоенными пилястрами с дорическими капителями и увенчанная симметричным двухсекционным аттиком. Арка выполняла функцию прохода на территорию внутреннего двора, откуда, через систему контролируемых служебных входов, уже был доступ ко всем внутренним помещениям дома.

Была среда. Рабочий день закончился около четверти часа назад, и основная масса служащих, населяющих многочисленные помещения этого вместительного здания, уже вылилась из жерла арки и растеклась по бульвару в обоих направлениях. И только последние оставшиеся частички вышеупомянутой массы, по каким-либо причинам задержавшиеся в канцелярской заводи этого отдельно расположенного департамента, входящего в общую систему французского Министерства иностранных дел, изредка, и в основном поодиночке, неожиданно выныривали наружу из пролета арки.

Одним из таких последних был невысокий, полнеющий молодой человек лет тридцати с небольшим, с обозначившимися небольшими залысинами. Справедливости ради следует заметить, что начинающуюся грузность его фигуры весьма искусно скрывал надетый на нем просторный темно-синий плащ, а дорогое шелковое кашне, которое небрежным узлом было завязано у него на шее, даже придавало всему его виду некоторую щегольскую изысканность.

Молодой человек появился на бульваре не один. Вместе с ним из арки вышла худощавая молодая девушка, в легкой курточке и с рюкзачком за спиной. Оказавшись на бульварном тротуаре, эта парочка остановилась, и еще с минуту, стоя на одном месте, молодой человек, оживленно жестикулируя, что-то быстро и, по всей видимости, увлекательно рассказывал с интересом слушающей его и весело улыбающейся девушке. Внезапно, на самой середине рассказа, девушка поспешно полезла в боковой карман рюкзачка, достала оттуда мобильный телефон, поднесла его к уху и стала быстро разговаривать со своим невидимым абонентом. Вскоре после этого она, продолжая говорить в телефон, также быстро простилась со своим спутником, развернулась и направилась в сторону бульвара Распай.

Молодой человек посмотрел ей вслед, затем, несмотря на явно непрохладную погоду, почему-то слегка поежился и, тоже развернувшись, стал не спеша удаляться в противоположном направлении, в сторону станции метро «Сольферино», названием своим напоминавшей о некоем кровопролитном сражении, имевшем место почти полтора столетия назад, возле одноименной деревушки в Северной Италии, в ходе которой зародилось движение Красного Креста, о коем факте сам молодой человек узнал совсем недавно, а именно – сегодня утром, когда получил задание подготовить материалы для французской делегации, собиравшейся в Женеву на международную конференцию этого самого движения. То, что эти материалы поручили готовить именно ему, человеку, в круг непосредственных служебных обязанностей которого данная тема не входила, говорило о многом. Похоже, его давно обещанный и столь долго откладывающийся перевод в Управление информации и по связям с общественностью, в основное здание Министерства, на набережной Орсэ, был уже не за горами. Это предощущение грядущих многообещающих перемен в его служебном положении было причиной весьма приподнятого настроения, в котором молодой человек пребывал практически весь сегодняшний день, и его неожиданно обострившегося служебного рвения, в силу которого он, подбирая материалы для делегации, позволил себе на целых пятнадцать минут задержаться в офисе после окончания рабочего дня.

вернуться

29

На свежую голову (фр.).

Сейчас же, неторопливо шагая вверх по бульвару Сен-Жермен, он решал для себя непростую дилемму: либо двинуться прямо по направлению к одному веселенькому заведеньицу, известному под подпольным названием «Кентукки», расположенному на улице де Лилля, недалеко от Королевского моста, где он иной раз любил пропустить по паре-тройке двойных «бурбонов» в компании раскрепощенных молодых людей, облюбовавших этот бар с интерьером в псевдоамериканском стиле, либо же спуститься в метро и отправиться на Монмартр, в гости к своему приятелю-художнику, снимающему в доме, расположенном совсем недалеко от базилики Сакрэ-Кёр, просторное студио, которое почти каждый вечер превращалось в место сборища весьма колоритных фигур, в основном мужеского пола, принадлежащих к самым различным слоям и прослойкам современной парижской полубогемной тусовки.

При этом молодой человек не заметил, да и вряд ли смог бы заметить, если бы даже и не был погружен в свои довольно приятные размышления, что, как только он начал движение, из ничем не примечательного автомобиля серого цвета, марки «Рено Меган», где-то за полчаса до этого припарковавшегося недалеко от выхода из арки, вышел довольно высокий и крепкий мужчина, лет сорока, одетый в серый лондонский плащ и серую же шляпу, который так же, неспешной прогуливающейся походкой, но все же с небольшим, едва заметным ускорением, направился вслед за ним в сторону станции метро «Сольферино». Метров через пятьдесят мужчина без особых усилий и как бы совершенно непреднамеренно нагнал молодого человека и, поравнявшись с ним, негромко произнес:

– Мсье Борель, – и после того, как тот, слегка замедлив шаг, но все еще не останавливаясь, оборотил в его сторону немного удивленный взор, в приветственном жесте дотронулся большим и указательным пальцем до краешка своей шляпы и не жестко, но настойчиво добавил: – Нам надо с вами кое о чем переговорить.

– Простите... не имею чести... – Борель уже остановился и повернулся к обратившемуся к нему мужчине почти в полный фас. – Вы тоже... из управления?

– Из управления... – любезно подтвердил мужчина и уточнил: – По охране территории. – Заметив, что его собеседник еще не до конца сообразил, о каком управлении идет речь, он уточнил еще раз: – ДСТ.

Услышав эту аббревиатуру, молодой человек немного судорожно сглотнул слюну и, резко повернув голову сначала направо, потом налево, зачем-то быстро огляделся по сторонам.

– Ну-ну-ну, зачем так пугаться. Это не страшное название. Во всяком случае, по сравнению, скажем, с гестапо... – успокоил его мужчина и тут же выразительно добавил: – Или КГБ.

Борель снова сглотнул слюну:

– Я не совсем понимаю...

– Ничего страшного. Я вам все объясню. – Мужчина обернулся назад и сделал кому-то подзывающий жест рукой. – Сейчас мы с вами проедем...

– Куда... проедем? – не дал ему закончить начатую фразу Борель. В его голосе уже совершенно отчетливо были слышны нотки паники.

– В одно тихое и уютное местечко. У нас есть квартира здесь недалеко, мы там сможем спокойно посидеть и обо всем поговорить. – Мужчина опередил готовящееся возражение. – Нет, мы, конечно, могли бы отправиться и в «Кентукки», но уж больно там шумно и... вообще... – Что он имел в виду под словом «вообще» осталось без пояснений. В этот момент с ними поравнялся серый «Рено Меган», быстро и бесшумно передвинувшийся задним ходом со своей первоначальной позиции недалеко от выхода из арки. Мужчина сделал Борелю элегантный приглашающий жест рукой в сторону автомобиля. Борель насупился и опустил голову. Мужчина мягко, но настойчиво озвучил приглашение: – Прошу вас.

– Никуда я с вами не поеду, – процедил Борель сквозь зубы и, подняв голову, но избегая встречаться с приглашающим его субъектом взглядом, уже более решительно добавил: – Понятно?

– Понятно, чего ж не понять, – добродушным тоном ответил приглашающий. – Это ваше право. Мы живем в свободной стране. По крайней мере, пока, – зачем-то сделал он последнюю оговорку. – Мы, конечно, можем вызвать вас к нам официальной повесткой. Или, также официально, прийти к вам в управление и побеседовать с вами в присутствии вашего непосредственного начальства. Я, правда, не думаю, что для вас это будет самый оптимальный вариант. В смысле вашей дальнейшей служебной карьеры, прежде всего. Да и вообще, кто от этого в конечном итоге выиграет. Мне кажется, мы вполне прекрасно можем решить все наши проблемы без лишней огласки. Нет? – Он попытался заглянуть Борелю в глаза, но после того, как тот снова опустил голову, еще раз, но уже более твердо повторил свое приглашение и словом, и жестом: – Прошу вас, будет лучше, если мы не станем привлекать к себе чрезмерного внимания. Кто знает, вдруг здесь сейчас появится еще какой-нибудь ваш заработавшийся сослуживец. Потом будут ненужные вопросы.

Борель после некоторого колебания, с видом незаслуженно обиженного человека, резко направился к машине, резко дернул на себя ручку задней двери, плюхнулся на сиденье и, рывком, с громким металлическим лязгом, захлопнул за собой дверь. «А поаккуратней нельзя. Или что, если машина казенная, значит все – круши, ломай», – тут же услышал он недовольный голос сидящего за рулем мужчины, примерно одного с ним возраста, который внимательно следил за всеми его действиями в зеркало заднего вида. Борель ничего не ответил на услышанное замечание, а только громко засопел и демонстративно отвернулся в сторону ближнего к нему окна.

Через несколько мгновений остановивший его на улице мужчина уселся на переднее сиденье автомобиля, рядом с водителем, и коротким кивком головы дал тому сигнал к отправке.

Автомобиль плавно тронулся с места. Мимо Бореля медленно проплыл остов арки, через которую он вышел на бульвар каких-то несколько минут назад, еще в таком превосходном настроении, весело болтая о всяких пустяках со смешливой девчонкой, неделю назад прибывшей на стажировку в его отдел. Он, повернув голову, с тоской посмотрел на все дальше и дальше удаляющееся от него место, где осталось и его хорошее настроение и где, наверно, ему следует оставить и все свои радужные мечты и надежды на будущее, которое начинало выглядеть весьма и весьма туманно в свете произошедшей только что нежданной встречи.

– Не стоит драматизировать случившееся, – словно угадав мысли Бореля, подал голос сидящий на переднем сиденье основной виновник его испорченного настроения. – Самое главное, Борель, я хочу, чтобы вы очень хорошо поняли и запомнили одну простую вещь. Ничего страшного с вами не происходит. Наоборот, все самое скверное и неприятное для вас уже позади. Если, конечно, у вас хватит ума и благоразумия все правильно проанализировать и сделать соответствующие выводы. Знайте лишь, что перед собой вы сейчас видите прежде всего друзей, которые хотят вам только хорошего. Да, Жюль? – этот вопрос был обращен уже к человеку, сидящему за рулем автомобиля.

Борель, отведя взгляд от окна, снова увидел в зеркале заднего вида обращенные на него глаза водителя, который, хоть и с не очень приветливым видом, но все же кивнул головой, подтверждая тем самым слова своего напарника.

– Да, кстати, – продолжил напарник, обернувшись к Борелю, – мы же до сих пор вам не представились. Меня зовут Анри Годено. А это мой коллега, Жюль Верней.

Борель сначала хотел сказать: «Мне наплевать, как вас зовут, и вообще, убирайтесь ко всем чертям», потом решил гордо промолчать, но, продолжая ощущать на себе ожидающий ответа взгляд, в конце концов только буркнул недовольным тоном: «Очень приятно», – и снова отвернулся к окну.

На губах Годено мелькнула легкая усмешка, он тоже повернул голову в прежнее положение и стал смотреть вперед по ходу движения автомобиля, только что сделавшего правый поворот и свернувшего на улицу Гренель.

– Отрадно слышать подобные слова, даже если они звучат и не очень искренно. Как бы то ни было, я уверен, вы не будете разочарованы нашим знакомством.

Буквально через минуту «Рено Меган» снова повернул направо, на улицу Казимира Перье и не успел проехать по ней вперед еще и сотни метров, как Годено скомандовал водителю:

– А ну-ка, Жюль, притормози-ка здесь.

Жюль послушно исполнил команду, причем сделал это очень плавно, без какой-либо суеты и резких движений, так, как будто бы прекрасно знал заранее о том, что такая команда ему непременно поступит и непременно именно в этом самом месте. Они остановились как раз напротив бистро «Пре де Бурбон».

– Вот вроде бы тоже ничего. Заведеньице. Насчет того, чтобы посидеть, – Годено кивнул на ярко светящиеся окна бистро: – Во всяком случае, по внешнему виду. Скромное, неприметное. По всей видимости, немноголюдное. А, Жюль, как думаешь?

Жюль пожал плечами:

– В немноголюдном проще засветиться.

– Резонно. – Годено повернулся к Борелю. – Вы случайно не бывали? Вроде недалеко от вашей конторы. – Борель хмуро потупил взор. Годено махнул рукой, обращаясь к Жюлю: – Ладно, не будем экспериментировать, поехали к Манон.

Машина снова тронулась. Расположившиеся впереди седоки, похоже, напрочь забыв о своем третьем попутчике, начали живо обсуждать перипетии воскресного футбольного матча, в котором парижский «ПСЖ» еле-еле вырвал на своем поле ничью у «Нанта».

Борель, прижавшись лбом к оконному стеклу и сжав зубы, с неимоверным трудом сдержался от того, чтобы не издать длинный протяжный стон. «И на кой черт я связался с этими русскими. Доигрался, жалкий идиот. Кретин! – несколько сумбурные по форме, но единые по своему смыслу и общей тональности мысли судорожно метались в его мозгу. – И главное, все ведь и должно было именно этим закончиться. Непременно. По-другому и быть не могло. – Борель зажмурил глаза. – Эх, если бы... если бы могло вдруг так случиться, чтобы их вообще не существовало. Ни этой России, ни ее треклятого посольства, ни этого не по годам самоуверенного и настырного молодца, который уже полгода донимал его своими дотошными расспросами, въедливыми комментариями и нагловатыми поучениями насчет того, что ему, потомку знаменитого маршала и выпускнику Сорбонны, следует делать „ради укрепления российско-французской дружбы“ и как это надо делать. Дружбы! – саркастично усмехнулся он, но по-прежнему про себя. – Сейчас эти два милых болельщика, увлеченно смакующие нюансы футбольных баталий, устроят ему такую дружбу, мало не покажется. И поделом. Надо было сразу сообразить, зачем тогда, два с половиной года назад, к нему так ненавязчиво подкатил славный симпатяга Виктур и по секрету, из простого человеческого участия, сообщил конфиденциальную информацию, которая, в чем он сейчас уже не сомневался ни на йоту, являлась чистейшей липой, блефом, на который он попался как самый последний дурачок. Даже, если его московский приятель Влад и на самом деле влип в какую-то криминальную историю и зачем-то наговорил на него бог знает что на допросе в своей полиции нравов или как там она называется, все эти обвинения можно было вполне элементарно опровергнуть. Оставалась, правда, перспектива публично засветиться в довольно неприглядном ракурсе. Но ведь это по большому счету было не смертельно. Хотя, с другой стороны, как сказать. Ни для кого не секрет, что французский МИД всегда был учреждением с консервативными традициями. Нет, разумеется, сексуальный нетрадиционализм формально вряд ли мог стать причиной для увольнения человека из этой системы. Но в случаях, когда речь могла идти о подборе кандидата на какую-то новую перспективную вакансию, вся эта история со скандальным душком и полууголовной подоплекой, конечно, вряд ли оказалась бы весомым аргументом в пользу положительного решения вопроса. Этим, естественно, и воспользовались его мнимые русские „друзья“. Нет, если быть до конца искренним перед самим собой, он, конечно, догадывался, что дело здесь явно нечисто. Но, успокаивая самого себя, предпочитал особенно не драматизировать ситуацию. Даже постепенно начал воспринимать все происходящее как некую игру. Вернее, состязание. Кто в конечном счете останется в большем выигрыше. И тут трудно сказать, в чью пользу пока, до сегодняшнего дня, было сальдо. Во всяком случае, как показала история с нежданно свалившимся на него разорительным наследством, за которое еще надо было платить, и от общения с русскими „друзьями“ есть, в общем-то, своя польза. На этом пункте своих размышлений Борель взглянул на затылки сидящих перед ним вынужденных, вернее, вынудивших его присоединиться к ним спутников, которые уже перестали обсуждать футбольную тему и сосредоточенно молчали, каждый погруженный в собственные мысли. О чем они думали? И что, вообще, им было известно о нем, Бореле, его контактах с русскими и, самое главное, о финансовых аспектах этих контактов. При этих мыслях он почувствовал, что у него внутри начинает образовываться какая-то гулкая, странная и пугающая пустота, во рту появился странный кисловатый привкус, а внутри головы, к вискам, неожиданно прижалась неприятная тупая боль. Он осознал, что на самом деле ужасно боялся грядущего разговора и не менее ужасно хотел, чтобы это навязанное ему автомобильное путешествие продлилось как можно дольше, а лучше всего, вообще бы никогда не кончалось.

Но путешествие все-таки кончилось и, как всегда бывает в подобных случаях, закончилось гораздо раньше, чем на это рассчитывал Борель. В общей сложности, от последней остановки на Казимира Перье, они проехали совсем немного. Слегка попетляв по переулкам за эспланадой Инвалидов, «Рено Меган» вырулил, наконец, на улицу Дюпон-де-Лож и остановился возле углового шестиэтажного дома.

– Приехали, – констатировал Годено и, обернувшись, бодро кивнул Борелю, как-то сжавшемуся на своем заднем сиденье и даже, кажется, за время поездки немного уменьшившемуся в размерах, – выходим.

Борель, насупившись, опустил голову, но, почувствовав на себе выжидающий взгляд двух пар глаз, одной – направленной на него напрямую в небрежном повороте головы, другой – в отражении узкого зеркального прямоугольника, медленно протянул руку к защелке дверной ручки.

Выйдя из машины, он посмотрел на Годено, на что тот приглашающим жестом призвал его последовать за уже не спеша удаляющимся от них по тротуару Вернеем. Так втроем – Верней впереди, Борель и Годено на три-четыре шага сзади (при этом последний чуть-чуть, на корпус, не больше, отставал от Бореля) – они обогнули угловой торец дома и с улицы Эдмона Валантэна подошли к двери третьего подъезда, которую шедший впереди Жюль открыл извлеченным откуда-то из глубин своей потертой кожаной куртки ключом.

Поднявшись по овальной винтовой лестнице полторы спирали, они оказались в довольно ограниченном пространстве тускло освещенного холла второго этажа, как раз напротив квартиры номер 24. Жюль нажал кнопку звонка, звука которого на вестибюльной площадке слышно не было, очевидно, из-за очень плотной обивки двери, так же, как практически не было слышно и раздавшегося секунд через двадцать приглушенного лязга отпирающего дверь поворотного механизма замка. Жюль, оглянувшись на своих стоящих чуть сзади спутников, зачем-то подмигнул Борелю и уверенным движением потянул на себя ручку двери.

Войдя вслед за Вернеем в еще хуже освещенный, чем холл, длинный, но достаточно узкий коридор квартиры, который, может быть, просто казался таковым из-за обилия каких-то картонных коробок различной формы и размеров, перевязанных пачек старых журналов и прочей, иначе не назовешь, рухляди, либо просто стоящей рядком вдоль стен, а то и просто наваленной друг на друга, Борель вдруг почувствовал, как нечто мягкое на ощупь, но очень настырное и юркое с тихим скулением несколько раз и в разных направлениях потерлось о его брюки на уровне икр, а в воздухе повис характерный аромат псины. Борель инстинктивно поморщился: он терпеть не мог собак, впрочем, как и всякую прочую домашнюю живность, и тут же услышал сзади бодрый голос Годено:

– Вольтер! Ну здравствуй, мой хороший. Рад, да, рад, я вижу, на вот тебе конфетку.

Борель оглянулся и увидел, как автор этих слов, уже присев на корточки, забросил в пасть, чем-то похожей на волка серо-палевой собаке средних размеров, с недлинной, но густой шерстью и загнутым в кольцо хвостом, какой-то маленький коричневый брикетик, и тут же начал обеими руками энергично скрести ее за торчащими, немного заостренными ушами.

– Анри! – раздался откуда-то из глубины коридора притворно-строгий и немного визгливый женский голос. – Сколько раз я вам говорила: не балуйте мальчика. По человеческим меркам мы с ним уже ровесники, а в нашем возрасте сладкое – это уже не взятка, как детям, а скорее эвтаназия.

– Анна-Луиза, что за сравнения, – тут же последовал ответ Анри. – Во-первых, добрый вечер. Вот решили с Жюлем заскочить к вам, на огонек. И не одни, а с нашим новым приятелем.

– Вижу, вижу. Я, может быть, и выжила из ума, но пока еще, слава богу, не ослепла, – сухонькая старушка, весьма неопределенного возраста, со вздернутым носиком и не по возрасту ярко накрашенными губами, с некоторой фамильярностью подтолкнув чуть в сторону снимающего куртку и загораживающего ей дорогу Вернея, подошла к Борелю и протянула ему свою маленькую и довольно морщинистую ручку. – Анна-Луиза. Или, как меня любят называть за глаза эти маленькие сорванцы, Манон. А знаете почему? – Борель, который и без этого вопроса был уже достаточно сбит с толку, промычал нечто неопределенное. – Нет, не по причине моей моральной раскрепощенности, – почему-то в таком контексте интерпретировала это мычание Анна-Луиза. – Моя девичья фамилия – Леско[30].

– Ну, не только поэтому, Анна-Луиза, – вышедший из-за спины Бореля Годено уже галантным движением поднес к губам для поцелуя ее руку. – А ваш шарм, ваша неотразимая...

– Сейчас же перестаньте, юноша... – уже знакомым псевдострогим голосом ответила обладательница звучной фамилии, тем не менее благосклонно принимая поцелуй, – вы же знаете, как я терпеть не могу лести. Манон, которая пережила всех своих кавалеров де Грие, заслуживает единственно что... – Что заслуживает Манон-долгожительница – осталось без пояснения, так как сама она внезапно перевела взгляд на Бореля. – Кстати, молодой человек, а какая вам Манон больше нравится, Пуччини или Массне? – Услышав в ответ еще более протяженное мычание, она пояснила: – Я имею в виду героинь соответствующих опер.

– Да... я, в общем-то, как-то... не очень... – почему-то смутился Борель.

– Жаль, – расстроенным голосом произнесла Анна-Луиза, – а то бы я сразу вам сказала, какой у вас характер. Кстати, есть еще один хороший способ. Можно вашу руку? – Борель, поколебавшись, осторожно протянул вперед свою левую ладонь. – Это не хиромантия, мне нужны только ваши пальцы. Я хочу посмотреть их форму и длину. – Но желаемое посмотреть не удалось, так как именно в этот момент волкообразная собака, лишившись внимания Годено, подпрыгнув, оперлась лапами на бедро Бореля и лизнула его руку, отчего последний инстинктивно отдернулся назад. – Ну что вы, что вы, не надо его бояться. Это же лапландская лайка, самое безобидное существо на свете. Вы, кстати, знаете, почему его зовут Вольтер?

– За ум? – предположил все еще продолжающий ощущать себя как в каком-то сюрреалистическом сне Борель.

– Не только, – ответила Анна-Луиза. И почему-то понизив голос, добавила: – Он такой же бабник. Несмотря на возраст. Впрочем, – она поймала взгляд Годено, – я вас заболтала. Раздевайтесь, и прошу, в наш турецкий кабинет. – Через несколько секунд ее голос раздавался уже откуда-то из-за угла. – Анри, Жюль, все как обычно?

– Как обычно, несравненная, – громко ответил один за двоих Анри, услужливо помогая Борелю освободиться от его просторного плаща, и, обращаясь уже непосредственно к нему, добавил: – Она так готовит кофе. М-м. Просто опьяняющий вкус. А аромат... – Он, как бы в предвкушении удовольствия, закатил глаза.

– С психотропными добавками? – как бы между делом спросил Борель, сам не зная зачем.

– Сударь, ваши предположения просто оскорбительны, – ответил Годено таким тоном, что было абсолютно непонятно – ирония это или искренняя укоризна, и сокрушенно покачал головой. – И откуда в нашей молодежи такой цинизм.

– Да газеты, знаете ли, иногда почитываем. А там...

– Не ожидал. Сотрудник МИДа – и такой наив. Принимать газеты за источник достоверной информации. Вы меня начинаете разочаровывать. Немного. Что же касается психотропных средств, то я вам как-нибудь расскажу о самом действенном из них. Оно не имеет ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Ни вообще какого-нибудь материального наполнения.

– Да? И что же это за средство?

– Не сейчас. Немного попозже. Когда мы с вами по-настоящему подружимся. – Не давая своему собеседнику возможности ответить, Годено протянул руку по направлению к самой первой примыкающей к коридору комнате, за дверью которой уже несколько мгновений назад скрылся его неразговорчивый напарник.

Войдя в комнату и быстро окинув взглядом ее обстановку, Борель ощутил, как в нем увиденное здесь начинает порождать чувство не то чтобы интереса, а скорее какой-то ироничной жалости к обитателям и самой этой комнаты и, собственно, всей квартиры. Он теперь понял, почему хозяйка назвала ее турецким кабинетом. Внутреннее пространство этого, с позволения сказать, кабинета было обставлено и декорировано различными предметами явно восточного, вернее ближневосточного, происхождения и стиля, причем предметами не то что просто старинными, подпадающими под понятие антиквариат, а, прежде всего, весьма подержанными и даже изношенными, вдобавок ко всему соединенными в каком-то малогармоничном, если не сказать безвкусном, сочетании. У стены стояла видавшая виды оттоманка с сильно протертой обивкой, рядом расположился невысокий круглый столик красного дерева, с резными закругленными ножками; чуть поодаль – два вместительных, но почему-то кажущихся довольно шаткими, несмотря на их внешнюю массивность, разношерстных кресла; на стене за оттоманкой висел старинный персидский ковер ручной работы, на нем, в самом центре, были закреплены два скрещенных ятагана; на противоположной стене разместились две большие гравюры, на одной из которых Борель узнал контуры бывшей константинопольской, а ныне стамбульской Святой Софии; на другой была изображена тоже какая-то величественная мечеть, взмывающая ввысь над массивными крепостными стенами. В углу комнаты расположился невысокий обшарпанный шкаф, вообще непонятного происхождения, и на нем, в виде некого архитектурного завершения, багровел конус покрывшейся пылью фески.

– Проходите, дружище, не стесняйтесь, – вывел Бореля из созерцательного состояния голос уже по-хозяйски расположившегося в одном из кресел Вернея, который был занят тем, что продувал мундштук стоящего возле его ног кальяна.

Борель сделал было шаг по направлению к другому креслу, но тут же передумав, осторожно присел на край оттоманки.

– Правильно, здесь вам будет удобней, – прокомментировал его выбор Годено, аккуратно опускаясь в оставшееся незанятым кресло, одновременно как бы проверяя его на прочность. И только когда основной массив его филейной части вошел в приемную емкость кресла и убедился в незыблемости старинной конструкции, он позволил себе чуть небрежно развалиться, облокотившись на спинку и закинув ногу на ногу.

В это время Верней, закончив возню с мундштуком, отодвинул кальян в сторону и, кивнув на него, обратился к своему, как это можно было понять по некоторым нюансам их обращения между собой, старшему по положению коллеге:

– Жаль поздно ты мне сказал, что поедем к Манон. У Юсуфа отец держит кофе-шоп в пятнадцатом округе. Можно было бы заскочить, разжиться у него табачку для этого зверского агрегата. – Он просмаковал слова следующей фразы:

– С медом и измельченными персиковыми соцветиями.

Комментарий Годено был краток.

– Извращенец. А скромная пролетарская «Житанька» не пойдет? Без фильтра и всяких там соцветий. – Он достал из бокового кармана пиджака синюю пачку с изображенной на ней бредущей куда-то фигурой и протянул ее сначала было своему напарнику, но затем, спохватившись, Борелю: – Не желаете?

– Спасибо, я не курю, – поблагодарил тот.

– Совсем?

– Раньше курил, бросил.

– Молодец. – Годено кивнул в его сторону, протягивая Вернею пачку. – Всегда уважал людей с силой воли. Тех, кто может устоять перед соблазном.

вернуться

30

Манон Леско – героиня романа аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско» и одноименных опер Дж. Пуччини и Ж. Массне.

– Да, – подхватил Верней, вытаскивая из пачки сигарету, – и в самую ответственную минуту сказать себе: «Нет, меня так просто не возьмешь. Где сядешь, там и слезешь».

Борель чуть поджал губы и опустил глаза. И не поднял их, когда Годено любезно осведомился, не будет ли он возражать, если они оба закурят и доставят ему некоторое беспокойство своим дымом, а только коротко и сухо ответил:

– Нет.

Его истязатели почти одновременно глубоко затянулись, с улыбкой в глазах переглянулись между собой и также одновременно выпустили вверх сизоватые струйки дыма.

После несколько затянувшегося молчания Борель снова услышал голос Годено, который с почти уже приятельскими интонациями обратился к нему прямо по имени.

– Ну и как вам тут у нас, Огюст?

Огюст медленно поднял взгляд:

– В смысле?

– Антураж. Интерьер. Атмосфера.

Борель еще раз быстро окинул взором внутреннее убранство комнаты и немного скептично ухмыльнулся.

– Да, я вас понимаю, – поспешил согласиться с ним Годено. – Стиль, конечно, оставляет желать лучшего. – Он еще раз, на всякий случай, потряс подлокотники своего кресла. – И прочность. Но для пожилых людей извинительна тяга к старым вещам. Дело в том, что отец Анны-Луизы перед Второй мировой работал в нашем атташате, сначала в Трансиордании, потом в Анкаре. Да и ей самой тоже, в молодости, пришлось с мужем по тем краям помотаться. Она, вообще, дама такая... боевая.

– Была, – уточнил Верней.

– Ну почему, – возразил его старший товарищ. – Старая гвардия не сдается, как сказал генерал Камбронн[31]. Хотя, конечно, ничего не поделаешь, годы берут свое. Кстати, – он снова обратился к Борелю, конфиденциально понизив при этом голос, – Манон уже десять лет как вдовствует. Дети разъехались: своя жизнь. Хорошо, хоть внуков иногда дают понянчить. Они у нее просто замечательные. Особенно младший, Поль. Это, вообще, что-то невообразимое. Настоящий сорвиголова, минуты на месте спокойно не устоит. Но, конечно, вы же понимаете, все это, в общем-то, радости не частые. Вполне понятно, что она всегда с удовольствием готова помочь коллегам, по старой памяти. Принять, обогреть. Кофейком побаловать. Какое-никакое, а все разнообразие. На закате дней. Иначе ж просто подохнуть можно. С тоски да с безделья.

Борель, в продолжение этого монолога, как-то нахохлившись, продолжал в позе кучера сидеть на краешке оттоманки. Чрезмерная откровенность контрразведчика его почему-то насторожила гораздо больше, чем прежние полуиздевательские подколки и намеки.

– Вы совершенно напрасно хотите найти в моих словах какой-то подвох, – словно точь-в-точь разгадав тайные мысли Бореля, продолжил Годено. – Я все это говорю вам с одной-единственной целью. Растопить между нами лед недоверия. И все те меры и шаги, которые мы предпринимаем, они, прежде всего, во имя вашего же блага. Ну ведь так, Жюль, – последовала аппеляция к напарнику.

– Само собой, – подхватил напарник. – Будь на нашем месте какие-нибудь тупые бездушные чинуши, сразу бы – на официальную повестку, на допрос. И пошла канитель – разговоры, слухи, сплетни. Тут будь даже чист и прозрачен, как «Баккара»[32], все одно клякса уже сидит и три ее не три – бесполезно. Все равно потом кто-нибудь когда-нибудь да брякнет, в самый неподходящий момент: а помните, Бореля тогда в контрразведку тягали? Тут дело темное. А в нужный момент, для себя, естественно, и начальству о том напомнит, чтоб не забывало.

– Поэтому-то мы и держим все эти квартиры конспиративные, – снова подхватил эстафету Годено. – Чтоб, в случае нужды, встретиться здесь с человеком. Поговорить. Тихо, спокойно. Без нервотрепки.

– И без казенщины, – подсказал Верней.

– И без казенщины. По-человечески. По-свойски. Выяснить все, так сказать, недоразумения. Разобраться. В конце концов, мы же друг другу не враги. Нормальные добропорядочные граждане. Одной и той же страны. – Сделав последнюю затяжку, Годено, наклонившись вперед, старательно затушил окурок в стоящей посередине круглого столика тусклой бронзовой пепельнице и после этого снова поднял взгляд на объект своего воздействия. – Ну ведь так?

Объект, как бы в подтверждение этих слов, а также того, что все услышанное ранее принято им к сведению, медленно и задумчиво трижды кивнул головой. На самом деле он чувствовал себя довольно скверно, если не сказать – просто гадко. У него не было ни малейшего желания вступать с этими типами в какую-либо дискуссию. Привели его сюда, ну что ж, пусть спрашивают, что их интересует, он ответит. А так, лясы точить, это уж... увольте. В то же время он почти физически ощущал, как его волю, его сознание и даже все его чувства начинают обвивать холодные липкие щупальца какого-то спрута, сопротивляться которому было абсолютно бессмысленно. Он понимал, что все эти доброжелательные по форме и пустые по содержанию разговоры не больше, чем обычная тактика. Тактика охотника, целеустремленно и тщательно загоняющего обреченного зверя в заранее подготовленную для него ловушку или капкан. И охотники сами, похоже, понимали, что он это понимает, и все равно продолжали играть в эту игру, то ли в силу какой-то давно укоренившейся привычки, то ли ради самой игры, из любви к искусству. Борель чувствовал, что он внутренне, что называется – морально, уже практически полностью смирился с происходящим и находится сейчас в безграничной власти этих людей, за что, естественно, не мог в глубине души не презирать самого себя. Поэтому-то он и хотел как можно дольше растянуть возможность сохранять молчание как последний бастион своей уже выкинувшей белый флаг независимости, что было довольно сложно в условиях все более и более увеличивающегося интервала повисшей в воздухе паузы. В поисках спасения он перевел взгляд на гравюру с неопознанной им мечетью и принялся ее сосредоточенно разглядывать.

– Знакомый пейзаж? – поинтересовался Годено. И после того как Борель, так же молча, с гримасой сомнения на лице, покачал головой, пояснил:

– Так называемая алебастровая мечеть Мухаммеда Али в каирской Цитадели. Не бывали? В тех краях. – Получив новый отрицательный ответный импульс, Годено оптимистично заметил: – Ничего, у вас еще все впереди. В таком возрасте настоящая карьера дипломата еще только начинается.

– Если до той поры не успеет закончиться, – с одной стороны, как бы между прочим, а с другой, достаточно выразительно добавил Верней и пояснил: – Не начавшись. Тут ведь не угадаешь.

– Умный человек всегда должен стараться угадать, – немного назидательным тоном возразил его старший товарищ. – Разумеется, это вовсе не означает, что у него это получится с самого первого раза. Я вот сейчас вспоминаю. Одно выражение известное. – Годено продекламировал немного пародийным тоном: – Умный человек тот, кто умеет исправлять свои ошибки, мудрец же тот, кто их не совершает. Что ж, звучит, конечно, красиво. Где они только, эти мудрецы. Нет, может, где-нибудь и сидят, в какой-нибудь келье, за семью замками, не высовывая наружу носа. Как какой-нибудь, понимаешь, Спиноза. Или Кант. Критикуют... чистый разум. А человек, который действует, не может не ошибаться. Это жизнь, каждый новый опыт уникален и, увы, неповторим. – Он в этот раз, уже, наоборот, словно человек, бредущий наугад в поисках истины и обращающийся за подтверждением своих предположений к лицу более сведущему и компетентному, вопросительно посмотрел на Бореля. – Ну ведь так?

Борель, упорно следуя выбранной тактике, снова неопределенно пожал плечами. Правда, на сей раз он совершил оплошность, встретившись с Годено взглядом. Вопрос в глазах его визави не исчез, и Борель вынужден был нарушить обет молчания и нехотя промямлить. «Ну... да... так... конечно».

От дальнейшего аутодафе его спасла Анна-Луиза, по кличке «Манон», распахнувшая ногой неплотно прикрытую дверь в «кабинет» и просеменившая с подносом в руках прямо к столику с резными закругленными ножками. Она, по очереди, составила с подноса на столик высокий медный кофейник с длинным тонким носиком, весь покрытый какой-то затейливой чеканкой, три очень маленькие и немного продолговатые кофейные чашечки и пузатую фарфоровую сахарницу; затем, замедленным темпом, словно выполняя некий ритуал, разлила кофе по чашкам и по одной, из рук в руки, стала раздавать их своим добровольным и вынужденным гостям. Первым удостоился этой чести гость вынужденный, который, принимая из рук хозяйки свою чашку, увидел перед собой столь радушную улыбку, что счел невозможным отделаться простым благодарственным кивком и произнес, хотя и довольно кислым голосом:

вернуться

31

Камбронн (1770 – 1842) – французский генерал, командовавший дивизией старой наполеоновской гвардии в сражении под Ватерлоо.

вернуться

32

«Баккара» – самый дорогой и известный сорт французского хрусталя. Производится в одноименном городе с 1816 г.

– Благодарю вас, мадам Леско, вы очень любезны.

– На здоровье, Огюст, на здоровье, – ответила Анна-Луиза, протягивая чашку уже Годено. – А вот вы, надо заметить, немножко рассеянны. Вынуждена повторить еще раз: Леско я была в мадмуазелях. – После того как третья чашка перешла в руки Вернея, она выпрямилась и, посмотрев на Бореля, с улыбкой, наставительно погрозила ему указательным пальцем. – В нашей работе внимательность – одно из самых важных качеств. – Не конкретизировав, в чьей именно работе, «Манон» продолжила: – А уж для мужчин в общении с дамами вообще наипервейшее. – Она перевела взгляд на Годено, как бы желая получить от него какой-нибудь комментарий.

– Мы будем над этим работать, – комментарий был дан, причем достаточно обнадеживающий.

Анна-Луиза удовлетворенно кивнула головой и вздохнула.

– Ну что ж, в таком случае не буду вам мешать. – Захватив поднос, она бесшумной плавной походкой выскользнула в коридор.

– А откуда она знает, как меня зовут? – обращаясь к Годено, немного недовольным тоном спросил Борель. – Насколько я помню, нас друг другу никто не представлял.

– Молодец, – вместо ответа похвалил его тот и перевел взгляд на Вернея. – А она говорит – невнимательный.

Верней посмотрел на молодца и с легкой улыбкой, которую тот воспринял как наглую и даже издевательскую, выразительно произнес:

– Ну... собственно, нас ведь тоже никто друг другу не представлял. – Он поднял свою чашку в приглашающем жесте и, кивнув Борелю, поднес ее к губам.

Борель, с видом человека, делающего очень большое одолжение, медленно всыпал в чашку полную ложку сахара, еще медленней и очень старательно этот сахар размешал, аккуратно положил ложечку на блюдце и, зачем-то вздохнув, взял чашку в руки.

Сама процедура кофепития, в силу мизерного объема используемых емкостей, не могла занять много времени. Тем не менее, Годено, одним глотком проглотившему свой кофе, пришлось довольно долго ждать, пока Борель соизволит, наконец, поставить на столик пустую чашку.

– Как кофе? – после некоторой паузы спросил он его вежливым тоном, но с какими-то уже суховатыми нотками, и, после того, как вопрошаемый вместо ответа очередной раз с неопределенной миной пожал плечами, добавил: – Да, вы правы. Не пойму, чего это турки так любят туда кардамон вбухивать. – Его взгляд переместился на Вернея. – Тебе нравится имбирный привкус?

– Нормально, – безразличным голосом небрежно протянул тот.

– Ему все нормально, – Годено, махнув рукой в сторону своего напарника, снова посмотрел на Бореля.

– Вы же сами не так давно его хвалили.

– Кого, Жюля?

– Кофе.

– А-а. Ну так надо же было вас чем-то завлечь.

– Какая деликатность. После того, как вы меня засунули в свою машину и привезли на эту идиотскую квартиру.

– Никто вас никуда не засовывал. Сами сели. – Годено, чуть прищурив глаза, впился в Бореля холодным цепким взглядом и после того, как тот, не выдержав этот взгляд и как-то поникнув, опустил голову, понял, что пора кончать прелюдию и брать быка за рога. – Ну что ж, господин Борель, давайте, наконец, поставим все точки над «и» в нашем деле. Предупреждаю сразу: я буду говорить с вами предельно честно, открыто, без экивоков и... всяких там обходных маневров. Естественно, что взамен мы ожидаем от вас точно такой же откровенности и прямоты. При этом имейте в виду, вас никто ни к чему не принуждает. Если вы не согласны на подобный диалог, будем считать, что наша сегодняшняя встреча на этом подошла к концу, а в дальнейшем наше с вами общение будет продолжаться в несколько ином формате, режиме и...

– ...обстановке, – вставил Верней.

– Да, – подтвердил Годено. – Одним словом, прежде всего вам следует определиться, на каком вы, условно говоря, корабле. Либо с нами, либо с ними. Исходя из этого и будем строить наши взаимоотношения.

Борель пожал плечами:

– Я не понимаю, при чем здесь какие-то кора...

– Вот только дурачка из себя строить не надо. Ладно. Жака-простака... – сморщив гримасу, немного грубовато перебил его Верней.

– Действительно, – подхватил его напарник. – Это ведь может доказывать только одно. Что вы нас с Жюлем считаете за полных идиотов. А нам это было бы, знаете ли, немножко обидно.

Борель опустил глаза и после некоторой паузы тихо и не очень уверенно произнес:

– Я все равно... не очень хорошо понимаю...

Годено обменялся с Вернеем взглядом и вздохнул:

– Ладно, так и быть. Дадим вам еще несколько подсказок. Я думаю, на Страшном суде нам это зачтется. – Он засунул правую руку во внутренний карман пиджака, вытащил оттуда несколько небольших фотографий и, давая пояснения, стал небрежно бросать их одну за другой перед Борелем на стол. – Вот этот веселый молодец является установленным сотрудником русской разведки. Незадолго до его отъезда за ним было установлено очень плотное и активное наблюдение. В ходе этого наблюдения выяснилось, что данный господин или товарищ поддерживает достаточно регулярные и тесные отношения с рядом весьма достопочтенных персон, среди коих, по каким-то – пока для нас неизвестным – причинам, оказался и сотрудник нашего Министерства иностранных дел, господин Огюст Борель. Вот вы с ним в «Полидоре» уплетаете бургундские улитки и говядину по-кайеннски. Это, по всей видимости, одна из ваших очередных встреч. Вот вы в музее Родена. С неподдельным интересом рассматриваете скульптуру Евы и что-то живо обсуждаете. Несомненно, Евин экстерьер... А это... узнаете?.. в милой неприхотливой забегаловке «Пре де Бурбон».

– Ну-ка, ну-ка, – Верней прервал его монолог и с наигранным интересом протянул руку за последней прокомментированной фотографией. – А это не ее мы сегодня вечером проезжали?

– Ее, Жюль, ее. Здесь у них, по всей видимости, было место незапланированных коротких встреч. Недалеко от места работы. Чтоб, в случае чего, вполне легендированно можно было бы... в обеденный перерыв... ну ты ж понимаешь.

– Ловко придумано.

– Ловко. Впрочем, почему было. Это место у них осталось. И исправно служит и по сей день. Персонажи только, правда, немного поменялись. Теперь у нас новый контрпартнер. Помоложе. Посимпатичней. Да? – Годено фривольно подмигнул Борелю, который по мере сообщения каждого нового факта из своих, до сих пор скрытых страниц личной жизни, все больше и больше мрачнел и сникал. – Но зато вроде и понастырней. Это вы уже с ним. Там же. Похоже, что совсем недавно, – полувопросительно, полуутвердительно произнес Годено и протянул Борелю последнюю фотографию, на которой тот увидел себя и Олега, человека, с которым он был на связи последние полгода, запечатленными в процессе их последней встречи в этом проклятом бистро, когда они сидели за одним столиком и Борель сообщал о только что добытой им и столь важной для его русских друзей информации. Засняты они были откуда-то сбоку, по всей видимости, со стороны барной стойки. Огюст машинально попытался вспомнить, кто тогда мог там находиться, но у него ничего не вышло – в тот момент он был занят рассказом и не особенно следил за окружающей обстановкой. Борель почувствовал, как в нем нарастает раздражение: это что ж, выходит, что он почти весь последний год, как какая-то инфузория, был под микроскопом у этих подонков? Значит, с одной стороны – те, с другой – эти, а он – как зернышко между двумя мельничными жерновами.

– Ну как подсказки? Помогли немного оценить складывающуюся ситуацию? – прервал его мысли Годено. И, не дождавшись ответа, продолжил: – Я думаю, на этом достаточно.

И в этот момент Борель взорвался:

– Нет, а что здесь вообще такого, я не понимаю. Мало ли что вы там установили. Разведчики, не разведчики. Я-то тут при чем. Меня это не касается. У меня, что с тем, что с этим вполне обычные отношения...

– Деловые, – продолжил за него Годено, уловив некоторую незавершенность фразы.

– Не деловые.

– Дружеские, – подсказал на этот раз уже Верней.

– И не дружеские, а... обычные. Как у коллег. Мы работаем по одному профилю. Культурные связи. Общность интересов. Отношения дружбы между Францией и Россией.

– И разговоры у вас все только о культуре, – никак не хотел оставить его в покое Годено.

– И о дружбе, – не отставал от него Верней.

– Ну... в общем...

– В общем, что? – снова спросил Верней, нарушив некую установившуюся очередность этого импровизированного, а может, и наоборот, запланированного заранее перекрестного допроса.

– В общем, да.

– А вы не допускаете, что у нас могут быть не только фотографии, – Годено посмотрел на Бореля скептичным взглядом искушенного учителя, вынужденного выслушивать наивные оправдания нашкодившего ученика, – а еще, например, и записи. Ваших разговоров.

– О культуре, – выразительно добавил Верней и тоже посмотрел на загнанную в угол жертву, только гораздо более жестким, чем его коллега, взглядом.

Борель опустил глаза и как-то заметно обмяк. По «турецкому кабинету» растеклась немного тягостная пауза. Почувствовав, что она уже начинает превышать некие эстетические нормы, Годено переглянулся с Вернеем, негромко откашлялся и, обращаясь к Борелю, произнес мягким, доброжелательным голосом.

– Мы же вроде договорились играть в открытую, Огюст. Не темнить. Давайте называть вещи своими именами. Это всегда намного упрощает дело. Вы думаете, я лично... Жюль... или вся в целом служба, которую мы представляем... мы все имеем что-то против дружбы между Францией и Россией? Ничего подобного. Наоборот. Если говорить обо мне, то у меня вообще русские корни. – Он заметил, что после этих слов Борель поднял на него глаза. – Я вполне серьезно. Годено – это производная от Годунов. Между прочим, весьма известная русская фамилия. Даже царь такой был. Оперу слышали – «Борис Годунов»? Ах, ну да, вы же по этой части... как-то не очень. Ну да неважно. Так вот, против дружбы никто ничего не имеет. Но здесь есть одна очень тонкая грань. Которую многие люди, по своей близорукости или по невнимательности, могут просто не заметить. Есть такое понятие, как интересы твоей страны. Твоего государства. Твоей родины. Которые далеко не всегда совпадают с интересами России. Да и не только России.

– А, например, Америки, – посчитал нужным вставить свое добавление Верней.

– Америки, – согласился Годено и продолжил: – Да и даже самых ближних соседей. И поэтому, какие бы у меня ни были корни, я прежде всего француз. Потому что я живу в этой стране и считаю для себя ее интересы превыше всего.

– Точно так же, как живущий во Франции и уважающий ее и ее законы какой-нибудь марокканец или зулус может считать себя большим французом, чем человек, чьи предки жили здесь веками и даже достигали весьма великих постов и славы, и который, тем не менее, не считает зазорным выдавать секреты своей страны чужеземным агентам, – завершил этой тирадой мысль своего товарища не проявлявший до сего момента какого-то особого красноречия Верней.

– Я не выдавал никому никаких секретов, – начал было Борель с чувством незаслуженно оскорбленного достоинства, но, тут же осекшись, сделал очень существенную, на его взгляд, оговорку. – Во всяком случае таких, которые... действительно по большому счету можно назвать секретами.

– Ну... которые по большому счету, может, и не выдавали, – любезно согласился Годено. – Потому что не знали. Должность не позволяла. Пока. Но вы же у нас кадр перспективный, готовитесь на повышение. У вас еще все спереди, пардон, впереди. – Он увидел, как его оппонент снова опустил глаза. – Поймите, Борель, это ведь как невинность. Однажды ее потеряв, уже не так важно, сколько потом раз согрешишь, один или, допустим, тысячу. Дорога назад, в категорию девственниц... – Годено задумался и зачем-то добавил: – или девственников, в любом случае, уже заказана. – Увидев, что Борель хочет что-то возразить или просто сказать, он поспешил его опередить: – Вы подумайте. Подумайте хорошенько, как вам дальше строить... и жизнь свою, и карьеру. И только, ради бога, не надо в ваших проблемах обвинять нас с Жюлем и всю французскую контрразведку. Поверьте, мы действительно хотим вам помочь. Искренне. И нам абсолютно все равно, как и на чем они вас зацепили. Мы вас об этом никогда даже и не спросим.

– Если только у вас самих однажды не возникнет желания нам об этом рассказать, – снова с некоторой иронией добавил Верней, но, заметив быстрый неодобрительный взгляд своего старшего товарища, тут же громко откашлялся.

Годено поспешно продолжил:

– Еще раз повторяю, не спросим. Даже более того, мы не будем от вас требовать, чтобы вы прекратили общение с вашими русскими друзьями. – Борель при этом поднял на него удивленный взгляд. – Общайтесь на здоровье, пожалуйста, нет проблем. Дружбу надо укреплять. Культурные связи. Только у нас к вам будет одна маленькая просьба. Перед вашими встречами с друзьями не сочтите за труд пообщаться сначала с нами. Мы же тоже заинтересованы в развитии дружбы. А у вас ведь сейчас в информационном плане возможности не ахти.

– Вот мы вам для друзей информашки и подбросим. Ради дальнейшего укрепления дружбы. И связей, – от Вернея последовало новое добавление, которое на этот раз неодобрения не встретило.

Годено снова продолжил:

– После встреч тоже хотелось бы, чтобы вы нас не забывали, навещали. «Друзей», естественно, о факте нашего с вами общения информировать не стоит. – Он, выждав небольшую паузу, устремил на Бореля цепкий взгляд. – Ну что, какие мысли в вашей светлой голове? – Годено видел, что Борель уже смирился – крепость фактически сдалась, он заметил это еще гораздо раньше, когда до кульминации их разговора и встречи было далеко, но он очень хорошо понимал, что побежденному противнику всегда надо дать возможность почетной капитуляции, если ты, конечно, не хочешь превратить его из просто противника в своего заклятого врага, и поэтому, не дожидаясь реакции на свой вопрос, продолжил – так, как будто искомый ответ им уже получен: – Ну вот и славно. Я с самого начала знал, что мы с вами найдем общий язык. В конечном счете умные люди всегда сумеют между собой договориться. И хватит об этом. Будем считать, что с лирикой и с дипломатией на сегодня покончено. Давайте немного поговорим о делах практических. Прежде всего не могли бы вы нас просветить на предмет того, о чем вы так увлеченно рассказывали вашему нынешнему русскому другу во время вашей с ним позавчерашней встречи.

Борель снова увидел перед своими глазами последнюю из показанных ему ранее фотографий. Он медленно потупил взор и тихо засопел. Ему так не хотелось делать последний решающий шаг в разверстую перед ним пропасть, что он, даже несмотря на то, что отлично знал о неизбежности этого шага, тем не менее, решил все-таки скорее не намеренно, а инстинктивно, ухватиться за единственную и, в общем-то, бесполезную соломинку. – А-а зачем вы об этом спрашиваете? У вас же есть записи.

– Нам же нужно проверить вашу память, внимательность. Анна-Луиза считает, что у вас с этим небольшие проблемы, – искаженный однофамилец знаменитого русского царя немного помолчал и, как бы между прочим, добавил: – Ну, уж заодно и... искренность тоже. Если вы, конечно, не будете насчет этого иметь ничего против.

В устремленном на него взгляде Борель прочел такую убедительную просьбу не иметь ничего против поступившего ему последнего предложения, что только коротко вздохнул, пожал плечами и немного неуверенно произнес: – Ну... в общем... эта информация для вас, я думаю, вряд ли может представлять большой интерес. Это для русских, для самих, она, конечно, важна.

– Ну... нас, конечно, порой обвиняют в некоторой бездушности. Но, уверяю вас, это абсолютная напраслина. На самом деле мы очень близко к сердцу принимаем проблемы друзей, – успокоил его Годено и тут же ободряющим голосом добавил: – Рассказывайте, Огюст, рассказывайте.

* * *

Через два часа с небольшим серый «Рено Меган» на довольно приличной скорости плавно въехал с авеню Жана Жореса на улицу Лафайета и, в уже понемногу редеющем потоке автомашин, продолжил движение по вечернему Парижу, по направлению к центру города.

– Ну, что скажешь? – после некоторого молчания спросил седок, сидящий на переднем месте справа у своего соседа в водительском кресле. Они только что, буквально пять минут назад, распрощались со своим третьим попутчиком, которого любезно подбросили прямо к его дому, то есть, если быть точным, не совсем к его, а к дому соседнему, с таким расчетом, чтобы машину и выходящего из нее жильца дома номер 15 по авеню Жана Жореса не увидел случайно кто-нибудь из его возвращающихся домой соседей.

– По-моему, нормально. Все как по нотам. Особенно мне понравилось, как ты его осадил, когда он про записи брякнул. Как ты думаешь, он поверил, а, Анри? – ответил и затем сам задал вопрос не отрывающий глаз от бегущей впереди него дороги водитель.

– Во что? – в свою очередь, спросил Анри.

– В то, что они у нас есть. Ну... записи.

– Конечно. Откуда ему знать, какая это морока организовывать прослушку, тем более в каком-то там «левом» бистро и тем более наверняка не зная заранее, что именно в этом месте состоится интересующая тебя встреча. Да и вообще, ты, наверное, сам уже должен был заметить, что людям несведущим свойственно верить в магическое всесилие спецслужб. – Анри повернул голову налево и с легкой улыбкой посмотрел на своего спутника. – Почему-то.

– Это верно, – подтвердил спутник, но на улыбку не ответил, а посчитал нужным добавить, думая о чем-то своем: – Нет, в принципе... в принципе, прослушку можно было бы организовать. Запросто. Ну... не запросто, конечно, но... Уж с хозяином, я думаю, договорились бы без проблем. Мне Дидье из оперативно-технического отдела как-то рассказывал. Они один раз знаешь где жучков понасовали? Ни за что не поверишь.

Анри поморщился:

– Ты этого хвастуна больше слушай. И вообще, Жюль, запомни одно очень хорошее и универсальное правило: если можешь лишний раз не светиться, не светись. Кабатчики, они же все, как на подбор, болтуны да сплетники. И потом, когда б ты успел все оборудовать.

– Заранее можно было бы поставить.

– Когда – заранее? За неделю? За месяц? А если б они вообще в это место никогда больше не пришли? Здесь ведь не угадаешь.

– Но ты-то ведь как-то угадал.

– Угадал, – с немного загадочной, немного самодовольной улыбкой подтвердил Анри.

– И каким же образом? Позвольте полюбопытствовать. – Жюль, продолжая следить за дорогой, немного скосил глаза в его сторону. – Может, все-таки мсье соизволит поделиться секретом. Со своим младшим товарищем.

– Отчего ж не поделиться. Ужин в «Прокопе»[33] – заячье фрикасе в сидре – и все секреты ваши.

– Заметано. Нет, серьезно, как ты прокачал, что они снова здесь объявятся? А? И наружку за ними постоянную ставить на захотел. Ну-ка давай, давай, делись рецептом... дамасской стали и севрского фарфора.

Анри усмехнулся:

– Рецепт прост, дружок. Что у нас писал Рене Декарт в своих «Рассуждениях»?

– Каких «Рассуждениях»?

– «Рассуждениях о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках».

Жюль, после некоторой паузы, отняв правую руку от рулевого колеса, сделал ею неопределенный жест, сопроводив его довольно невнятным мычанием.

– Не помнишь? – участливым тоном спросил Годено. – Зря. Что такое настоящий француз без логики Декарта?.. Так вот, он сказал следующее: обратить себе на пользу явления нашего бытия можно, только продвигаясь от следствий к причинам и используя многочисленные частные опыты.

На этот раз пауза перед ответом продлилась немного дольше.

– Я... что-то не очень... а при чем тут?..

Анри увидел слева от себя уже практически полный фас вопрошающего, который с каждым новым мгновением стремительно терял свой статус полноценного участника дорожного движения, и поспешил ему об этом статусе напомнить: – От дороги не отвлекайся. – Он немного удовлетворил свою потребность в интеллектуальном наставничестве и решил перейти из сферы чистого разума в область разума практического и приступить, вернувшись к заданному ему ранее вопросу, к наставничеству уже профессиональному: – Ну вот смотри. Как у них с предыдущим товарищем все происходило? С господином вторым секретарем по культурным связям. Ты его еще не застал.

– Как?

– Очень просто. Тот, кстати, тоже был субъект такой... активный. Не в меру. Везде, куда можно, старался нос свой сунуть. Ну мы и решили заняться им поплотней. Выявили круг наиболее подозрительных контактов, в числе коих и был замечен Борель, и установили, в ходе разработки, что этот самый господин второй секретарь, накануне своей встречи с Борелем, часа два, с утра, покрутившись по городу, приезжал потом на улицу Гренель, в их старое здание посольства, якобы по делам службы, еще часа два-три там терся и где-то к двенадцати пятидесяти пяти подгребал к месту встречи и усаживался на известную скамеечку, напротив известной же арочки. Достаточно лишь было предположить, что подобный же алгоритм однажды будет повторен его преемником, – и в постоянной наружке автоматически тут же отпадала всякая необходимость. Постоянная наружка тоже ведь дело такое. Во-первых, дорогое, хлопотное. Пойди ее выбей, без солидного обоснования. А во-вторых, она в основном лишь на первых порах результат хороший дает, и то, если большими силами, чтоб можно было постоянно людей менять. А так расшлепает ее объект – а рано или поздно это всегда случается – и все, залег на дно. Жди потом, пока снова пузыри пускать начнет. Ну и зачем это надо, когда все можно сделать гораздо проще.

– Например?

– Например, наш стационарный пост, наблюдающий за выходами из посольства, дает сигнал о появлении нужного объекта. Мы смотрим – по времени вроде кое-что напоминает, и посылаем наш выдвижной пост, на всякий случай. Куда?

– На улицу Гренель.

– Молодец, соображаешь. На улицу Гренель, к дому номер семьдесят девять. Если речь, естественно, идет о предполагаемой встрече именно с Борелем. И что у нас тут получается? Если он к нужному времени там появляется, то логично предположить и дальнейший маршрут. Следовательно, мы заранее выдвигаемся... куда? – Анри, не дожидаясь реакции своего собеседника, сам ответил на свой вопрос: – На следующую точку. И что?..

На сей раз он предоставил возможность ответить Жюлю.

– И мы уже ждем наших друзей на месте. Как и было в этот раз.

– И как было еще два раза предыдущих. Ты ведь только месяц назад подключился к разработке, Жюль. А я с этими конспираторами уже, почитай, больше года вожусь.

– И какой из этого можно сделать вывод? – немного настороженно спросил Жюль.

– Из этого, Жюль, можно сделать два вывода. Один общий, он касается всех нас. Работа что разведчика, что контрразведчика не терпит шаблона. Любой классный ход, повторенный дважды и уж тем более трижды, неизбежно превращается в не менее классную ловушку. Для того, кто посчитал возможным этим ходом злоупотребить. Либо по своей самонадеянности, либо просто из-за самой элементарной лени. – Анри немного помедлил. – Другой вывод частный, он касается уже непосредственно тебя. С материалами дела все-таки надо знакомиться более внимательно.

– Понятно, – сухо произнес Жюль и, едва заметно стиснув зубы, крепко, обеими руками, ухватился за баранку автомобиля, с которой до этого он легко справлялся в основном лишь небрежными касаниями пальцев. Некоторое время они ехали молча, но вскоре Жюль решил возобновить разговор: ему не хотелось, чтобы у его старшего коллеги создалось впечатление, что он обиделся на его последнее замечание. – А как тебе та информация, которой Борель озадачил своего нынешнего куратора?

– Интересная информация, – весьма неопределенным тоном протянул старший коллега.

– В принципе, нам-то от этого по большому счету ни жарко ни холодно. Просто забавно посмотреть, как сейчас русские шебуршиться начнут. Нет?

– Ну почему ни жарко ни холодно. Тут пасьянс занимательный может сложиться. Очень даже занимательный. Если, конечно, все это не пустая болтовня. Или игра. Впрочем, если игра, то вся эта история может принять еще более увлекательный оборот.

вернуться

33

«Le Procope» – одно из старейших парижских кафе.

– В смысле? Какая игра?

– Ну вот смотри. Мы можем, например, предположить, что за этой дамочкой кто-то стоит? Скажем, американцы или англичане. И они с ее помощью через Бореля слили русским дезу. Можем, почему нет. Ну, как тебе такой сюжет?

– Но тогда это значит, что они в курсе о его контактах с русскими.

– А разве мы можем это исключить на сто процентов? – Анри посмотрел на сосредоточенное лицо следящего за дорогой Жюля, которое не выразило никаких эмоциональных намеков на возможность исключения предполагаемого варианта. – То-то.

– И... что тогда будем делать? – в голосе Жюля прозвучала неуверенность человека, уже немного теряющегося в обилии возникающих вариантов и версий.

– Пока ничего. Пусть наш милый Огюст выполняет задание своего русского друга. Собирает информацию об этой Мэтью. Мы тоже начнем ее собирать. На всякий случай.

– А как быть с самим русским другом?

– А какие у тебя предложения?

– Оставим пока в покое?

– А ты что, все еще хочешь установить за ним плотное наружное наблюдение? Или организовать захват, с взятием с поличным на месте встречи с агентом? Не спеши, успеем. Нам сейчас его без особой надобности пугать резона нет. Они сейчас с нашим маленьким Борелем должны немного на нас поработать. Мне так кажется. – Анри вопросительно посмотрел на Жюля и, когда тот, уловив посланный импульс, повернул голову направо, многозначительно подмигнул ему, после чего оба контрразведчика, молодой и постарше, обменялись между собой понимающими улыбками, которые прервал предупредительный возглас контрразведчика постарше: – Жюль, улица Риволи. Здесь давай налево!

VIII

Утро в четверг поначалу тоже, казалось, задалось. С самого рассвета на блекло-голубом заднике неба заулыбалось по-осеннему немного остепенившееся, но все еще неутомимое солнце, до поры до времени прячущееся за крышами домов от полусонных взоров жителей городских кварталов, но, тем не менее, уже начавшее рассыпать в неподвижной утренней тишине остатки своего оскудевшего годового запаса тепла. Правда, уже буквально через каких-нибудь два часа на город, с какой-то непонятной, рваной амплитудой, стали периодически налетать почти шквалистые порывы северо-западного ветра, погнавшие по небу постепенно меняющие свой цвет от белесого до серого и все более увеличивающиеся в размерах лохмотья облаков и приводящие в явное недовольство покидающих свои ночные пристанища парижан, которым при выходе из подъездов домов приходилось поневоле поднимать воротники своих плащей и пальто и делать резкие движения руками, то взметая их вверх, чтобы в последний момент ухватить слетающие с головы шляпы и прочие головные уборы, то опуская вниз, чтобы удержать предательски задирающиеся подолы юбок и края тех же пальто и плащей.

Естественно, эти погодные неудобства практически не волновали тех из них, кто уже скрылся в глубине городской подземки или спрятался за защитным покровом своих автомобилей, как, например, молодой человек, сидящий в темно-синем «Рено Эспасе», зажатом между стареньким белым «Опель Кадетом» и желтым «Ситроеном» в плотной веренице машин, припаркованных возле дома номер 37 по улице Виталь. Собственно говоря, самого молодого человека внутри автомобиля заметить было чрезвычайно трудно, а со стороны тротуара, пожалуй, и вообще невозможно, если, конечно, кому-то не пришло бы в голову задаться себе этим как намеренной специальной целью. Дело в том, что молодой человек расположился на заднем сиденье машины, а все ее стекла, за исключением лобового, были сильно затонированны, что исключало возможность визуального проникновения внутрь помещения салона, если только наблюдающий не вздумал бы вдруг решиться приблизить свое лицо практически вплотную к наружной стороне боковых стекол или, перегнувшись, нагло заглянуть с тротуара через стекло лобовое, чего ожидать со стороны обычных добропорядочных прохожих было, в общем-то, весьма маловероятно.

Сотрудник парижской резидентуры российской Службы внешней разведки и по совместительству третий секретарь российского же посольства во Франции Олег Иванов, который и был тем, в настоящий момент сидящим на заднем сиденье «Рено», молодым человеком, не случайно остановил свой выбор именно на этой машине. Тонированные стекла были не единственным ее преимуществом. Дело в том, что по своим конструктивным особенностям это был просторный минивэн, вместительностью в полтора раза больше, чем у обычного универсала, и с уровнем комфорта выше, чем у любого микроавтобуса. Такой тип транспортного средства понадобился Иванову для вполне конкретной цели, относительно которой им еще позавчера вечером велись жаркие дебаты с обоими своими начальниками, оказавшимися, кроме него самого, единственными людьми в резидентуре, посвященными в детали недавно закрутившегося неожиданного для них для всех и весьма неприятного дела.

Дебаты эти начались вскоре после отъезда в аэропорт Василия Ивановича Ахаяна (к слову сказать, уехавшего на «чистой» посольской машине и запретившего кому-либо из резидентурских сопровождать его), когда Минаев снова пригласил к себе Иванова и Бутко для нового рабочего совещания, которое затянулось до самого позднего вечера. На совещании предполагалось составить план оперативной разработки «Матрены» и наметить самые неотложные мероприятия по скорейшей установке ее личности.

Инициировал дебаты Иванов, который, в связи с дефицитом имеющихся у них проверочных возможностей, предложил организовать наблюдение за домом, где «Матрена», по словам «Мармона» проживала или, по крайней мере, могла хотя бы временно пребывать. В ходе этого наблюдения, по его задумке, при удачном стечении обстоятельств, можно было бы, во-первых, проверить, действительно ли она (то есть та особа, описание которой представил ему на последней встрече «Мармон») проживает в этом доме или, по крайней мере, хотя бы посещает его, и, во-вторых, если это так – попробовать заснять ее на фото– или видеопленку, для последующей окончательной идентификации с помощью «Мармона» и других возможных источников.

Естественно, поскольку из всего личного состава резидентуры о деле знали и должны были в течение достаточно неопределенного времени оставаться осведомленными только трое – резидент, его заместитель и оперативный работник, получивший подлежащие проверке агентурные сведения, то непосредственное наблюдение за намеченным объектом и должен был осуществлять кто-то из этих троих. Олег, вполне резонно, для осуществления данного мероприятия предложил свою кандидатуру. Во-первых, негоже начальству ходить на всякие сомнительные «полевые» операции: нехорошо это, не по табелю о рангах, да и, если что случись, то лучше «сгореть» какому-нибудь жалкому третьему секретарю, чем тому же секретарю первому или тем паче советнику – все меньше шумихи и последствий. Во-вторых, по негласному кодексу профессиональной чести, именно тот оперативный работник, кто, пусть и по воле рока, оказался ближе всех других к котелку с заварившейся кашей, должен и взвалить на свои плечи основной груз ответственности за ее последующее расхлебывание.

Нельзя сказать, что предложение оперативного работника вызвало среди его начальства очень большой энтузиазм. Нет, конечно, проверить, действительно ли «Матрена» проживает по сообщенному «Мармоном» адресу, и уж тем более заполучить ее фото, было бы весьма кстати – это могло значительно ускорить весь процесс ее дальнейшей разработки. Но, с другой стороны, а если это провокация? Сейчас Иванов обвешается спецтехникой и попрется фланировать по Парижу, а за ним хвост, и где-нибудь в темном переулке как зажмут бравого молодца дюжие архангелы из Управления по охране территории, и – под белые рученьки в ближайший участок, а там – пресса, телекамеры, скандал. Другое «но»: если допустить, что «Мармон» рассказал все искренно и честно, где гарантия, что он ничего не напутал в описании «Матрены», ведь он тоже в ту ночь был под хмельком и еще неизвестно под каким. Так можно возле ее дома и год целый проторчать, непонятно кого выслеживая.

– Это, конечно, так, – согласился с последним доводом Олег, – поэтому, в идеале, было бы неплохо заснять в течение одного, а лучше нескольких дней всех женщин, более или менее подходящих по возрасту под описанный «Мармоном» тип, как выходящих из центрального подъезда дома номер 37, по улице Виталь, так и входящих в него.

Эта идея вызвала новый всплеск дискуссий. Дело в том, что в таком случае обычное наблюдение за объектом уже выливалось в целое оперативно-техническое мероприятие, а это в чужой стране, малыми силами и в условиях, когда рядом вполне возможно активно крутятся местные спецслужбы, было весьма и весьма чревато.

Почти целый час потребовался Олегу для того, чтобы убедить начальников все-таки согласиться рискнуть и организовать наблюдение за домом «Матрены». В конце концов согласие было получено: все ведь прекрасно понимали, что сиднем сидеть – это тоже не выход, надо что-то делать. Правда, при этом все участники совещания сошлись в том едином мнении, что выход на саму операцию возможен только после тщательной, комбинированной – пешей и автомобильной – проверки, по разработанному заранее маршруту движения и при наличии у Иванова, после окончания этой проверки, абсолютной уверенности в отсутствии за ним не то чтобы какой-либо слежки, а даже самых малейших подозрений на слежку. При этом Минаев санкционировал использование Олегом самых жестких и откровенных проверочных приемов, что он в обычных условиях, как правило, не поощрял среди вверенного ему оперсостава.

Что касается непосредственно самого наблюдения, то его, естественно, было решено вести из машины; в складывающихся условиях это был практически единственный приемлемый вариант: неизвестно, сколько еще придется торчать напротив этого дома номер 37 по улице Виталь, а автомобиль все-таки самое надежное укрытие – во-первых, съемку из него вести гораздо удобней и технику при этом можно использовать менее компрометирующего характера, во-вторых, в нем проще отсидеться, не привлекая к себе лишнего внимания, чем, для сравнения, в какой-нибудь забегаловке напротив, которая еще неизвестно, есть ли там вообще поблизости или нет. При всем при том, об использовании машины с посольскими номерами речи даже быть не могло, надо было искать какие-то другие ходы. Здесь, правда, вряд ли приходилось рассчитывать на широкий выбор: единственным альтернативным в данных обстоятельствах вариантом было взять машину напрокат. Участники совещания сначала хотели было остановить свой выбор на фирме под названием «Абботт Лимузин Сервис», услугами которой посольство иногда пользовалось, поскольку фирма эта, помимо всего прочего, специализировалась на прокате автобусов любого габарита и легковых машин высокого класса с русскоговорящими водителями. Это было удобно также потому, что «Абботт» функционировал круглосуточно, а его главный офис находился на авеню Ваграм, совсем недалеко от посольства. Но после небольшого обсуждения этот вариант был все же отвергнут: зная, что среди клиентов фирмы числится русское посольство, ДСТ вполне элементарно мог на всякий случай завербовать одного из ее клерков в качестве осведомителя. Поэтому надо было найти что-нибудь более подходящее и, главное, нейтральное. Бутко предложил использовать известную международную автопрокатную сеть «Герц», и Минаев уже поручил Иванову найти в справочнике адреса ее парижских пунктов, но тут Олегу пришла в голову новая идея. Он вспомнил, что возле Лионского вокзала также круглосуточно работает парковка арендных автомобилей, которую обслуживает коммерческое агентство «Ави». Благодаря обширному потоку прибывающих на вокзал из разных уголков Франции и не только Франции безлошадных пассажиров, этот пункт проката, несомненно, должен пользоваться большой популярностью и обладать повышенной пропускной способностью: следовательно, обратясь именно туда, можно было привлечь к своей персоне наименьшее, по сравнению со всеми другими аналогичными конторами и пунктами, внимание. Другим весомым аргументом на чаше весов была близость Лионского вокзала, в переходах которого можно было и хорошо провериться от наружки и, в случае ее выявления, при возникновении острой необходимости от нее более или менее уверенно оторваться.

Таким образом, было принято окончательное решение остановиться на последнем варианте, и после этого еще около часа участники совещания потратили на обсуждение всех деталей и нюансов завтрашнего мероприятия, что, прежде всего, включало в себя тщательную проработку проверочного маршрута для его главного действующего лица.

* * *

На следующее утро главное действующее лицо, сразу же после открытия метро, спустилось в него в числе самых первых пассажиров и, для верности сменив пару веток в разных направлениях и при этом несколько раз перейдя на остановках из одного полупустого вагона в другой, через полчаса уже вышло наружу на станции «Лионский вокзал» и тут же, буквально пару минут спустя, исчезло в просторных приемных емкостях массивной вокзальной цитадели.

Вокзал, так же как и метро, еще только-только просыпался. Народу в его многочисленных вестибюлях и закутках виднелось очень мало, и в основном это были какие-то странные бомжеподобные личности, явно никого не встречающие и никуда не собирающиеся уезжать. Настоящих пассажиров практически не наблюдалось, но это было вполне естественно: последний ночной поезд прибыл где-то уже около получаса назад; ближайший отправляющийся, согласно расписанию, должен был отбыть на Гренобль только через пятьдесят минут.

Побродив некоторое время (вполне достаточное, по его мнению, для того, чтобы более-менее адекватно оценить складывающуюся обстановку) по многоуровневым вокзальным переходам и залам, Олег Иванов неспешным шагом, как бы ненароком, подошел, наконец, к длинной стойке, под ярким табло с надписью «AVIS – voitures a louer/rent car[34]», расположившейся у самого выхода из зала прибытия. Он так рассчитал свой шаг, чтобы оказаться возле стойки как раз в тот момент, когда некий полный субъект, в толстых роговых очках, провинциальной шляпе и коротковатых брючках, которого он заметил еще пять минут назад и который был, по всей видимости, одним из задержавшихся пассажиров последнего прибывшего ночного поезда, закончив свое общение с сидящей за стойкой дамой лет сорока, с уставшим от ночного дежурства лицом, уже отошел в сторону, а сама дама, снова подняв над стойкой свой утомленный взор, уже увидела нового клиента, как будто все это время стоявшего здесь, рядом со стойкой, ожидая своей очереди, пока она оформляла заказ только что удалившегося толстяка.

Олег, быстро пробежав протянутый ему довольно внушительный список сдаваемых внаем автомобилей, обнаружил там несколько вариантов машин марки «Рено Эспас», которую он посчитал наиболее подходящей для решения стоящей перед ним задачи. Задав несколько вопросов по поводу комплектации предлагаемых авто, он спросил, есть ли среди них машины с тонированными стеклами. Женщина, затрудняясь с ответом, позвонила куда-то, по всей видимости на стоянку, и, уточнив, сообщила, что есть – только темно-синего цвета. В ответ от клиента она услышала, что тот как раз предпочитает именно темные цвета, правда, затем ей, с неудовольствием, пришлось ответить еще на пяток занудных вопросов, которые касались совсем уж каких-то мелочей, после чего придирчивый клиент, наконец, согласился заполнить арендный договор. Сам же клиент, когда настал наиболее важный момент всей этой процедуры, связанный с необходимостью предъявить свои водительские права, с удовлетворением отметил, что женщина-клерк, списывая с них данные в договор, никак внешне не заострила свое внимание на том факте, что эти права установленного международного образца выданы в России, лицу с российским гражданством и соответствующей характерной фамилией. Трудно сказать, что здесь сыграло свою роль, – усталость ли после ночного дежурства, когда человеку по большому счету уже на все и на всех наплевать, или же просто реалии нового времени, когда видеть русского человека, берущего во Франции напрокат автомобиль, стало вполне заурядным явлением, либо и то и другое вместе. В принципе, по большому счету это было уже не важно. Самое главное – Иванов был уверен, что эта квелая дамочка, уже через пять минут после того как она взяла с него 540 евро наличными за трехдневный прокат выбранного им автомобиля и выдала квитанцию, с которой ему теперь предстояло отправиться за этим автомобилем на расположенную рядом со зданием вокзала парковку, не только не будет в состоянии вспомнить, в ожидании конца своей смены, его имя и остальные списанные с прав личные данные, но и вскоре вообще забудет о самом факте его существования.

вернуться

34

Voitures a louer/rent car (фр. англ.) – прокат автомобилей.

Через четверть часа, промчавшись по полусонным бульварам Венсана Ориоля и Огюста Бланки, Олег уже петлял по переулкам четырнадцатого округа, внимательно оглядывая весь встречаемый им на своем пути и редкий еще в этот предрассветный час попутный и встречный автотранспорт и проверяя, не увязалась ли за ним какая-нибудь особо подозрительная единица этого автотранспорта, неожиданно вырулив из какой-нибудь сомнительной темной подворотни.

* * *

Так начался первый день намеченного оперативного мероприятия, целью которого была предварительная идентификация среди жильцов и посетителей дома номер 37 по улице Виталь особы, похожей, по имеющимся описаниям, на некую весьма загадочную, если не сказать вообще полумифическую, то ли мадам, то ли мадмуазель Хелен Мэтью, которой отныне, в устном и письменном общении определенного круга людей, выпала судьба именоваться незатейливым русским именем «Матрена».

Следует сразу сказать, что этот первый день каких-либо мало-мальски обнадеживающих результатов не принес. Во-первых, подрулив после всех своих проверок к нужному дому, Иванов, из-за отсутствия в тот момент свободного пространства у обочины тротуара, не смог сразу припарковаться в наиболее удобном для наблюдения и съемки месте, то есть прямо напротив центрального подъезда, а вынужден был проехать метров на пятнадцать-двадцать вперед и остановиться возле трапециевидного эркера, вытянувшегося на всю высоту фасада здания, совсем недалеко уже от подъезда следующего. Это существенно ограничило возможности наблюдения, так как в этом случае было очень мало возможности четко зафиксировать лица людей, которые, появившись из центрального подъезда, сразу поворачивали и уходили налево.

Поменять позицию и занять наиболее удобное место Олегу удалось лишь часа через три, причем для этого ему пришлось спешно отъехать от дома и, сделав маленький крюк, по параллельной улице Гишар снова вернуться в начало улицы Виталь и только после этого припарковаться на еще незанятое место напротив центрального подъезда нужного ему дома. Дело в том, что движение по улице Виталь было организовано только в одну сторону, а сдавать задним ходом, объезжая еще две стоящие за ним машины, ему не захотелось, чтобы не привлекать к немного странно маневрирующему громоздкому «Рено Эспасу» лишнее внимание со стороны.

К сожалению, и на новом месте улов был небольшой. Может быть, потому, что рабочий день был уже в самом разгаре, но после смены позиции и почти до самой темноты в дом вошли и из него вышли не более десятка женщин различного возраста, ни одна из которых, в общем-то, как бы широко Иванов ни старался интерпретировать сообщенные ему «Мармоном» приметы, не подходила под совокупное описание «Матрены». Олег, тем не менее, на всякий случай с помощью спецтехники зафиксировал каждую из них. Однако ему, как это часто бывает в подобных случаях, уже начало казаться, что, все по тому же закону подлости, искомый им объект вышел из подъезда еще утром, когда он от этого подъезда стоял в чересчур большом отдалении и не смог разглядеть как следует быстро промелькнувшие профили людей, повернувших в противоположную от него сторону. Среди них, кстати, как назло, – он хорошо помнил – были две особы женского пола. Еще непростительней и обидней было бы, если бы «Матрена» покинула дом или в него вошла именно в тот момент, когда он сорвался с места, чтобы, сделав замысловатый и длинный маневр, поменять свою точку наблюдения.

Эти мысли не давали Олегу покоя вплоть до того момента, пока сгущающиеся над городом сумерки не достигли той предельной нормы концентрации, после которой вести какое-либо наблюдение, не говоря уже о съемке, было абсолютно бессмысленно и когда надо было просто-напросто сворачивать лавочку до новых, лучших времен, то есть, иными словами, до завтра.

Между тем надо было принимать решение относительно этого завтрашнего дня. Согласно плану, который был выработан вчера на совещании, Олег после окончания наблюдения, должен был, предварительно еще раз хорошенько проверившись в движении на автомобиле, оставить его на какой-нибудь более-менее приличной парковке возле одной из удобных для него станций метро и затем, на метро же, приехать в посольство, то есть в резидентуру на доклад и для корректировки плана действий на день следующий. Но оперативный работник счел необходимым изменить план, несмотря на то, что его за это могла ждать от начальства порядочная взбучка. Он решил оставить автомобиль здесь, на этом самом месте, напротив нужного подъезда нужного ему дома, с таким расчетом, чтобы завтра первым поездом метро приехать на станцию «Ля Мюет» (что почему-то – он еще не успел выяснить почему – дословно означало «псарня» или «место линьки животных») и, пройдя затем пешком до улицы Виталь, еще затемно, не привлекая к себе излишнего внимания, занять боевую позицию в своем передвижном пункте наблюдения.

* * *

И вот сейчас, на второй день операции, после действительно полученной им вчера за самовольство взбучки, Олег Иванов уже пятый час подряд сидел на заднем сиденье взятого им напрокат «Рено Эспаса», оставленного на ночлег возле дома номер 37, и, практически не отрываясь, вел наблюдение за его центральным подъездом, вернее, за всеми покидающими дом и входящими в него через этот подъезд особами женского пола. Причем слежение это осуществлялось им не напрямую, через затемненные стекла автомобиля (что не давало бы возможности достаточно четко фиксировать отдельные детали и характерные приметы облика наблюдаемых и вообще было бы малоэффективно), а по экрану вполне с виду обычного компьютера-ноутбука, к одному из входов которого был подсоединен не очень длинный – метра полтора от силы, и не очень толстый – в диаметре не более сантиметра, гибкий оптико-волоконный кабель, заканчивающийся миниатюрным объективом примерно того же диаметра.

Объектив этот был прикреплен Олегом к внутренней боковой панели автомобиля с помощью специального фиксирующего устройства, которое одновременно служило поворотным механизмом, позволяющим оперативному работнику автоматически, в дистанционном режиме, перемещать объектив в двух плоскостях. И хотя конструктивно углы вращения поворотного механизма были несколько ограниченны, в данном случае, в пределах установленных зоны и сектора наблюдения, они в полном объеме позволяли этой оригинальной камере слежения осуществлять все необходимое сопровождение заданного объекта. По высоте своей объектив был зафиксирован на полсантиметра ниже уровня верхнего края тонированного бокового стекла, которое Иванову, для обеспечения прямого выхода объектива наружу, пришлось чуть-чуть опустить, оставив небольшую и практически незаметную снаружи небольшую щелочку.

Все дистанционное управление камерой слежения, позволяющее осуществлять перемещения в вертикальной и горизонтальной плоскостях, приближение к объекту съемки и удаление от него, двадцатикратное увеличение отдельных деталей, а также регулировка и изменение режимов изображения на откидном жидкокристаллическом экране – все это осуществлялось с помощью клавиатуры ноутбука, в котором с помощью отдельного пароля и кода активировалась соответствующая специальная программа. Программа эта позволяла также, помимо непосредственно наблюдения за объектом или объектами, осуществлять их цифровую видеозапись сразу на жесткий диск компьютера, с возможностью параллельного дискретного покадрового просмотра записываемого изображения.

Это компьютерное устройство, представляющее собой одно из самых свежих достижений российской научно-технической мысли и являющееся совместным детищем двух соответствующих закрытых НИИ, несмотря на свой вполне заурядный вид обычного серийного ноутбука, с полным основанием относилось (так же, как и подсоединяемый к нему оптико-волоконный кабель с объективом) к категории специальной оперативной техники и, в случае возможного захвата оперработника спецслужбами страны пребывания, могло стать конкретным вещественным доказательством его принадлежности к деятельности, «несовместимой со статусом дипломатического сотрудника». Именно подобная перспектива и была основной причиной первоначального скептического отношения резидентурского начальства к предложению об организации наблюдения за «Матреной» и ее видеосъемке, поэтому сейчас вся ответственность не только за возможный провал, но и за любую нештатную ситуацию, могущую в ходе этого наблюдения возникнуть, полностью ложилась на плечи человека, данное предложение сделавшего и на его принятии настоявшего.

Сам же человек, настоявший на принятии этого решения, в настоящий момент сидел на заднем сиденье темно-синего «Рено Эспаса» и, неторопливо жуя купленный им по дороге в ночном бистро и бывший некогда горячим бутерброд с ветчиной и плавленым сыром под странным названием «крок мсье», внимательно смотрел на мерцающий экран ноутбука, поставленный им на специально для этой цели сложенное пополам, в виде столика, центральное заднее сиденье автомобиля. Вчера Олег весь день с утра до вечера просидел в машине голодным: ему впервые выдали на задание такую спецтехнику, с которой он раньше был знаком только в самом общем плане, и поэтому он не счел для себя возможным отвлекаться от работы какими-либо посторонними занятиями. Но за тот вчерашний день он так хорошо натренировался бегать пальцами по клавиатуре компьютера, мгновенно меняя расстояния до объектов наблюдения, их углы обзора и ракурсы, что сегодня уже мог позволить себе, не прекращая слежения за подъездом, попутно немного заморить червячка.

В принципе, сегодня день складывался немного удачней, чем вчера. Иванов, еще в практически полной темноте забравшись в свой автомобиль, находящийся теперь в наиболее удобной для обзора точке, и заранее подготовив и развернув спецтехнику, с самого раннего утра организовал непрерывное наблюдение за нужным подъездом и ближайшими подходами к нему. Не было, в общем-то, проблем и с фиксацией выныривающих из подъезда обитателей, вернее, обитательниц дома – в видеотеке ведущего съемку оператора только за сегодня фигурировало уже около дюжины представительниц прекрасного пола. Одна беда – ни про одну из них Олег не мог сказать с достаточной степенью уверенности, что это именно та особа, в одной компании с которой «Мармон» недурно повеселился в прошедшую субботу и которая сообщила ему нечто такое, из-за чего сейчас, уже второй день подряд, обкатывается на практике новейшее техническое достижение отечественных разработчиков-умельцев.

Нет, если ориентироваться на предполагаемый возраст, то на «Матрену», в общем-то, тянула добрая половина всех тех женщин, которые уже успели промелькнуть перед бдительным оком наблюдающего. Но когда наступал черед сопоставления остальных характерных примет и черт, то тут уже начинали возникать некоторые неувязки. Правда, надо заметить, дважды у Олега мелькнули кое-какие сомнения: он потом, когда эти дамы уже исчезли из поля его зрения, даже еще некоторое время по нескольку раз ретроспективно прогонял на экране их покадровые изображения. Обе они подходили, во-первых, по росту – метр семьдесят, судя по описанию «Мармона», который в этом случае не должен был ошибиться: маленьким мужчинам, как Иванов уже заметил, свойственно почему-то очень точно фиксировать антропометрические данные женщин выше их ростом. Во-вторых, по общей комплекции и по размеру обуви – нетипичный тридцать восьмой, и, что самое главное – их, в отличие от всех остальных объектов съемки, можно было, пусть и с некоторой натяжкой, назвать привлекательными, симпатичными и даже яркими, что являлось, в принципе, одной из главных характеристик, данных «Мармоном» «Матрене». Но, как назло, одна из них была явная брюнетка с карими очами, в то время как требовалась дама с волосами темно-рыжего, даже скорее медного цвета и с глазами какого-то такого серовато-зеленовато-голубого, но не более темного оттенка. Другая же, будучи шатенкой (что, в общем-то, можно было еще хоть как-то притянуть), носила слишком короткую стрижку по сравнению с описанной и к тому же отличалась слегка вытянутым носом, причем довольно своеобразного, немного утиноподобного очертания, между тем как в случае с «Матреной» речь должна была идти о носике маленьком, аккуратном, немного вздернутом, но все же правильной формы. Правда, что касается волос, то тут, конечно, можно было допустить и парик, почему нет. А с другой стороны, если следовать до конца этой логике, почему бы тогда не допустить и пластику – это уже что касается носа, и цветные контактные линзы для глаз. Тут, раз начав, можно дойти до самых фантастических и нелепых предположений. Нет, все-таки правы были Минаев и Бутко: сейчас он, как идиот, прогоняет всех через один шаблон, чтобы к концу дня бог весть до чего додуматься, а потом вдруг выяснится, что «Мармон» действительно чего-то там спьяну напутал либо же не сумел как следует ее рассмотреть или описать то, чего рассмотрел.

И все же... все же самое главное было то, что при появлении этих двух, весьма приблизительно и относительно похожих на искомый объект симпатяшек, не говоря уже обо всех остальных относительно непохожих на него несимпатяшках, Олег не почувствовал абсолютно никаких интуитивных внутренних подсказок или импульсов, которые могли бы ему, даже не на подсознательном, а на самом что ни на есть примитивном животном уровне дать понять, что этот самый искомый объект перед ним как раз сейчас и находится. Не екнуло как-то глухо сердечко, не участился, как бы ни с того ни с сего пульс, не пробежали внезапно мурашки по коже. Наоборот, внутренние датчики его организма продолжали работать в обычном, спокойном и непотревоженном режиме. Может быть, действительно вся эта затея была изначально обречена на провал и являлась пустой тратой сил и времени?

Дожевав последний кусок своего «крок мсье» и машинально смахнув с брюк несколько упавших на них хлебных крошек, Иванов оторвал на пару секунд глаза от экрана компьютера, и, расставив руки в сторону и сведя лопатки, сладко потянулся, разминая таким незамысловатым образом свое уставшее за несколько часов однообразного сидячего положения тело. Через несколько мгновений его взгляд вновь вернулся на тускло мерцающий квадрат экрана, и в этот момент он внезапно и резко вздрогнул, как будто сквозь него прошел мощный электрический разряд. Спустя сотую, даже тысячную долю секунды, разведенные в сторону руки уже лежали на клавиатуре компьютера, а указательный палец правой руки вонзился в кнопку с изображенным на ней значком звездочки, переводя систему видеонаблюдения в режим «запись». Пальцы левой руки тоже уже бегали по другим нужным кнопкам, мгновенно корректируя высоту и угол съемки и увеличивая изображение объекта на экране. Наверняка, хотя Олег вряд ли отдавал себе в этом отчет, у него в этот момент и участилось сердцебиение, и поползли по коже мурашки, так как сейчас перед собой на экране он видел весьма броскую, стройную, хотя и не худую женщину лет тридцати пяти, чуть выше среднего роста, в элегантном, немного расклешенном манто нежного персикового цвета, с роскошной шапкой огненно-медных волос, уложенных в стиле шестидесятых годов, совсем как на недавно виденной им рекламе стрижек знаменитого парижского салона «Люси Сен Клер».

Отпустив массивную входную дверь, которая медленно и плавно возвращалась за ее спиной в свое исходное закрытое положение, женщина уже делала шаг на тротуар с нижней ступеньки невысокого подъездного крыльца. В этот момент она, по всей видимости, не могла даже предположить, что за затемненными стеклами стоящей как раз напротив нее на проезжей части темно-синей махины «Рено Эспаса», невидимый ею симпатичный молодой человек поочередно и немножко судорожно нажимая на кнопки со значками направленных вверх и вниз стрелочек, то отдалял объектив своей замысловатой камеры, чтобы полностью поймать в кадр наблюдаемую им прямо перед собой фигуру, то приближал его, фиксируя отдельно, крупным планом, сначала лицо ее, потом руки, потом ноги, потом ступни ног, в бежевых туфельках-лодочках, немного для женщины ее роста нестандартного – тридцать восьмого размера, на не очень высоком каблуке.

Сделав еще пару шагов вперед, женщина внезапно остановилась, открыла свою сумочку кремового цвета и оригинальной конусообразной формы, с как бы захлестнутыми один на другой краями, и, пару секунд пошарив в ней, достала оттуда ключи от автомобиля и какой-то небольшой прямоугольный листок плотной белой бумаги, очень напоминающий визитную карточку. Иванов, максимально приблизив к себе на экране руки объекта и убедившись, что это действительно была визитная карточка, тут же быстро переместил объектив на сумочку, вернее, на угол ее захлестнутого сверху края, который заканчивался магнитной защелкой в виде треугольной металлической пластинки серебристого цвета, с тиснеными на ней по вертикали шестью небольшими буковками. И хотя, несмотря на двадцатикратное увеличение, выдавленное на пластинке слово прочитать было очень сложно, Олег сразу узнал логотип фирмы «Тексье» и улыбнулся: по словам его, весьма наблюдательного по части женских аксессуаров, агента, на злополучной вечеринке по случаю 15-летнего юбилея журнала «Ливинг Франс» Хелен Мэтью тоже была с сумочкой «Тексье», хотя и иной, квадратной формы, и другого, небесно-голубого цвета.

Пальцы поднаторевшего за два дня в работе на хитроумной аппаратуре оператора уже более уверенно и спокойно, чем каких-то несколько мгновений назад, передали нужным кнопочкам команду на переход от крупного к общему плану снимаемого объекта, плавно возвращая на монитор ноутбука изображение во весь рост женщины в персиковом манто, внимательно рассматривающей слегка зажатую ею за уголок, между большим и указательным пальцами левой руки, визитку.

И в этот момент случилось нечто непредвиденное. Очередной резкий порыв не на шутку разгулявшегося в тот день осеннего ветра, причем предпочитающего нападать внезапно, исподтишка, вырвал из холеной ручки медноволосой дамы маленький плотный прямоугольник и, несколько раз крутанув его в воздухе пропеллером, понес прямо под колеса стоящего на обочине темно-синего «Рено Эспаса». Дама, не ожидав такого поворота событий, всплеснула запястьями и тут же устремилась вперед, вслед за так бесцеремонно отнятым у нее и все более отдаляющимся носителем какой-то, по всей видимости, достаточно важной информации.

Олег Иванов, замерев, с ужасом следил за стремительно надвигающимся прямо на него и на экране компьютера, и в объективной реальности – за правым боковым стеклом автомобиля – одушевленным и весьма возбужденным предметом его непосредственного интереса. Казалось, что с момента, когда этот предмет сделал первый шаг в его сторону, прошла целая вечность, хотя на самом деле речь могла идти лишь о каких-то долях секунды. И этих долей секунды оперативному работнику хватило на то, чтобы, резко выйдя из состояния прострации, почти одновременно левой рукой опустить вниз верхнюю, откидывающуюся назад часть корпуса ноутбука с вмонтированным в нее жидкокристаллическим экраном, который своим предательским мерцанием мог привлечь внимание чересчур приблизившегося к машине человека, а правой – нажать кнопку электрического привода стеклоподъемника, ликвидируя сантиметровый зазор между металлическим порогом крыши автомобиля и его чуть опущенным правым задним боковым стеклом – зазор, который был незаметен на расстоянии десяти и даже пяти метров и на который нельзя было не обратить внимания с более близкой дистанции, что, в свою очередь, дало бы возможность заметить и маленький кружок объектива, темнеющий чуть сзади и сбоку, недалеко от прямого угла оконной рамы задней правой автомобильной дверцы.

К счастью для оперативного работника, инстинктивно вжавшегося, насколько это было возможно, в спинку своего сиденья (что вряд ли спасло бы его от обнаружения, вздумай любой человек, даже самый подслеповатый, приблизив глаза к стеклу, заглянуть внутрь салона), подошедшая к его машине дама была полностью поглощена совсем другим занятием, а именно: поисками вырванной у нее из рук и унесенной ветром куда-то сюда, к колесам этой самой машины, визитной карточки. По тому как дама, несколько раз нагнувшись, заглянула, по всей видимости насколько смогла, непосредственно под днище его «Рено Эспаса», а затем выпрямившись и оглядевшись по сторонам, как бы в поисках какой-то помощи со стороны, которой ей так и не суждено было дождаться, расстроенно всплеснула руками и неслышно для него произнесла что-то, как ему показалось, не очень благозвучное, Олег понял, что искомый предмет находится вне пределов ее досягаемости. Он напряженно ждал, что же придет на ум этой, по словам «Мармона», довольно экспансивной и импульсивной особе (а у него уже не было практически никаких сомнений в том, что перед ним сейчас находится та самая Хелен Мэтью, которая и стала источником взбаламутившей парижскую резидентуру информации) и каких действий от нее можно в данной ситуации ожидать. Но уже буквально через несколько секунд самый, пожалуй, на тот момент озабоченный сотрудник данной резидентуры, успевший получить за это время в свою кровь вплеск изрядной дозы адреналина, с облегчением увидел, как эта импульсивная особа, раздраженно махнув рукой и закинув на плечо свою элегантную кремовую сумочку, быстрым шагом перешла дорогу и приблизилась к припаркованному на противоположной стороне улицы новенькому «Ниссану Микра» серебристо-перламутрового цвета. Спустя еще несколько мгновений, открыв дверь машины (модель которой пользовалась в последнее время все большей популярностью у парижан, и прежде всего парижанок, в силу как своего изысканного дизайна, так и компактных габаритов, а следовательно, маневренности, что было чрезвычайно важно при движении в условиях плотного городского потока), она небрежно бросила сумочку на соседнее сиденье, включила зажигание и, резко нажав на газ, сорвалась с места и буквально тут же исчезла за первым правым поворотом, за которым начиналась улица Массне.

Олег Иванов, уже пряча в карман ручку и записную книжку, в которой он быстро пометил номер скрывшегося из вида «Ниссана», шумно выдохнул скопившийся у него в легких за последние две-три минуты избыток воздуха и, как-то сразу обмякнув, немного сполз вниз по велюровой обивке и, разведя колени в стороны, слегка развалившись и откинув назад голову, замер в неподвижной позе на своем заднем сиденье. Правда, это состояние расслабленности длилось очень недолго. Буквально через десять-двадцать секунд он снова с сосредоточенным видом и в собранной позе склонился над возвращенным им в раскрытое состояние экраном ноутбука и в покадровом режиме отыгрывал назад зафиксированный им чуть ранее в цифровой памяти компьютера небольшой эпизод чужой частной жизни под названием «утренний выход из дома на улицу». То уменьшая, то увеличивая изображения каждого вновь появляющегося на мониторе кадра и придирчиво сравнивая предстающие его взору детали, элементы и характерные особенности фигуры, лица, одежды, макияжа, всего внешнего облика запечатленной персоны с полученными от «Мармона» описаниями, Олег еще и еще раз убеждался в том, что укатившая в перламутровой «Микре» дама является не кем иным, как той самой «Матреной», попавшей с легкой руки вышеупомянутого «Мармона» в оперативную разработку российской внешней разведки. Значит, агент ничего не напутал и не соврал: женщина, представившаяся ему как Хелен Мэтью, действительно проживала в доме номер 37 по улице Виталь или, по крайней мере периодически, его посещала, оставаясь там на ночь. Таким образом, первый шаг в ее установке, с божьей помощью, был сделан. Эх, сейчас бы сделать еще и второй – выяснить, постоянно ли она проживает в этом доме и как давно. Но как это осуществить – вот вопрос.

В это время боковым зрением, через затемненное стекло машины, Иванов увидел, что дверь подъезда снова распахнулась и на крыльце медленно появилась худощавая и невысокая фигура мужчины, в коротковатом светлом плащике и темном берете, и за ним тут же, следом, правда, не вышла, а только наполовину выглянула наружу фигура женская, еще ниже его ростом, но только значительно полней. Олег мгновенно, снова, почти автоматически работая обеими руками, с помощью компьютера перевел камеру в режим «слежение» и одновременно немного, всего на сантиметр или, от силы, на полтора, опустил вниз все то же правое боковое заднее стекло. Приблизив к себе изображение о чем-то оживленно беседующей на крыльце подъезда пары, он, прежде всего, сконцентрировал свое внимание на фигуре женщины, облик которой показался ему чем-то знакомым. Точно, он вспомнил: вчера эта же самая толстая мадам с жиденькими соломенными волосиками, подобранными сзади в пучок, в длинном вязаном жакете где-то в обед покидала этот же подъезд в накинутом на плечи пальто, и спустя минут сорок ускоренным шагом в него возвращалась, неся с собой какой-то небольшой сверток. А не «консьержит» ли она в этом самом подъезде? Очень даже похоже.

Тем временем господин в беретке, который, как оказалось при ближайшем рассмотрении, был в весьма преклонных летах, видимо, посчитав, что он уделил уже достаточно внимания своей словоохотливой собеседнице, вежливо с ней распрощался и, осторожно спустившись с крыльца, неторопливо направился к стоящему прямо перед массивным темно-синим «Рено Эспасом» старенькому белому «Опель Кадетту». Забравшись в машину, он некоторое время (чересчур долгое, по мнению сидящего в «Рено» оперработника), непонятно чем занимаясь, проковырялся в салоне и затем, заведя, наконец, свой «Кадетт», осторожно, как это обычно делают или еще неопытные, или слишком старые водители, тронулся с места и не спеша покатил в сторону авеню Поля Думе. Дама, с которой он перед этим разговаривал, все это время стояла на крыльце и внимательно наблюдала за действиями своего недавнего собеседника, а в момент его трогания с места даже помахала ему рукой, что, впрочем, водителем «Опеля» было, по всей видимости, полностью проигнорировано.

Проводив взглядом скрывшуюся за плавно закрывающейся массивной дверью полную фигуру в вязаном жакете, Олег Иванов с задумчивым видом, медленно и даже как бы механически опустил палец на кнопку пуска и погасил мерцающий блеск экрана, погрузив при этом в темноту порядком поднадоевшие ему уже за эти два дня очертания центрального подъезда дома номер 37 по улице Виталь; затем так же медленно опустил вниз откинутую верхнюю часть корпуса ноутбука и, наклонившись вперед, оперся локтями на колени и прислонился лбом к задней части спинки расположенного перед ним сиденья. Надо было немного осмыслить происходящее. Итак, в принципе, свою основную миссию он выполнил. Пресловутая «Матрена» им в конечном итоге обнаружена, опознана и зафиксирована в самых разнообразных видах и ракурсах. Предполагать, что из этого подъезда может в дальнейшем появиться дама, еще больше подходящая под имеющееся описание, было бы наивно и глупо. Следовательно, по всем законам жанра, надо было поскорее перебираться на переднее сиденье и, внимательно оглядевшись по сторонам, делать отсюда ноги, а точнее, приводить в движение колеса уже и так достаточно примелькавшегося на этом месте громоздкого темно-синего минивэна. Но Олег по-прежнему медлил. У него в мозгу сейчас, словно какие-то занозы, засели и неуемно свербили две не дающие покоя мысли.

Первая из них была связана с маленьким прямоугольным кусочком плотной белой бумаги, который предположительно находился в данный момент под днищем его «Рено». Пусть это с точки зрения последующей разработки «Матрены», и мог, весьма вероятно, быть абсолютно никчемный предмет, тем не менее, нельзя было исключать возможности того, что от него в дальнейшем могла потянуться какая-нибудь интересная ниточка.

Вторая мысль была посложней и посерьезней, и на нее Иванова навела «нарисовавшаяся» несколько минут назад на крыльце подъезда его предполагаемая консьержка. А что, если попытаться вступить с ней в контакт и, направив диалог в нужное русло, выудить какие-нибудь новые, дополнительные сведения о недавно покинувшей дом медноволосой дамочке в персиковом манто. Разумеется, с одной стороны, все это пахло засветкой. А с другой, чем черт не шутит? В принципе, он, конечно, не имел права не только идти на такой рискованный самовольный поступок, но и даже думать о нем. Подобные мероприятия осуществлялись только после получения соответствующей санкции и предварительной тщательной проработки всех деталей операции, и прежде всего «легенды» проводящего ее оперативного работника. За инициативные же подобные действия обычным нагоняем, который он вчера получил от начальства за то, что оставил машину здесь, возле дома, в этом случае уже вряд ли можно было бы отделаться. За такие вещи могли взгреть так, что мало не покажется. Но Олег уже почувствовал азарт, даже не азарт, а скорее кураж, какую-то внутреннюю убежденность в том, что надо рискнуть, попробовать, ковать железо, пока оно горячо, а там – будь что будет, победителей не судят. Самая главная проблема сейчас заключалась в том, что для того, чтобы гладко вступить в контакт и успешно из него выйти, нужна какая-то более-менее правдоподобная легенда и предлог.

Он на полную мощь включил свой мозговой процессор, которому предстояло поработать не только очень интенсивно, но еще и в ускоренном режиме в поисках наиболее подходящих зацепок и поводов для предстоящего контакта. В голове молодого разведчика замелькал какой-то калейдоскоп неупорядоченных разрозненных мыслей, воспоминаний, догадок, фрагментов чего-то уже виденного и того, чего он никогда и ни при каких обстоятельствах, даже при всем своем желании, не мог увидеть.

Внезапно бурный поток сознания приостановился. Олег вспомнил, что вчера, после обеда, к дому подъезжал небольшой мебельный фургончик, из которого двое грузчиков выгружали и заносили в подъезд какие-то длинные прямоугольные коробки. Ну что ж, конечно, не бог весть что, но, на худой конец, на безрыбье, может, и пригодится. Сразу же, по цепочке, он вспомнил, что незадолго до этого полная дама, определенная им как консьержка, вернулась в дом после своего сорокаминутного отсутствия. Стоп. Стоп, стоп, стоп. Иванов снова включил ноутбук и стал вытаскивать из его бездонной памяти сделанные вчера записи. Благодаря цифровой индикации времени на каждом отдельном кадре найти необходимые моменты съемки было несложно. С помощью нехитрых манипуляций кнопками со значочками + и – он остановил на экране кадр, зафиксировавший уже довольно близко подошедшую к объективу невысокую пожилую женщину с подобранными сзади в пучок жиденькими соломенными волосиками, в длинном жакете толстой вязки и с накинутым на плечи старомодным коричневым пальто. Олег максимально увеличил и без того достаточно крупный кадр, запечатлевший в три четверти оборота лицо объекта съемки, и, приглядевшись, заметил, что на правой щеке женщины, ближе к уху и сползая на шею, виднеется красноватое пятно вытянутой, неровно-продолговатой формы. Аллергия? Похоже.

Иванов медленно и задумчиво выключил компьютер и, повернув голову в сторону затемненного окна, сосредоточенно нахмурился. Он просидел в такой неподвижной позе около двух минут, затем, по всей видимости, приняв в голове какое-то решение, коротко вздохнул и начал четкими быстрыми движениями демонтировать свою незамысловатую систему видеонаблюдения. Через десять секунд смотанный оптико-волоконный кабель и крепежное устройство исчезли в соответствующих отсеках футляра ноутбука, и весь комплект последним движением руки, застегнувшим молнию этого самого футляра, был приведен в исходное походное положение.

После этого Олег, передвинувшись влево, к двери, которая выходила непосредственно на проезжую часть, некоторое время потратил на внимательное изучение обстановки на улице вокруг его автомобиля и затем, выбрав наиболее, по его мнению, подходящий момент, не надевая плаща и шляпы, потянул на себя защелку двери и быстро, хотя и осторожно, выскользнул наружу. Оказавшись на улице, он еще раз оценил ситуацию. Прохожих, которые могли бы заметить его появление, поблизости, на противоположной, четной стороне улицы, не наблюдалось. Внушительная высота кузова машины – почти 170 сантиметров – достаточно надежно скрывала его от любопытных взоров и со стороны нечетной. Самое главное, помещение для консьержки, если оно и было в доме, как он предполагал, совершенно точно не имело выхода наружу – все окна первого этажа принадлежали явно жилым квартирам. Следовательно, самый добросовестный по определению наблюдатель за тем, что творилось на улице, возле дома, был объективно лишен возможности такого наблюдения. Сев на место водителя, Олег завел двигатель и медленно подал автомобиль метров на семь-восемь вперед, на место, где до этого ютился белый «Опель Кадетт».

Снова выйдя наружу и стараясь осуществлять все свои действия спокойно, естественно и непринужденно, продолжая вместе с тем внешне незаметно, но очень внимательно наблюдать за тем, что творится у него по сторонам, он подошел к хвостовой части машины и, открыв заднюю откидную дверь, стал неспешно перебирать лежащие в багажном отсеке предметы. Внезапно (и, как могло показаться со стороны, совершенно непроизвольно) с новым, на этот раз не очень сильным, порывом ветра из открытой задней двери минивэна вылетел небольшой белый листик бумаги, предусмотрительно заранее приготовленный ковыряющимся в багажнике водителем и зажатый им до поры до времени в своей руке. Листик этот отлетел не очень далеко – метра на два – два с половиной назад и упал на проезжей части, в месте ее соприкосновения с невысоким тротуарным бордюром. Водитель «Рено», якобы заметив это, неторопливо повернулся, подошел к месту падения своей бумажки и, нагнувшись, поднял ее. Одновременно с этим он зафиксировал, правда, чуть дальше, чем предполагал, – очевидно, причиной тут был все тот же последний порыв ветра – еще один маленький белый прямоугольник, также лежащий на проезжей части, правда, не рядом с тротуаром, а где-то метра на два в сторону от него. Сделав еще несколько шагов в сторону оброненной «Матреной» визитки, Олег небрежно поднял и ее и, повернувшись, так же неторопливо и спокойно снова вернулся к своему «Рено». И это было сделано вовремя, так как именно в этот самый момент на месте ночной стоянки минивэна, там, где еще секунду назад лежал белый прямоугольник визитки, с каким-то скрежетом затормозив, остановился серебристый 307-й «Пежо», буквально пару мгновений до этого повернувший с улицы Пасси. Олег, опять уткнувшись в свой багажный отсек и не оборачиваясь, услышал, как хлопнула закрывающаяся дверь соседней машины и по мостовой по направлению к дальнему подъезду дома номер 37 легко процокали женские каблучки. Дав даме возможность удалиться на достаточное расстояние, он захлопнул заднюю дверцу, сел на переднее сиденье водителя, снова вздохнул, но на этот раз гораздо более облегченно, и, заведя мотор, через пару секунд скрылся из виду за первым левым поворотом.

Отъехал он, правда, не очень далеко. Свернув на авеню Поля Думе, Иванов выскочил затем на улицу Пасси, движение по которой также было организовано в одном направлении, и, найдя свободное место на ее нечетной стороне, припарковался метрах в ста от начала все той же улицы Виталь, совсем недалеко от дома, за которым он еще каких-то десять минут назад вел свое наблюдение.

Заглушив мотор, Олег первым делом вытащил из кармана пиджака подобранный им чуть ранее небольшой белый прямоугольничек и принялся его внимательно разглядывать. Это была визитная карточка какого-то китайского ресторана под названием «Лун Ван», расположенного, судя по указанному адресу, за Сеной, на юге, в тринадцатом округе, в райончике, известном под названием «Чайна-таун». Название ресторана было выдавлено в центре карточки золоченым тиснением двумя китайскими иероглифами и продублировано латинским шрифтом. В общем и целом визитка как визитка, ничего особенного. Правда, на обратной ее стороне был изображен написанный уже от руки шариковой ручкой еще какой-то иероглиф и рядом с ним стояли нацарапанные той же ручкой несколько ровных палочек. Иванов хмыкнул: ясности в дело оперативной разработки бывшей обладательницы этой карточки ее находка явно не добавляла, скорее наоборот – сразу начинали возникать новые вопросы. Ну а, в принципе, разве не этого следовало ожидать? Вопросов сейчас, на первых порах, с каждым новым шагом будет появляться гораздо больше, чем ответов; сомнений больше, чем уверенности.

Олег вздохнул, снова засунул визитку в карман пиджака и потянул на себя защелку дверной ручки. Выйдя из машины, он открыл следующую боковую левую дверь, достал лежащие на заднем сиденье шляпу и плащ, не спеша надел их, одновременно внимательно оценивая складывающуюся вокруг него на улице обстановку, затем взял лежащий на том же сиденье ноутбук, повесил его на левое плечо и, захлопнув дверь машины, размеренным неторопливым шагом отправился в сторону улицы Виталь.

Чтобы дойти до нужного дома номер 37, ему должно было понадобиться три, максимум – четыре минуты. Значит, у него есть всего три, от силы четыре минуты для того, чтобы слепить в голове более-менее пригодную легенду и обоснование всех своих последующих действий. Олег намеренно и сознательно поставил себя в такие жесткие условия. Оперативный работник знал, что если бы он решил все тщательно обдумать, набросать и проанализировать различные варианты возможного развития событий, не спеша, в относительно спокойном и комфортном положении, сидя в машине, то потратил бы на это уйму времени и, в конце концов, вполне вероятно, нашел бы гораздо больше доводов против самой идеи идти на контакт с консьержкой, чем за нее. «Так трусами нас делает раздумье, и так решимости природной цвет хиреет под налетом мысли бледным, и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия»[35] – мгновенно промелькнули у него в голове столь любимые и часто повторяемые им строки из монолога так и не сыгранного им в свое время в студенческом театре МГУ известного датского принца. Нет, пока кураж еще есть, пока он не убит, не задавлен размышлениями, надо идти – импровизация в этом случае может оказаться гораздо эффективней самых тщательных домашних заготовок.

* * *

Полная женщина, с волосами цвета соломы, подобранными сзади в аккуратный пучок, сидела на невысоком, видавшем виды креслице в небольшом закутке, примостившемся в вестибюле центрального подъезда дома номер 37 по улице Виталь, слева, сбоку, почти напротив лифта и рядом с небольшой пятиступенчатой лесенкой, ведущей к коридорам первого этажа здания. В закутке, кроме кресла, находился еще небольшой квадратный столик, на котором стоял маленький переносной телевизор. Звук телевизора был приглушен, и хотя на его экране мелькали какие-то изображения, внимание женщины было приковано не к нему, а к зажатым в ее пальцах длинным спицам, которые раз за разом, отработанными движениями, методично прибавляли новые петли и ряды к лежащему у нее на коленях и уже достаточно внушительному фрагменту вязанья.

В самый ответственный момент перехода к новому элементу рисунка она услышала звук открывающейся входной двери, которая затем плавно и почти бесшумно, благодаря прикрепленному к ней сверху пружинному амортизатору, закрылась за очередным вошедшим в подъезд и пока еще невидимым ей персонажем. Через несколько мгновений в оконном проеме, который был проделан прямо в двери, закрывающей вход в эту маленькую комнату, причем почти на половину ее длины, появилась тень вошедшего персонажа.

Консьержка, оторвав взгляд от своего рукоделья, перевела его на оконный проем и увидела в нем довольно симпатичного молодого человека, в приличном сером плаще и шляпе и с какой-то плоской прямоугольной сумкой, висевшей на его левом плече. На лице молодого человека светилась искренняя приветливая улыбка.

– Мадам! – почтительно произнес молодой человек и улыбнулся еще приветливей и шире.

– Мсье, – с гораздо меньшим энтузиазмом, почти ничего не выражающим тоном ответила женщина по другую сторону окна и снова опустила глаза на спицы. – Вы кого-то ищете?

– Не кого-то, а чего-то, – снова поймав на себе взгляд женщины, который на этот раз носил уже некоторый вопросительный оттенок, молодой человек тут же поспешил добавить: – Я заранее прошу прощения за свой, наверное, немного глупый вопрос, но не могли бы вы мне подсказать, в вашем доме никто, случайно, не сдает квартиру?

– Во-первых, это не мой дом. Лично я живу на улице Гишар.

– О, почти соседи. А я на улице Фостен Эли.

– На Эли? А в каком доме? Уж не во втором ли? Там у меня живет подружка, мадам Бонвен. Такая... болтушка, с крашеными волосами и длинным носом, который она любит совать везде, куда только можно.

– Нет, я живу в... одиннадцатом.

– Это в конце улицы, что ли, рядом с угловым?

– Точно.

– Нет, там никого не знаю. – Женщина, освобождая чуть застрявшую шерстяную нить, потянула клубок, лежащий в маленькой плетеной корзиночке возле ее ног. – Так, значит, вы квартиру не себе ищете?

– Себе. Я немного неправильно выразился. На Эли я не живу, доживаю. Срок аренды заканчивается через пару месяцев. Вчера вот прохожу мимо вашего... то есть этого дома, смотрю: мебельный фургон стоит, чего-то загружают, подумал, может, съезжает кто.

– А-а. Это не загружали, наоборот, сгружали. Панели какие-то. На пятом этаже, в семнадцатой, ванную комнату переоборудовать затеяли. Все людям неймется.

– М-м. Жаль, – молодой человек сокрушенно вздохнул и опустил голову.

Консьержка внимательно посмотрела на него и продолжила накидывать друг на дружку свои петли.

– Что-то вы каким-то странным способом жилье себе ищете. Так ноги сотрешь, по домам-то ходить. Сейчас вон все в компьютерах в своих всё себе ищут. Или, на худой конец, в прессе. Газету-то не пробовали полистать, эту вот, как же ее...

– «Частник – частнику»?

– Ну да.

– Пробовал. Я все уже перепробовал. В этой газете из двадцати страниц – девятнадцать с половиной занимает колонка «сниму». А по тем телефонам, что на остальной полстранице, вежливо отвечают, что квартира сдана еще неделю назад, то есть когда номер еще даже не верстался.

– Интересно.

– Еще как. Вы, наверно, с этой проблемой последнее время не очень близко сталкивались. А мне вот пришлось побегать, покрутиться. Сейчас по объявлениям квартиру в Париже снять просто невозможно. А в агентство идти, так с тебя там три шкуры сдерут. Залог сразу заплати, двухмесячную оплату квартиры и услуги агентству, а это ни много, ни мало еще трехмесячная оплата.

– Да, посредники сейчас все захватили. Это прямо бедствие какое-то. Никто работать не хочет. Всем бы только купить чего-нибудь по дешевке да перепродать. На рынок пойдешь – одни перекупщики. И чем торгуют? Сплошной импорт. Помидоры из Алжира, яблоки из Аргентины. И еще стоят, нахваливают: вон они какие у нас ровные, гладкие, ни одной червоточинки. Правильно – сплошная химия, даже черви есть отказываются. А я вот помню в детстве, поедешь на лето под Тулузу, к деду с бабкой. Какие у них яблочки, м-м... румяные, наливные. А вкус. Где все это сейчас?

вернуться

35

У. Шекспир. «Гамлет», акт 3, сцена 1 (перевод М. Лозинского).

Молодой человек с немного смущенной улыбкой пожал плечами: не знаю.

– А я вам скажу. Перекупщики все скупают, и куда все девается – непонятно. А я так думаю – специально все гноят. Чтобы на импорт цены высокие держать. Или вон передачу недавно показывали. Рыбаки бретонские ловят в Атлантике тунец. Так вот, они еще в порт не вошли, а весь улов, на корню, уже скуплен каким-то кооперативом. Тот на берегу, сразу, тут же перепродает его другой шарашке. И пошло, поехало. До Парижа каких-то двести миль, а в цепочке аж целых семь посредников. Вот и получается, что если рыбаки свой улов первому из них продали по евро за килограмм, то мы с вами здесь за тот же килограмм выкладываем уже семь, а то и все десять.

Олег сочувственно выслушав этот взволнованный монолог, сокрушенно вздохнул: да, куда катимся?..

Консьержка снова подняла на него взгляд и уже более доброжелательно спросила:

– А вы не из студентов случайно? А то в таких домах квартирки-то, они ведь не из дешевых.

– Я знаю. А что поделаешь. Как говорится, коли нет простых дроздов, будем есть певчего[36].

– Наоборот, – засмеялась дама со спицами.

– Да нет, именно так, – в тон ей улыбнулся симпатичный молодой человек в сером плаще. – О дешевом жилье сейчас вообще лучше и не мечтать. Хотя и из дорогих тоже, естественно, не всякое по карману. Вы, в общем-то, почти угадали. Я уже, правда, не студент, но тоже по научной части.

– А откуда приехали? Я что-то по акценту как-то...

– Из Чехии.

– Из Чехии?

– Из Праги.

– Никогда не бывала. Красивый город?

– Очень. Я так по нему скучаю. Хорошо хоть не так долго осталось. Уже меньше года. Я по линии «Серека» здесь.

– «Серека»? А что это такое?

– Научно-исследовательский центр по проблемам профессиональной квалификации. С его сертификатом я потом смогу открыть кафедру в Пражском медицинском.

– А вы врач?

– Да, аллерголог.

– Аллерголог? – Вязанье и спицы опустились в корзиночку, и Олег увидел перед собой уже полный фас своей собеседницы. – Вот это сюрприз. Вас мне сам бог послал. Посмотрите. – Женщина повернулась к нему своей правой щекой. – Видите? И вот такая гадость последние два года. Периодически, раз в три месяца, ни с того ни с сего, и – недели на три минимум, а то и на все четыре. Обратилась тут как-то сдуру к одному – на улице Пасси практикует. Так он мне – ничего не поделаешь, это болезнь века. Экология. Нервы. Выписал какую-то вонючую присыпку и – до свидания, следующий, проходите. И поди ему плохо: вылечил, не вылечил, а восемьдесят процентов из страховой кассы за визит получил, и доволен. А с нас, пенсионеров, каждый месяц туда взносы сдирают, чтоб таких вот шарлатанов содержать.

– Это я с вами согласен на сто процентов, – поддержал ее молодой аллерголог. – Абсолютно дилетантский подход. Даже смешно слушать. Что значит, экология. Что значит, нервы. Мной лично... вместе с коллегами... разработана новейшая система диагностики, так там описаны признаки и симптомы более тысячи аллергенов. Вы только представьте себе – более тысячи! А в этом недуге ведь что самое главное? Верно определить раздражитель. А не определил, так что мажь присыпками, что не мажь – толку никакого.

– Естественно. – Консьержка посмотрела на симпатичного молодого человека совсем уж каким-то теплым и участливым взглядом. – А вы именно в этом доме хотите квартиру снять?

– Да нет, необязательно. Я же говорю, сюда случайно зашел, машину у подъезда увидел. Хотя дом так ничего, симпатичный. И добираться мне отсюда удобно.

– Я поспрашиваю. У меня в округе есть среди консьержек знакомые. В моем доме... где я сама живу... никто ничего не сдает, это точно. А здесь... я точно, конечно, на сто процентов, сказать не могу, но так вроде ничего не слышала.

– Может кто-то снимал, собирается уезжать, – предположил аллерголог. – Мне, в принципе, два месяца еще терпит.

– Не знаю, – консьержка задумчиво, но с некоторым сомнением покачала головой. – Тут, в этом подъезде, и снимают-то всего только двое. Один сам полгода назад только въехал. Инженер, из Дижона. Он, кстати, совсем недавно семью оттуда перевез. Другая, американка, правда, давненько уже живет. Почитай, третий год.

– Американка? – очень, очень нейтральным голосом, с улыбкой спросил молодой человек.

– Да. Нет, на самом деле она канадка. Как сама представляется. Но я ее зову американкой. Уж больно она на них похожа. Такая же шустрая да деловая. И на мужиков охочая. Аж до бесстыдства.

– А американки все такие?

– На девяносто девять процентов. Это они в кино у себя только такие... однолюбки да пуританки. А я-то уж с ними пообщалась, знаю.

– В Америке?

– Зачем, здесь. В «Лютеции». Знаете такой отель? На бульваре Распай.

– Большой такой? Недалеко от Матиньона?

– Он самый. Я там десять лет в свое время отпахала. И насмотрелась, как они там отрываются. Вдали от мужей, от дома. Жеребцов к себе водят.

– И эта тоже... водит?

– А то нет. Шастают. В любое время дня и суток. И сама иной раз то под утро заявится, а то и вовсе день на третий-четвертый.

– А что ж, не работает, что ли, нигде?

– Да кто ее знает. Говорит, какая-то корреспондентка. Фотограф экстра-класса. Одним словом, богема.

– А... она точно не собирается отсюда... никуда?

– Да нет, она б сказала. Тоже ведь язык почесать не прочь. А форсу пустить, так это вообще хлебом не корми. Как послушаешь, так и тот у нее друг, и этот знакомый. О, кстати, машину недавно себе новую купила. Зачем, если уезжать.

– Ну... может в другое место куда, в другой район. Квартиру пошикарней нашла.

– И не похваставшись? Да нет, я бы давно уже знала. Да и возню бы, небось, уже сразу бы затеяла. Она ж барахла сколько себе здесь всякого понакупала. Я, конечно, спрошу при случае, но вряд ли.

Молодой человек вздохнул:

– Ну что ж, будем дальше искать. А... по поводу вашего пятнышка, сдается мне... по внешним признакам, по форме... окраске... что у вас, скорее всего, аллергический антропоморфоцинагенадонт.

– Как, как? – встревоженно спросила консьержка.

– Да вы не пугайтесь, это не страшно, – поспешил ее успокоить аллерголог. – Этим сейчас многие страдают. Название просто длинное, латинское. А так, в принципе, причину можно установить. Мне надо только будет с вами как-нибудь на эту тему предметно побеседовать. Вот с квартиркой определюсь.

– С квартиркой – вы не волнуйтесь, – поспешила, в свою очередь, успокоить аллерголога женщина. – Уж за два-то месяца чего-нибудь вам подыщем. У меня знакомых много, я сейчас всех начну опрашивать.

– Спасибо, я очень тронут, – молодой человек произнес эти слова действительно очень проникновенным голосом и при этом даже можно было заметить, как у него немного увлажнились глаза, правда, слишком затягивать паузу он не стал. – Тогда я к вам через недельку загляну, если вы не будете возражать.

– Конечно, заходите, какие разговоры. В любое время дня и суток.

– А вы что – здесь круглосуточно сидите?

– Да нет, это я так, образно. Сижу я только до вечера. А ночью здесь дистанционное устройство, из квартир можно открыть.

– А-а. Ну... я, если зайду, то скорее где-то так... в это время.

– В это время я всегда здесь, – снова успокоила своего собеседника консьержка.

– Ну... тогда до встречи, мадам?.. – молодой человек, дотронувшись кончиками указательного и большого пальцев правой руки до краешка своей шляпы, уже начал делать разворот в сторону входной двери.

– Шамуа, – поспешила подсказать свою фамилию мадам в вязаном жакете и даже привстала со своего кресла, отвечая улыбкой на прощальный поклон головы так нежданно заглянувшего к ней пять минут назад молодого человека. – Заходите, буду рада. И помочь. И, вообще... пообщаться.

Молодой человек уже почти исчез из виду, когда услышал обращенное ему вдогонку. – А вас-то как зовут? – На секунду задержавшись, он медленно оглянулся и с широкой улыбкой ответил. – Остржих. Остржих Невзрбрздличка.

вернуться

36

Перефразированная наоборот французская поговорка «Faute de grives on mange des merles» – «За неимением певчих дроздов, едят обычных», что примерно соответствует поговорке русской «На безрыбье и рак рыба».

– Как? – выразительно протянула консьержка.

– Сложная фамилия, – вздохнув, согласился с ней молодой человек и, опередив возможную ответную реплику, быстро добавил: – Да вы не запоминайте. Просто – Остржих, – в последний раз приветливо помахав своей новой знакомой рукой, он повернулся и на этот раз окончательно скрылся из ее поля зрения за массивной, плавно закрывшейся за ним входной дверью центрального подъезда дома номер 37 по улице Виталь.

IX

День уже давно, хоть и плавно, но по-осеннему довольно быстро перетек в вечер, а вечер – в ночь. И хотя стрелки часов только-только перевалили двенадцатичасовой рубеж, казалось, темнота длится так долго, что уже недалеко и до рассвета. Рано сгустившимся сумеркам немало поспособствовал и неожиданно занявшийся с самого утра резкий, порывистый ветер, снова нагнавший на город плотную темно-серую пелену облаков и какую-то пару часов назад так же внезапно стихший. Несмотря на то, что совсем недалеко, где-нибудь на авеню Клебера, не говоря уже об Елисейских Полях, было еще достаточно шумно от снующих в обе стороны автомобилей, а ночная мгла усердно разбавлялась отблесками фар, бликами уличных фонарей и светом, вытекающим из окон ночных кафе и иных увеселительных заведений, тихая улица Виталь, похоже, уже давно была погружена если не в сон, то, по крайней мере, в весьма глубокую дремоту.

Как всегда в это время суток, проезжая часть улицы, возле тротуара, со стороны как четных, так и нечетных домов, была сплошь заставлена приткнувшимися здесь на ночлег автомобилями. Появившийся около четверти первого со стороны улицы Пасси и сбавивший скорость возле центрального подъезда дома номер 37 маленький компактный «Ниссан Микра», по всей видимости, тоже искал себе место для парковки, но пока безуспешно. Ему пришлось проехать практически до дальнего угла дома, пока он не нашел более-менее подходящий для себя зазор между еще более маленьким покатым «Фольксвагеном»-«жуком» и вытянутым пикапом «Ауди». Для более габаритной машины зазор был бы слишком мал, но «Микра», после нескольких усердных попыток и весьма активных маневров, все-таки сумела вклиниться между своими немецкими собратьями, приткнувшись при этом задним бампером прямо в нос собрату меньшему, как бы в отместку за доставленные хлопоты лишнюю минуту втискиваться в слишком маленький объем оставленного свободного пространства.

Через секунду после успешно завершенной парковки в гулкой тишине сонной улицы раздался лязг резко, с оттяжкой, захлопнувшейся дверцы, и от тени «Ниссана» отделилась тень женской фигуры, которая, закинув на плечо сумочку и чуть слышно бормоча какие-то, по всей видимости, не очень лестные слова в адрес ночующих здесь машин и их владельцев, резво зацокала каблучками по тротуару, по направлению к центральному подъезду дома.

Поднявшись на крыльцо, владелица «Ниссана» достала из сумочки плоскую магнитную карту, вставила ее в узкую щель приемного устройства и, после негромкого щелчка открывшегося запорного замка, потянула на себя массивную входную дверь. Вскоре громоздкий, но бесшумный лифт уже плавно поднимал ее на третий этаж дома.

Выйдя из лифта в просторный, хорошо освещенный холл, женщина, около двенадцати часов назад достаточно уверенно идентифицированная Олегом Ивановым как особа, известная под именем Хелен Мэтью, подошла к крайней левой квартире под номером двадцать семь и, снова немного нетерпеливо порывшись в своей сумочке, достала из нее связку ключей.

Оказавшись через мгновение в квартире и резко захлопнув за собой дверь, она тут же скинула с ног свои бежевые туфли-лодочки и, расстегивая на ходу элегантное манто нежного персикового цвета, стремительно направилась по длинному коридору к расположенной в его дальнем конце кухне.

Любой человек со стороны, которому, в силу тех или иных причин и обстоятельств, в течение пусть всего каких-нибудь нескольких минут довелось бы понаблюдать за дамой в персиковом манто, непременно отметил бы, будь он француз, что у нее в теле сидит черт[37], или же, будь он русский – что не черт, а всего-навсего обычное шило, и не в теле, а просто в одном специфическом пикантном месте. Человек же с некоторой претензией на психологичность мышления, уже вне зависимости от своей национальности, при этом бы добавил, что речь в данном случае идет об особе импульсивной, причем ярко выраженного холерического темперамента, для которой характерна некоторая легкость возникновения нервных процессов, в ходе выработки различных условных рефлексов. Правда, в данном случае, при следовании своему условному рефлексу, зачем-то влекущему ее прямо на кухню, у дамы весьма неплохо и вовремя сработал также импульс торможения. Проходя мимо полукруглой арки, за которой начиналась достаточно просторная по своим габаритам, но вместе с тем весьма хаотично и беспорядочно заставленная различными предметами мебели и интерьера гостиная, она внезапно заметила в глубине ее какие-то мерцающие в темноте блики.

Резко остановившись, дама инстинктивно спряталась за стенку, отделяющую коридор от гостиной, и, через несколько секунд, сдерживая дыхание, осторожно высунула голову из-за левой стойки арки и заглянула в комнату. Она сразу же поняла причину бликов, которые, как теперь можно было слышать, сопровождались также приглушенными звуками человеческого голоса, экспансивно и быстро выстреливающего какие-то отрывистые фразы на английском языке, с явным американским акцентом. И блики, и звуки исходили от ее телевизора, который стоял на полу у дальней стенки комнаты и почему-то находился во включенном состоянии. Привычка смотреть стоящий на полу телевизор, сидя или лежа в это время где-нибудь поодаль, на ковре или на диванных подушках, въелась ей в кровь еще с самого детства, и в этом, в общем-то, не было ничего особенного, так же, как не было бы ничего сверхъестественного и в том, что она, нажимая вчера вечером кнопки дистанционного пульта управления телевизором, могла непроизвольно задать ему программу автоматического включения по таймеру. Странно было другое: сейчас экран телевизора от нее загораживала широкая спинка массивного кожаного кресла, передвинутого в это место от боковой стены комнаты. Сделать это передвижение самостоятельно кресло не могло: в нем не было заложено никакой программы. Она это сделать тоже не могла. Нет, забыть, что сделала, еще бы могла, при определенных, конечно, условиях – вечеринка там... ну и так далее. Но вчера никакой вечеринки не было, а сегодня утром кресло здесь точно не стояло.

С этой точки – из проема арки, с порога комнаты, не было видно, сидит ли кто-либо в кресле, или оно стоит абсолютно пустое, но не на шутку встревоженной женщине, уже забывшей про то, что она так и не успела снять с себя свое манто, и напряженно вглядывающейся в тускло поблескивающий перед ней в темноте абрис массивной кожаной спинки, какое-то шестое внутреннее чувство подсказывало, что кресло не пустое. Это чувство подсказывало ей и еще кое-что, и поэтому, вместо первоначального инстинктивного желания броситься сломя голову из квартиры, поднять панику и разбудить соседей, она предпочла медленно и осторожно, на цыпочках, шаг за шагом подойти к креслу и, заглянув в него сверху, развеять все свои сомнения.

Когда до заветной цели ее движения оставалось каких-нибудь три шага, она уже могла видеть из-за верхнего края пухлой кожаной спинки обтянутую фланелевой брючиной худощавую мужскую голень и ступню правой ноги, в изящном ботинке сорок первого размера, небрежно закинутую «четверкой» на ногу левую, острое колено которой тоже уже находилось в ее поле зрения. Еще через два шага можно было уже практически полностью видеть развалившуюся и сползшую немного вниз, хоть и явно не атлетическую, но все же неплохо сложенную фигуру мужчины со скрещенными на груди руками и с торчащим редковатым ежиком волос, устремившего внимательный взгляд вниз и вперед, на мерцающий экран телевизора. Остановившаяся за его спиной и пока невидимая им дама тоже перевела взгляд на телевизор и едко, про себя, усмехнулась: на экране темнокожий гигант в белых спортивных трусах и майке с надписью «Utah Jazz», подпрыгнув, вгонял в прикрепленное к щиту кольцо с сеткой оранжевый мяч – на спортивном канале Си-эн-эн транслировался какой-то баскетбольный матч. Дама нарочито громко вздохнула и, забыв о своей недавней осторожной кошачьей поступи, медленной, но уверенной и даже в чем-то царственной походкой, с ярко выраженным чувством собственного достоинства, прошествовала к телевизору, повернулась в полный фас к сидящему в кресле любителю баскетбола и, вызывающе подбоченясь, громко и четко произнесла язвительным тоном:

вернуться

37

Avoir le diable au corps (фр. идиом. выражение) – быть непоседой (досл.: иметь черта в теле).

– Так, ну и что это за фокусы? – Не дождавшись немедленной реакции на свой вопрос, она посчитала необходимым добавить: голосом, в котором уже явственно звучали жесткие, даже в чем-то прокурорские нотки: – А? Я кого спрашиваю?

– Что-то ты сегодня рановато, – не отрывая сосредоточенного взгляда от экрана, ответил наконец как бы нехотя и не на прямо поставленный ему вопрос любитель. – Я-то, честно говоря, настроился здесь было уж всю ночь прокоротать.

– Мне плевать, на что ты настроился, – тут же последовала очень вежливая ответная фраза, и через секунду допрос возобновился: – И вообще, как ты сюда попал? В дом, в квартиру. Насколько мне помнится, я тебе ключей не давала.

Услышав последнюю фразу, сидящий в кресле мужчина на какое-то мгновение все-таки оторвался от телевизора и, посмотрев на ее автора весьма выразительным взглядом, с улыбкой развел руки в жесте, который не должен был оставлять у последнего, вернее – последней, никаких сомнений в абсолютной неуместности, даже наивности поставленного вопроса.

– И, главное, без всяких предупреждений. Как вор какой-то, – не унималась дама. – Нет, я, конечно, понимаю, такой стиль работы и... методы, но...

– Тихо, куколка, – перебил ее мужчина, предостерегающе подняв вверх указательный палец левой руки, – еще пять минут до конца последней четверти. Все эмоции чуть позже, о’кей? – Продолжая внимательно следить за перипетиями баскетбольной баталии, он тут же добавил, как бы предчувствуя и предвосхищая ответную реплику: – Ты... разденься пока, – поднятая рука слегка махнула в сторону коридора, а может, и просто отмахнулась.

Ответная реплика все-таки прозвучала, причем произнесена она была притворно-послушным голосом и сопровождалась не менее выразительной улыбкой:

– Раздеться? До каких пор?

– Ну... как сама сочтешь нужным. И плесни-ка нам чего-нибудь... между делом.

– Всенепременнейше. Чего мсье угодно? – эта фраза, в отличие от всех предыдущих, прозвучала на языке страны пребывания, что придало ей дополнительный выразительный оттенок; правда, фраза следующая была произнесена снова по-английски – по всей видимости, общаться именно на этом языке для обоих присутствующих было более привычно или удобно. – Цианиду или... соляной кислоты?

– На твой вкус, куколка. Главное, льда побольше.

– Я тебе говорила уже сотню раз и сейчас повторяю в последний раз: может быть, для кого-то я и куколка, только не для тебя. Понял? – В голосе куколки снова зазвенел металл.

– Как сурово. А кто же ты тогда для меня?

– Если забыл, могу напомнить. Меня зовут Хелен Мэтью.

– Переходим на язык официального протокола?

– Переходим. И хватит пялиться в свой дурацкий ящик, когда с тобой разговаривает дама. – Хелен раздраженно выдернула выключатель телевизора из розетки и отошла в глубину комнаты к широкому и длинному полукруглому дивану, на который она сначала небрежно бросила сдернутое ею на ходу с плеч манто, а затем уже и, напрочь, казалось, забыв о всякой внешней элегантности манер, грузно плюхнулась сама.

Порывистыми нервными движениями она достала из сумочки пачку сигарет «Вирджиния слимс» и, вытянув из нее ухоженными, но не длинными ноготками тоненький белый цилиндрик, попыталась его прикурить при помощи извлеченной из той же сумочки длинной и плоской золотой зажигалки, но, как это часто бывает в подобных случаях, словно сопротивляясь слишком резкому и бесцеремонному обращению, механизм зажигалки упорно не хотел давать искры. Это, по всей видимости, стало дополнительным источником раздражения для ее владелицы, которая, зачем-то энергично потряся своим непослушным золотым брикетиком, еще раз безуспешно чиркнула колесиком по кремню и затем раздраженно отбросила зажигалку в сторону, на другой конец дивана.

Сидящий в кресле мужчина, который вполоборота наблюдал за всей этой сценой, едва заметно усмехнулся, на какое-то мгновение задумчиво опустил голову, но, тут же взмахнув руками, вдавил ладони в подлокотники кресла и легким пружинистым движением поднялся на ноги. Уверенным жестом хорошо знакомого с обстановкой человека он включил стоящий недалеко от окна громоздкий торшер, по своей форме напоминающий большую рюмку для мартини на высокой тонкой ножке. Затем, подойдя к широкому полукруглому дивану, он подобрал лежащую на его дальнем краю зажигалку и мягко, даже как бы чуть-чуть осторожно, опустился на краешек дивана, рядом с медноволосой дамой, которая, казалось, обидевшись на всех и на вся, устремила отсутствующий взгляд то ли на ближайшую к ней стенку, то ли на висящую на ней картину малопонятного, особенно в условиях царящего в комнате полумрака, абстрактного содержания, и теребила в тонких пальчиках так и не зажженную сигарету.

Мужчина неторопливо откинул крышку зажигалки, аккуратным легким движением сделал вращательное движение колесиком, после чего медленно, вежливым, даже почтительным жестом приблизил золотой брикет с взметнувшимся над ним ровным и длинным огненным хвостиком к демонстративно отвернувшейся от него соседке по дивану. Соседка, после некоторого колебания, продолжая сохранять независимый вид, поднесла к губам сигарету, затем, слегка подавшись вперед, с легким причмокиванием, притянула к ее кончику язычок пламени и, откинувшись на спинку дивана, выпустила вверх, через колечко губ, тонкую струйку жидковатого бело-сизого дыма.

– Между прочим, один из самых паскудных сортов сигарет, – нарушил, наконец, молчание сидящий на краешке дивана незваный гость и, кивнув на дымящийся белый карандашик «Вирджинии слимс», поспешил добавить: – Ученые говорят. Слишком много «свободного» никотина. Который быстро попадает в кровь и...

– Ничего, – перебила его, по-прежнему глядя в сторону, хозяйка квартиры, для которой приход гостя стал, судя по всем внешним признакам, не очень радостным сюрпризом. – У меня и без сигарет вокруг хватает тех, кто может кровь попортить. В избытке.

– Наша девочка... о, пардон, наша глубокоуважаемая госпожа Мэтью сегодня не в духе.

– Пять минут назад она еще была в духе.

– Что же случилось за этот короткий промежуток времени?

– Да встретила кой-кого в своей гостиной.

– Что значит, кой-кого? Не кой-кого, а старого приятеля. С которым мадмуазель, наверно, уже и забыла, когда последний раз-то виделась. – Сказав это, старый приятель попытался заглянуть в глаза своей собеседнице и добавил участливым голосом: – Ну что, неужели такая неприятная встреча?

– Да больно уж неожиданная. Приятельницу чуть кондрашка не хватила от таких спецэффектов.

– Вынужденная мера, – приятель уже передвинулся на дальний край дивана, возле которого на специальной подставке стоял крупногабаритный музыкальный центр платинового цвета и какого-то ультрасовременного дизайна, и с интересом начал перебирать компакт-диски, наваленные кучей на нижней полке подставки. – Последнее время приятельница стала как-то уж слишком... можно даже сказать, не в меру... – он немного замялся, подбирая нужное слово.

– Неуправляемой? – С надменной ухмылкой подсказала приятельница.

– Нет! – категорично отмел подобное предположение ее собеседник, продолжая рассматривать компакт-диски. – Управляют детьми. Или безвольными тупицами. Зомби, – пояснил он. – С настоящими же личностями можно только сотрудничать. Причем на добровольной, взаимовыгодной и взаимообогащающей основе. – Не прекращая своего занятия, он слегка пожевал губами и как бы нехотя продолжил: – Что же касается присутствующих, то они за время, прошедшее с нашей последней встречи, стали просто почему-то... – он вставил выбранный им диск в одно из приемных окон музыкального центра, – чересчур разговорчивыми.

Эти слова были произнесены спокойным, внешне вполне нейтральным тоном, без каких-либо ноток обвинения или даже порицания, но Хелен, услышав их, почувствовала, как внутри у нее что-то внезапно то ли опустилось, то ли похолодело, а во рту возникло ощущение какого-то неприятного кислого привкуса. Мужчина, который произнес их и который еще несколько секунд назад был увлеченно занят музыкальным центром и дисками, сейчас уже, повернувшись, пристально и даже жестко (хотя, как ей показалось, пусть и с очень слабой, почти незаметной, но все же насмешкой в уголках губ) смотрел ей прямо в глаза. Она, несмотря на то, что это потребовало гораздо больших усилий, чем можно было предположить, выдержала обращенный на нее взгляд и, непроизвольно сглотнув слюну, спросила, как ей опять же показалось, вполне естественным, непонимающим тоном:

– Что ты имеешь в виду, Джефф?

Джефф, проигнорировав заданный ему вопрос, продолжал внимательно, даже испытующе, если не сказать бесцеремонно, смотреть на свою собеседницу, и, когда она, все-таки дрогнув, опустила на миг вниз свои слегка раскосые серовато-сине-зеленые глазки, улыбнулся, но не торжествующей, нет, а просто немного самодовольной улыбкой, которая, впрочем, тут же полностью стерлась с его лица. Он протянул руку к пульту дистанционного управления музыкальным центром и демонстративно элегантным движением нажал на одну из его кнопок. В воздухе, благодаря динамикам мощной квадросистемы, разлились, мгновенно заполнив весь объем просторной комнаты, негромкие звуки медленной чувственной мелодии.

Джефф снова посмотрел на Хелен, которая, чуть подавшись вперед и опершись локтями на колени, с сосредоточенным видом, слегка нахмурясь, делала быстрые, но короткие и неглубокие затяжки, и мягко, даже немного вкрадчиво, спросил:

– Потанцуем? – Не дожидаясь ответа, он пружинисто встал с дивана и, повернувшись к обладательнице раскосых, трудно определимого цвета глаз, молча замер в выжидательной позе.

После некоторой паузы Хелен, не глядя на стоящего перед ней кавалера, и так же ни слова не говоря, слегка и, как могло бы показаться со стороны, немного делано усмехнулась. В то же время Джефф заметил, как ее пальцы, сжимающие сигарету, инстинктивно сделали едва различимое гасящее движение, а взгляд стал блуждать по сторонам в поисках пепельницы. Он тут же, правой рукой, почтительно-осторожным движением перехватил у нее сигарету и, вытянув вперед левую руку ладонью вверх, быстро, словно автоматной дробью, несколько раз ткнул в эту ладонь еще дымящимся окурком.

Услышав немного испуганный полувозглас-полувздох сидящей на диване женщины, никак не ожидавшей от него подобной выходки, Джефф, снова скривив губы в легкой самодовольной улыбке, сделал два шага в сторону и небрежно бросил загашенную им таким необычным способом сигарету в бирюзовый овал пепельницы, стоящей на расположенном чуть сбоку журнальном столике, и, вернувшись в исходное положение, протянул в приглашающем жесте руку продолжающей сидеть на диване даме.

Дама, выдержав секундную паузу, как бы нехотя поднялась, опираясь на протянутую ей руку, и уже через несколько мгновений под томные, возбуждающие воображение звуки в интимном полумраке комнаты, медленно переваливаясь с ноги на ногу и с некоторым вызовом глядя друг другу в глаза, покачивалась производящая немного странное впечатление пара.

Внешне партнеры по танцу, казалось, вполне подходили друг другу: примерно одного роста (если бы дама снова надела свои бежевые туфельки, или, например, кавалер соизволил снять ботинки, они наверняка полностью сравнялись бы по высоте), примерно одной комплекции и телосложения, примерно одного и того же возраста, одинаково элегантно и со вкусом одетые. Тем не менее, между ними чувствовалось какое-то скрытое внутреннее напряжение, даже противоречие – некий антагонизм разноименно заряженных частиц, и это касалось не только темперамента, характера или каких-то иных свойств индивидуальности, а всей их сущности, всего естества. И хотя они танцевали, почти прижавшись друг к другу, и руки кавалера лежали на бедрах его партнерши, в позе их не чувствовалось ни страсти, ни даже самой легкой эротичности: руки Хелен просто расслабленно свисали вниз вдоль ее тела, а всем своим видом она показывала, что исполняет в данный момент не более чем вынужденную, не доставляющую ей особого удовольствия повинность.

Но в какой-то момент, то ли под воздействием разбуженной, наконец, музыкой и близостью тел чувственности, то ли руководимое каким-то внутренним, может быть, даже ей самой пока не осознаваемым расчетом, настроение партнерши изменилось. В глазах ее едва заметно сверкнули плотоядные искорки; уголки губ слегка опустились вниз, сдерживая игривую улыбку; руки, плавно скользнув вверх по лацканам пиджака, замерли на плечах продолжающего пристально и даже немного настороженно наблюдать за ней партнера. Через несколько секунд правая рука Хелен снова опустилась вниз и, нащупав левую руку партнера, с некоторым усилием оторвала ее от своего бедра. Вскоре она уже с интересом рассматривала ладонь, о которую пару минут назад так уверенно и ловко была затушена ее сигарета и на которой сейчас не было заметно абсолютно никаких следов осуществленной экзекуции или, вернее, самоэкзекуции.

– Этому тоже учат в Лэнгли?[38] – приблизив свое лицо к исполнителю самоэкзекуции, почти шепотом, с многозначительной улыбкой спросила Хелен.

Исполнитель, почему-то слегка оглянувшись по сторонам и тоже понизив голос, предпочел ответить вопросом на вопрос:

– Чему этому? Танцевать медленную румбу?

Хелен медленно покачала головой:

– Нет, йоге.

– Все то, что ты называешь йогой, всего-навсего быстрота действий и точный расчет. В некоторых случаях это, правда, еще и обман зрения.

– А в этом случае?

– В этом все было натурально.

– Больно? – после некоторой паузы участливо спросила женщина, осторожно нажимая пальцами на упругую подушечку ладони стоящего перед ней мужчины и при этом выразительно посмотрела ему прямо в глаза.

– Больно, – в тон ей ответил мужчина и, не отводя глаз, медленно приблизил ладонь к ее лицу.

Женщина, снова выдержав небольшую паузу, осторожно и даже немного неохотно, как бы снизойдя, коснулась ладони своими губами, затем, продолжая смотреть в глаза ее обладателю, уже более уверенно, как бы дразня его, провела по ней языком и, поцеловав после этого по очереди уже все пальцы находящейся перед ее лицом руки, с какими-то бесстыдными огоньками в глазах медленно погрузив в ротик палец указательный, замкнула вокруг него свои губки.

Завершив эту вызывающую процедуру и медленно приблизив к партнеру свое лицо, Хелен, с придыханием, несколько раз с левой стороны нежно провела язычком по его шее, а затем слегка прикусила мочку уха. Уловив, хотя и довольно слабый, но все же достаточно явственный ответный импульс со стороны объекта своего воздействия, легкой судорогой пробежавший по всему его телу, она удовлетворенно про себя улыбнулась. Искусительница снова немного отстранилась от объекта и, гипнотизируя его пристальным взглядом, в котором смешались и вожделение, и какой-то азарт игрока, уверенными властными движениями помогла его податливому стану избавиться от облегавшего его секунду назад твидового пиджака, который, бесшумно соскользнув вниз, упал сзади на пол, к ногам, обутым в изящные туфли сорок первого размера. Пальцы Хелен, растянув и резко сдвинув в сторону узел галстука, до этого аккуратно обвивавшего шею Джеффа, уже медленно, пуговица за пуговицей, расстегивали его рубашку. Пройдя половину пути, она резким движением обнажила крепкую мужскую грудь, покрытую редким пушком курчавых волос, и, наклонив голову, стала покрывать ее осторожными, опытными поцелуями. Спускаясь с каждым новым поцелуем все ниже и ниже, она постепенно опустилась на колени и, с некоторым усилием расстегнув брючный пояс, поддерживающий серые фланелевые брюки, неторопливо потянула вниз застежку молнии.

Выполнив эту операцию, Хелен снова подняла вверх глаза. Джефф стоял перед ней в застывшей напряженной позе; голова его была чуть отведена назад, веки сомкнуты, а ноздри слегка раздувались, выдавая истинный накал и градус его внутреннего состояния.

Женщина, приведшая его в это состояние и стоящая сейчас перед ним на коленях, улыбнулась – на этот раз теперь уже она ощутила свою, пусть и маленькую, но все же победу.

Она медленно поднялась на ноги, неторопливой вальяжной походкой отошла к дивану, достала из лежащей в сумочке пачки новую сигарету, прикурила ее (при этом зажигалка ее на этот раз не дала уже никаких сбоев), подошла к музыкальному центру, выключила его и, не оборачиваясь к оставленному ей за спиной мужчине в расстегнутой рубашке и еле держащихся на талии брюках, произнесла:

вернуться

38

Лэнгли – штаб-квартира Центрального разведывательного управления США в штате Вирджиния.

– Значит, какой, ты говоришь, я там стала? Чересчур разговорчивой? – Повернувшись, наконец, она сделала глубокую затяжку и, с некоторым вызовом глядя на адресат своего вопроса, выпустила в его сторону тонкую струйку дыма.

Джефф, внешне абсолютно спокойно, с каменным лицом, медленно застегнул пуговицы рубашки, резким движением, по направлению вверх, вжикнул молнией брюк и затянул поясной ремень.

– Да, детка. По всей видимости, Париж... вся эта атмосфера стали на тебя действовать слишком уж расслабляюще. – В глазах его снова появился стальной блеск. – Внимательность ослабла. Собранность. Инстинкт самосохранения. – Проворно нагнувшись, он подхватил валяющийся на полу пиджак. – Да и засиделась ты что-то на одном месте. Можно даже сказать, закисла. Не пора ли сменить обстановку. – Последняя фраза была произнесена непонятно то ли вопросительным, то ли утвердительным тоном.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно глядя на него, сухо произнесла Хелен.

Джефф, ни слова не говоря, достал из внутреннего кармана пиджака голубоватый раскладывающийся конверт-обложку, на котором крупным шрифтом было написано слово Cunard, подчеркнутое жирной чертой, в сопровождении герба, в виде льва, увенчанного короной и обрамленного лавровым венком, и протянул его своей собеседнице, за которой он продолжал наблюдать внимательным жестким взглядом. Женщина, подняв лицевую сторону обложки, заглянула внутрь и, спустя буквально пару мгновений, недоуменно посмотрела на человека, вручившего ей этот, по всей видимости, совсем нежданный подарок.

Человек развел руки в достаточно красноречивом жесте: вот таким вот образом.

– Это с какой, интересно, стати, – вспыхнула Хелен. Ее голос звучал уже примерно так же, как и каких-нибудь полчаса назад, во время появления в этой комнате. Было видно, что она хочет еще кое-что добавить, причем, похоже, не собираясь при этом особенно стесняться в выражениях.

– А вот об этом мы с тобой поговорим в другой раз. И в другом месте, – твердо пресек возможную попытку каких-либо возражений Джефф, неторопливо надевая пиджак. – Пока же советую хорошенько запомнить одно: вопрос решен и решен окончательно. Нет, ты, разумеется, человек свободный и вольна поступать по-своему, но к каким последствиям это может привести, я думаю, лишний раз объяснять нужды нет. – Заметив, как Хелен, прикусив губу, опустила вниз глаза, он едва заметно усмехнулся и добавил: – Ну, ну, ну. Не стоит так переживать. В конечном счете, как любят говорить твои местные друзья, tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles[39]. Кстати, совсем неплохо было бы устроить для них какую-нибудь отходную вечеринку. Как-нибудь так пошумней, посолидней. Чтобы крепче помнили. – Джефф подмигнул своей собеседнице, быстро взглянувшей на него настороженно-насупленным взглядом, и выразительно протянул: – Предложения принимаются к рассмотрению. – Следующую фразу он произнес уже деловитым сухим тоном инструктора, делающего необходимые распоряжения. – Завтра, ровно в три часа, в сквере у Сен-Жермен де Пре. Приедешь без машины и без всяких опозданий. Разговор будет основательный. Посему – никаких планов на вечер. Ну... а сейчас мадмуазель может спокойно отдыхать. Не смею больше обременять своим присутствием.

– А как же?.. – попыталась что-то спросить дама.

– Завтра, я сказал, – любопытство было тут же пресечено. Джефф подошел ко второму креслу, стоящему у дальней стены комнаты, подхватил лежащий на нем плащ и направился на выход. В проеме арки он остановился и, повернувшись к стоящей на прежнем месте и в прежней позе Хелен, приветливо помахал ей рукой. – Чао, дорогая. Не надо меня провожать, не беспокойся, я справлюсь сам. A demain![40]

Через несколько секунд Хелен услышала, как дважды, с небольшим промежутком, аккуратно и приглушенно повернулся механизм замка входной двери, сигнализируя о том, что ее недавний гость покинул квартиру и закрыл за собой снаружи дверь ключом, которого у него, по идее, быть никак не могло. Она как-то непроизвольно и даже неожиданно для нее самой издала какой-то полустон-полувздох, затем села на диван, снова взглянула на голубоватый конвертик, который все это время держала в руках, и, задумавшись, машинально потянулась к своей сумочке, где лежала уже наполовину опустошенная пачка сигарет «Вирджиния слимс», содержащих, как ей недавно объяснили, слишком много столь вредного для человеческого организма «свободного» никотина.

X

Был понедельник. До официального начала рабочего дня оставалось еще около четверти часа, но Василий Иванович Ахаян уже находился в своем кабинете. Он сидел за широким дубовым письменным столом добротной старой конструкции, покрытым сукном ярко-изумрудной, или, как ее еще называли по аналогии с традиционным цветом соответствующего рода войск, «пограничной» окраски. Василий Иванович любил этот стол – массивный, основательный, сделанный из цельных блоков натурального дерева, еще чуть ли не полвека назад, на самом излете сталинской эпохи, хотя он довольно резко контрастировал с предметами мебели и интерьера современного производства и дизайна, которыми были оснащены остальные кабинеты этой части здания, занимаемые оперсоставом подчиненного ему отдела. Стол попал сюда из старого лубянского кабинета (в ту самую пору, когда Служба внешней разведки, тогда еще Первое главное управление КГБ, сменив свой адрес, переехала в просторный комплекс, обосновавшийся в непосредственной близости от Окружной московской автодороги, в нетронутой части ясеневского леса) и как некая драгоценная реликвия или символ передавался по наследству своим преемникам сменяющими друг друга хозяевами этого кабинета. Он придавал всему внутреннему пространству помещения немного величественный, торжественно-монументальный вид и не случайно на нем располагались лишь три телефонных аппарата: один внутренний, другой городской и третий, так называемая «вертушка», для связи с самым большим начальством, а также самый минимальный набор офисных, а точнее – письменных принадлежностей; какой-нибудь предмет из реалий современной компьютеризованной жизни смотрелся бы на нем не только абсолютно неестественно, но и даже как-то неприлично.

Сидящий сейчас за столом нынешний хозяин кабинета был сосредоточен, задумчив и хмур. Практически все то время, что прошло после его возвращения из Парижа, голова у него была занята этой странной, дурацкой историей, которая так некстати приключилась именно в тот самый момент, когда ему вполне реально засветило повышение в должности и переход на новый качественный уровень, как в плане объемов и масштабов работы, так и с точки зрения своего персонального служебного статуса. К слову сказать, история эта прибавила головной боли не только ему самому, но и руководству Службы, которое на следующий день после прибытия Ахаяна из командировки сразу же, соответствующей служебной запиской, было поставлено им в известность об информации, полученной от агента под несколько странным псевдонимом «Мармон».

Людям, знакомым с деятельностью разведки очень мало и поверхностно и судящим о ней в основном понаслышке или по произведениям беллетристов (которые, отчасти по незнанию, отчасти ради усиления художественного эффекта, стараются как-то приукрасить или романтизировать истинное положение вещей), наверное, не очень хорошо понятно, почему оброненная кем-то в полемическом задоре достаточно туманная фраза, тем более дошедшая из вторых рук, от источника, чья надежность тоже еще вызывает весьма и весьма большие сомнения, может так взбудоражить и потом еще долгое время лихорадить широкий круг людей столь серьезного ведомства, причем на различных его уровнях, вплоть до самого высшего. Но человек, хоть немного поварившийся во всей этой каше, знает, с каких порой микроскопических зацепок начинались самые серьезные и громкие дела, разработки и операции и к каким подчас печальным последствиям приводила недооценка каких-нибудь на первый взгляд самых незначительных мелочей.

вернуться

39

Все к лучшему в этом лучшем из миров (фр.).

вернуться

40

До завтра (фр.).

Поэтому информация, полученная Парижской резидентурой и привезенная в Москву Ахаяном, была воспринята в Центре с самой повышенной степенью серьезности и внимания. И хотя имеющихся сведений об интересующем объекте было явно недостаточно (а может быть, как раз именно поэтому), резидентурам в Вашингтоне и Оттаве (а точнее, в силу особого, немного щекотливого характера дела, весьма ограниченному контингенту этих резидентур) было дано задание использовать все имеющиеся у них возможности для установки личности некоей Хелен Мэтью, приблизительно тридцати пяти лет, предположительно гражданки Канады, предположительно уроженки Торонто, предположительно имеющей какое-то отношение к американскому информационному агентству «Ассошиэйтед Пресс».

Какой-либо ответной информации из Америки и Канады до сих пор еще не поступило, но это было вполне естественно – прошло меньше недели с того момента, как туда был направлен соответствующий запрос. Зато пришли новости из Франции. Вчера, второго ноября, в воскресенье, в 17:55 по московскому времени, командир корабля «Боинг-737», авиакомпании «Аэрофлот», прибывшего рейсом 250 из Парижа в аэропорт «Шереметьево-2», передал старшему пограннаряда, поднявшемуся в телетрап для встречи и досмотра самолета, объемный, хорошо упакованный, туго перетянутый особой опознавательной толстой ниткой и тщательно запечатанный пакет, на котором размашистым почерком, от руки было написано всего лишь два слова: «Василию Ивановичу». Пакет был незамедлительно передан дежурному по контрольно-пропускному пункту, от него – специальному посыльному и через полтора часа уже доставлен в «лес» и принят под роспись оперативным дежурным Службы внешней разведки.

И вот сейчас плотная обертка уже валялась в корзине для бумаг, а на изумрудном сукне стола Ахаяна лежало несколько документов, бывших еще каких-нибудь десять минут назад содержимым доставленного вчера вечером в Центр пакета. Документ, лежащий непосредственно перед хозяином кабинета и только что внимательно им прочитанный, являлся отчетом старшего лейтенанта Иванова о его встрече с агентом «Мармоном», прошедшей в соответствии с намеченным планом в прошлую субботу, 1 ноября, с четырнадцати тридцати до семнадцати ноль пяти, в Пункте ОВ-1, под коим подразумевалось кафе «Рефюж Голуа» в парке Астерикс.

Отчет был весьма обстоятельный и занял более восьми страниц текста. В нем оперативный работник подробно и довольно складно описал весь ход встречи и все сопутствующие ей обстоятельства, а также в деталях изложил содержание состоявшейся у него беседы с агентом. При этом полученные им от «Мармона» дополнительные сведения о «Матрене», которые могли пролить свет на эту пока еще весьма загадочную личность, были отражены в отдельном, приложенном к отчету документе. Тем не менее, ни этот документ, ни сам отчет не занимали сейчас Василия Ивановича в такой степени, как только пара абзацев из этого отчета, который он, опустив глаза в узенькие прямоугольники своих очков, решил перечитать повторно.

«...Сообщив эти сведения, „Мармон“, как бы спохватившись, добавил, что, вполне вероятно, переданная им информация может оказаться для его „русских друзей“ уже малоактуальной, так как, по самым последним полученным им данным, „Матрена“ собирается в самое ближайшее время, чуть ли даже не через две недели, покинуть Францию. На мой вопрос, откуда он получил эти данные, агент рассказал, что вчера, в пятницу, тридцать первого октября, около десяти часов вечера, ему домой позвонила Сюзанна Гюссман (с которой у него двумя днями раньше состоялась личная встреча и от которой он, под легендированным предлогом, получил упомянутые выше сведения) и сообщила, что „Матрена“ через неделю организует прощальную вечеринку по случаю своего отъезда домой и через нее, свою подругу, приглашает „Мармона“ принять участие в этом мероприятии. В связи с этим „Мармон“ высказал свое удивление фактом того, что он, познакомившись с „Матреной“ только неделю назад и не являясь ее близким другом, попал в число приглашенных, на что Гюссман сказала ему, что удивляться не стоит, так как „Матрена“ высказала намерение организовать грандиозную пирушку, на которую соберется куча народу и куда, помимо других своих приятелей и знакомых, она хочет пригласить всех тех, с кем она, по ее словам, недавно так весело покутила в редакции журнала „Ливинг Франс“ и с кем у нее будут связаны приятные воспоминания о последних днях и неделях ее пребывания в Париже.

Кроме того, агенту в ходе этого телефонного разговора удалось выяснить, что «Матрена» якобы собирается отправиться сначала в Англию, откуда она дальше поплывет в Нью-Йорк трансатлантическим лайнером «Королева Елизавета». На его вопрос, почему она для возвращения домой решила избрать такой несколько необычный и явно не быстрый маршрут, Гюссман ответила, что «Матрена» высказала пожелание спокойно отдохнуть недельку в комфортных условиях, на свежем морском воздухе, что ей очень даже не помешает после трех лет сумасшедшей работы во Франции. Когда «Мармон» спросил ее, в чем причина столь внезапного отъезда ее подруги, Гюссман ответила, что, по словам «Матрены», той якобы предложили какую-то хорошую вакансию и новую интересную работу в Соединенных Штатах, от которой она не смогла отказаться, несмотря на всю свою любовь к Франции и Парижу. Беседа с Гюссман закончилась тем, что «Мармон» принял переданное ему через нее приглашение, так как он посчитал, что в ходе вечеринки ему удастся получить об объекте нашего интереса какие-то дополнительные новые сведения.

После получения данной информации мной агенту было высказано одобрение его решения принять участие в вышеупомянутом мероприятии и при этом детально обсуждена его предстоящая линия поведения.

Особое внимание при инструктаже «Мармона» было уделено следующему моменту: во избежание расшифровки ему было предписано никоим образом по собственной инициативе не поднимать тему якобы имеющегося у объекта источника информации в российском посольстве и порекомендовано, если получится, в зависимости от складывающейся по ходу обстановки, попробовать осторожно спровоцировать остальных присутствующих на вечеринке участников празднования юбилея журнала «Ливинг Франс» поднять при удобном случае эту тему в форме либо шутливого обращения, либо какого-либо тоста. Сам же «Мармон» был нацелен прежде всего на сбор новых дополнительных сведений о самой «Матрене» и в первую очередь информации о ее дальнейших планах, намерениях и маршрутах движения».

Закончив чтение, Ахаян положил перед собой отчет, снял и немного раздраженно бросил поверх бумаг очки; затем, закрыв глаза, устало потер кончиками пальцев виски. Дело начинало принимать все более запутанный и не очень обнадеживающий оборот. Все эти грядущие малопонятные и абсолютно непредсказуемые перемещения в пространстве объекта только-только начавшейся оперативной разработки (причем перемещения неожиданные, во всяком случае, для организаторов разработки) в конечном итоге грозили обернуться вполне вероятным исчезновением этого объекта из поля зрения российской внешней разведки, а это было бы наихудшим из всех возможных вариантов. Пока человек на виду, с ним можно работать и, как бы он ни был внимателен, осторожен и закрыт для общения, к нему всегда при желании, необходимой настойчивости и умении можно найти какой-нибудь подход и подобрать нужный ключик, хотя иногда это и может потребовать громадных усилий и серьезных затрат времени, сил и средств. Подобранный же ключик способен открыть путь к истине, и, как бы в конечном счете ни оказалась пуста и ложна казавшаяся ранее важной и правдоподобной полученная первичная информация или, наоборот, каким бы горьким и даже убийственным для отдельных карьер и человеческих судеб ни стало вскрытое реальное состояние дел и положение вещей, это все же в любом случае было лучше, чем неопределенность. Неопределенность, особенно затянувшаяся, всегда перерастает в неуверенность в себе самом и плодит сомнения в отношении окружающих тебя товарищей и коллег; она порождает нервозную атмосферу всеобщей подозрительности, которая как ржа разъедает души и губит отношения между людьми, связанными общностью целей и устремлений, и отвлекает их от конкретной и реальной повседневной работы. Поэтому, если к «Матрене» или через нее к кому-либо другому идет или шла какая-то неофициальная информация из российского посольства, будь оно во Франции или в любой другой стране, то источник этой информации (который, уж коли называть вещи своими именами, не заслуживает иного эпитета, кроме слова «предатель») должен быть четко и однозначно выявлен и установлен. Точно так же, если вся эта история с предполагаемым «источником» представляет собой не более чем вымысел, «утку», блеф, непроизвольную или преднамеренную «дезу», это должно получить ясное и недвусмысленное подтверждение, чтобы заведенное дело можно было со спокойной совестью побыстрее закрыть и сдать в архив.

Между тем косвенным подтверждением того, что это не «утка» и не «деза», являлся еще один факт, установленный Ивановым, о котором он докладывал отдельной служебной запиской, также доставленной вчерашним нарочным пакетом. В этой служебной записке оперработник сообщал о том, что, как ему удалось установить, имя «Матрены» фигурировало в списках гостей специальной фотовыставки «Мирная жизнь Чечни», прошедшей на территории посольства в сентябре прошлого года. Это свидетельствовало о том, что интересующее российскую внешнюю разведку лицо по крайней мере хотя бы раз посещало посольство и наверняка имело контакт с его представителями. А посему начавшаяся оперативная разработка должна быть не только продолжена, но и максимально активизирована и ускорена, чему неожиданный и резкий отъезд объекта этой разработки в пока еще так точно и не установленный пункт конечного назначения не только никоим образом не способствовал, но и мог серьезно помешать, если вообще не воспрепятствовать.

Василий Иванович тяжело вздохнул и нажал маленькую, едва заметную кнопку звонка, вмонтированного в край его массивного стола. Через секунду на пороге кабинета появилась невысокая худощавая женщина, лет тридцати пяти, со смугловатым лицом и с живыми, немного раскосыми глазами. В руках она держала блокнот и карандаш. Это была помощница Ахаяна, которая работала с ним уже более четырех лет.

Надо заметить, что, несмотря на тот факт, что в общей массе сотрудников аппарата Службы внешней разведки женщин всегда традиционно, по вполне понятным причинам, было не так уж много, в последнее время их удельный вес, тем не менее, хоть и не резко, но все же стал год от года постепенно увеличиваться. И хотя Василий Иванович был человек старой закваски и, как многие зубры разведки, приверженец консервативных традиций, что предполагало достаточно скептическое отношение к использованию женщин на оперативной работе (естественно, как полноправных штатных сотрудников, а не просто исполнителей отдельных заданий и поручений в роли агентов), он, тем не менее, став начальником «романского» отдела и нуждаясь в надежном и исполнительном помощнике, способном одновременно выполнять все секретарские функции, перепробовал несколько вариантов и в конечном итоге остановил свой выбор на этой, внешне не очень яркой, но достаточно милой и, что самое главное, предельно дисциплинированной, аккуратной и сообразительной представительнице слабого пола. Она никогда ни о чем не забывала, держа в памяти самые, казалось, незначительные мелочи и детали, часто действовала на опережение, предугадывая еще только назревавшие просьбы и распоряжения своего шефа, при этом никогда на задавая ненужных вопросов и лишний раз не демонстрируя свой ум и осведомленность. Этому, по всей видимости, способствовало ее воспитание и стиль жизни – она была дочерью одного из заслуженных ветеранов органов, славно поработавшего в свое время по линии управления нелегальной разведки, и женой действующего сотрудника того же управления, которое размещалось в соседнем корпусе ясеневского комплекса. Ее даже звали Зоя – такое имя ей дал отец, в честь одной довольно известной в чекистских кругах в предвоенные и военные годы и весьма энергичной дамы, занимавшей немалый руководящий пост в тогдашней системе НКВД и одновременно с этим снискавшей себе дополнительную популярность своими рассказами для детей, повествующими о славных деяниях вождя мирового пролетариата. Одним словом, нынешний Зоин начальник ей практически полностью доверял, и в обстоятельства известного дела, хотя и в самых общих чертах, она тоже уже была посвящена.

После некоторой паузы Ахаян медленно перевел взгляд на свою помощницу, тихо, в спокойной выжидательной позе, стоящей на пороге кабинета:

– Значит, так, Зоя, перво-наперво надо будет связаться с приемной Петра Игнатьича и попросить о срочной встрече. (Петр Игнатьич был заместитель директора Службы, курировавшей деятельность европейского управления, пост начальника которого, по пока еще не переигранному сценарию, должен был занять Василий Иванович).

– Хорошо, – бесстрастным тоном ответила Зоя и, быстро сделав пометку в своем блокноте, снова устремила на начальника невозмутимый взгляд.

Начальник, секунду помолчав, счел необходимым сделать пояснение:

– Похоже, наша парижская краля собралась в бега. – Он поднял полученный им полчаса назад отчет и, слегка потряся им в воздухе, снова бросил на стол. – Так что, по всей видимости, в ближайшее время нам всем предстоит большая запарка.

– Н-да, – неопределенным тоном протянула Зоя.

– Второе, – продолжил Ахаян. – Надо узнать, на месте ли Силантьев и Пашкевич.

Силантьев возглавлял так называемый «северный» отдел, руководивший работой резидентур в Лондоне и в скандинавских странах; Пашкевич был начальником управления нелегальной разведки.

– Я уточню, но Силантьев в конце прошлой недели улетел в Осло. Пашкевич точно в Москве и должен быть здесь, у них сегодня после обеда большое совещание, – последовал уверенный ответ.

Начальник, прищурившись, внимательно посмотрел на свою помощницу:

– Муж доложил?

– Подтвердил. Вы же знаете, Василий Иванович, я никогда не пользуюсь только одним источником информации.

– Молодец.

– Мне связаться, тоже переговорить насчет встречи?

– Не надо. Я ему сам позвоню. Потом. Мне сейчас главное – к «самому» прорваться.

– Ясно, я сейчас свяжусь, все узнаю.

Ахаян удовлетворенно кивнул головой:

– Потом вот что еще, Зоя. До конца дня надо будет разузнать ближайшее расписание трансатлантических рейсов, совершаемых из Саутгемптона в Нью-Йорк некоей посудиной, под названием «Королева Елизавета».

– Какая ж это посудина. Это, после «Титаника», самый большой и роскошный круизный лайнер.

– Серьезно?

– Да. Правда, его скоро заменить хотят. На более современный корабль. Нового поколения. Тоже «королева», только на этот раз Мария.

– Слушай, и откуда ты все знаешь?

– Ну... об этом сейчас много где пишут.

– Да? – Ахаян вздохнул. – Счастливые люди. Можете себе позволить еще почитать газеты. А тут времени только и хватает, что на выжимки, выдержки, сводки и прочие разные... компиляции. Ну да ладно. Значит, ты поняла? Насчет «Елизаветы».

– Узнать только расписание?

– А что еще?

– Наличие свободных мест. – Несмотря на по-прежнему суховато-деловой стиль речи, в голосе Зои на этот раз послышался некий подтекст: – Например.

– Узнай, – после некоторой паузы, в тон ей ответил Ахаян. – На всякий случай. И последнее – забронируй-ка мне местечко на самолет, на следующий понедельник, но пока не выкупай.

– В Париж? В Лондон? – снова делая пометку, спросила Зоя.

– В Париж, – уточнил Ахаян. – Только не «Аэрофлотом». Возьми на «Эр Франс». Естественно, экономическим. Нашим никаких официальных уведомлений по шифросвязи. Пошлем им весточку от «Василия Ивановича». И посмотри мне какой-нибудь отельчик. Так, средней руки, без особой помпы, но чтобы поближе к центру. Лучше на левом берегу.

– Хорошо, будет сделано.

– Все зафиксировала?

– Все.

– Тогда действуй. В первую очередь...

– Я поняла, сейчас же свяжусь с приемной. Я могу идти?

Ахаян посмотрел на свою помощницу, в собранной позе с серьезным видом замершую на пороге кабинета, в полной готовности его сию же секунду покинуть, и внезапно улыбнулся. Он в этот момент почему-то вдруг вспомнил один очень давний загородный пикник, на который, по случаю то ли первого, то ли девятого мая, собрались с женами и детьми десятка полтора сотрудников тогдашнего Первого Главка и в котором вместе со своими родителями участвовала и стоящая сейчас перед ним серьезная, даже строгая женщина, запомнившаяся ему тогда какой-то озорной непоседливой девочкой-подростком, лихо командовавшей стайкой крутившихся возле нее ребят. И тут же, каким-то еще неясным, смутным импульсом, у него в голове мелькнула еще одна мысль:

– Слушай, Зоя, все забываю тебя спросить. Как папа-то?

– Да ничего пока, молодцом. Тьфу, тьфу, тьфу.

– Преподает?

– Да уже год как нет.

– Совсем, значит, ушел, вчистую, – вздохнув, покачал головой Василий Иванович.

– Ну почему. На консультации еще вызывают. Не часто, конечно, но...

– Н-да. Что поделаешь. В сущности, нас всех ждет одно и то же будущее. Покой, тишина. А ведь какой в свое время монстр был, а? Сто лет его не видел.

– Ну... приезжайте. Он сейчас на даче практически весь год. И зимой, и летом.

– А мама?

– И мама с ним. Приезжайте, они будут только рады.

– Да я с самым величайшим. Ты привет ему... обязательно... и скажи, что я при случае непременно... в самое ближайшее время... да что там, в ближайшее. Вот прямо в эти выходные и заскочу. Так и передай.

– Хорошо, передам, – женщина впервые за все время ее пребывания в кабинете начальника улыбнулась, и с этой улыбкой так мгновенно улетучилась куда-то вся ее деловитая серьезность и строгость, что Ахаян уже не мог сдержаться, чтобы еще раз не улыбнуться ей в ответ. – Ладно, Зоя, иди, звони в приемную. Времени у нас сейчас на раскачку нет. Цейтнот.

XI

11 ноября, во вторник, ровно в одиннадцать часов утра, на углу музея Орсэ, славящегося своей коллекцией полотен знаменитых французских импрессионистов и являющегося одной из туристических мекк Парижа, появилась фигура высокого худощавого мужчины, лет пятидесяти пяти, с аккуратной щеточкой седоватых усов над верхней губой, в бежевом кашемировом пальто с рукавами покроя «реглан» и в темно-синей классической шляпе с высокой тульей и мягкими узкими полями. Мужчина вышел со стороны улицы Бельшас, на которую музей выходил своей фасадной торцевой стороной, и, держа руки в карманах пальто, неспешной прогуливающейся походкой направился вдоль длинной боковой стены этого реконструированного двадцать лет назад и превращенного в храм изящных искусств здания бывшего железнодорожного вокзала, отличающегося какой-то давящей массивностью форм и академическим эклектизмом, столь характерным для архитектуры рубежа девятнадцатого-двадцатого веков. Налево от него, вдоль набережной Сены, тянулась площадь Монтерлана, практически полностью превращенная в стоянку для автомобилей, которая постепенно все больше и больше заполнялась легковушками всех мастей и громоздкими туристическими автобусами. Одной из конструктивных особенностей здания музея, внешний облик которого в процессе его последующей трансформации сохранился в неизменном виде, было наличие семи небольших куполов, увенчанных заостренными верхушками. Под одним из них, по расстоянию самым ближним к углу здания, на боковом торце стены был издалека виден здоровенный круглый циферблат часов более чем двухметрового диаметра.

Подойдя к объемному составному окну полуциркульной формы, расположенному прямо под часами, мужчина в кашемировом пальто, постепенно замедлив ход, остановился. Через мгновение он, повернувшись в сторону Сены, устремил любопытствующий взор на другую сторону реки, на тянущуюся практически вдоль всей набережной террасу сада Тюильри, разбитого на этом месте еще бог знает когда печальной памяти Екатериной Медичи, по привезенной ею с собой во Францию итальянской моде.

Созерцание удаленного на расстояние добрых четырех сотен метров достаточно однообразного и унылого в это время года пейзажа не могло, продолжая быть естественным, занять более одной-двух минут, и, видно, прекрасно понимая это, мужчина вскоре прекратил данное занятие и неторопливо возобновил свое движение вдоль боковой стены здания музея. Но не успел он пройти еще и полутора десятков метров, как, выскочив у него из-за спины и проехав на корпус вперед, на проезжей части резко затормозил темно-зеленый «Пежо», шестьсот седьмой модели, с тонированными стеклами и номерами российского посольства, который буквально за секунду до этого вынырнул из-за угла музея, со стороны улицы Бельшас. Спустя мгновение после остановки, задняя правая дверь машины немного приоткрылась. Поравнявшийся с ней мужчина, не выказав никаких эмоций, уверенно потянул на себя дверь и, поджав полу пальто и не заглядывая внутрь салона, плавно приземлился на заднее сиденье автомобиля. Дверца тут же захлопнулась, и уже через мгновение «Пежо», сделав на расположенной слева от него примузейной стоянке резкий разворот на сто восемьдесят градусов, резво мчался по набережной Анатоля Франса по направлению к мосту Согласия.

Человек, подсевший в машину, уже осмотрелся в салоне и разглядел находящихся в ней троих своих спутников, которые, сразу же после того как он захлопнул за собой дверь, одновременно, почти хором, вежливо с ним поздоровались. Сам же он, вместо ответа, недовольно поджав губы, демонстративно поднес к глазам запястье левой руки и выразительно посмотрел на блеснувший золотом небольшой плоский квадратик наручных часов.

– Виноваты, Василий Иванович, – со смущенной улыбкой пробормотал сидящий рядом с ним на заднем сиденье Минаев. – На том берегу в пробку попали.

– Не принимается, – категорично и сухо ответил Василий Иванович.

– Виноваты, – еще более смущенно повторил его оправдывающийся подчиненный и, бросив выразительный взгляд на сидящих на переднем сиденье своих подчиненных, звучно откашлялся.

– Хвоста хоть за собой, я надеюсь, не тащите, – спустя некоторое время подал голос Ахаян.

– Нет, все чисто, – поспешил его успокоить Минаев. – Два часа с лихом проверялись. За город выезжали. А утром, из посольства, аж на целых трех машинах сразу выскочили, чтоб, если вдруг поведут, растянуть, ну и...

– Понятно, – не дал ему произнести и так довольно очевидную концовку фразы Ахаян и тут же задал новый вопрос: – Машина-то чья?

– Советника. «Чистого». Мы на ней раньше нигде не светились.

– На «жучки» проверили?

– Само собой. Вчера весь вечер опертехник ковырялся.

Закончив этот маленький допрос, прибывший из Центра начальник едва заметно и, как могло бы показаться со стороны, удовлетворенно кивнул головой. Он прекрасно знал заранее все ответы на заданные им своему парижскому резиденту вопросы и прекрасно бы обошелся без них, если бы прибывшая за ним машина не опоздала на целых две с половиной минуты. Вместе с тем какой-то отдельный нагоняй за это опоздание ему давать тоже не хотелось – он сам отлично знал, что значит движение автомобильного транспорта в таком городе, как Париж. Но и спускать это все так просто с рук тоже было нельзя – не тот случай и не та ситуация, поэтому-то начальник и счел необходимым начать встречу с такой построенной в немного жестком казенном стиле прелюдии.

На некоторое время внутри машины воцарилось молчание, которое вскоре прервал голос сидящего на заднем левом сиденье Гелия Петровича, уже полностью пришедшего в свое обычное состояние духа и в абсолютно правильном русле истолковавшего кивок головы своего шефа.

– Где остановились, Василь Иваныч? – спокойным тоном, как ни в чем не бывало спросил он.

– В «Де Боне». Здесь недалеко.

– На одноименной улице? – оторвав взгляд от дороги и глянув в зеркало заднего вида, спросил Олег Иванов, сидящий за баранкой автомобиля.

– На ней самой, – с едва заметной улыбкой ответил Ахаян.

– Улица-то знакомая, да вот чего-то отеля я такого не припомню, – нахмурив лоб, протянул Минаев. – Нормальный-то хоть?

– Нормальный. Самое главное, тихий, неприметный. Вон даже ты не знаешь. И недорогой. Всего-навсего шестьдесят пять карбованцев, то бишь евриков, за номерок. Со всеми удобствами.

Последняя фраза была произнесена Ахаяном обычным голосом, без всякого звучащего подтекста, но Минаев, да и все остальные присутствующие – и крутящий руль Иванов, и сидящий рядом с ним на переднем сиденье Бутко, – почему-то восприняли ее как некое напоминание всему личному составу резидентуры о необходимости соблюдения самого жесткого режима экономии, о чем все последнее время постоянно твердилось в Центре.

Гелий Петрович снова откашлялся и поспешил немного сменить тему:

– Это хорошо, что неприметный. Вам сейчас здесь светиться никак нельзя. Если кто в посольстве действительно на супостатов работать начал, вмиг неладное почуять может. Попусту начальство, да еще такого уровня, с приездами частить не станет.

– Это точно, – немного иронично подтвердил Ахаян эти слова, которые тоже, в общем-то, были понятны всем остальным присутствующим и без какого-либо дополнительного озвучивания, и, повернув голову, посмотрел в противоположное от него окно, с левой стороны машины, там, где сидел Минаев. Машина только что проехала пересечение с бульваром Гренель и уже мчалась по одноименной набережной. – Сколько же у них Гренелей этих, – как бы про себя, медленно протянул Василий Иванович, – и улица, и набережная, и бульвар.

– И мост, – в тон ему подхватил Минаев.

– И вилла есть под таким названием, – впервые, если не считать обращенного к прибывшему начальству приветственного возгласа, подал голос сидящий на правом переднем сиденье Бутко.

– И даже пристань, – решил не отстать в своем знании городской географии самый молодой из присутствующих, отряженный, по всей видимости, именно в силу своей молодости, а может и статуса, выполнять водительские функции, и тут же уточнил с кивком головы: – Только что проскочили, сзади осталась.

Ахаян задумчиво слегка покачал головой и, как бы между прочим, произнес:

– Вчера, по приезде, прошел по вашему маршрутику. Тому, что от улицы Гренель... и так далее, – пояснил он и выразительно добавил: – На скамеечке посидел. Тоже ведь все от меня недалеко. – В прямоугольнике зеркала заднего вида на мгновение мелькнули устремленные на него настороженные глаза водителя. – Что можно сказать. – Василий Иванович слегка нахмурил нос и пожевал губами. Оценив повисшую в воздухе напряженную паузу, он продолжил, медленно повернув голову в сторону внимательно следящего за его словами резидента. – Менять это место надо было сразу же после второй, максимум третьей встречи. Вся эта проверочка ваша... с арочкой – детский лепет. Ловушка для дилетантов. Если там кого и высветишь, то только одиночку. И то лишь какого-нибудь ленивого или тупого. Ну, или пенсионера, которому уже все до фонаря. А будь в бригаде хотя бы двое и один из них с мозгами – хрена с два ты их там расколешь, сколько ни сиди, ни смотри.

– Все, Василий Иванович, на этом месте крест, окончательный, – поспешил успокоить его резидент. – Мы за эту неделю две новых точечки присмотрели. – Как бы желая получить подтверждение своих слов, он перевел взгляд сначала на затылок сидящего перед ним водителя, который пару раз кивнув головой, это подтверждение дал, а затем на сидящего рядом с водителем Бутко.

– Да, – подхватил Бутко, – по одной, конечно, есть кое-какие сомнения. А вторую можно уже хоть завтра использовать. Место удачное.

– Удачное, – с едкой усмешкой повторил Ахаян. – Не поздновато ли зашевелились? – Он, нахмурившись, по очереди оглядел своих спутников, которые под его взглядом, также по очереди, виновато чуть опустили вниз головы.

Иванов, продолжающий при этом исподлобья внимательно следить за дорогой, в это время, чуть сбросив скорость, ушел с набережной направо и выскочил на мост Мирабо.

– Это вы куда меня, в посольство, что ли, везете? – спросил Ахаян, с интересом глядя в окна пересекающего Сену автомобиля.

– Да нет, – снова, как и во время приветствия, почти хором, правда, в разной тональности, протянули остальные находящиеся в машине седоки.

– А-а. В Булонский лес, к извращенцам, – выдвинул новое предположение седок самый главный и повернулся к усмехнувшемуся при его последних словах Минаеву. – Я слышал, там сейчас, помимо всего прочего, еще какая-то аллея онанистов открылась, нет?

– Да, стоят там какие-то гаврики, вдоль дороги, – подтвердил тот. И выразительно добавил: – И, глядя на проезжающий мимо автотранспорт, усердно тренируют мышцы рук. Там сейчас вообще кого только нет. И онанисты, и мазохисты, и трансвеститы.

– Ну что ж, надежное место, – резюмировал Ахаян. – Главное – мы все там очень органично смотреться будем. Естественно. Ты сам-то, по легенде, кем выступать будешь? – Он снова обратился к соседу слева, намеренно повторяя за ним искаженное произношение слова. – Трансвестистом? – В этот момент чуть не прыснувший со смеха при его последних словах Иванов повернул налево на Версальский проспект. Ахаян, снова бросив взгляд наружу, протянул. – Та-ак. Значит, не в Булонский. Снова не угадал.

– За город поедем, – пояснил сосед слева. – Там поспокойней. Заодно и проверимся лишний раз. Понадежней.

– В Версаль?

– Можно в Версаль. Можно в Рамбуйе. Эта еще там тоже, по пути, как ее?.. – Минаев, пощелкав пальцами, вопросительно посмотрел на переднее сиденье.

– Франция в миниатюре? – уловив посланный импульс, подсказал Иванов.

– Точно. Так что маршрут легендированный, – успокоил сидящего рядом с ним шефа Гелий Петрович.

– А чего ж не в Фонтенбло? – спросил вдруг вовсе не взволнованный шеф.

– В Фонтенбло? – живо повернулся к нему Минаев. – Нет, проблем. Олег, – скомандовал он водителю, – после ворот Сен-Клу, давай налево, на окружной бульвар.

– Да не надо, – небрежно бросил Ахаян. – В Версаль так в Версаль. Маршрут же легендированный.

Минаев, искоса бросив на него быстрый взгляд, тихо шмурыгнул носом. Он так и не понял, с иронией была произнесена последняя фраза или нет, и поэтому предпочел воздержаться от каких-либо новых дополнительных высказываний. Минут пять в машине длилось немного напряженное молчание, которое, наконец, снова прервал самый старший из присутствующих.

– Ну, что новенького по нашему делу? – как бы между прочим спросил Василий Иванович, не обращаясь ни к кому конкретно. – Отходная вечеринка состоялась?

– Состоялась, – взял на себя на этот раз инициативу Бутко, который предварительно, тем не менее, повернув голову, быстро переглянулся со своим непосредственным начальником. – В прошлую субботу. С размахом погудели, аж до самого утра. Больше полусотни народу собралось.

– И где гулевонили?

– За город ездили, в Клиши. Она там какую-то стилизованную деревенскую харчевню на всю ночь сняла.

– По-нашему, по-купечески, – констатировал Ахаян, бросив многозначительный взгляд на Минаева.

– Н-да, – в тон ему протянул тот.

– Действительно, есть некоторая неувязочка... – тут же подхватил брошенный намек Бутко. – Насколько мы выяснили, в «Ассошиэйтед Пресс» она работает обычным стрингером.

– А как вы это выяснили? – цепко переспросил Ахаян. – Через «Мармона»?

– Ну... и через «Мармона». С кем он о ней ни разговаривал, все говорят, что «Матрена» всегда представляется сотрудницей агентства, вернее, парижского бюро, а конкретно – фотокорреспондентом. Тем не менее на всех своих визитках она указывает только свои личные домашний и мобильный телефоны.

– А кроме «Мармона»?

– Сами еще тоже звонили. В бюро, – несколько неуверенно произнес Бутко и тут же поспешно добавил: – Под легендированным, естественно, предлогом. Из автомата.

– Кто звонил? Ты сам? Или... молодой?

– Молодой, – подтвердил Бутко, чуть скосив глаза в сторону Иванова, и тут же добавил: – Но схему разговора перед этим отрабатывали все вместе.

Ахаян посмотрел на Минаева, который степенным кивком дал уже свое подтверждение словам зама и, переведя взгляд на отражение прикрепленного к верхней части лобового стекла зеркальца, встретился глазами с самим «молодым». – Ну и что тебе там ответили?

– Ответили мне следующее, – снова устремив взгляд на дорогу, бодро начал Иванов. – Во-первых, женщина, которая подняла трубку, – по всей видимости из местного персонала, потому что говорила по-английски с явно заметным акцентом, – так вот, она сначала даже не поняла, о ком я веду речь. И только потом, с кем-то там переговорив, сказала: а, мол, да, есть такая, только она в офисе, мол, очень редко появляется, работает по свободному графику.

– А пир горой закатить, тем не менее, бабки есть, – снова напомнил о некоей алогичности поведения обсуждаемого объекта Минаев.

– Может, она действительно какой-нибудь суперфотограф экстра-класса? – предположил сидящий перед ним водитель, плавно тормозя перед зажегшимся на очередном перекрестке помидором светофора. – Действует в свободном режиме, сама по себе.

– В таком случае ее имя было бы на слуху, – веско отпарировал сидящий справа от него коллега.

– Может, она какие-нибудь сенсационные снимки делает, – не унимался водитель. – И не светится.

– Какие это сенсационные? – с притворным любопытством спросил Ахаян.

– Ну... такие всякие, – не очень вразумительно ответил Олег, но при этом все прекрасно поняли, что он имел в виду.

– «Ассошиэйтед Пресс» такие всякие не интересуют, – не менее убедительным тоном, чем и пару секунд назад его зам, сделал разъяснение Минаев. – Это ж не какой-нибудь желтый журналишка. А с другими сенсациями у нас, в Париже, как-то не скажешь, чтобы особенно густо. – Он немного помолчал и продолжил: – Квартирка у нашей девушки, опять же, тоже не дешевая. Так что, если она не дочка миллионера и у нее нет какой-нибудь подпольной ренты, то, значит, – Гелий Петрович посмотрел на задумчивый профиль Василия Ивановича и выразительно закончил фразу, – какие-то иные субсидии имеются.

– А что значит не дешевая? – не меняя профиль на фас, спросил Василий Иванович.

– Ну... штуки полторы евро в месяц отдает как минимум, – уверенно ответил Гелий Петрович и, увидев перед собой уже, наконец, фас, добавил: – Мы все прикинули. Престижность района, категорию дома, количество комнат.

– Кто же это вам, интересно, доложил про количество комнат?

– Консьержка.

– Да? Что-то в отчетике вашем, недельной давности, об этом почему-то ни словечка.

Минаев потупил взор:

– Мы туда вчера еще раз ходили. Повторно.

Ахаян удивленно поднял вверх правую бровь и выразительным тоном констатировал:

– И повторно без санкции.

– Вы же вчера вылетали, Василь Иваныч. Когда санкцию было получать? У кого? – Чувствующий одновременно и свою вину, и свою правоту парижский резидент снова поднял взгляд на буравящего его глазами начальника. – Нам же надо было как-то дополнительно проверить, действительно она съезжает или нет. Времени-то в обрез.

– Ну и как, проверили? – едко спросил тот.

– Проверили, съезжает.

– А в ее квартиру теперь, значит, кто? Словак-аллерголог? Как его там, Взбздличка? Консьержке примочки делать? – Ахаян посмотрел на Иванова, который, сдерживая улыбку, напряг желваки и слегка дернул ушами.

– Да нет, – ответствовал за него по-прежнему Минаев. – Аллерголог, после того как узнал, какой там метраж, передумал. Не по карману. Будет дальше искать.

– Ну-ну. Искатели! – прибывшее начальство оглядело по очереди уже весь присутствующий в машине оперсостав. – В другое время да в другой ситуации я б вас так взгрел...

– Я их и так уже взгрел, – поспешно вставил отвечающий за весь остальной состав резидент, но тут же отвел в сторону глаза.

Прибывшее начальство громко откашлялось и, вздохнув, произнесло:

– Ладно. Теперь о «Мармоне». Вернее, о том, что там ему еще удалось узнать на этой гулянке. Он, я надеюсь, на ней соизволил поприсутствовать.

– Да, конечно, – быстро ответил Минаев. – Вчера с ним была проведена очередная встреча. Подробный отчет уже тоже готов.

– Отчеты ваши мы дома читать будем. А здесь давайте-ка устно.

Резидент, после некоторой паузы, перевел взгляд на сидящего перед ним оперработника и коротко передал тому поступившую сверху команду:

– Олег!

Олег, снова бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, начал:

– Значит, так...

– Стоп, – тут же прервал его Ахаян. – А ну-ка притормози.

– Где, прямо здесь? – переспросил Иванов.

– Здесь, здесь.

Водитель включил правый «поворотник» и плавно нажал на тормоз. Они только что проехали пересечение авеню генерала Леклерка с улицей Бельвю и остановились сразу за пешеходным переходом, как раз напротив какого-то непонятного и весьма унылого десятиэтажного параллелепипеда казенного вида, напоминающего чем-то типовое здание московских АТС эпохи позднего социализма. Впереди, на расстоянии нескольких сотен метров, снова показалась Сена, которая, сделав чуть ниже свой очередной загиб и плавно обогнув западную оконечность района Булонь-Бийанкур, теперь устремилась строго вверх, на север.

Не поняв причин остановки, Минаев и Бутко немного недоуменно переглянулись, Иванов же вопросительно посмотрел на Ахаяна.

Ахаян, едва заметно усмехнувшись, пояснил:

– Водитель не должен отвлекаться разговорами. А посему небольшая рокировочка. Михаил Альбертович, – он слегка хлопнул Бутко по плечу, – ... пше прашем за штурвал. Гелий Петрович – на место штурмана. А вы, молодой человек, – Ахаян, обращаясь уже к Иванову, сделал вежливый приглашающий жест в сторону соседнего с ним заднего сиденья, – сюда, на почетное место.

После завершения «рокировочки» машина снова тронулась и через несколько минут, миновав Севрский мост, выскочила за городскую черту и по ухоженной автостраде понеслась в западном направлении.

– Ну, хлопчик, гутарь, – немного вальяжно откинувшись назад на своем сиденье, Ахаян устремил внимательный прищур на несколько скованно чувствующего себя рядом с ним Иванова.

Иванов вздохнул:

– Ну... короче говоря, самое главное, удалось выяснить то, что «Матрена» действительно уезжает из Парижа, действительно в Нью-Йорк и действительно трансатлантическим лайнером «Королева Елизавета-2». Отправление из Саутгемптона...

– ...семнадцатого ноября, в понедельник, в пять часов вечера. Прибытие в Нью-Йорк – в воскресенье, двадцать третьего, в семь тридцать утра, – немного монотонным голосом закончил за него прибывший из Центра начальник.

– А откуда вы?.. – Докладывающий оперработник бросил быстрый взгляд на сидящего на переднем сиденье резидента и тут же снова перевел его на Ахаяна.

– Вопрос немножко праздный, – на губах Василия Ивановича мелькнула чуточку насмешливая улыбка. – Ты лучше давай-ка рассказывай, откуда ты.

– «Матрена» сама при всех торжественно объявила. А потом еще билет показывала. «Мармон» его тоже видел. Все как положено. – Олег, наморщив лоб, продолжил, как человек, извлекающий из глубин памяти сведения, сложенные там в отдельную особую ячейку. – Туристическая компания «Кьюнард», каюта класса «Квинс Грил Ультра Делюкс», номер 8209, «шлюпочная» палуба.

– Что это еще за «шлюпочная» палуба?

– Я точно не знаю. Так в билете было написано – «Боут дек»[41].

Ахаян снова улыбнулся:

– Со слов своего «Мармона» все запомнил?

– Ну да.

– Никак шахматы помогли.

– Ну... – Иванов снова бросил мимолетный взгляд в сторону внешне никак не прореагировавшего на последнюю прозвучавшую фразу Минаева и неопределенно пожал плечами.

О любви Василия Ивановича к шахматам было известно почти всем его подчиненным как в «лесу», то есть в Центре, так и в «поле», то бишь в резидентурах, базирующихся в странах континентальной Западной и Южной Европы, и поэтому в кругу этих людей мудрая древняя игра, с одной стороны, пользовалась весьма большим, по крайней мере внешним, уважением, даже пиететом (точно таким же, каким в более высоких сферах в разное время пользовался, скажем, теннис или продолжает пользоваться дзюдо), а с другой стороны, зачастую становилась предметом различных добродушных, а иногда и достаточно язвительных шуточек и анекдотов. Сам Василий Иванович об этой ситуации тоже прекрасно знал и относился к ней с обычно несвойственным начальству его уровня и ранга юмором. В другой раз и в других обстоятельствах он, может быть, и не отказался бы развить тему шахмат и их благотворного влияния на интеллект и прочие способности человека, но сейчас предпочел вернуться к основному предмету разговора и встречи:

– Ладно, давай дальше. Что еще «Мармону» удалось вынюхать? По какой причине его новоиспеченная подружка так резко сорвалась с насиженного места? И почему именно в сторону Старого Света?

вернуться

41

Шлюпочная палуба (англ.).

– Тут история весьма непонятная. Сначала, когда они все там за столом спичи разные толкать принялись, она вроде заявила, что теперь будет работать в главном бюро агентства в Нью-Йорке, где ей якобы, ни много ни мало, хотят поручить возглавить службу редакторов фоторепортажей. – Олег тут же пояснил: – Я сейчас просто дословно перевожу. Все это, конечно, еще надо уточнять. Как они действительно называются, все эти службы.

– Уточним, – успокоил его Ахаян и рукой сделал жест, побуждающий рассказчика продолжать начатое повествование.

– Вот, – восприняв сигнал, продолжил рассказчик. – Затем, от одной девицы «Мармон» услышал, что ей «Матрена» якобы сказала, что она на самом деле едет не в Нью-Йорк, а в Вашингтон, где хочет устроиться работать в так называемый Государственный фотоцентр. Подружка «Мармона» Сюзанна Гюссман сообщила ему, естественно, под большим секретом, что в действительности никаких должностей «Матрене» никто не предлагает, а наоборот, с ней, из-за ее бездельничанья и пофигизма, больше не хотят здесь продлевать контракт, и поэтому она едет в штаб-квартиру, чтобы выклянчить там какое-нибудь новое назначение за границу, – если не получится в Европу, то хотя бы в токийское бюро или в Мехико. А в конце гулянки какой-то мужик, тоже ему незнакомый и уже вдрабадан пьяный, заявил, что, по его сведениям, она вообще уезжает, чтобы выскочить дома замуж, осесть на месте и бросить, наконец, все эти журналистские мотания. Кстати, интересный факт – на вечеринке, насколько «Мармон» смог определить, не присутствовало никого ни из парижского бюро, ни вообще из этой конторы.

– Из какой конторы? – спросил Ахаян.

– Из АП, – немного удивленно ответил Иванов и тут же уточнил: – Из Ассошиэйтед Пресс.

– А-а, – протянул Ахаян. – А я думал из другой.

– Да из другой-то там наверняка были, – вставил выразительным тоном Минаев.

– Ну хорошо, – пожевав губами, Ахаян снова поднял глаза на Иванова. – А по поводу всяких там источников... разговора больше не заходило?

– Некий Морис Граншон, из редакции «Монд», один из тех, кто был среди участников предыдущей вечеринки в «Ливинг Франс», где и всплыл впервые этот «источник», по науськиванию «Мармона», спросил ее шутливо так, типа того, что, мол, ну может, расскажешь нам на прощание, что там у тебя за источники, а может, и вообще по наследству передашь – самой-то уже ни к чему. Но она, как сказал «Мармон», сразу как-то так немного замялась, потом вроде попыталась отшутиться, правда, вышло все это у нее не очень удачно, и тут же быстро-быстро перевела разговор на совсем другую тему.

Ахаян, слегка нахмурившись, продолжал внимательно сверлить Олега взглядом.

– Еще что-нибудь интересного?.. – И тут же уточнил: – Существенного.

Олег вздохнул и, задумчиво пожав плечами и покачав головой, не очень уверенно произнес:

– Да существенного-то особенно больше... Детали в основном разные. Для характеристики «Матрены».

– Мы, Василь Иваныч, моментики все эти интересные фиксируем. Так сказать, своего рода... психологический портрет, – посчитал необходимым дополнить слова своего подчиненного Минаев.

– Ну а «Мармон» тебе все искренно рассказал, как ты думаешь? – не обращая внимания на последнюю ремарку, продолжал допытываться у Иванова Ахаян. – Игр тут никаких быть не может?

– Не похоже, – довольно твердо и уверенно ответил Иванов. – Он в этом деле вообще так... старался. Во всяком случае, по внешним признакам. Даже, можно сказать, активность проявил.

– Нездоровую, – непонятно то ли вопросительным, то ли утвердительным тоном процедил Ахаян.

– Почему... нездоровую? – немного настороженно спросил сидящий рядом с ним оперработник.

– Ну а с какого рожна он вдруг стараться-то начал? А? Раньше-то... – Следующие слова были произнесены с особым ударением: – Насколько мне от вас это стало известно, особой активности и рвения он что-то не проявлял.

– Пиастры ему понадобились, Василь Иваныч, – не оборачиваясь назад, немного ворчливым тоном пробурчал с переднего сиденья резидент, по всей видимости, обидевшись на полное игнорирование его предыдущего существенного дополнения. – Налог-то на дом, в коньячных краях, так до сих пор и не заплачен.

– Он что, просил у тебя денег? – быстро спросил Василий Иванович и снова не резидента.

– Просил. Вчера, в конце встречи, – ответил вопрошаемый. – Не прямо так, конечно, в лоб. А... в полном соответствии с канонами дипломатического протокола. В сослагательных наклонениях и... обтекаемых формах.

– Но с вполне конкретным содержанием, – подал голос молчавший до этого Бутко, который уже раскочегарил машину по загородной трассе до дозволенных девяноста километров в час и уверенно, одной рукой вел ее, отдаляясь от Парижа все дальше и дальше в западном направлении.

Ахаян многозначительно хмыкнул и, оставив сообщенные ему только что сведения без каких-либо словесных комментариев, некоторое время задумчиво помолчал, чем, как и раньше в подобных случаях, снова вызвал у остальных своих спутников активизацию процесса аналитического осмысления возможных причин возникшей паузы. Встретившись в зеркальном отражении с глазами спутника, сидящего на водительском месте, он дал ему короткий дружеский совет.

– За дорогой смотри, – а затем, внимательно посмотрев по сторонам в окна автомобиля, добавил: – И вообще, здесь сейчас потише давай, не гони. – После этого он снова повернулся к Иванову. – Ну а ты что ему сказал?

– Кому, «Мармону»? А что я ему мог сказать. Я пиастров не чеканю, – уверенным тоном ответил тот и выразительно добавил: – Надо узнать, есть ли сейчас в посольстве свободные средства. Скорее всего, вряд ли. Это надо теперь в Москве запрашивать, в МИДе.

– А сколько ему вообще надо?

– Двадцатку просит.

Ахаян снова хмыкнул.

– Да, в общем, не так уж много, – осторожно вставил Минаев.

– Да было бы за что, – тут же фыркнул Бутко.

– И когда ему надо? – Василий Иванович опять обращался к Иванову, опять, в который раз, казалось, проигнорировав комментарии сидящих впереди товарищей.

– Сказал, к концу месяца, кровь из носу.

– Ну, коли так, подождет. К концу месяца, я думаю, картинка чуточку-то хоть прояснится. Будем надеяться. Вот сведем дебет с кредитом, посмотрим. Может, так окажется, что еще он нам должен будет. За свои информационные выкрутасы. Да, Михал Альбертыч? – неожиданно обратился он к человеку за штурвалом.

– Конечно, – не задумываясь, ответил тот.

– Та-ак, это где это мы сейчас, – подавшись чуть вперед, Ахаян стал внимательно оглядывать через лобовое стекло пейзаж по обе стороны набегающей на них дороги. – Севр проехали, – констатировал он, оглянувшись и посмотрев в стекло заднее.

– Проехали, – подтвердил Бутко.

– Гелий Петрович, там у нас как, в культурной программе, ланчик какой-нибудь предусмотрен, чи ни? – Василий Иванович снова демонстративно поднял вверх запястье левой руки, на котором сидящий рядом Иванов, профессионально скосив глаза, с более-менее твердой степенью уверенности идентифицировал швейцарский «Лонжин».

– А как же, – мгновенно встрепенулся Гелий Петрович. – Сейчас подъедем и... сразу... А можно и по дороге где-нибудь заскочить, на трассе.

– Не надо на трассе, – слегка поморщился Ахаян. – Сейчас тут у нас скоро, с левой стороны, должен заводик какой-то цементный показаться. Или мукомольный, шут его знает. С цистернами такими здоровыми. А после него, правда, уже направо, дорога пойдет на этот, как же его... Вирофло, нет – Вирофле. Вот туда мы и свернем. – Он слегка хлопнул Бутко по плечу. – Только ты смотри повнимательней, не проскочи. Он поворот такой... малоприметный.

Бутко с Минаевым едва заметно переглянулись, после чего последний немного осторожно спросил:

– А чего там, за этим поворотом?

– А там, за поворотом, километра через два, на развилке, возле рощицы заправочка одна должна быть. А при ней харчевня. Маленькая, тихая. Если там, после нас кто-нибудь еще появится, это будет очень большим сюрпризом. И совпадением.

Ахаян снова откинулся на спинку своего сиденья, а Бутко, перекинув правую ступню с педали акселератора на тормоз, опустил стрелку спидометра на отметку 50 и начал пристально вглядываться в пробегающий мимо рельеф местности, с особым упором на правую сторону дороги.

– Не здесь, чуть подальше, – успокоил его Ахаян, – ты, главное, завод слева не прозевай. Он не очень такой... внушительный. – Немного помолчав, он довольно неожиданно спросил, не обращаясь ни к кому конкретно: – А что это вы там за визитку нашли? Ресторана какого-то. В отчете своем писали.

– Обычный китайский ресторан. Ничего особенного, – в соответствии со своим статусом, взял на себя инициативу ответа Минаев и обернулся к человеку, нашедшему карточку, – Как там его, бишь?

– Лун Ван, – подсказал автор находки и пояснил: – Что в переводе означает: «Царь-дракон».

– Китайский знаешь? – поднял вверх бровь Ахаян.

– Да нет, – улыбнулся Олег. – Это мне официант сказал. Я же туда тоже заходил, посидел. Так, на всякий случай, посмотреть, что к чему. Понюхать.

– Шустрый, – непонятно, то ли с одобрением, то ли с иронией произнес Ахаян. – Ну и что вынюхал?

– Да, в общем-то, ничего особенного. О «Матрене» я, естественно, расспрашивать не стал. А так... ресторан, действительно как ресторан. Единственно, там, помимо обедов, хозяин гаданиями еще какими-то занимается. Для особо приближенных.

– Какими гаданьями?

– Ну... я точно сказать не могу. Что-то там в китайском духе.

– А «Матрена» у нас что, любительница гаданий?

– Ну... да, похоже. И не только. Она еще и астрологией увлекается. Насколько можно судить из собранной информации. Всякими там магиями чисел.

– И прочей разной херомантией, – добавил Минаев, снова – то ли непроизвольно, то ли преднамеренно – исказив произношение последнего слова.

– Хм, – Ахаян задумчиво опустил голову.

– Взбалмошным натурам свойственна некоторая тяга к сверхъестественному, – подал голос еще немного сбавивший скорость водитель.

– Можно подумать, она не взбалмошным несвойственна, – резонно возразил ему его сосед справа.

– Так, вот и завод, – прервал грозящую начаться научную дискуссию Василий Иванович и, снова чуть подавшись вперед, стал давать ориентирующие подсказки Бутко: – Через триста метров будет поворот. Нет, даже чуть подальше. А вот и он, пошли направо, так. – Он продолжал уверенно командовать действиями водителя. – Здесь налево, по параллельной дорожке вперед полкилометра... Так, давай, давай, еще вперед. Cейчас снова направо, и теперь прямо, версты две, чуть побольше, до развилки. – Закончив давать штурманские указания и немного помолчав, Ахаян опять повернулся к Иванову. – А где вообще сейчас эта карточка?

– У меня.

– Доставай.

Через несколько мгновений подобранный десять, вернее, одиннадцать, дней назад на мостовой улицы Виталь белый плотный прямоугольник перекочевал из аккуратного складывающегося пополам кожаного портмоне в худощавые, сухие руки, с тонкими длинными пальцами.

– А сие что означает? – Ахаян, перевернув карточку, рассматривал уже ее обратную сторону, на которой был изображен написанный шариковой ручкой какой-то иероглиф, в сопровождении не менее непонятных палочек.

Иванов немного смущенно пожал плечами:

– У нас здесь с китайским никого. Можно, конечно, было в ресторане спросить. Но опасно, расшифровка.

На выручку ему снова пришел обернувшийся назад Минаев.

– Да хрен его знает, что это означает. Может, название блюда. А может, и вообще какую-нибудь белиберду. От нечего делать в кабаке со стены иероглиф срисовала.

– Может быть, может быть, – протянул Ахаян, пряча визитку во внутренний карман надетого под пальто пиджака. – Возьму-ка, я пожалуй, с собой. Покумекаем на досуге.

– Думаете, она может на узкопленочных работать? – как-то сразу нахохлившись, спросил Минаев.

– Ну... Пути Господни, как говорится...

– А что, очень может быть, – встрепенулся Иванов. – Для китайцев же белого агента завести – это высший пилотаж. И удобно. С практической точки зрения. И престижно.

– Это тебе где напели? В «лесной школе»?[42] Ветераны движения? – в усмешке прищурил глаза Василий Иванович.

– Ну... да.

– Это все, дружок, уже ретро. Престижно для них белого вербануть было при Мао. При Дэне. А сейчас белый агент – для китайцев заурядное явление.

– Да, комплексов у них сейчас нет, это точно. И вообще... умные люди говорят, Китай – это гегемон двадцать первого века, – внимательно вглядываясь вдаль, протянул Бутко. – Это не та вон заправка? Вроде по расстоянию подходит. – Проехав вперед еще метров двести, он показал рукой направо. – А вот и харчевня. Это место?

– Да вроде, – как-то не очень уверенно, оглянувшись по всем сторонам, произнес Ахаян. – Чего-то они здесь все, что ли, перестроили. Ну да ведь сколько лет прошло. – Он посмотрел на Бутко. – Никого за нами не было?

– Чисто, – уверенно отрапортовал тот, медленно, в обвод маленькой – всего на четыре колонки – бензозаправочной станции, подводя машину к боковой террасе тоже с виду не очень большого, но вместительного заведения, добротной старой постройки, хотя и заметно, во всяком случае снаружи, подремонтированного и обновленного.

Через пять минут покинувшая «Пежо» четверка уже расположилась за длинным и довольно грубым деревянным столом, который в единственном числе стоял на застекленной террасе, пристроенной к основному помещению этого, как видно, не пользующегося большой популярностью придорожного кафе. И хотя внутри основного помещения кафе тоже не было ни одного посетителя, тем не менее, Ахаян выбрал место на террасе, как наиболее способствующее уединенности разместившейся здесь группы и конфиденциальности их предстоящего дальнейшего разговора.

Довольно быстро пробежав глазами не очень пространное меню, Василий Иванович, с молчаливого одобрения своих спутников, заказал для всех на закуску овощной паштет из брокколи, сельдерея и артишоков плюс домашний окорок с дыней и булочками, запеченными в дровяной печи; на горячее – единственное предлагаемое здесь plat du jour[43] – соте из мяса ягненка с базиликом и на десерт – сыры. Одутловатый, полный хозяин, в не первой свежести полотняном фартуке, с заспанной физиономией и взъерошенным на макушке хохолком волос, зачем-то (может быть, совсем уже не надеясь на свою память или рассудок, а может, и просто из любви к порядку) старательно зафиксировал заказ в засаленной записной книжке с растрепанными листами и переваливающимся гусиным шагом проковылял на кухню, откуда он минут через пять, отдуваясь и сопя, вынес на большом круглом подносе столовые приборы, тарелки, стаканы, плетеную корзиночку с хлебом и пузатую литровую «карафу»[44], наполненную доверху домашним красным вином.

Проводив взглядом фигуру хозяина, повторно исчезнувшую в открытом проеме ведущего на кухню прохода, Ахаян вздохнул:

– Да, а раньше, помню, здесь подавали утиное филе в сидре и мерлана в грибном соусе. Хотя народу так же было немного. – Он оглянулся по сторонам. – И посимпатичней все здесь было. А сейчас вроде подремонтировали, а вид убогий какой-то стал.

– Хозяин, наверно, сменился, – предположил как бы нехотя Бутко.

– По всей видимости, – согласился Василий Иванович. – Тогда здесь старичок какой-то вертлявый бегал. А не этот... тюха.

– Может, в другое какое место махнем? – предложил сидящий рядом с ним на длинной деревянной скамье с высокой спинкой Минаев.

– Да зачем, – Ахаян небрежно махнул рукой. – Я надеюсь, не сломаем зубы об ягненка. И потом... мы же сюда, прежде всего, вроде не пировать приехали. – Он слегка повернулся к своему соседу: – Да, Гелий Петрович?

– Естественно, – ответил сосед. – Перво-наперво о деле говорить надо.

– Ну вот, богу помолясь, и начнем. Слушаю ваши мнения, господа-товарищи. И предложения. Что будем дальше делать? В свете имеющейся на данный момент информации.

вернуться

42

«Лесная школа» – Академия Службы внешней разведки.

вернуться

43

Дежурное блюдо (фр.).

вернуться

44

Графин (фр.).

Минаев бросил взгляд на сидящих напротив него и Ахаяна своих непосредственных подчиненных и криво усмехнулся.

– Что делать? Хороший, конечно, вопрос. – Немного помолчав, он устремил взор в потолок веранды и, скривив лицо в какой-то непонятной гримасе, процедил: – Эх, сейчас бы тридцатые годы вернуть. Да Яшу Серебрянского[45]. Он бы эту «Матрену» живо – в багажник, кляп в рот и... на какую-нибудь конспиративную дачку, в район Венсенского леса. Как какого-нибудь генерала Кутепова. А там уж, будьте покойны...

– Кутепова, – передразнил его Ахаян. – Ты еще Троцкого вспомни. Или Бандеру.

– А что, – пробурчал Минаев, в душе которого былые подвиги советской внешней разведки всегда бередили какие-то сокровенные трепетные струны. – Между прочим, времена были что надо.

– Так, все, – резко вернул его из тумана воспоминаний о золотой поре НКВД в прозу сегодняшней жизни Ахаян. – Попрошу без ностальгических соплей. И без фантазий. Времена не выбирают. В них живут и... что? – Он оглядел весь сидящий рядом и напротив него оперсостав парижской резидентуры и сам ответил на заданный мгновение ранее вопрос: – Правильно, получают клизму за неумение найти выход из безвыходной ситуации. И клизму – это еще очень мягко сказано. А посему, во избежание грозящих всем нам, без исключения, весьма реальных и очень болезненных... – на следующем слове было сделано особое ударение, – вводных процедур, предлагаю достопочтенной публике этот выход все-таки постараться найти. И чем быстрей, тем лучше. – Василий Иванович снова обвел взглядом своих спутников, в единообразной манере немного понуро опустивших вниз глаза, и, сам того не желая, слегка, про себя, усмехнулся.

В это время на пороге кухни вновь показался взъерошенный толстяк с тем же круглым подносом, на котором на этот раз уже громоздились блюда с паштетом, булочками и ветчиной.

– Та-ак, закуска идет. Попрошу стереть с лиц выражение вселенской скорби и принять более подобающую торжественному моменту пищепоглощения осанку, – взбодрил немного взгрустнувший оперсостав его начальник, следя за приближающимся к столу подносчиком заказанной снеди.

Хозяин заведения неторопливо, но не очень старательно расставил на столе принесенные им блюда и, еще сильнее сопя, удалился. Василий Иванович молча взял в руки нож и вилку, медленно отрезал от лежащего перед ним на тарелке сочного розового ломтя окорока небольшой кусочек и отправил его в рот, и только после этого, словно получив необходимую команду, заработали своими приборами все остальные участники трапезы. Спустя некоторое время Ахаян снова подал голос, причем сделал он это как бы между прочим, в достаточно непринужденной манере, не прерывая процесс, охарактеризованный им самим чуть ранее как «пищепоглощение». – Ну так что, я вас слушаю. Какие соображения? Что будем делать с нашей ненаглядной «Матреной»?

– Да что мы теперь с ней можем сделать, – после некоторой паузы ответил, как это, в общем-то, и было положено ему по статусу, его сосед по скамье. – Передадим нашим в Нью-Йорке. В Вашингтоне. Пусть берут в плотную разработку.

– Эк, молодец! – звучно звякнул ножом по фарфору тарелки автор заданного вопроса. – Как хорошо – пусть берут. Да ты знаешь, что у наших в Штатах наружка буквально на ногах висит. Вздохнуть не дают.

– Ничего, у нас тут тоже не курорт Баден-Баден, – без какой-либо робости в голосе ответил Минаев и откусил кончик румяной деревенской булочки.

– Баден-Баден! – передразнил его Ахаян. – А если она и в самом деле через Нью-Йорк транзитом? В Мехико. Или в Токио. Или к себе, на родину. В край кленовых листьев. Выйдет замуж за какого-нибудь молодца-лесоруба. Не испорченного гнилью цивилизации. И к нему под крыло. В провинцию Саскачеван. Или в Северные территории. Где ты ее там искать будешь? А? И кем разрабатывать? Сам туда поедешь? На снегокате.

Минаев с усилием проглотил непрожеванный кусок; пытаясь сдержаться, но не сдержавшись, откашлялся и отложил булочку в сторону; после этого, не поднимая глаз, взял погруженную в специальную подставку бочонкообразную солонку и стал усердно трясти ею над стоящей перед ним тарелкой с паштетом.

Пауза стала слишком давящей. Внезапно ее прервал Бутко:

– А почему бы не поработать с ней на пароходе?

– В каком смысле, поработать? – исподлобья глядя на него, хмуро спросил Минаев.

– Осуществить подход. Вступить в контакт. Прощупать. Ну... и так далее.

– И кто же это, по-твоему, должен сделать?

Бутко слегка замялся, затем, посмотрев при этом на Ахаяна, немного неуверенно произнес:

– Может, по линии Управления «С» как-то попытаться?

– Нелегала подключить? – Минаев, прищурившись, вонзил в своего зама пристальный взгляд, затем, задумчиво хмыкнув, тоже перевел глаза на Ахаяна. – Мысль, конечно, неплохая, но... с нелегалом это ведь такая канитель. Надо ж все подготовить. Основательно. Тщательно. Человека, легенду. Опять же документы. А тут осталось-то всего ничего. Меньше недели. А еще ведь и санкцию на самом верху получить нужно. Да, Василь Иваныч?

– Да, – после некоторой паузы, вздохнул Василий Иванович и, как бы нехотя, продолжил: – Я, перед отъездом... на той неделе... заходил к Пашкевичу. – Произнеся эту фамилию, он почему-то понизил голос, хотя в этом не было никакой необходимости – никто из посторонних их разговор слышать не мог. – Так вот, не растекаясь мыслью по древу, могу сказать только то, что о нелегальных возможностях нам лучше забыть и не вспоминать. Все ясно? – Взгляд его при этом вопросе был обращен на Бутко.

– Ясно, – без особого энтузиазма, но достаточно спокойно ответил тот. – Забыть так забыть. Значит, надо другой вариант найти.

– Например? – с интересом спросил Ахаян.

– Например... – Бутко немного поколебался, – отсюда кого-нибудь можно послать. Из резидентуры.

– Это кого же ты хочешь отсюда послать? А? – встрепенулся Минаев. – Нас о «деле» тут знают только трое.

– Ну... я могу попробовать, – опустив глаза, немного осторожно протянул Бутко. – Например.

– А давайте лучше я, – живо вклинился в разговор почтительно до этого следивший за дискуссией своих старших товарищей Иванов.

– Да ладно, ты тут еще, – не то чтобы с пренебрежением, а скорее с какой-то досадой махнул на него рукой Минаев.

– А что? Я здесь пока что самый незасвеченный. И потом, если уж кем-то жертвовать, то...

– Нет, – категорично, но с улыбкой в уголках губ оборвал его Ахаян, – жертвовать мы никем не будем.

– Нет, правда, я серьезно, – не унимался Олег, – Ну ведь что-то же делать-то надо. А то действительно уплывет, и все. Концы в воду. А так вдруг... может, что-то и прояснится. Чем черт не шутит.

– Что прояснится? – довольно желчно спросил Минаев. – Ты что, к концу круиза рассчитываешь получить от нее фамилию ее информатора? А может, ты ее еще и завербуешь? На какой основе?

– Ну не обязательно так сразу фамилию. Можно и по косвенным признакам. Это уж как повезет.

– Действительно, – поддержал своего молодого коллегу Бутко. – Если мы сумеем установить, правда ее слова про «источник» или пустая болтовня – уже большое дело.

– И как ты это собираешься устанавливать? – не сдавался Минаев. – И вообще, под какой легендой он будет там фигурировать и вступать с ней в контакт?

– Ни под какой. Вернее, под самой что ни на есть естественной. Сотрудник российского посольства. А что? В этом-то и есть вся...

– Фишка, – подсказал молодой коллега.

– Не фишка, а соль, – наставительно поправил его Бутко и продолжил: – И приманка. Если она связана с ЦРУ, то такой объект несомненно должен вызвать у нее интерес. Весьма специфического свойства. И объект это тоже сумеет почувствовать. Я надеюсь. – Бутко посмотрел на своего соседа слева. – Как, Олег Вадимович, сумеешь?

– Я думаю, да, – уверенно ответил сосед. – Если она на кого-то работает, я имею в виду, спецслужбы, то обязательно должна клюнуть. А там, глядишь, с ней и «игру» какую-нибудь можно будет затеять.

вернуться

45

Я. Серебрянский – один из руководителей нелегальной службы НКВД в тридцатые годы, организатор похищения руководителя Русского Общевоинского Союза генерала Кутепова.

– Да подожди ты со своими играми, – поморщился Минаев. – Вы мне сначала объясните, что какой-то там вшивый третий секретарь посольства во Франции будет делать в недельном трансатлантическом круизе на суперлайнере, где в самом затрапезном классе прокатиться стоит не меньше двух штук баксов.

– У меня может быть элементарный отпуск, – уверенно привел, как ему самому показалось, вполне весомый аргумент Иванов. – Да и что это, по нынешним временам, такие уж большие деньги? Даже и для третьего секретаря.

– Во какие они у нас сейчас. Денег не считают. Джеймсы Бонды! – кивнув в сторону своего молодого оппонента, Минаев посмотрел на Ахаяна и снова перевел взгляд на оппонента. – А чего это тебя в Нью-Йорк-то вдруг понесло? С какой такой стати?

– Ну... мало ли. Сейчас не те времена. Могу ехать, куда хочу. – Олег, словно за поддержкой, перевел взгляд на с интересом следившего все это время за их перепалкой Ахаяна.

– Как бы то ни было, мотив все равно должен быть. В любом случае, – веско произнес Ахаян.

– Мотив, конечно, должен быть. Несомненно, – после некоторой паузы, ответил, вместо опустившего глаза Иванова, Бутко. – Только ведь это, Василий Иванович, дело такое. Главное, как говорится, чтобы человек был хороший. А мотив... мотив всегда можно придумать.

Василий Иванович слегка пожал плечами и подцепил вилкой немного паштета:

– Думайте.

– Есть, будем думать, – по-армейски лаконично и четко ответил Бутко и обменялся взглядом с Ивановым, который ему бодро, с видом единомышленника, кивнул головой. Затем он посмотрел на Минаева, который, нахмурившись, катал по столу хлебные шарики, сделанные из извлеченного им из тела булочки мякиша, и опустил глаза в свою тарелку. За столом опять воцарилось немного напряженное молчание. Михаил Альбертович несколько раз задумчиво ковырнул вилкой остывающую овощную смесь, и наконец, не поднимая глаз, и не очень уверенно произнес: – Тут, кстати, в плане легенды... один нюансик есть интересный. Который можно было бы попробовать обыграть.

– Какой нюансик, – внимательно наблюдая за ним, спросил Ахаян.

– Да уж больно фамилия у нашего Олега Вадимовича интересная. Даже, можно сказать, замечательная. Вроде совсем обычная, простая. А, с другой стороны, какая звучная. В контексте пока еще действующих реалий современной политической жизни. – И, как бы дополнительно комментируя свою мысль для тех, кто еще не понял ее подтекста, Бутко выразительно поднял вверх глаза.

– Хм, – Василий Иванович переглянулся с Минаевым и, слегка прищурившись, посмотрел на автора предыдущей фразы. – Интересно. Это ты только что придумал или?..

Бутко пожал плечами:

– Любое озарение есть неосознанный результат предыдущих размышлений. Как таблица Менделеева.

Ахаян, после некоторой паузы, усмехнулся:

– Ну что ж, Менделеев. Слушаем... твой гениальный план.

– Да, собственно говоря, как такового плана еще никакого нет. Пока только так – общая идея, – немного растерянно ответил «Менделеев», но тут же собранно и четко добавил: – Но, если вы дадите мне... – он осекшись посмотрел на Минаева и поправился, – нам... хотя бы два дня, то...

– Ишь ты, чего захотел, – тут же перебил его Ахаян. – Два дня! Два дня, дружочек мой, в обстановке, близкой к фронтовой, – это непозволительная роскошь. Один день максимум, для детальной отработки всей легенды и линии поведения.

Бутко переглянулся сначала со своим непосредственным начальником, продолжающим сосредоточенно переваривать идею и предложение своего зама, затем с их общим подчиненным, который оптимистичной улыбкой дал ему понять о своей готовности выполнить поставленную задачу в обозначенный срок, и, слегка пожав плечами, снова по-военному четко и немного сухо ответил:

– Есть, один день.

– Вот и договорились, – закрыл эту тему Василий Иванович. – А сейчас давайте-ка окончательно аккумулируем все то, что мы знаем о нашей «Матрене».

За столом снова возникла пауза. Минаев, инстинктивно почувствовав себя в фокусе внимания, перевел взгляд на своего заместителя. Заместитель задумчиво усмехнулся.

– Ты чего? – с подозрительным прищуром спросил Ахаян.

– Да я помню, служил когда еще, в Кениге... э-э... в Калининграде, нас раз на экскурсию повели. В дом-музей Канта. Он же там, как говорится, и жил, и работал, и в мир иной отошел.

– При чем, ну при чем тут Кант? – лицо Минаева скривилось в кислой гримасе. – Ты бы тогда уж лучше Конфуция вспомнил. Все же, как-никак, иероглиф в деле фигурирует.

– Да нет, я к тому, что фразу одну интересную о нем сказали. Кого-то, не помню точно кого, однажды попросили рассказать историю жизни Канта. А он ответил, грустно так: «Не было у Канта ни истории, ни жизни».

– Ты это к чему? – поднял бровь Минаев.

– Да к тому, что и мы сейчас про нашу «Машу» практически ничего... Ни истории, ни жизни, – вздохнул Бутко.

– Как это, ничего? – недоуменно посмотрел сначала на него, потом на Минаева, затем снова на него Ахаян. – А как же ваш психологический портрет?

– Портрет портретом. А реальной-то фактуры – кот наплакал. Так, какие-то обрывки.

– Иной раз и этого не бывает, – неопределенным тоном протянул Минаев.

– Бывает и так, – согласился с ним Ахаян и, откинувшись за столом чуть назад и небрежно положив локоть правой руки на спинку скамьи, продолжил: – А есть люди, которые специально не хотят никакой информации об объекте получать. Был, помню, в свое время один разведчик, нелегал – известная личность, могу даже сказать, что в чем-то мой учитель. Так вот он, если ему надо было пойти с кем-нибудь на контакт, принципиально не читал ни досье на этого человека, ни характеристик там каких-то, ничего. Говорил, что ему это только мешает. Заранее формируется стереотип, а отсюда уже рукой подать и до предубеждений, ложных посылок. Только импровизационно работал. На чистой интуиции. И вдохновении. Как великий артист – каждый выход на сцену – абсолютно новое прочтение и пьесы, и своей роли. И еще я от него одну весьма любопытную вещь услышал. Знаете, что однажды сказал? – Василий Иванович медленно обвел взглядом всех своих сотрапезников, тоже, одновременно с ним, положивших на стол свои ножи и вилки, и назидательно поднял вверх указательный палец левой руки. – Любой человек, как бы он ни таился и ни играл, за полчаса общения раскрывается перед тобой на все сто процентов. Тут все в виду имеется: и характер, и темперамент, и интеллект. Эмоционально-волевая устойчивость. Направленность интересов. Все. Главное – это суметь правильно раскодировать полученную информацию.

– Ну, это ж какой опыт должен быть, – протянул Минаев.

– А подготовка, – поддержал шефа его заместитель.

– Подготовка, – немного скептично фыркнул Ахаян. – Ум главное. А нет его, так готовь не готовь, хрен из тебя что получится. Эрудиция плюс еще. Потом, чтоб человек перед тобой раскрылся, его же еще обаять надо. А здесь уже обходительность нужна. Манеры. Опять же кураж. Даже не кураж, а, я бы сказал, какой-то такой... элян виталь[46]. Вот он... разведчик этот, о котором я говорил, под любой личиной выступить мог. Всегда был органичен, в любом обличьи. И с каждым человеком язык мог общий найти. Докеры в каком-нибудь, понимаешь, Гамбурге или Киле через минуту его за своего принимали. А если, бывало, в Вене, в каком-нибудь кабаке шикарном объявится, так тотчас шепоток по залу – это не иначе кто-то из князей Эстерхази.

– Не Быстролетов? – предположил буквально ловивший каждое его слово Иванов.

– Не будем вдаваться в подробности, – дал исчерпывающий ответ Василий Иванович, посмотрев на вопрошающего выразительным взглядом, и вздохнул. – Ладно, это все лирические отступления. Мы, конечно, монстры не такого быстрого полета. И калибра. А посему пренебрегать изучением объекта разработки позволить себе права не имеем. Так что возвращаемся к нашей «Матрене». Хотя, нет. – Он, чуть прищурившись, устремил взгляд немного влево, вперед, на виднеющийся в другом конце основного помещения кафе проем ведущего на кухню прохода, откуда донесся едва слышный, но весьма симптоматичный звон посуды. – Чуть попозже. После соте.

вернуться

46

Жизненный порыв (фр.).

XII

Огромные стрелки часов на боковой стене музея Орсэ сошлись на римской цифре V. Над Парижем с ускоряющейся быстротой начали сгущаться сумерки, постепенно все более и более обволакивая дома, улицы, спешащих по ним прохожих и мелькающие то в одну, то в другую сторону автомобили.

Темно-зеленый «Пежо», шестьсот седьмой модели, с номерами российского посольства, только что обогнув здание музея по улице де Лилль, свернул на тянущуюся вдоль набережной Сены площадь Монтерлана и припарковался на уже постепенно редеющей, но еще достаточно плотно заполненной стоянке, занимающей большую часть площади.

После остановки машины в салоне на несколько секунд воцарилась полная тишина, но ее вскоре нарушил голос Василия Ивановича Ахаяна, который, обведя взглядом выжидательно повернувших головы в его сторону остальных седоков (чье расположение в машине снова было таким же, как и утром, когда он к ним подсел с примузейного тротуара), коротко вздохнул:

– Вот и приехали. Ну что ж, всем спасибо, поездка была очень познавательной. Полезной. Ягненок тоже не разочаровал. – Щеточка седоватых усов слегка дернулась как бы в ностальгическом воспоминании об обеде в придорожном кафе. – Ну и напоследок... – немного нахмурившись, Ахаян опустил глаза, – еще раз коротко о главном. Значит, встречаемся послезавтра, ровно в десять утра. Я вас буду ждать на набережной Конти, рядом с мостом Искусств, с правой стороны, возле ступенек.

– Напротив Института? – уточнил Иванов.

– Напротив центрального фасада Института, – выразительным тоном сделал еще более детальное уточнение Ахаян и посчитал необходимым напомнить, переведя взгляд уже на сидящего рядом с ним Минаева. – И чтоб на этот раз уже никаких опозданий.

– Ясно, – четко, но немного суховато ответил Минаев, слегка потупив взор.

– К встрече, как мы уже договорились, все ваши идеи, мысли, соображения представить в виде обобщенного, конкретного, четкого плана действий. – Василий Иванович обращался уже к Бутко. – Прежде всего, имеется в виду ваши варианты подхода к объекту разработки, ну и, естественно, – последовал кивок в сторону Иванова, – легенда для товарища.

– Василий Иванович, – немного неуверенно, нахмурившись, протянул Минаев. – Может, и вправду еще на денек отодвинем, до пятницы. Чтоб уж капитально все обмозговать.

– Да какая пятница. В пятницу мне, мил человек, по всему раскладу, в Лондоне уже быть надо. Само собой, если, конечно, план ваш благополучно пройдет горнило критики, и мы все, сообща, сочтем возможным его утвердить и принять к исполнению. – Ахаян посмотрел на своего парижского резидента, в глазах которого появилось какое-то настороженное недоумение. – Что, Гелий Петрович, есть какие-то вопросы? Спрашивай, спрашивай, не стесняйся.

Гелий Петрович, бросив быстрый взгляд на своего заместителя, опустил глаза:

– А... зачем вы... в Лондон?

– Как зачем. Подмогу вам искать.

– Какую подмогу?

– Ну как. Я не знаю, конечно, что вы там напридумываете. Но у меня такое ощущение, что без помощи вам на кораблике не обойтись.

– В каком смысле?

– Во всех смыслах. В том числе в материальном. Сколько ты этому путешественнику из бюджетика своего выделить сможешь, а? Помимо, естественно, билета. На, так сказать, накладные и непредвиденные.

– Ну... – Минаев замялся. Для него это действительно был весьма и весьма больной вопрос. Причем перманентно, а не только в данном конкретном случае. Лишних средств в резидентуре никогда не было. А выбить в Центре фонды сверх установленного лимита, тем более на расходы оперсостава, когда все время надо зачем-то обосновывать, почему, к примеру, выбрана гостиница с пятью, а не четырьмя звездами, или взят билет на самолет в первом, а не в экономическом классе, была задача не из легких и вечная нервотрепка.

– Вот в том-то и дело, что ну... – раздраженно бросил ему его шеф, который, прекрасно зная нужды подчиненных ему резидентур, вынужден был вести постоянную борьбу за их денежные интересы с финансовым управлением Службы, чьи бюджетные проблемы, с другой стороны, он тоже понимал, и не менее хорошо. – А даму-то нашу, коли вы к ней подходы осуществлять собираетесь и рассчитываете на ответное благорасположение, вполне возможно, и угощать придется. Как вы думаете? И, может быть, не просто а бы как, а как-нибудь с изыском, с фантазией. Компанию опять же составить. За столом с зеленым сукном и крутящимся шариком. Она ведь у нас, как вы мне пару часов назад соизволили доложить, любительница... этого дела. Или я, может быть, что-то не так понял?

– Да нет, все так, – насупившись, вздохнул Минаев.

– Ну а коли так, значит, наверно, надо изыскивать возможность каких-то дополнительных вливаний.

– Спонсорскую поддержку, – с легкой сдерживаемой улыбкой вставил Бутко.

– Так точно. Мыслишь в правильном направлении, – серьезно и даже отчасти строго посмотрел на автора последнего замечания Ахаян, отчего тот, коротко откашлявшись, опустил вниз глаза. Василий Иванович, после некоторой паузы, устремил внимательный испытующий взгляд на Иванова. – И вообще... одному ему там крутиться, тем паче с его очень богатым оперативным опытом, будет, я так полагаю... несколько сложновато. Сколько она, «Королева» эта, пэсинджеров[47] зараз на борт берет? Тысячи две? – Глаза Ахаяна при этом вопросе были обращены уже на Минаева.

– Ну... где-то так, – наморщив лоб, промычал Минаев.

– Да еще и экипажа, небось, не меньше тысячи. Во сколько народу. Целый микрорайон. – Ахаян снова пристально посмотрел на Олега. – Так что ситуация, можно сказать, близкая к экстремальной. Одним словом, страховка требуется. Хотя бы самая минимальная.

– Вы хотите кого-то из «наших» лондонцев подключить, Василий Иванович? – спросил внимательно следивший и за тем, что он говорил, и за тем, как он это говорил, Бутко.

– Из «наших» лондонцев? – чуть прищурив глаза, переспросил Ахаян. – В каком плане, подключить?

– Ну... кого-нибудь в круиз отправить. Иванову в помощь. Или там, я не знаю.

– Хм. А что, разве «Матрена» сказала, в каком посольстве у нее стукачок сидит? И мы можем на сто процентов быть уверены в том, что речь шла не о Лондоне и не о «наших» в Лондоне?

– А кого ж тогда задействовать? – встречным вопросом ответил за своего заместителя резидент. – Агента? Это ж когда успеешь. Найти. Человека подходящего. И, главное, где. – Минаев, словно в поисках поддержки, по очереди посмотрел на своих сидящих впереди подчиненных. – Найти, – повторил он, – подготовить. Хоть как-то, более-менее.

– Ну вот. А ты говоришь на денек отодвинуть. У нас тут с тобой сейчас не то что денек, часок каждый на учете, – веско произнес Василий Иванович и тут же перешел на деловой инструкторский тон, обращаясь сразу ко всем остальным присутствующим. – Значит, так. В свете складывающейся обстановки, полагаю, нам сейчас крайне необходимо попытаться найти кого-нибудь, кто смог бы, естественно, в меру сил и возможностей, подсобить Олегу Вадимовичу в ходе его вояжа. Подыграть, если нужно... ну и так далее. Да даже, может, и на стреме где постоять, мало ли, как там все обернется. А посему, что мне от вас нужно в этом плане. Вы мне, прежде всего, должны узнать, едет ли на этом рейсе, на «Королеве», кто-либо из наших дорогих соотечественников. Я думаю, при прочих равных условиях, это бы немного упростило нашу задачу. Недурственно было бы, возвращаясь к теме ограниченности ресурсов, если бы попался кто-нибудь из плеяды «новых». Потолстосумистей. – Ахаян заметил, что Минаев после его последней фразы слегка хмыкнул и скептично покачал головой. – Получится у нас здесь что-нибудь не получится – это вопрос второй, но попытаться использовать эту возможность, если она у нас, конечно, будет, мы обязаны. Короче говоря, задание понятно?

– Да где ж мы это сейчас за день все узнаем, – проворчал Минаев.

вернуться

47

Пассажиров (фр.).

– Здрасьте. У вас же здесь в Париже должен быть филиал этого «Кьюнарда», компании, которая обслуживает все эти круизы. Или что, надо еще учить, как это все делается?

– Да нет, не надо, зачем, – пожал плечами Гелий Петрович. – Хорошо, попробуем узнать.

– Пробовать не нужно. Нужно сделать, – встречная ремарка шефа прозвучала весьма категорично и жестко.

– Сделаем, Василий Иванович, – уже абсолютно бодрым голосом тут же ответил Минаев и перевел взгляд на Иванова. – Сам путешественник и узнает. Ты все понял, Олег?

Олег утвердительно кивнул и хотел, казалось, что-то добавить словесно, но его опередил Ахаян, который снова категоричным тоном обратился к прежнему адресату. – Путешественника оставь в покое. Его сейчас отвлекать ни к чему. Пусть лучше думает, с какого боку ему к «Матрене» подойти. И как себя с ней вести, чтобы в Нью-Йорке с трапа не с пустыми руками спуститься.

Гелий Петрович, в молчаливом согласии с рекомендациями начальства, развел руками и было перевел взгляд на Бутко, но тот, в опережающей манере, уже самостоятельно озвучил предложение собственной кандидатуры:

– Я узнаю. Завтра утречком наведаюсь в «Кьюнард» и...

– Вот и ладненько, – одобрил предложение Ахаян. – Заодно и забронируешь местечко путешественнику. С выкупом на месте, в Саутгемптоне. – Он предостерегающе поднял вверх указательный палец правой руки. – И без всяких переводов, только за наличные.

– Понятное дело, – успокоил его Бутко, – только, Василий Иванович...

– Что – только?

– А вдруг не окажется никого на рейсе. Из соотечественников. Подходящих. Или вообще.

– Ну... не окажется естественным путем, попробуем что-нибудь придумать искусственным. – Василий Иванович почувствовал повисающий в воздухе вопрос и опередил его. – Впрочем, это уже не ваша забота. Что касается молодого человека... – последовал кивок в сторону Олега, – то в «Квинс Грилле» господину третьему секретарю пока не по чину ездить. Возьмешь ему одиночную каюту, в классе «Мавритания». Свободные вроде пока есть. – Он снова поймал на себе немного удивленные, немного настороженные взгляды своих спутников, но не стал долго наслаждаться эффектом, который произвела продемонстрированная им осведомленность, а продолжил, кивнув в сторону Иванова: – Теперь о самом путешественнике. В Лондоне он должен быть в субботу утром. Чтобы сэкономить время, пусть летит на самолете. Как залегендируете его отсутствие? Для «чистых» посольских и для «наших»?

– Для посольских может сойти отпуск, – пожал плечами Минаев, переглянувшись с Бутко. – Какой-нибудь срочный. По семейным обстоятельствам. Для «наших» – вызов в Центр.

– Хорошо, – после секундного размышления согласился Ахаян. – Вызов будет. Завтра получите шифротелеграмму. Имейте в виду, что из Нью-Йорка он полетит через Москву, – сказал Василий Иванович, снова кивнув в сторону молодого оперработника и, еще немного помолчав, добавил, посмотрев сначала на Минаева, потом на Бутко: – Кстати. Все, конечно, будет зависеть от того, насколько успешно наш Джеймс Бонд справится с возложенной на него миссией и какие сведения ему удастся добыть, но сами вы тоже должны быть готовы... на денек, я думаю, два, больше не понадобится... подскочить в Центр. Может возникнуть необходимость в проведении экстренного совещания. Посему, подумайте, кого здесь можете оставить за себя. Срок, конечно, мизерный. Но так, на всякий случай, для порядка.

– Ясно, – ответил Минаев за себя и за своего заместителя.

– Ну а коли ясно, тогда все. На сегодня, я думаю, достаточно. – Василий Иванович слегка развел в стороны свои худощавые руки с тонкими длинными пальцами. – До послезавтра, мои юные друзья, и... как говаривал Порфирий Петрович... добрых мыслей, благих начинаний. – Обведя на прощанье медленным взглядом своих «юных друзей», он остановил его на Иванове и, как бы между прочим, спросил: – Олег Вадимыч, ты особо не спешишь никуда?

– Да нет, – немного настороженно ответил Олег Вадимович. – А что?

– Может, проводишь тогда старика. До обители его ночных грез. Свежего воздуха немного глотнем, после нонешних разъездов. Здесь недалеко.

– Конечно, – Олег бросил быстрый взгляд сначала на Минаева, потом на Бутко, как бы желая заручиться их одобрением. – С удовольствием.

– Ну, тогда... ан рут![48] – с улыбкой произнес Ахаян и потянул на себя защелку автомобильной дверцы.

Через несколько минут, в уже основательно сгустившихся сумерках, вдоль набережной Анатоля Франса, по направлению к Королевскому мосту, не спеша, легким прогулочным шагом, двигалась пара мужчин, чем-то издали удивительно похожих друг на друга и своей осанкой, и манерами (оба держали руки в карманах, один своего пальто, другой – плаща), и даже комплекцией. Единственно, мужчина более пожилого возраста и в пальто был посуше и чуть-чуть – сантиметров на пять, не больше, – выше ростом своего одетого в плащ молодого спутника. Они спокойно, негромко и внешне очень сдержанно вели непринужденную беседу, ничем не привлекая внимания других прохожих, изредка попадающихся им на пути или спешащих мимо в том же направлении.

Беседа началась с вопросов общего характера, а конкретно с того, что Василий Иванович попросил Олега вкратце, как он выразился, «дать свой бэкграунд»[49], после чего им, по ходу разговора, попутно стали выясняться и уточняться всякие разные сопутствующие, а иной раз и вовсе отвлеченные детали, моменты и нюансы. Так, за беседой, они довольно быстро миновали Королевский мост, за которым набережная Франса плавно перетекла в набережную Вольтера, и, не меняя темпа, продолжили свое движение вперед, вдоль левого берега потихоньку засыпающей Сены.

– Так ты у нас, значит, филологический закончил, – то ли спрашивая своего собеседника, то ли констатируя уже известную ему истину, продолжил свой расспрос Ахаян.

– Филологический, – коротко подтвердил Иванов, которого эта беседа с начальством, пусть даже и неформальная по своему статусу и, в общем-то, весьма непринужденная по форме, тем не менее, держала во внешне незаметном, но все же немного напряженном и настороженном состоянии.

– Французский второй?

– Второй. Первый английский.

– По кому специализировался? По Шекспиру, по Диккенсу? Или, может быть, по какому-нибудь лорду Теннисону?

– Диплом писал по Оскару Уайльду.

– Достойный объект для изучения. Тоже ведь, можно сказать, наш человек.

– В каком смысле, наш? Разведчик? Как Моэм и Грин?

– В таком, что знаток. Душ человеческих. Парадоксалист, конечно. Утрирует подчас, причем намеренно, из пижонства. В гротеск уходит. Но задуматься заставляет всегда. Например, такая вот посылка, – Василий Иванович, задумавшись, чуть приостановился и, спустя секунду, слегка назидательным тоном, подняв, по своей привычке, вверх указательный палец правой руки, произнес извлеченную из недр своей памяти мысль: – «Женщину никогда нельзя обезоружить комплиментом. Мужчину можно всегда». А, как?

– Метко, – усмехнувшись, согласился его молодой собеседник.

– Тут, конечно, насчет того, что... женщину... никогда – тоже, в общем-то, перебор. Можно. Еще как. Особенно дурнушку. И вообще, ко всем этим высказываниям нужно тоже так... критически, с изрядной долей скепсиса. Здесь главное – уметь увидеть то, что автор сам интуитивно подсказал, но не развил или не обострил. Вот, например, в этом случае, что главное понять? То, что любого человека, неважно, будь то женщина или мужчина, в принципе, можно всегда обезоружить комплиментом. Вопрос только, каким.

– Умным? – предположил Олег.

– Верно. А что это значит? – Василий Иванович посмотрел на своего собеседника, который, с задумчивой гримасой, неопределенно пожал плечами. – Таким, который по форме комплиментом ни в коем случае не выглядит. А выглядит чем?

– Порицанием? – после некоторой паузы, выдвинул новое предположение собеседник.

вернуться

48

В путь (фр.).

вернуться

49

Общие сведения о личности человека, в основном о его происхождении, образовании и опыте (англ.).

– Ну, если комплимент выглядит порицанием, то это уже высший пилотаж, – усмехнулся Ахаян. Путники снова продолжили свое неторопливое движение по набережной Вольтера, и вскоре путник помоложе возобновил прерванный несколькими секундами ранее разговор.

– Вот по поводу женщин я, Василий Иванович, тоже еще один уайльдовский афоризм вспомнил.

– Ну-ну.

– «Женщина отличается поразительной интуицией. Она может догадаться обо всем, кроме самого очевидного».

– Хм. Интересная мысль. Ну и какой из нее напрашивается вывод? В свете предстоящей кое-кому миссии.

– Ну... надо быть попроще, и, как говорится, люди к тебе потянутся.

– Смотри только совсем не упростись. А то так к тебе один лишь сброд тянуться будет. Как Полоний учил своего Лаэрта? Будь прост с другими, но отнюдь не пошл.

Они подошли к пересечению набережной с улицей Бон, на которой, почти в самой ее середине, располагался одноименный отель, ставший для Ахаяна временным пристанищем в его нынешний приезд, о чем сегодня утром он оповестил экипаж прибывшего за ним к музею Орсэ посольского «Пежо». Иванов бросил внимательный взгляд направо, приостановился и, даже уже сделав в ту же сторону небольшое движение корпусом, вопросительно посмотрел на постояльца вышеупомянутого отеля.

Постоялец улыбнулся:

– Может, еще немножко пройдемся. А то что-то как-то уж очень быстро дошли.

– Конечно. С удовольствием, – ответил Олег, уже гораздо уверенней и бодрей, чем на первое подобное предложение, прозвучавшее еще в машине.

Пара снова продолжила свое движение прямо, вдоль набережной.

– Значит, ты, как я посмотрю, наукой этой тоже увлекаешься, – после непродолжительного молчания возобновил прерванный диалог Василий Иванович.

– Какой наукой?

– Человековедением.

– Вы имеете в виду психологией? – не совсем поняв, попытался уточнить Иванов.

– Человековедением, – с выражением повторил Ахаян. – Это тебе и психология, и социология, и философия, все вместе, в одном флаконе.

– Ну... в общем...

– Правильно. Это наука великая. И для работы нашей она больше, чем для чего-либо другого, необходима. К сожалению, только не учат ей ни в университете, ни в школе нашей «лесной». Нет такой дисциплины. А жаль. Да и вообще у нас подход ко всему этому делу какой-то такой... несерьезный. Вернее, неглубокий. Что раньше, что сейчас. Я вот помню, мы когда еще учились. Так нам наши досточтимые менторы, единственное, Карнеги всё советовали читать. Он, между прочим, в ту пору у нас еще под грифом «Секретно» фигурировал. Ей-богу, честное слово. Ну а, если разобраться, что такое Карнеги? Жалкий эпигон, компилятор. Конъюнктурщик. Примитив. А нам его за образец. Нет бы молодежь на что-нибудь стоящее нацелить. Сориентировать. Ведь есть же такие монстры. Кладези. Из кого этот Карнеги все понавыдергивал. Монтень. Паскаль. Шопенгауэр. Фромм. Бальтазар Грасиан. Тот же Ницше. У нас его все запрещали, а ведь какой умница. Читал?

– Читал.

– Ну и как?

– Здорово. Особенно «Веселая наука». И «Человеческое, слишком человеческое». Вы еще, Василий Иванович, Сенеку забыли. «Письма к Луцинию».

– К Луцилию.

– К Луцилию. Моруа еще тоже. Лорд Честерфильд.

– «Письма к сыну»? – получив от своего спутника утвердительный ответный кивок, Ахаян, в свою очередь, одобрительно кивнул головой. – Тоже вещь стоящая. – Немного помолчав, он обратил на Олега уже хорошо знакомый тому прищур. – А ну-ка напомни мне, мой юный друг, какой у нашего лорда был любимый девиз. Который для разведчика, все равно что для еврея скрижали Моисеевы.

– «Volto sciolto e pensieri stretti»[50]?

– Молодец, знаешь. Только я, брат, сейчас другой в виду имел. «Suaviter in modo, fortiter in re»[51]. Это про то, как нам следует с агентурой обращаться. В том числе с «Мармоном». Причем, заметь, правило железное и универсальное. А то это ведь народ такой. Пальчик дашь заглотить – руку оттяпают. Их всех надо... на коротком поводке. – Немного помолчав, Василий Иванович продолжил, но уже немного сменив тему. – Я смотрю, ты еще и по-итальянски тоже... парларишь[52].

– Да нет, – вздохнул Иванов. – Итальянский у меня пока, к сожалению, на самом примитивном уровне. Начал было учить. Сам, для себя. Но времени просто катастрофически...

– На эти дела время всегда найти можно. И нужно. Главное здесь – уметь себя организовать. Запомни две очень важные вещи. Первое – каждый новый язык для тебя это удвоение твоего потенциала. Не только как разведчика, но и просто как человека. Уже хотя бы тем, что, уча иностранный язык, ты лучше познаешь свой родной. И второе – языки надо учить до сорока лет. Самое плодотворное время.

– А потом?

– А потом в основном остается только пользоваться тем, что успел выучить. Понимаешь, стопор какой-то идет на языки после сорока. И это не я один тебе скажу. Восприимчивость куда-то уходит. Память. У меня вот, лет десять назад, командировка была серьезная. В Румынию. Месяца три там пробыть предстояло. Ну, думаю, дай-ка румынский тоже освою. Тоже ведь из романской группы. А у меня по ним база хорошая, прочная. И что ты думаешь? Не пошел, ни в какую. Нет, конечно, читать, понимать речь устную – с этим, в общем-то, все более-менее. А вот слова складно складывать так и не начал.

Так незаметно, за разговором, они повернули направо, на улицу Святых отцов и остановились возле ярко горящих витрин первого этажа второго дома на ее нечетной стороне.

– Так... – Ахаян бегло, но внимательно огляделся по сторонам, – а теперь, Олег Вадимович, скажи-ка мне, как называется этот квартал, по которому мы сейчас с тобой фланируем? Неофициально.

– «Квартал антикваров»?

– «Квадрат антикваров». А точнее, «левобережный квадрат». И чем он славен?

– Лавками... соответствующими. Антикваров, – пожал плечами Олег Вадимович. – Барахлом.

– Барахлом! – язвительно передразнил его Ахаян. – Если бы ты только знал, какие вещи... с большой буквы... здесь иной раз всплывают на свет божий. Особенно во время так называемого фестиваля «Необычного произведения». А ну, пойдем заглянем. – Подхватив Иванова под руку, Василий Иванович почти силой втащил его за собой в дверь довольно большого антикварного магазина, занимающего весь первый этаж этого пятиэтажного дома, который вверху венчал элегантный легкий пентхауз.

Внутреннее расположение магазина и его планировка были весьма необычны. Точнее, здесь, на первом этаже этого жилого дома, был не один, а сразу несколько небольших магазинчиков, или салонов, которые располагались по обе стороны от просторного фойе, начинавшегося прямо от входной двери, и, плавно переходя один в другой, сплошной анфиладой тянулись в оба крыла здания. Заканчивалось фойе широкой лестницей, с десятком ступенек, поднявшись по которой можно было попасть на другой уровень первого этажа, где находились соседствующие стенами с антикварными салонами различные небольшие офисы, являющиеся филиалами и корпунктами каких-то туристических, телекоммуникационных и разных прочих фирм и компаний.

Ахаян с Ивановым, хоть и внешне неторопливо, но достаточно быстро – минут за пятнадцать-двадцать, не больше, – обошли салоны, вытянувшиеся вдоль левого крыла дома, и бегло осмотрели их, как могло бы показаться человеку непосвященному, довольно хаотически и бессистемно расставленное, развешанное на стенах и подвешенное к потолкам содержимое, представляющее собой столы, стулья, кресла, диваны, напольные и настенные часы, бра, люстры, подсвечники, скульптуры, картины, гобелены, гравюры и прочее, прочее, прочее различных эпох, стилей, школ и направлений. Олег по большому счету никогда не был большим любителем всех этих лавок древностей и их источенных временем бесценных сокровищ, ну, может быть, за исключением каких-то живописных произведений и иных предметов чисто художественного творчества и неутилитарной направленности. Тем не менее он покорно следовал за своим старшим товарищем, который, по всей видимости, проявлял к содержимому салонов больший если не пиетет, то, по крайней мере, любопытство. Впрочем, старший товарищ тоже особенно не задерживался возле выставленных экспонатов, в связи с чем обслуживающий персонал магазина, превосходно умеющий с первого взгляда отличать истинных ценителей и знатоков от прочей праздношатающейся братии, гордо игнорировал неспешно, но безостановочно перемещающуюся по анфиладному пространству пару.

вернуться

50

Открытое лицо и скрытые мысли (ит.).

вернуться

51

Мягко по манерам, жестко по существу (лат.).

вернуться

52

Говорить (от ит. parlare).

В одном месте, правда, Ахаян остановил на несколько секунд своего молодого спутника и с легкой усмешкой произнес: «О, нашу „Матрену“ бы сюда». Он кивнул в сторону изящного круглого столика, сделанного из красного дерева с перламутровой инкрустацией в виде знаков зодиака и каких-то других незнакомых Олегу символов (и предназначенного, по всем признакам, для спиритических сеансов или каких-то иных оккультных целей), и, подойдя к нему, принялся с любопытством разглядывать лежащие на столе различные замысловатые предметы, относящиеся к той же тематике, среди которых Иванову почему-то прежде всего бросились в глаза стопка потускневших от времени старинных карт Таро и толстенный фолиант по хиромантии на немецком языке, чье название на обложке было набрано крупным готическим шрифтом. Хорошенько рассмотреть и определить предназначение остальных вещей Олег не успел – Ахаян, небрежно махнув ему рукой, уже направился в сторону выхода.

Выйдя из салона в фойе, старший товарищ повернул почему-то не направо, в сторону массивной входной двери, ведущей на улицу, а налево, и стал медленно подниматься по ступенькам широкой лестницы, заканчивающейся на втором уровне нижнего этажа здания, на центральной площадке которого, но не прямо, а сбоку, за загибом стены, так, что их не было видно снизу, из фойе, находились проем и раздвижные двери обычного домового лифта. Подойдя к лифту, он остановился и, полуобернувшись, с улыбкой в уголках губ посмотрел на сопровождающего его товарища младшего.

Младший товарищ, с удивлением посмотрев на лифт, повернул голову в сторону Ахаяна:

– Так сюда еще с жилых этажей спуститься можно?

– Логичное умозаключение, – нейтральным тоном ответил тот и нажал расположенную на линии пояса крупную бордовую кнопку.

Получив такой поддающийся многовариантной интерпретации ответ, Иванов слегка шмурыгнул носом и повернулся лицом к раздвижным дверям. После некоторой паузы, прислушиваясь к приглушенному гулу спускающейся кабины лифта, он, как бы между прочим, слегка небрежно бросил:

– К кому-то в гости едем?

На сей раз он никакого ответа не услышал, зато пару секунд позже, когда раздался характерный негромкий скрежет раскрывающихся дверей, увидел перед собой, сбоку, элегантный приглашающий жест суховатой изящной руки с длинными тонкими пальцами.

После того как оба товарища очутились в кабине лифта, та же рука нажала на специальной боковой панели самую нижнюю кнопку, с изображенной на ней цифрой 0.

«В подвал, что ли?» – подумал Иванов, но вслух задавать вопрос уже не стал.

– Сейчас все увидим, – словно прочитав его мысли, но как бы про себя протянул Василий Иванович и уже буквально через какие-то доли секунды сделал шаг в раскрывшийся проем дверей. – О, ты смотри, снова первый этаж... – в его голосе на этот раз звучало удивление, то ли искреннее, то ли притворное, не поймешь, – но уже жилые помещения. Чудно.

Это действительно снова был первый, нижний этаж дома, только на сей раз по бокам небольшого, но уютного холла, протянувшегося от лифта до двери подъезда, виднелись прямоугольные очертания входных дверей квартир, с привинченными к ним крупными, выпуклыми металлическими номерами.

Выйдя из подъезда, Ахаян и Иванов очутились в довольно просторном, вытянутом прямо вперед дворе и направились (вернее, направился начальник, а подчиненный послушно последовал за ним) чуть наискосок, срезая угол двора, в сторону едва заметного в уже практически полностью сгустившейся темноте проема арки, расположенной в одном из домов, которые сплошной вереницей протянулись с левого бока, перпендикулярно только что покинутому ими зданию.

– Во какие у них тут дома есть интересные. Веселенькие, – снова словно для самого себя констатировал сделанное открытие Василий Иванович. – Два первых этажа. А почему?

– Два уровня. Магазин только половину этажа по ширине занимает, а потолки у него раза в полтора, если не в два выше, чем у обычной квартиры.

– Еще, похоже, грунт по обе стороны здания в разных плоскостях лежит. Один выше, другой ниже. Вот. Бери на заметку. Дом словно для нашего брата построили, по заказу. Вот представим, тянется за нами «хвост». Мы с тобой шасть в магазин, жалом у прилавков поводить. Ну а «топтун» что ж? А «топтун» туда, по всем законам своей логики, соваться не должен, чтоб перед нами не засветиться. Значит, что ему остается делать? Перейти улицу и, пристроившись у какого-нибудь телефонного автомата, ждать, когда мы оттуда выйдем. Ему же невдомек, что из магазина можно в домашний лифт попасть и спуститься на другой первый этаж. Вот он и ждет. Час, другой. А мы с тобой уже в какой-нибудь «Амброзии» или «Картоне» загораем, запеченную спаржу наворачиваем. Под соусом, как там его, «бешамель»?

– «Бешамель», – подтвердил Иванов, сдерживая улыбку, и, помолчав, снова вернулся к теме гипотетически ведущейся за ними слежки. – Но ведь, если в магазине много народу, он может туда тоже зайти.

– Может. Но в лифт с тобой вместе он в жизни никогда не войдет. Ну, если, разумеется, тебя только за жабры там брать не собрались, как говорится, с поличным. Это же он, считай, все, сгорел. В лифте ты с ним лицом к лицу и за секунду весь его портрет лучше любого Рембрандта срисуешь. Ну а коли так, то, значит, ты поехал, а он будет там на площадке стоять, думать, к кому ты там, на верхние этажи в гости отправился. Поди ж, догадайся, что под тобой еще один первый этаж есть, да с еще одним законным выходом наружу. – Ахаян снова, по своей привычке, слегка пожевал губами. – Но это все-таки между нами девочками, прием грубоватый. Нет, если, конечно, ситуация пиковая... уйти тебе, кровь из носу, надо, оторваться... можно использовать. А так, в обычном режиме, лучше не надо.

Они уже подошли к зеву арки, мерцающему на своем дальнем конце огнями какой-то улицы. Василий Иванович подмигнул Олегу:

– О, снова арочка. Будем надеяться, нас там на выходе никто не «принимает».

Вышли они снова на улицу Лилль, по которой им некоторое время назад, еще в машине, пришлось огибать музей Орсэ, чтобы попасть на парковку, и которая шла перпендикулярно улице Бон, бывшей конечным пунктом назначения старшего члена этой маленькой компании, совершившей небольшой променад по своеобразному небольшому, но еще не замкнутому квадрату. Повернув направо, они с десяток метров прошли молча, но вскоре младший член компании снова вернулся к все той же теме.

– А почему в обычном режиме не надо? Использовать этот вариант.

– Потому что, дружок, следует знать одно из золотых непреложных правил разведчика. «Наружку», без крайних на то причин и оснований, никогда не надо дразнить. Тем более злить. Я уж не говорю о том, чтобы выставлять ее в дураках.

– Почему?

– Здрасьте, пожалуйста. Как это почему? Это же самолюбие. Профессиональная гордость. А ты по ней кирзовым сапогом. С шипами.

– Ну а мне что до их самолюбия. У меня своя работа.

– Работа у нас общая. Взаимосвязанная. Это с одной стороны мы противники. А с другой – кто? Контрпартнеры.

– Это в каком смысле?

– Как в шахматах. Ну... или там в пинг-понге. Нет, конечно, каждый из нас играет сам за себя и старается победить. Это все ясно. Но, если бы на другом краю стола не было человека с ракеткой, о какой игре могла бы идти речь? С кем бы ты тогда играл? Со стенкой? Со стенкой долго не поиграешь. Вот так. Диалектика. И запомни. В каждой игре есть правила, без них нет игры. Следовательно, каждый игрок должен их неукоснительно соблюдать. Нарушение правил всегда чревато.

– Чем?

– Чем! «Наружники» ребята такие. С ними лучше не шутить. У них с теми, кто от них побегать любит да всякие коленца повыкидывать, разговор жесткий. Могут, например, в твое отсутствие к тебе домой забраться и покуражиться. Меня когда в восемьдесят третьем отсюда вытурили, я три года во Вьетнаме отсиживался. Так там у меня тоже был один такой... бегун, все отрываться любил. Так что ему местные товарищи за это сделали. Залезли к нему домой. В его, естественно, отсутствие. Сожрали все, что было в холодильнике. Взяли пустую кастрюлю. Наложили туда... всей бригадой... одну большую кучу. И оставили в пустом холодильнике, на добрую память.

– Вьетнамцы же тогда вроде друзья были. Братья.

– Друзья! В нашем деле друзей иной раз шибче врагов бояться надо. Особенно закормленных. Так же, как и братьев. Особенно младших. От них чего угодно ожидать можно. Так же, как и от «наружки» обиженной. Причем холодильник это еще невинные шалости. Могут, например, колеса где-нибудь на стоянке проколоть. Причем все четыре сразу. И не просто шилом каким-нибудь, чтобы можно было потом залатать. А тесаком, да по всей окружности, чтобы знал, от кого привет. Бывает, иной раз и ноги ломают. В каком-нибудь темном закоулке. Чтоб не так шустро бегал. Так что с «наружкой» надо поосторожней. Умный разведчик с ней всегда джентльменское соглашение заключает. Своего рода пакт о ненападении. Это тебе же потом сторицей воздастся. Идет, допустим, за тобой хлопчик, сфотографировал ты его, ну и бог с ним, пусть идет. Ты не беги от него, не петляй, не отрывайся на лифтах и в переходах всяких. Если, конечно, у тебя серьезного дела нету. Наоборот, садишься в автобус, он, видишь, не догоняет, так останься на остановке, дождись вместе с ним следующего. Двенадцать на часах пропикало, зайди обязательно в какую-нибудь забегаловку, даже если сам есть не хочешь, подожди там, пока человек перекусит. И он тебе после этого благодарным будет. Потому что он поймет, что ты его понимаешь. У них же работа собачья, как бобики весь день бегают, ноги стирают. А так, глядишь, идет он за тобой, сытый, не запыхавшийся, и сам на тебя уже в полглаза смотрит, а то и вообще оба закроет, в нужный для тебя момент. И чтоб высветить «наружку», тоже совсем не обязательно трюки всякие применять, в арочки нырять и... прочие разные... загогулины местности. Я вот помню, нелегал один раз в Москву вернулся. После длительной отлучки. Я с ним, кстати, в это воскресенье чаи распивал. Так вот, значит, решили на нем бригаду «семерочников»[53] обкатать. Собрали человек семь, причем одних зубров. И что ты думаешь. Он по Тверской, тогда еще улице Горького, от Маяковки до ГУМа прошлепал, ни разу не обернулся, ни в какие проходы, арки не заходил, за углы не заворачивал, в транспорт не садился, а к концу маршрута всех их расшлепал, за исключением старшего, который к нему ближе, чем на сто метров, не подходил, остальных только разводил. Вот так.

Проходя мимо очередного дома, от которого уже рукой было подать до перекрестка, за коим начиналась улица Бон, Ахаян остановился. Справа, из практически соединенных между собой просторных окон небольшого бистро на мостовую высыпался оранжево-рыжый сноп света. Василий Иванович, подняв голову, прочитал над входом в заведение название «Le Cygne[54]», мерцающее голубым неоном рядом с мигающими контурами лебедя, слепленными из таких же гибких неоновых трубок, и кивнул своему спутнику: «Завернем, минут на десять».

Очутившись внутри этого, довольно непритязательного, но чистенького кафе, всего лишь на треть заполненного посетителями, они огляделись и остановили свой выбор на маленьком столике, расположенном у края дальнего от них окна. Вынырнувший откуда-то через пару минут гарсон, подойдя к столику, принял у них заказ, заключавшийся в двух двойных порциях пастиса[55], двух кусках бисквитного торта с фламбированной[56] вишней и ванильным кремом и двух черных кофе, после чего тут же куда-то снова исчез.

После ухода официанта за столиком воцарилось молчание. Иванов не считал себя вправе первым нарушить его, вполне справедливо полагая, что это было бы некоторым нарушением законов субординации и норм иерархической этики, и терпеливо ждал, когда это сделает сидящее напротив него начальство.

Начальство тоже не торопилось это делать. Оно, чуть нахмурившись, задумчиво глядело в окно на противоположную сторону улицы, на дом, в декоре фасада которого неожиданно – то там, то тут – проскальзывали отблески не столь характерных для Парижа барочных мотивов, слабо, но все же заметные в кое-как разбавленной электрическим светом вечерней темноте.

Вскоре все же молчание было нарушено.

– Ну и как тебе вообще Париж? – продолжая созерцать все тот же объект, небрежно бросил Ахаян.

– Ничего, – не ожидав подобного вопроса, немного неопределенно протянул Иванов.

– Твой город?

– В каком смысле мой?

– Ну... как ты его воспринимаешь? Я говорю не о пейзаже, климате, природе. Не о людях, которые его населяют. И даже не об архитектуре. Я имею в виду субстанции более тонкие. Невидимые. Подкожные. Такое понятие, как душа города. Чувствуешь ты с ним какое-то родство? Стал ему... сопричастен? – Ахаян посмотрел на сидящего напротив него молодого человека, который внимательно впитывал его слова, и слегка улыбнулся. – Я, наверно, говорю слишком напыщенно и непонятно, да?

– Да нет, почему напыщенно. Нормально.

– Я просто вспомнил Федора Михайловича. Вернее, несколько замечательных фраз, которые он вложил в уста одного своего персонажа. Тоже весьма примечательного. Я их помню практически наизусть и очень люблю повторять. – Василий Иванович немного помолчал, а затем не то чтобы декламируя, но все же с некоторым выражением произнес: – Русскому Европа так же драгоценна, как Россия. Нельзя более любить Россию, чем люблю ее я, но я никогда не упрекал себя за то, что Венеция, Рим, Париж, сокровища их наук и искусств, вся история их мне милее, чем Россия. Нам дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим.

– Вот это верно. На сто процентов.

– Не всем нам, конечно, – улыбнулся Ахаян.

– Не всем, – согласился Олег. Но им... – он кивнул в сторону сидящих немного в отдалении остальных посетителей бистро, – эти чудеса и камни уже точно практически всем до фонаря.

Разговор снова был прерван гарсоном, проворно сгрузившим на их столик со своего подноса бокалы с пастисом, кофе и торт.

Проводив его взглядом, Ахаян поднял бокал с разбавленной водой марсельской анисовой настойкой, заказанной для обоих присутствующих именно по его инициативе, сделал маленький глоток и, чуть причмокнув губами в знак одобрения, прищурившись, посмотрел на последовавшего его примеру собеседника. – А тебе вообще сколько лет, Олег?

– Двадцать семь. А что?

– Молодец. Подкован ты, я смотрю, так, ничего. Для своего возраста. Самое главное – не расслабляться. Впитывай в себя знания, не стесняйся. Настоящий человек учится до конца своих дней. Ты, кстати, женат?

– Женат.

– Жена здесь?

– Здесь.

– Где трудится?

– В ИТАР-ТАСС, в корпункте.

– Журфак МГУ? По образованию.

– Да.

– Хорошо. Это, считай, дополнительный штык в нашей дружине. – Ахаян почему-то слегка вздохнул, пригубил еще немного пастиса, затем, поставив бокал на стол, внимательно посмотрел на своего собеседника. – Думаешь, зачем я задал этот вопрос. Неспроста ли? Думаешь правильно. Неспроста. Понимаешь, дружок, задание у тебя сейчас уж больно такое... специфическое.

Олег опустил вниз глаза:

– В каком смысле?

– Ну ты девицей-то красной не прикидывайся. Непонимающей. Невинной. Если наша «Матрена» действительно является «матрешкой», скрывающей свою истинную личину и замаскированной Матой Хари, и ты сумеешь зарекомендовать себя перед ней объектом, заслуживающим особо пристального внимания, то, весьма вероятно, что это ее внимание проявится в определенных формах, которые, я думаю, не требуют отдельных комментариев.

– И... что я в таком случае должен делать? – настороженно спросил Олег.

– Ты должен делать то, что тебе поможет решить поставленную задачу.

– Мне следует расценивать ваши слова, как санкцию Центра?

– Как санкцию Центра следует рассматривать уже саму постановку перед тобой данной задачи. – Василий Иванович немного помолчал и, выковыряв из своего куска торта фламбированную вишню, откатил ее на другой край тарелки. – Мне, наверно, не стоило бы говорить то, что я хочу тебе сейчас сказать. Но я все-таки скажу. Я знаю, что многими мужиками, и нашими хлопцами в том числе, особенно теми, кто помоложе, подобные вещи воспринимаются довольно легко. Иной раз вообще даже как некая доблесть и предмет для бахвальства. Пойми меня правильно, я не моралист и не хочу казаться старцем, который дает нравственные советы, потому что уже не в состоянии подавать дурных примеров. Я просто действительно много повидал в своей жизни и переоценил и по-новому взглянул на многие вещи. У тебя есть жена. Я не знаю, венчаны вы или нет, но, в любом случае, супружеские узы, так или иначе, носят некий сокрытый священный смысл. Это своего рода обязательство. Я не знаю точно, перед кем. Перед Богом, Аллахом, Яхве, Верховным Существом, природой, всеобщей гармонией. Но одно я знаю наверняка: нарушать это обязательство тяжкий грех. За который тебе непременно придется чем-то заплатить. И который никакая высокая цель так до конца и не оправдает. Поэтому если что-то вдруг и произойдет... в ходе выполнения задания, то, по возвращении с него, не поленись, зайди... куда, я не знаю... ну, хотя бы в тот же храм Святого Александра Невского, да или в любой католический, какой сердцу милей, какая разница, и тихо помолись, во искупление.

вернуться

53

«Семерочники» – сотрудники службы наружного наблюдения, являвшейся официально 7-м Управлением бывшего КГБ СССР.

вернуться

54

Лебедь (фр.).

вернуться

55

Пастис – крепкий спиртной напиток на анисовой основе.

вернуться

56

Фламбировать – обжечь пламенем.

– Да я ведь, Василий Иванович, некрещеный.

– Ну и что. Я тоже. Разве это так важно. – Василий Иванович вздохнул. – Ну что, не надоел я тебе еще своими нотациями?

– Да нет, что вы, совсем наоборот.

– Н-да? Ладно. Тогда я тебя еще чуточку задержу. Ненадолго. Несколько, если позволишь, мыслей вслух. Напоследок. Перед дальней дорогой. Советы, так сказать, непостороннего. Может, пригодятся.

– Конечно, пригодятся.

– Значит, готов к восприятию?

– Готов.

– Ну тогда поехали. Первое, что хотелось бы сказать. При любой легенде, какие бы у тебя ни были козыри на руках, никогда не выкладывай их на стол все сразу, если хочешь по-серьезному привлечь внимание и заинтересовать человека. Заманивай его или ее постепенно. Всегда держи что-нибудь про запас, и каждый новый раз выставляй приманку посильней и попривлекательней. Не стесняйся при необходимости и приукрасить. Люди почему-то сильней всего верят в неправдоподобное. В то же время не напускай слишком много важности на себя или тумана вокруг себя. Это к тому вопросу, чтобы быть попроще. Самое главное, не создавай впечатления человека хитрого. Этакого ловкача, пройдохи. Это всегда вызывает настороженность. Не слишком часто мозоль глаза. Поначалу. Лучше заинтригуй чем-нибудь, а потом исчезни. Ненадолго. Отсутствие может поднять тебе цену. Старайся избегать встречаться с объектом в компании тех людей, по сравнению с кем ты явно в чем-то проигрываешь. Прежде всего, в уме. Если не можешь устроить наоборот, лучше встречайся с ним... с ней... тет-а-тет. Далее. Когда будешь готовиться к какой-либо встрече или разговору, всегда старайся заготовить один, а лучше несколько вариантов, чтобы в нужный тебе момент прекратить этот разговор или вывернуться из него как-нибудь поуверенней, если вдруг он начнет принимать неблагоприятный для тебя характер. Но все это надо делать гладко, мягко. Учтиво. Умение уходить от неприятных и опасных тем – большой талант. Самый идеальный вариант – это когда тебе удается вывернуться с юмором. С какой-нибудь шуткой. Или анекдотом. Но на экспромт здесь надеяться не надо. Самый удачный экспромт – это всегда хорошая домашняя заготовка. Никогда не будь докучным и надоедливым. Назойливым. Знай меру. Твой интерес к объекту никогда не должен переходить грань. Умей также пользоваться таким оружием, как притворное сомнение... противоречие... даже пренебрежение. По примитивной теории Карнеги, этого допускать нельзя – ты умаляешь или принижаешь значимость человека. Но для разведчика это часто бывает хорошим оружием. Оно может задеть самолюбие оппонента и подвигнуть его, чтобы из тщеславия эту свою значимость продемонстрировать или подчеркнуть, на то, чтобы открыть тебе какую-то тайну. Также не забывай, что каждый человек артист. Есть актеры бездарные. Есть талантливые. Есть великие. Последних единицы. Это те, кто не идет на поводу у публики и не опускается до ее уровня, а, наоборот, ведет ее за собой, чтобы приобщить, так сказать, к высотам искусства. Все же остальные, сознательно или непроизвольно, пытаются угодить собравшейся вокруг них аудитории, подстроиться под нее и угадать ее ожидания, чтобы соответствовать им. Отсюда вывод – если ты хочешь, чтобы человек проявил нужное тебе качество, представь дело таким образом, что, в твоем мнении, он этим качеством уже обладает, и тогда этот актер будет играть так, чтобы оправдать твои ожидания. Ну и, конечно, как учили все великие человековеды, и о чем мы уже говорили в мой предыдущий приезд, ищи в человеке его главную страсть. Главная страсть – это болевая точка человека. Его ахиллесова пята. Хотя иногда такой ахиллесовой пятой может стать и совсем другая страсть, которой ты не уделил должного внимания или которую ты почему-то решил проигнорировать. Ну и наконец, запомни и высеки в мраморе. Ничему в человеке нельзя доверять на сто процентов. Все в нем изменчиво. Все, в зависимости от обстоятельств. Кроме одной вещи – характера. Характер всегда постоянен. Поэтому, если возникают какие-то сомнения, полагайся на характер, и ты не прогадаешь. – Закончив эту продолжительную тираду, Василий Иванович поднял вверх свой бокал с остатками пастиса и кивком головы призвал сидящего напротив него сотрапезника последовать его примеру. – Все это изложено немножко сумбурно. И много из того, что я сказал, тебе и так уже хорошо известно. Но я думаю, лишний раз не помешало.

– Да о чем вы говорите. Все просто здорово, – успокоил его сотрапезник. – Вам, Василий Иванович, тоже надо какую-нибудь книгу... Или учебник.

– Думаешь? Ну ладно, вот на пенсию уйду и... А пока давай с тобой знаешь за что выпьем. За то, чтобы все у тебя на пароходе получилось. Чтобы попал ты, как говорится, а пуэн номэ[57] и проявил себя а ля отёр де сирконстанс[58]. Потому как в теории-то оно все ох как гладко. А в реальной жизни... поди, найди эту ахиллесову пяту. Попади в нее. – Чокнувшись со своим молодым коллегой, Ахаян медленно сцедил в рот остатки разбавленного анисового зелья и, подцепив ложечкой выковырянную им чуть ранее фламбированную вишню, отправил ее по тому же адресу.

XIII

На Париж снова надвигалась ночь. «Рено Меган», чей цвет уже весьма сложно было однозначно идентифицировать в разбавляемой светом уличных фонарей и отблеском фар темноте, уверенно мчался по уже освоенному им маршруту от авеню Жана Жореса, через улицу Лафайета, по направлению к центру города.

– Ну как тебе теперь, Жюль? – лениво поинтересовался у водителя сидящий с ним рядом на переднем сиденье человек в сером лондонском плаще, не отводя взгляда от бегущей впереди них серой ленты шоссе.

– Да... вроде получше, – ответил водитель. – Перебесился парень, успокоился. Я думаю, Анри, фокусов уже никаких выкидывать не станет.

– Надеюсь.

– И даже хорохориться не будет. Сник.

– Ну... мозги-то какие-никакие все-таки есть. Куда рыпаться. И главное, зачем. Мы же, как-никак, соотечественники. Единомышленники. По основным... первостепенным вопросам. Даже уже, можно сказать, друзья.

– Э нет, меня в друзья не записывай. Я педикам не друг.

– Ну, Жюль, нехорошо. Надо быть терпимей к маленьким слабостям наших подопечных. Они же все это чувствуют. Весь твой негатив.

– Да я на эту тему вообще ни слова. Молчу.

– Они все равно чувствуют. Интуитивно. Как крысы землетрясение.

Жюль немного помолчал и решил сменить тему.

– Слушай, а ты все-таки считаешь, что мы правильно поступили?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, когда мы Борелю сказали, чтобы он поактивней начал у русских бабки клянчить.

– А тебя до сих пор гложут какие-то сомнения.

– Да боюсь, как бы не насторожили мы их этим. Или вообще... не спугнули.

– Глупости, – успокоил своего спутника Анри. – Пойми, дурачок, наоборот, все естественно. У него вполне реальные... конкретные материальные затруднения. О которых русские, между прочим, очень хорошо осведомлены. Если раньше ему у них просить было неудобно... по этическим соображениям – он же не попрошайка... то теперь, когда он им выдал такую информацию, у него есть полное моральное право рассчитывать на то, что его усилия и старания будут достойным образом вознаграждены. Ты только подумай хорошенько. Погляди на это дело с их стороны. Во-первых, благодаря Борелю они узнали, что у них где-то завелся «крот». Во-вторых, он навел своих русских друзей на человека, который может их на этого «крота» вывести. Что, по-твоему, этого мало.

– Ну... все это пока одни слова.

– Слова! – фыркнул человек в лондонском плаще. – Мы живем в царстве слов. И фантазий. Как сказал бы Сартр. Так что... пусть платят. И никуда они не денутся. Не спугнутся. – Он немного помолчал и добавил небрежным тоном, отвернувшись и глядя в свое боковое окно: – И потом, надо же кому-то поддержать скромных сотрудников доблестной французской контрразведки. Если их родное правительство особенно на этот счет не чешется, пусть чужое раскошелится.

вернуться

57

В самую точку (фр.).

вернуться

58

На высоте обстоятельств (фр.).

– В каком смысле? – водитель, на секунду оторвавшись от дороги, повернул голову в его сторону.

– Ну... подумай, – лениво бросил Анри, но, не получив своевременного ответа, что могло свидетельствовать о некоторых сложностях, которые его сосед, по всей видимости, испытывал с организацией предложенного ему процесса, решил сам внести необходимые разъяснения. – А не жирно ли будет нашему маленькому приятелю двадцать штук. Просто так, за здорово живешь. – Он немного помолчал и добавил: – Одному.

– Ему надо налог за дом платить.

– А нам что, налоги платить не надо? Мы что, на них ползарплаты своей не отдаем? Каждый месяц. Благодаря правителям нашим мудрым. Всей остальной Европе на потеху.

Жюль вздохнул, задумчиво почесал затылок и еще крепче впился обеими руками в обвитый кожаной оплеткой руль.

Несколько минут они ехали, не обронив ни слова, каждый сосредоточенно погруженный в собственные мысли. Наконец, человек в кожаной куртке, сидящий на водительском месте, прервал молчание:

– Как ты думаешь, Анри, а чего эта кукла канадская так резко с места-то сорваться решила?

– Не знаю, – с выразительной усмешкой протянул Анри. – Но... я понимаю, чем вызван твой вопрос. Что касается меня, голову могу дать на отсечение – что-то тут нечисто. Надо же, только-только ее сдали и на тебе – она тут же линяет. Скажу тебе откровенно: не очень-то верю я в случайность... всяких таких совпадений.

– Да, непохоже, – сосредоточенно нахмурившись, согласился с коллегой Жюль. Он еще немного помолчал и задал новый вопрос: – Интересно, а русские что-нибудь предпримут в этой связи?

– Я думаю, да, – уверенно ответил Анри. – Да тут даже и думать нечего. У них же просто нет иного выхода. Ты только представь, какая там сейчас карусель завертеться должна. Сначала известие... такое... радостное. А теперь еще и эти... маневры. У них, небось, в Москве все начальство уже на ушах стоит. Непременно кого-нибудь в путь-дорожку снарядят. Я даже не сомневаюсь.

– А мы?.. Будем что-нибудь предпринимать?

– Мы кто?

– Ну не мы конкретно. Контора наша.

Человек в лондонском плаще, скорчив гримасу, посопел носом:

– Откуда я знаю. Это ж, в конце концов, не нам с тобой решать. Наше дело маленькое, мы доложим, а там уж... пусть начальство думает. – Он отвернулся к окну и, после некоторой паузы, произнес: – Хотя лично я бы, на месте наших боссов, кого-нибудь пошустрей да потолковей в этот круиз тоже бы отрядил. Так, хотя бы, на всякий случай. Чтобы даже не вмешиваться. Просто в сторонке постоять. Понаблюдать.

– Да, не помешало бы, – тоже после паузы вымолвил Жюль. – Лично я бы, например, до Нью-Йорка прокатиться не отказался. – Он подождал реакции на эту фразу со стороны своего спутника, не дождался, поскольку спутник единственно лишь незаметно, про себя, но довольно едко усмехнулся. – Н-да... ну что, подъезжаем к центру. Куда дальше?

– Давай в «Прокоп», что ли, – после недолгого раздумья предложил Анри.

– На заячье фрикасе в сидре?

– Да, кто-то ведь обещал поставить. За науку.

XIV

Был поздний вечер понедельника семнадцатого ноября. Шикарная пятизвездочная гостиница, в виде двенадцатипалубной махины океанского лайнера, длиной 963 и шириной 105 футов, водоизмещением более семидесяти тысяч тонн, по правому борту которого, вернее, по самой верхней его кромке, окрашенной в белоснежно-белый цвет, красовалось гордое имя «Queen Elizabeth 2», сложенное из почти полутораметровых букв, нанесенных краской уже немного поблекшего от времени черного цвета, постепенно набирая свою привычную крейсерскую скорость в двадцать восемь с половиной узлов в час, уверенно держала курс в сторону Нового Света. Миновав отметку в 4 градуса западной долготы, после уже более чем пятичасового плавания по еще относительно спокойным водам Английского канала, именуемого во всем остальном мире преимущественно на французский манер Ла-Маншем, корабль медленно приближался к мысу Лизард, являющемуся южной оконечностью Британского архипелага, за которой начинался выход в уже куда более бурные и непредсказуемые воды Атлантического океана. Легкий осенний бриз, практически не ощущаемый на пирсах Саутгемптонского порта, расположенного далеко в заводи глубоко врезавшегося в сушу залива, тоже уже сменился освежающей морской прохладой, заставляющей забыть о плюсовой двенадцатиградусной температуре воздуха.

Впрочем, во всем объеме обширного внутрипалубного пространства лайнера царило лето, вернее, даже не лето, а какая-то необыкновенная, инопланетная приятно-расслабляющая атмосфера вечного тепла, всеобщей благодати и комфорта, непрекращающегося даже в самых, казалось, прозаических и обыденных местах.

Олег Иванов сидел в баре «Золотой лев» за небольшим столиком на двоих человек, недалеко от входной двустворчатой распахивающейся взад-вперед двери, как раз напротив левого бокового угла кареобразной барной стойки и, не спеша, потягивал из высокого пинтового бокала тягучий карамельный «Гиннесс».

Бар находился на так называемой «upper deck» – «верхней палубе» (то есть, иными словами, на девятом этаже этого гигантского плавучего дома), на которой не было ни одной каюты и которая предназначалась исключительно для совместного времяпрепровождения и отдыха пассажиров – она была полностью оккупирована различными так называемыми public rooms and facilities, а именно помещениями и заведениями увеселительного, гастрономического и прочего питейного предназначения. Совсем рядом с баром, только чуть впереди, поближе к носовой части судна, расположился вместительный театрально-концертный зал, рассчитанный на пять с лишним сотен зрителей (точнее, только его партерно-амфитеатровая часть – балкон считался уже принадлежностью следующей палубы), а прямо напротив него, вытянувшись вдоль левого борта лайнера, сверкало своими огнями не менее вместительное казино, с рулеткой, столами для блэк-джека и однорукими бандитами, рассредоточившимися вдоль стен, отгородивших всех желающих легко и весело расстаться со своими деньгами от всего остального корабельного мира.

Сам бар, будучи рассчитан где-то на сотню посетителей, в настоящий момент был заполнен менее чем на треть. В основном это были одиночки, и только лишь в дальнем конце заведения, по другую сторону барной стойки, сдвинув вместе два стола, шумела, хотя и не очень сильно, какая-то веселая компания рыжеволосых молодых людей, по всей видимости, ирландцев, если судить по их произношению и характерным чертам лица.

Иванов, сделав очередной глоток, поставил кружку на желтый картонный кружок с изображенным на нем красным геральдическим львом. Рядом на столе лежал свежий вечерний номер «Таймс», который он неторопливо перелистывал, не читая, а лишь бегло пробегая глазами содержимое каждой новой страницы.

В этот момент на пороге бара показался очередной посетитель. Олег поднял на него глаза, затем снова опустил их, но не на газету, а на запястье своей левой руки, которое он быстро и внешне незаметно повернул так, чтобы в его поле зрения попал выскользнувший из-под манжеты рубашки золоченый циферблат. Оперработник с удовлетворением слегка кивнул головой. За последнее время он стал как-то по-особому ценить такие черты человеческого характера, как обязательность и пунктуальность.

Вновь вошедший посетитель – высокий мужчина, лет тридцати с небольшим, довольно крупной, даже немного грузноватой комплекции, сразу с порога медленно, справа налево, оглядел внутреннее пространство паба. Встретившись глазами с Ивановым, он немного неестественно замер, как человек, проглотивший лом или какой-то иной негибкий длинномерный предмет, но уже буквально через секунду едва заметно, почти одними только глазами, приветственно ему кивнул и подошел к барной стойке. Дождавшись, когда бармен, по его заказу, наполнил чистый пустой бокал жидкостью рубинового цвета с кремовой пенной шапкой, он снова огляделся по сторонам, как человек, ищущий себе свободное место в заполненном до отказа помещении, и, взяв бокал в руки, направился к небольшому столику на двоих, напротив левого бокового угла барной стойки, за которым уже сидел молодой человек в светло-фисташковом однобортном костюме и черной рубашке, лениво перелистывающий вечернюю «Таймс».

При его приближении молодой человек в фисташковом костюме на этот раз не поднял глаза, так как хотел скрыть мелькнувшие в них искорки непроизвольной улыбки. Надо заметить, что одет подходивший к его столику мужчина был весьма элегантно и даже можно сказать с шиком – белоснежный смокинг удачно контрастировал с черными брюками и такого же цвета галстуком-бабочкой, обтягивающим стоячий воротник белой сорочки. Было понятно, что у мужчины вполне определенные планы на последующую часть вечера и ночи, которую он, по всей видимости, собрался провести в более одухотворенных местах, к примеру, за столом с зеленым сукном, в заведении напротив. Тем не менее его нахождение сейчас в демократичной и немного расхлябанной обстановке, пусть и высокого класса, но все же пивной, с соответствующим бокалом в руках, вряд ли воспринималось кем-либо из остальных присутствующих как очень гармоничное. Но сам мужчина, похоже, не обращал на это легкое несоответствие никакого внимания, ведя себя абсолютно уверенно и спокойно, что позволяло угадать в нем принадлежность к определенному национальному типу, а именно, русскому, но не просто русскому, а русскому, уже хорошо успевшему вкусить, благодаря благоприятным объективным условиям и субъективным усилиям воли, прелесть жизни, не обремененной ограничениями возникающих потребностей имеющимися возможностями, и потому не испытывающему большого пиетета к некоторым условностям этикета, выработанным западной цивилизацией.

И все же улыбка, которую Олег Иванов сейчас уже сумел практически полностью подавить, была вызвана скорее не этим, а тем, что уверенность человека в белом смокинге в данный момент соседствовала с некоторыми непроизвольно демонстративными (хотя и, может быть, заметными только профессионалу) элементами конспиративного поведения, свойственными дилетанту, которому вдруг выпало счастье немного поиграть в шпионов.

Подойдя к столику, человек в смокинге вежливо осведомился: «Вы позволите». Фраза прозвучала негромко и по-русски. Получив в ответ одобрительный кивок головы и элегантный приглашающий жест рукой, автор фразы, покосившись по сторонам, изобразил на лице смешливую заговорщицкую гримасу и тут же небрежно приземлился на стоящий возле столика пустой стул.

Олег свернул и отодвинул в сторону газету; на место, где она лежала, тут же опустился мерцающий красноватым отблеском бокал, наполненный ирландским элем «Килкенни», что подтверждала соответствующая надпись на корпусе бокала.

– Привет, – вздернув вверх брови, так же негромко, как и свою предыдущую фразу, произнес подсевший к столику мужчина.

– Привет, – ответил Иванов и уже не сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Какая приятная неожиданная встреча. Давненько не виделись.

– Давненько, – согласился Олег.

Они не видели друг друга всего чуть больше десяти часов, хотя познакомились и впервые увидели друг друга только вчера, в воскресенье.

Почти весь вчерашний день, с утра и практически до самого позднего вечера, Иванов вместе с Ахаяном провел в гостях у этого хлопца в бабочке и белом смокинге, которого прибывшее из Центра сначала в Париж, а потом в Лондон начальство представило Олегу как Антона Ивановича Артюхова и который уже пять с лишним годков жил в британской столице, на правах человека с двойным – российским и испанским – гражданством, в собственном, пусть и не в очень роскошном, но весьма приличном домике, на окраине «Большого» Лондона, в Уимблдоне, месте знаменитых теннисных баталий. Как Ахаян нашел этого Антона Ивановича Артюхова и кто его на него навел, почему тот согласился сотрудничать со Службой, на каких условиях – на все эти, равно как и многие другие сопутствующие вопросы Олег до сих пор не знал ответа. Он понял только одно: этот человек обязался помогать ему на протяжении всего круиза. Причем помогать всемерно, выполняя все поступающие от «особо уполномоченного сотрудника» (именно так Василий Иванович представил «помощнику» Иванова) просьбы.

Надо заметить, что «помощник» произвел на «особо уполномоченного сотрудника» весьма неплохое впечатление. И не тем только, что вызвался с готовностью оказывать ему содействие в выполнении этой довольно сложной миссии (о которой, кстати говоря, Ахаян поведал ему в самом общем плане, не вдаваясь ни в какие детали, а сказав лишь, что «нашей» разведке необходимо установить с интересующей особой оперативный контакт и по возможности закрепить его), а просто, сам по себе, как личность, характер и, в некотором смысле, типаж. Они сразу, с самых первых минут их встречи, договорились быть на «ты» и не испытывали (вернее, Олег мог сказать про себя, что он не испытывает) в связи с этим никаких неудобств или дискомфорта. Судя по всему, его неожиданный компаньон тоже считал такую манеру общения единственно приемлемой и правильной. Это был человек, вышедший, по всей видимости, из не самых привилегированных слоев и не самой интеллектуальной среды, не очень хорошо образованный в смысле академической науки, но умный, причем умный не в абстрактно-теоретическом плане, а самой элементарной трезвой практической сметкой, которая в сочетании с одновременно смелой и осторожной настойчивостью, твердой волей и кристальной ясностью целей давала на Руси в последнее десятилетие весьма поразительные и даже непостижимые для прежних поколений результаты. Он был заметно уверен в себе, но без той заносчивости и зазнайства, зачастую свойственной другим представителям его генерации и круга, хотя, по всей видимости, ему тоже было чем похвастать в плане материально измеряемых личных достижений и успехов. В общении он проявил себя человеком прямым и простым, но без, опять же, свойственного тому же кругу лиц какого-то покровительственно-хамского пошлого панибратства. При этом было видно, что сам факт общения с представителями спецслужб его не только не пугает, но и не очень сильно тревожит. Еще одна характерная черта, как показалось Иванову, господин Артюхов, прожив несколько лет за границей, похоже так и не пустил и не собирался пускать там корни. Он, по своей природе, видимо, не принадлежал к всемирному братству космополитов, и в его глазах порой можно было заметить какую-то необъяснимую поволоку грусти, так хорошо знакомую любому, кому хотя бы раз выпала участь оказаться в шкуре вынужденного эмигранта. Почему он оказался на туманном Альбионе, по какой такой причине, об этом Олег толком так и не знал: спрашивать об этом самого Артюхова, едва с ним познакомившись, ему показалось не очень тактичным, Ахаян же об этом тоже не счел необходимым, а может быть, и просто не успел сообщить. Конечно, ему это было интересно, но в данный момент на повестке дня стояли другие, гораздо более важные вопросы, ответы на которые ему должен был помочь найти этот сидящий сейчас напротив него здоровяк с грубоватыми чертами лица и вообще не очень аристократической внешностью, но зато в безупречно белом смокинге и с так замечательно гармонирующим с ним черным галстуком-бабочкой, обвивающим его мощную борцовскую шею.

Уловив быстрый, но внимательный взгляд, которым его сосед по столику скользнул по его внешней оболочке, обладатель смокинга счел необходимым осведомиться:

– Что? Что-то не так? – и, не опуская головы, тоже быстро пробежал глазами по своей груди, плечам и рукам.

– Нет, нет, все так. Все просто супер, – успокоил его сосед. – Джеймс Бонд – ни дать ни взять.

– Ну так. Как говорил один веселый хлопчик... – окончание фразы он произнес с малороссийским говорком, – главное ж в человеке не деньги, а, натурально, хворма.

– Хм, какого персонажа вспомнил. Свирид Петрович Голохвастов?

– Он самый. Любимые фильмы.

– На кассетах?

– На кассетах.

– Частенько смотришь?

– Ну... в общем, да. Не все ж на этих уродов в ящик пялиться. И на фильмы их дебильные.

– Много кассет-то?

– Да нет, штук двадцать. Все самое такое, для души.

– «Белое солнце», «Место встречи», «Бриллиантовая»? – полувопросительно-полуутвердительно перечислил сами собой напрашивающиеся названия Олег.

– «Бриллиантовая», «Кавказская», – последовало предсказуемое подтверждение. – «Свадьба в Малиновке», «Женитьба Бальзаминова».

– «Ирония судьбы»?

– Нет, слюней не держу. «Берегись автомобиля» – это да. «Гусарская».

– Понятно, – произнес Иванов тоном, как бы закрывающим эту тему и побуждающим его собеседника перейти к материям более существенным и важным, и многозначительно кивнул, с намеком на парадную форму одежды собеседника. – Ну что ж, судя по виду ...

Собеседник, поняв намек, глубоко вздохнул.

– Ну... в общем... – После этого немного интригующего вступления он, как умелый артист, выждал некоторую паузу и, как бы нехотя, добавил: – Можно сказать, первый шаг сделан. Познакомились. – Он поднял бокал с уже немного осевшей шапкой пены и, сделав внушительный глоток, произвел удовлетворенный выдох. – Хорошо, что оказалась свободная каюта рядом. Надо же, как будто бог помог, специально. Кто-то билет за три дня сдал. На той же палубе, в том же классе. Иначе, конечно, тяжко бы пришлось. Бегать ее, ловить по этому небоскребу.

– И где вы с ней?..

– В лаундже[59]. Он как раз в центре находится. Там десять кают – пять справа, пять слева. А он посередине, между лифтами.

– А у тебя какая каюта? Восемьдесят два?..

– Ноль шесть. У нее ноль девять. Почти напротив. Главное, через лаундж всем проходить приходится. Ну я, значит, там расселся... как мы все обговорили... всяких там программок понабрал, проспектов, брошюрок – раньше же всех почти загрузился, сразу после двенадцати. Она поздно подошла, уже после четырех, все соседи уже по щелям расселись. Сначала мимо павой прошла, нос кверху, ноль внимания. Пейдж[60] за ней вещички закатил, тип[61] свой получил и снова в лифт. Ну, думаю, пока облом. Ладно, будем ждать дальше, может, снова выглянет. И правда, выглядывает. Минуты через три. Вся в аффекте, ручонками машет, и ко мне. Вы, мол, не видели, случайно, пейдж еще вниз не спустился? Я, естественно, тут же подскочил. Спустился, говорю, а что, какие-то проблемы? Да вот, говорит, одной сумочки не досчиталась. А он ей кучу баулов вез. Я, как истинный джентльмен: сейчас, мол, все исправим, нагоню, подлеца, найдем пропажу – и в лифт. Думал быстро найду – далеко уйти не мог, да к тому ж еще филиппинец какой-то – приметный. А у них там, оказывается, чуть ли не половина прислуги узкоглазых. Полчаса по этажам да по лифтам бегал. Нашел, наконец. Нет, говорит, быть не может. Все, как есть, до единого доставил. Я назад, к ней. Скребусь в дверь. А она уже в полунеглиже, на собственном канапе – а я, говорит, уже все нашла, мол, пардон, обсчиталась. Ну... слово за слово, морковкой по столу. А что это, говорит, вы там в лаундже рассматривали? Обстановку, отвечаю, изучал. Устанавливал расположение на местности всех достойных внимания богоугодных заведений, а также прочих злачных мест. О, говорит, хорошее занятие. Я, мол, всяких карт и схем не люблю, а вот от помощи ходячего путеводителя бы не отказалась. Особенно, что касается путешествия по злачным местам.

– А как по-английски будет «злачное место»? – внезапно спросил внимательно слушавший его все это время Иванов.

– Это что, проверка на вшивость? – удивленно поднял вверх брови рассказчик.

– Да нет, – успокоил его Олег. – Я просто сейчас с французского немножко так резко переключаюсь, не все из памяти своевременно выскакивает. Как? Просто плэйс оф вайс, нет?

– Ден оф вайс.

– Ах, ден, точно.

– Я, честно признаться, хоть уже пять лет в Англии, но язык по большому счету, к стыду своему, еще все так... через пень-колоду. Но уж что касается этой терминологии, то тут без вопросов.

– Да, кстати, она не спросила кто ты, откуда?

– Спросила.

– А ты?

– Сказал.

– Что?

– Что русский.

– И все?

– Ну вы же меня научили. Сразу все не выкладывать. Бросать по кусочку.

– Она не допытывалась?

– Допытывалась. Но я предложил ей поговорить об этом и обо всех остальных вещах в более подходящей и приятной обстановке. Например, за ужином. Если, конечно, она не откажется провести его в моей компании.

– Ну и... как она, не отказалась? – получив в ответ выразительную ухмылку, сопровождаемую не менее выразительным жестом рук, Олег улыбнулся в ответ, правда, буквально тут же его лицо снова приняло серьезное выражение. – Слушай, Антон, ну а как, вообще, по-твоему, это вызвало у нее какой-то особый интерес?

– Что именно? То, что я русский? Или то, что интересуюсь злачными местами.

Иванов внимательно посмотрел на него и слегка усмехнулся:

– То, что русский.

– Ну... – Антон на секунду задумался, – как сказать. Я думаю, да. По-моему. Какой-то блеск в глазах заиграл.

– Хищный?

– Ну это я не знаю, хищный или нет, – усмехнулся Артюхов. – Но то, что заиграл, это точно. И улыбочка еще при этом на губах мелькнула. Гаденькая.

Олег многозначительно хмыкнул и продолжил дальше свой расспрос:

– Ну а что за ужином?

– Продолжал развивать контакт. Углублять.

– О чем говорили?

– Да в основном о хренах, о пряниках.

– Про тебя пыталась что-нибудь снова выспрашивать?

– Пыталась.

– А ты?

– А я еще больше туману напустил. Как граф Монте-Кристо.

– Ну, ты смотри, так тоже тут особенно не переборщи. С туманом.

– Да ты не беспокойся. Все нормально. Я ж все с юмором. А если что наплел, то всю клюкву постарался очень гладко соединить с элементами подлинной биографии. Как вы меня, опять же, учили.

Иванов, опустив глаза, немного помолчал, переваривая полученную информацию, затем снова посмотрел на своего «помощника»:

– Ну а как она тебе вообще показалась?

– В смысле?

– Ну... вообще.

– Как баба, что ли? Насчет ближнего контактного боя? Ну... я бы противиться не стал. – Антон немного понизил голос, хотя их разговор вряд ли был слышен в поглощающей акустике бара, и торжественно добавил: – Если Родина потребует.

– Нет, такую жертву от графа Монте-Кристо Родина не примет никогда. Для этой цели она найдет менее ценный материал.

– Понял. Ну а хоть свечку-то подержать доверит?

– Вопрос проблематичный. Но заявку рассмотрит.

– Ну и то, слава богу.

– Ну а серьезно, как она тебе в целом? Какое впечатление?

– Впечатление... – протянул человек в белом смокинге и взглянул на опоясывающий его могучее запястье массивный платиновый «Тиссо», современного дизайна, с кучей каких-то маленьких кругленьких хронометриков и секундомеров. – Знаешь что, давай лучше все эти впечатления завтра. Все скопом. К утру они спрессуются все хорошенько. К тому же и время. Уже без двадцати, а у меня с ней в одиннадцать стрелка.

– Где?

– В баре «Кристалл». Здесь же, на этой палубе. Впереди, сразу за театром.

– Я знаю.

– Был уже?

– Нет. Так, мимо прошел. Но что-то вдруг возникло острое желание посетить.

– Ну так давай, может там и организуем. Неожиданную случайную встречу. Соотечественников на чужбине. Вернее, между двумя чужбинами. – Человек в белом смокинге, подмигнув, с воодушевлением во всех своих чертах лица, посмотрел на сидящего напротив него собеседника.

Собеседник, нахмурившись, чуть вытянул вперед губы и тихо, но решительно покачал головой:

– Рано.

– Понял, – воодушевление на лице Артюхова тут же сменилось несколько пародийной серьезностью. Чуть наклонившись вперед, он задал вопрос, на который тут же сам и ответил. – Может быть, тогда стоит?.. Не стоит.

Иванов сдержанно улыбнулся:

– Н-да, я чувствую, мы с тобой споемся.

– Мы уже спелись, ай призьюм[62], – немного гнусаво протянув последнее слово, Антон сделал еще один мощный глоток из своего уже сильно опустевшего бокала и снова опустил его на стол. – Ну так, значит, какая у нас будет диспозиция?

вернуться

59

В файле (англ.).

вернуться

60

Коридорный (англ.).

вернуться

61

Чаевые (англ.).

вернуться

62

Полагаю (англ.).

– Никакой. Я просто тихо посижу в уголочке, понаблюдаю. А вы у барной стоечки приземлитесь. Она там полукругом идет. Ну, где-нибудь с моей стороны.

– А почему не за столиком?

– За столиком головой вертеть попроще.

– Ясно.

– Ну вот и ладненько. Значит, я тогда пошел, окопаюсь там где-нибудь. Ну а ты подгребай, как вы с ней там договорились.

– О’кей. А как насчет завтра?

– Насчет завтра, нам бы лучше встретиться как-нибудь пораньше. Если это конечно, не...

– Нет проблем. Называй время, место.

– В шесть часов. В гимнастическом зале, внизу, на седьмой палубе. Там как раз и бассейнчик есть.

– Заодно и помоемся? Договорились.

– Если будут какие-то проблемы или что-то экстренное, давай эсэмэску. Лады?

– Будет исполнено, босс, – Антон снова наклонился чуть вперед и произнес заговорщицким тоном: – Часы сверять будем?

– Ну тебя к черту, – с улыбкой беззлобно выругался Олег и, пружинисто поднявшись, неторопливо отправился на выход.

XV

– Значит, представилась она тебе как Хелен Мэтью, – отдуваясь спросил Иванов, лежа на обтянутой кожей скамье и поднимая нависшую над ним штангу силового тренажера.

– Хелен Мэтью, – подтвердил его «помощник», нехотя обозначая бег трусцой на еле-еле движущейся ленте стоящей рядом беговой дорожки. Сейчас, когда он был без смокинга и всякой прочей покрывающей тело мишуры, за исключением широких и длинных, почти до колена, спортивных трусов, бросалась в глаза некоторая запущенность, даже обрюзглость его природно мощного торса, на котором уже довольно явственно были видны выпуклые контуры нижней части живота.

Они сейчас находились на самом нижнем уровне судна, а точнее, на так называемой палубе номер семь, даже, собственно, не на палубе, а в довольно ограниченном пространстве, своего рода лестничной клетки, где, помимо этого небольшого тренажерного зала, располагалось еще только одно функциональное помещение, обслуживающее прихоти пассажиров, а именно, еще более маленький по своим размерам бассейн.

Было лишь начало седьмого утра, и, кроме этих двух «спортсменов», никого больше ни в зале, ни в бассейне не наблюдалось.

– А кто она, что сказала? – продолжил расспрос «спортсмен», качающий мышцы рук и спины. – Где работает.

– Работает в Эй Пи. Все как положено, – продолжал ответствовать его коллега, имитирующий качание мышц ног.

– Кем?

– Сказала, что руководила Бюро в Париже. А сейчас едет в Штаты, на повышение.

– Руководила, так и сказала? Ты не ошибся?

– Ну, если «мэнидж зи офис» может означать нечто иное, то...

– Она в этом офисе раз в месяц появлялась, в лучшем случае.

– Хороший менеджер так и должен поступать. Его задача обеспечить, чтобы механизм работал. Я вот, когда соками занимался, наладил дело, а потом раз... ну не в месяц, в неделю, точно, в контору захаживал, не чаще.

– А ты соками занимался?

– Да я чем только не занимался. Начинал с соков, да. С сухих. «Только добавь воды». Помнишь.

– Да ты что. Серьезно?

– Серьезно. Неплохо, кстати, на них раскрутились.

– А потом?

– А потом всякое разное было. Цветмет, углеводороды.

– Нефть, что ли?

– И нефть. Пока бес не попутал – в пирамидостроители не подался. Этот грех мне, я чувствую, еще долго замаливать придется. Хотя, с другой стороны, ну вот как устоять можно было от соблазна. Когда все деньги вдруг понесли.

– Допустим, не все.

– Я, конечно, утрирую. Не все, но многие. Как будто какой-то психоз массовый. Причем люди-то в большинстве не дураки были. Соображали. Что рано или поздно все эти конструкции накроются медным тазом. И все равно несли. А потом следили, с придыханием. За сводкой фронтовых новостей. Я некоторых даже образумить хотел. В преддверии, когда все это посыпалось. Особенно стариков. Спрашивал, вы что, мол, не понимаете? Понимаем, говорят, но, кто не рискует... А один ветеран, знаешь, что сказал? Я говорит, по бабам всю жизнь шлялся, а презервативом никогда не пользовался. А почему? А потому, что секс он всегда слаще, когда не знаешь, что тебя на другом конце поджидает. Просто удовольствие или еще и барон фон Триппербах, в придачу. Вот так.

Иванов, оставив в покое штангу, переместил свое тело в сидячее положение, устало отер шею полотенцем и задумчиво вздохнул:

– Да, хомо луденс[63].

– Что?

– Я говорю, человек играющий. Эта страсть неистребима. Та же вон рулетка. Все понимают, что казино в конечном счете всегда в накладе не останется, но...

– Ну это еще, допустим, как сказать, – небрежно бросил «бегун» и, спрыгнув с дорожки и взгромоздившись на кажущийся мизерным под махиной его тела блестящий велотренажер, выразительно добавил: – Я не знаю, с кем как, а с дядей Тошей ему тягаться довольно проблематично.

– Выиграл? – Олег, прищурившись, посмотрел на него с недоверчиво-уважительной улыбкой.

– А то як же.

– И сколько снял?

– Да так, мелочовку.

– Ну а все-таки? – Иванов увидел перед собой два растопыренных пальца. – Ну ты монстр. А как наш менеджер офиса?

– А менеджер... попал-с.

– Намного?

– В вертушку сотни три спустила сразу. Потом переметнулась к картежникам. Там тоже пролет. Раза три прибегала фишек клянчить. Потом снова к столу вернулась и еще полкуска крутанула.

– Расстроилась?

– Злилась.

– На кого?

– На меня. Мы ж с ней на контрастах играли. Она черное, я красное. Она чет, я нечет.

– Но... я надеюсь, дружбе-то не конец?

– Наоборот. Я в конце ее и еще человек пять самых стойких снова в «Кристалл» затащил. Обмыть выигрыш.

– Показал? Широту русской души.

– Естественно. Залил «Периньоном». – Заметив, как его собеседник после этой фразы, качнув головой, опустил глаза, Антон слегка насторожился. – Ты чего?

– Да как-то не очень все это, конечно, красиво.

– В смысле?

– Мало того что с места сдернули, еще и в убытки тебя вводим.

Артюхов усмехнулся:

– Ты о моих убытках не переживай. Я, может быть, с вашей помощью на совсем иную прибыль рассчитываю. Которая их все сторицей перекроет.

Олег пристально на него посмотрел, но развивать тему не стал:

– Ну и... во сколько же вы разошлись?

– Да где-то час назад и разошлись.

– А как же ты?.. – спохватился Иванов.

– Как видишь, – улыбнулся Антон. По его внешнему виду с очень большим трудом можно было догадаться о проведенной им бессонной и, по всей видимости, довольно насыщенной возлияниями ночи. – Старая закалка.

– Но ты сегодня обязательно поспи. Хотя бы несколько часов.

– Йес, сэр. Посплю, посплю, непременно. Наша краля, я полагаю, дай бог, к ланчу встанет.

– Кстати, как у вас с ней?

– В смысле?

– Контакт полностью налажен?

– Ну как же полностью! Когда мне было настоятельно рекомендовано воздержаться от всяких поползновений.

– Ну почему... – Олег пожал плечами. – Если она сама проявляет инициативу, то... почему нет.

Антон шмурыгнул носом и, вздохнув, серьезным тоном произнес:

– Спасибо за доверие. Тронут. – Поймав взгляд Иванова, он улыбнулся. – Да нет, каких-либо ярко выраженных импульсов пока проявлено не было. А то стал бы я слушать ваши рекомендации.

Иванов немного помолчал и задумчиво сфокусировал свой взгляд на какой-то дальней точке:

– Значит, импульсов проявлено не было. Ну а какие-нибудь интересные моменты были?

– Ну... как сказать, – неопределенно протянул Артюхов и, тоже сделав небольшую паузу, кивнул в сторону выхода: – Может, окунемся?

Иванов внимательно на него посмотрел и пожал плечами:

– Окунемся.

Выйдя из тренажерного зала, они пересекли маленький коридор и очутились в довольно компактном помещении, стены которого были облицованы зеркалами, а простенки и опорные колонны – кафельными плитками бордово-лилового цвета. Прошлепав по белому кафелю пола, они по очереди, держась за поручни блестящей металлической лесенки (рядом с которой, на таких же металлических поручнях ограждения, в шуточном напоминании о реальности пребывания в океанских просторах, висел натуральный спасательный круг), спустились в крохотный – всего метров восемь на восемь – квадратный бассейн.

вернуться

63

Homo ludens (лат.).

– Ну, так что тебе показалось интересным? – откинувшись на спину и высунув из воды на поверхность ступни ног, спросил Иванов своего периодически окунающегося в воду и с шумом выныривающего из нее соседа.

– Что... показалось... интересным?.. Да ты знаешь... странноватое какое-то... впечатление.

– От чего?

– От общения. С вашей подопечной.

– В смысле? Слишком легко идет на контакт?

– Ну... что касается... что слишком легко идет, то... – Артюхов наконец перестал нырять и, громко отфыркиваясь, потряс головой, смахивая с волос капли воды, – то это, по-моему, ее прирожденное свойство. У меня такое ощущение, что к концу путешествия она перезнакомится с половиной всех пассажиров и с большинством из них будет на «ты».

– Что же тебе показалось странным?

– Настороженно она как-то себя со мной ведет.

Олег, опустив ноги, оперся ими о дно бассейна:

– Настороженно? Или осторожно?

– Да, можно сказать, и так, и так. Что-то среднее. Внешне это, правда, почти незаметно. Но я чувствую. Спинным мозгом. У меня на эти вещи нюх отменный. Набит за годы деловой активности. Понимаешь, собранность в ней какая-то сразу появилась. Даже, можно сказать, напряженность. Весьма возможно, что вполне непроизвольная.

– После того, как узнала, что ты русский?

– Ну да. И чем дальше, тем это, понимаешь, не ослабевает, а наоборот...

– Нарастает?

– Ну, как бы да. И какая-то неестественность... в поведении, в манерах, нет-нет да пробьется. Знаешь, я, конечно, могу ошибаться, но у меня почему-то такое ощущение, что она чего-то ждет.

– Чего ждет?

– Не знаю. Может быть, не чего-то, а кого-то.

– То есть?

– А тебя она ждать не может?

– Меня?

– Ну да. К примеру. То есть, может быть, не именно тебя, конкретно, а... ну ты понимаешь. Или это исключено?

Иванов, после некоторой паузы, пожал плечами и неопределенно протянул:

– В нашей работе исключать ничего нельзя, – снова откинувшись назад, на спину, он устремил вверх, в потолок, задумчивый взгляд.

Артюхов пристально на него посмотрел, тоже пожал плечами и небрежно, как бы разговаривая с самим собой, произнес:

– Нет, я, конечно, не знаю всех ваших дел. Вы же мне тоже не все говорите, я понимаю. Надо было вступить в контакт, пожалуйста, я вступил. Надо будет еще чего-нибудь сделать, говори, сделаем. Я просто пытаюсь передать свои ощущения.

Иванов улыбнулся:

– И это очень хорошо. Ты даже не представляешь, как это замечательно. Прежде всего то, что у тебя эти ощущения есть. И что ты мне о них сейчас рассказал. И вообще... я сейчас даже не знаю, как все бы обернулось, если бы тебя не было на этом пароходе.

Антон демонстративно отвел в сторону глаза:

– В этом месте, по всем законам жанра, не мешало бы пустить скупую мужскую слезу.

– Кому? Тебе или мне?

– Обоим.

– Не мешало бы. Правда, столько воды вокруг. Эффект, боюсь, будет смазан.

Артюхов вздохнул:

– Да, пожалуй. Ладно, шутки в сторону. Что теперь дальше-то делать будем?

– Дальше... – протянул Иванов, – я так полагаю, первым делом надо будет проверить, насколько твои ощущения верны. А это значит, что... пора, пожалуй, и мне на свет божий появиться.

– О’кей. И... как все это будет выглядеть? План наступательной операции уже имеется?

– Ну а как же без плана? Без плана нам нельзя. Но, как, в общем-то, и следовало ожидать, в него по ходу дела приходится вносить существенные коррективы. Ну ничего, это нормальный режим работы. У вас с подопечной были на сегодня какие-нибудь планы?

– Да, в общем-то, нет. Она под утро, мне кажется, уже немножко туговато соображать стала. Договорились просто, что встретимся за ланчем.

– Ланч, если не ошибаюсь, у нас у всех в одно и то же время?

– Да, с часу до трех. У меня, правда, серьезные сомнения, что она сегодня вовремя встанет.

– Ну, надо позаботиться о даме. Проявить обеспокоенность.

– Позвонить?

– Позвони. Напомни. А после обеда предложи ей в «Кристалл» заглянуть, спуститься.

– И накачать.

– Нет, накачивать не надо. Просто предложи рюмочку... чего-нибудь. Скажем, «Фернет Бранка».

– А это что за гадость?

– Здрасьте, гадость. Это самое лучшее средство для улучшения пищеварения. На самом деле, серьезно, рекомендую. После обеда пятьдесят грамм, с лёдиком и... желудок как в нирване.

– А что это вообще?

– Ликер итальянский, горький. На травах.

– Как его, еще раз?

– Запомнить просто – «Фернет». Или возьми «Бранка Менту». Еще лучше. Такой же вариант, только с мятой. Она, кстати, к здоровью-то своему как относится?

– В плане?

– В плане того, что заведений каких-нибудь посетить намерений не высказывала? Соответствующего профиля.

– Сказала, хочет в «спа»[64] сходить. Кто-то ей уже понарассказал, что там какой-то специальный бассейн с морской водой, нагретой до девяноста пяти по Фаренгейту.

– Почему именно до девяноста пяти?

– Да хрен его знает. Там и гидромассаж под давлением, и ароматерапия какая-то, и сауна. Вот куда, кстати, нам бы тоже заглянуть не мешало.

– Заглянем. Попозже. А в спортзал у нее желания нет? В фитнес-центр? Ничего не говорила?

– Нет. И я очень сильно удивлюсь, если скажет.

– Хорошо, – задумчиво протянул Иванов. – Значит, так. С ланчем вам надо постараться управиться до полтретьего. Успеете?

– Сделаем.

– Затем приведешь ее в бар и сядете где-нибудь с левой стороны, но не очень далеко. Мой ресторан «Мавритания» находится как раз сразу за «Кристаллом». У него основной вход-выход впереди, у лифтов. А есть еще проход через бар, если идти с того конца, от театра. Он в обеденное время как раз всегда открыт. Итак, вы сидите, опять же повторяю, не очень близко от правой стороны, но и не очень далеко, чтобы тебе меня естественным образом увидеть и не просмотреть. Лучше всего, я думаю, будет, если получится, расположиться у барной стойки, слева, в самом конце полукружия. Там вы и смотреть будете прямо на меня, по ходу. И выбираться оттуда не очень удобно.

– А это в какой связи?

– В такой, что контакт там между нами будет только визуальный. Всего лишь помашем друг другу ручкой и ничего более. Я пойду в свой ресторан через бар, с той стороны, от театра, где-то без двадцати три. Пойду якобы торопливо, чтобы успеть, но на самом деле не очень быстро.

– Как это так? Торопливо, но не быстро.

– Увидишь. Короче, если ты там с ней сядешь как надо, меня не просмотришь. Только, Антон, я тебя прошу, постарайся, чтобы все было натурально. Случайная встреча. Она ни в коем случае не должна догадаться, что это все подстроено.

– Постараюсь, босс.

– Значит, я иду прямо, морда валенком, а ты меня увидел, приветствуешь. Можешь даже присвистнуть, чтобы привлечь внимание. Я тебе тоже помашу, но не останавливаясь, на ходу. Покажу на время. И скажу громко, по-русски, что, мол, встречаемся, где и как договорились. Ну и дальше, прямым ходом в харчевню.

– А мне что дальше делать?

– Ничего. Просто посмотришь, как она отреагирует. Если интереса к моей персоне никакого не проявит, всю эту сцену мимо ушей пропустит или сделает вид, ты тоже тему не развивай. Продолжайте свою прерванную великосветскую беседу. Если спросит про меня, кто, мол, такой, что за птица, скажи, что новый знакомый. Тоже русский. Встретились и познакомились утром, в «качалке». Что, собственно, и соответствует действительности, если она вдруг захочет это перепроверить у персонала внизу. Только выдавай все дозированно. И не инициативно. Просто отвечай на вопросы. Ну а затем скажешь ей. Так, между прочим. Что мы с тобой утром якобы договорились сегодня, часов в пять, сходить в большой спортзал, что на вашей «верхней» палубе. Немного поразмяться перед ужином.

– Значит, снова настраиваемся на активный отдых?

– Есть возражения?

Артюхов покачал головой:

вернуться

64

Здесь: салон водных процедур.

– Абсолютно. Чем на этот раз займемся?

– На месте сориентируемся. Там куча всяких залов.

– А если она захочет присоединиться?

– Милости просим.

Антон посмотрел на инструктирующего его собеседника, как бы ожидая некоторых дополнительных разъяснений относительно последней фразы, но, не дождавшись их, пожал плечами.

– О’кей. – Немного помолчав, он спросил: – А как насчет легенды?

– Чьей?

– Твоей. Я имею в виду основную приманку. Уже, наверно, тоже можно озвучить. Если она спросит про тебя. Кто, мол, откуда. Почему, зачем. – Заметив, как собеседник, после некоторой паузы, вместо ответа задумчиво покачал головой, он добавил: – Нет? Даже если спросит?

– Я думаю, торопиться пока не стоит. Подождем. – Иванов пожевал губами. – Если спросит, кто я, скажешь, что толком еще не знаешь. Ты, мол, напрямую не спрашивал, а сам я не распространялся.

Артюхов снова внимательно посмотрел на него и посчитал необходимым, правда, в достаточно мягкой и не категоричной манере напомнить:

– В Лондоне, когда у меня сидели, вроде разговор был, чтобы постараться ей все это как-нибудь так... побыстрей. При первой возможности. Имея в виду, что тайм, как говорится, из прессинг[65].

– В Лондоне мы немножко в отдалении на это дело смотрели. Как бы в трубу подзорную. А здесь уже все вблизи. Невооруженным глазом. А ведь ситуация, она в любой миг измениться может.

Артюхов посмотрел на него внимательным взглядом.

– Может измениться или... уже изменилась?

Олег сделал неопределенный жест руками, на что его оппонент, после небольшой паузы, также ответил жестом, дающим понять, что намек им, в общем-то, понят и он считает тему закрытой.

– Не обижайся, Антон, – поспешил его успокоить Иванов. – Поверь, я не собираюсь играть с тобой в кошки-мышки. Или чего-то там темнить. Просто... ты, сам, может быть, того и не подозревая, заставил меня взглянуть на это дело в несколько ином, новом ракурсе. Поэтому, прежде чем озвучить нашу легенду, мне хотелось бы сперва проверить некоторые предположения. Вполне возможно, и абсолютно ложные или пустые. – Он посмотрел на большой желтый блин декоративных кварцевых часов, висящих на стене рядом с выходом из бассейна: – О, уже почти семь. Пора на завтрак. Или ты сразу в люлю?

– Да какая люля. Я уже разгулялся.

– Э-э, ты это кончай. С семи тридцати и до полпервого – тихий час. И никаких возражений. Считай, что это твое первоочередное оперативное задание.

– Слушаюсь, гражданин начальник, – бодро ответил Артюхов. – Ну что, на выход?

– На выход, – сказал Иванов и, оттолкнувшись ногами о пол бассейна, сделал баттерфляйный гребок в сторону блестящих перил.

* * *

Маленький белый шарик монотонно, уже в течение почти целой минуты, перепрыгивал с одной половинки длинного невысокого стола на другую, пока наконец один из игроков, по всей видимости, изрядно устав от этой затянувшейся однообразной перепасовки и решившись на атаку из не очень выгодной позиции, не вогнал его в сетку резким, но не точным ударом.

– Двадцать один – семнадцать. Однако, партия, батенька, – констатировал Олег Иванов, замерев в немного торжественной стойке у края стола и оперевшись на него только что принесшей ему последнее победное очко ракеткой.

– Да ну тебя к черту, – его оппонент в сердцах запустил свою ракетку в сетку, вслед за шариком, и, отойдя к стоящей чуть в отдалении длинной скамейке, сел на нее и стал обтирать полотенцем пот, струящийся по его лбу и шее и оставляющий темные пятна на красной спортивной футболке, с логотипом «vodafone» на груди и большой цифрой 10, в сопровождении надписи «v. Nistelrooy» на спине, что выдавало во владельце футболки человека, принадлежащего к обширной армии болельщиков футбольного клуба «Манчестер Юнайтед».

– Ты чего, Антонио?

– Да ничего. Что это за игра. Тыр-тыр, тыр-тыр. Играть надо, так играть. В открытую. Гас на гас. А не перепихоном каким-то заниматься.

– Хе, молодец! В открытую. Я с тобой одну партию в открытую сыграл, хватит. Для каждого соперника своя тактика.

– Хороша тактика! – с саркастичной улыбкой проворчал Артюхов. – Сплошная суходрочка.

Олег усмехнулся, затем, сразу как-то посерьезнев, внимательным цепким взглядом огляделся по сторонам:

– Сколько там у нас натикало?

– Без десяти семь.

– Без десяти семь, – задумчиво повторил Иванов. – Ну что ж, наверное, уже хватит. Давай закругляться.

– Минуточку. Что значит закругляться? Ни хрена подобного. Заседание продолжается, господа пристяжные. Матч-реванш. – Артюхов, отбросив на скамейку полотенце, грузно поднялся на ноги.

– А ты азартен, Парамоша.

– Я просто не люблю оставаться в проигрыше. Особенно тогда, когда знаю, что по всем раскладам должен сорвать банк.

– Это веский довод. Ну что ж, идя навстречу пожеланиям трудящихся... – Иванов замер в боевой стойке.

Шарик снова запрыгал по поверхности теннисного стола, правда, на этот раз характер игры изменился. Теперь она шла в открытую, с резкими незамысловатыми ударами из правого угла в левый и наоборот, и заняла совсем немного времени. Минут через пять партия закончилась довольно предсказуемой победой партнера в красной «манчестеровской» майке, с цифрой 10 на спине, настроение которого на этот раз было прямо противоположным тому, с каким он отошел от стола после предыдущей игры. Сейчас он с торжественно-снисходительным видом пожал руку своему проигравшему сопернику и снова присел на скамью. Соперник, положив свою ракетку на стол, опустился рядом и через несколько мгновений снова внимательно, но осторожно оглянулся по сторонам.

В спортивном зале было несколько помещений – вернее, это было одно большое помещение, разделенное толстыми прозрачными плексигласовыми перегородками на несколько секций. Практически из каждой из этих секций можно было достаточно хорошо видеть, что творится в секциях соседних, и разглядеть занимающихся там людей. Иванов со своим «помощником» находились в этом спортивном комплексе уже почти два часа и за это время прошли почти по всем залам: в одном они побросали в кольцо оранжевый баскетбольный мяч, в другом, где играли в сквош, тоже минут десять постучали маленьким мячиком о прозрачную боковую стенку, в третьем, правда, только посмотрели, как играют в большой теннис, – оба корта были уже заняты к их приходу. Но нигде, ни в одном зале им так и не удалось увидеть то, что они хотели увидеть. Вернее, того, кого хотели.

Олег вздохнул, опустил локти на колени и, поникнув головой, замер в позе кучера.

Артюхов, угадав настроение своего соседа, посчитал необходимым немного его взбодрить:

– Да не пойдет она сюда. Чего ей здесь делать. Не ее это жанр. – Получив вместо ответа не очень внятный, вялый кивок, он хлопнул соседа по плечу: – Ладно, пошли. Надо к ужину готовиться.

Выйдя из дверей спортцентра, они, закинув на плечи свои спортивные сумки, неторопливо направились прямо, по ходу движения судна. Спортцентр располагался в самом конце лайнера, в его кормовой части. Впереди, прямо посередине этого уровня, находились каюты класса «Квинс Грилл», где остановились и только что покинувший спортзал победитель последней партии игры в пинг-понг и объект весьма пристального внимания, как его самого, так и бредущего сейчас рядом с ним спутника в белом спортивном костюме «Рибок». Там же, в центральной части палубы, в промежутке между двумя рядами кают, располагались кабинки шести главных корабельных лифтов, практически безостановочно скользящих вверх-вниз в это весьма оживленное время дня. Пространство, длиной приблизительно метров в восемьдесят-девяносто, между спортивным центром и каютами, по обоим бортам судна, было сплошь занято протянувшимися в два ряда цепочками шикарных бутиков, демонстрирующих в своих залитых ярким светом витринах все великолепие и роскошь последних достижений европейской моды. Посередине между этими двумя рядами магазинов, с весьма помпезным названием «Королевские бульвары», сплошное пространство палубы как бы разрывалось, образуя проем в форме «картуша», то есть длинного прямоугольника с одним закругленным концом, и открывая вид уже на уровень нижний, а именно, так называемую «верхнюю палубу», точнее, на один из самых ее привлекательных отсеков – «большое фойе», являющееся излюбленным местом посиделок пассажиров, предпочитающих пассивные формы отдыха, и одновременно ареной различных вокально-танцевальных представлений.

вернуться

65

Время поджимает (англ.).

Сейчас оттуда, снизу, доносились немного приглушенные звуки фортепиано, сопровождающие рулады правильного, но не очень сильного тенорка, старательно выводящего предрасстрельную арию Каварадосси.

Олег, замедлив ход, подошел к высоким перилам, ограждающим проем по всему его периметру, и, оперевшись о них и наклонив голову, заглянул вниз. Прямо под ним, в просторном объеме «большого фойе», за расставленными в несколько хаотичном порядке низенькими круглыми столиками, в комфортных мягких креслах, сидело несколько десятков пассажиров, преимущественно преклонного возраста, которые, не спеша потягивая аперитивы и соки, внимали пению стоящего на расположенном в глубине зала эстрадном подиуме невысокого лысеющего брюнета в концертном фраке, в трагическом жесте сцепившего перед собой короткие пухленькие ручки.

Антон, немного помедлив, присоединился к своему спутнику. Также положив локти на перила, он вежливо прослушал несколько тактов звучащей арии, а затем, кивнув в сторону ее исполнителя, осведомился у стоящего рядом с ним соседа:

– Нравится?

– Ну... конечно, не Хосе Кура. Но для сельской местности сойдет, нормально, – после некоторой паузы ответил сосед, не меняя позы. – Или ты о музыке?

– Я... вообще.

– А тебе не нравится?

– Честно признаться, больших восторгов не испытываю.

– Зря. Между прочим, классическая музыка плодотворно влияет на интеллектуальные способности. Недавно эксперимент провели. Крыса, которой заводили Девятую симфонию Бетховена, в два раза быстрее находила выход из лабиринта, чем та, которая слушала Бритни Спирс.

– Ну правильно, ту, первую, Бетховен, видно, так поддостал, что она не знала куда от него деться – как сумасшедшая в поисках выхода металась.

Иванов, не поднимая глаз, не очень весело усмехнулся. В это время голос внизу стих; за заключительными фортепианными аккордами последовали ленивые жиденькие аплодисменты. Певец, выведя за руку к авансцене свою аккомпаниаторшу, несколько раз поклонился и, спустившись вместе с ней с эстрады, засеменил в сторону выхода. Кое-кто из присутствующей публики стал нехотя подниматься со своих кресел.

Человек в белом спортивном костюме «Рибок» продолжал стоять в прежней задумчивой позе. Прошла целая минута долгого напряженного молчания или даже две. Наконец он поднял голову и коротко вздохнул.

– Да, похоже, ты был прав. – Он сказал это Артюхову, но посмотрел не на него, а прямо перед собой, на противоположный от них ряд магазинов, вытянувшихся вдоль левой эспланады «Королевских бульваров».

– В чем? – спросил Артюхов, повернувшись к перилам спиной и оперевшись на них левым локтем, на который он перенес всю тяжесть своего принявшего небрежную расслабленную позу тела.

– Насчет моей легенды. Наверно, все-таки надо было озвучить.

Артюхов удовлетворенно хмыкнул, правда, только про себя, и хотел было уже успокоить своего собеседника такой фразой, что, мол, «да ладно, в принципе, ничего страшного, сейчас за ужином и озвучим», но не успел.

– А может, и не надо, – опередил его собеседник, в голосе которого буквально за какие-то доли секунды произошли весьма заметные, можно даже сказать разительные, перемены. В нем сейчас звучали уже не обескураженно-меланхоличные нотки, характерные для человека, допустившего какой-то просчет, осознавшего его и винящего себя за этот промах, а бодрый, хоть и еще немного приглушенный, металл охотничьего рожка, оповещающего о появлении ожидаемого объекта охоты. – Может, все мы с тобой сделали правильно.

Иванов сейчас смотрел прямо и немного вправо, в сторону самого крайнего бутика, на противоположной от них стороне, из дверей которого только что вышла женщина чуть выше среднего роста, в светлом брючном костюме и с роскошной шапкой огненно-медных волос, уложенных в стиле шестидесятых годов. Бросив прощальный взгляд на ярко освещенную витрину магазина, женщина неторопливо направилась вдоль перил, делающих метров через десять-пятнадцать плавный загиб вдоль проема, повторяющего контуры лежащего уровнем ниже «большого фойе», и продолжающихся уже на этой стороне «Королевских бульваров». Еще буквально двадцать-тридцать секунд, и она уже пойдет навстречу двум приостановившимся на полпути «спортсменам», если, конечно, не проследует дальше прямо, по направлению к пассажирским каютам, располагающимся в самой середине палубы. Правда, в том, что она туда не проследует, а, наоборот, как положено, завернет в их сторону, Олег почему-то не сомневался ни на йоту.

– Стой как стоишь, не поворачивайся, – бросил он своему соседу, уже с некоторым удивленным интересом во взоре полуобернувшемуся в его сторону, и очень медленно, как бы нехотя, повернул спину в направлении возможного появления объекта. – Похоже, наша уточка все-таки сама решила к селезню подлететь. И без всякого манка... Так, стоим спокойно, без напряжения. Ведем милую неторопливую беседу. Ты сам так только тихонечко выгляни из-за меня... посмотри туда, налево... по нашей стороне, в самом начале бульвара. Она ли, не грезится мне, не приснилось... Только так явно не высовывайся. Вот, вот так.

Артюхов, стараясь сохранить свою непринужденную позу, медленно отодвинулся чуть назад и, скосив глаза, но не меняя поворота головы, едва заметно выглянул из-за правого предплечья стоящего рядом и загораживающего его напарника в белом «рибоковском» костюме.

– Ну что? – тихо спросил напарник.

– Она, родимая.

– Что делает?

– Идет. Уже по нашей стороне.

– Как идет, быстро?

– Медленно. Вальяжно.

– На нас смотрит?

– Да нет. Во всяком случае, внешне не заметно. По сторонам клювом щелкает. Та-ак. Зашла в лавку. Вторую по счету. Название отсюда не разберу.

– Та-ак... – протянул Иванов, механически, не желая того, передразнив своего собеседника, – хорошо. Выдерживаем минутную паузу и возобновляем наш неспешный променад.

Ровно через минуту пара «спортсменов», дружно поправив закинутые за плечи спортивные сумки, продолжила свой прерванный пять минут назад путь, направляясь прямо, по ходу движения судна, вдоль ослепляющих своим назойливым светом и дразнящих изысканным, но сдержанным изобилием торговых витрин. До предпоследнего бутика, название которого – «Givenchi», они, по мере своего продвижения вперед, успели уже прекрасно разглядеть, оставалась всего какая-то дюжина шагов, когда стеклянная дверь магазина плавно распахнулась и из него на блестящий тиковый паркет «бульвара» царственно выплыла элегантная дама в бледно-розовом брючном костюме строгого, но изысканного покроя, который так удачно гармонировал с ее медно-рыжими волосами. Покинув бутик, дама все еще продолжала разглядывать, по всей видимости, только что купленный ею, отливающий перламутром браслетик.

Столкновение было неизбежным. Человек в красной футболке «Манчестера», словно снятой с плеча его главного голеадора Рууда ван Нистелроя, в длинных – по колено – черных спортивных трусах и высоких «найковских» кроссовках, вдруг сделал вперед два быстрых кошачьих шага и бережно, но цепко перехватил своими мощными пальцами запястье держащей браслет руки.

– Та-ак, понятно. Значит, парижских бутиков нам мало было, опустошаем корабельные.

– Ой! – выдохнула дама, прижав левую руку к груди и испуганно сделав шаг назад. У человека, наблюдающего эту сцену со стороны, не могло бы возникнуть даже ни малейшей тени сомнения в том, что не только данная выходка, но и вообще вся эта встреча в целом оказалась для нее полной неожиданностью. – Тони, я тебе гарантирую, до конца этого путешествия ты не доживешь.

– Ну, если моя куколка намеревается задушить меня своими поцелуями, я обращаться с нотой протеста к мировому сообществу не стану. Кстати, что за странное у вас, в английском, выражение. Только сейчас в голову пришло. «Задушить поцелуями». Это какой же должен быть французский поцелуй, чтобы из живого человека душу вынуть. Нет, в русском языке все гораздо реалистичней – «задушить в объятиях». Да, Олег? – «Тони» повернулся к своему спутнику и бодро ему подмигнул.

– Да, Тони, – спутник выразительно смерил взглядом его фигуру. – Именно в твоих объятиях это будет выглядеть реалистично вдвойне. – Он со сдержанной, даже можно сказать, немного застенчивой улыбкой посмотрел на стоящую перед ним незнакомую женщину, и как бы вспомнив именно об этом обстоятельстве, снова перевел вопросительный взгляд на своего не слишком утруждающего себя разными условностями этикета компаньона.

– Кстати... – понял намек компаньон, – вы еще не встречались друг с другом? – Он по-приятельски, но при этом весьма внушительно хлопнул Иванова по плечу. – Мой друг и... компатриот... Олег Иванов. Моя... – широкая ладонь компаньона протянулась в сторону представляемой дамы.

– Хелен. Хелен Мэтью, – не дав ему закончить фразу, дама протянула руку Олегу. – Я понимаю, у Тони, как, по всей видимости, у всех новых русских, немножко гипертрофированно чувство собственности. – Она погрозила Тони пальчиком. – Но я пока еще не твоя.

– Я оценил это замечание. Особенно предлог «пока».

– Это не предлог, а соединительное местоимение. Если быть точным.

– Тем более если оно соединительное.

Хелен, закатив глаза и слегка покачав головой, посмотрела на Олега:

– С ним невозможно разговаривать.

– А зачем с новыми русскими разговаривать. – Артюхов, в свою очередь, обменявшись взглядом с Ивановым, подмигнул ему. – Новые русские – люди практических действий.

– Так, хватит о низменном, поговорим о прекрасном. – Хелен подняла левую руку и потрясла браслетиком, который она все это время в ней держала. – Посмотрите, какую чудную безделушку я только что здесь купила.

Артюхов взял у нее браслет, повертел его в своих руках, разглядывая при этом с видом знатока и передавая назад владелице, вздохнул:

– Да, как много все-таки на этом свете есть вещей, без которых можно обойтись.

– Хам, – констатировала владелица, резко забирая у него из рук свою безделушку.

– Позвольте мне, – в свою очередь, вежливо осведомился Иванов, протягивая к безделушке руку. – Когда во Франции год назад министром обороны впервые в истории этой страны стала представительница прекрасного пола, говорят, генералы от нее сразу стали требовать увеличения военных расходов якобы под тем предлогом, что, как выяснилось, женщины в одном только Париже ежегодно тратят на различные украшения вдвое больше денег, чем государство на армию.

– Может быть, и так, – ответила она, – но вам тогда также стоило бы сравнить и количество одержанных побед.

Олег внимательно посмотрел на браслет.

– М-м. Вещь, конечно, сама по себе очень симпатичная. Но, что более всего удивительно... – он приложил браслет к запястью своей собеседницы, – так это то, насколько безупречно перламутр браслета гармонирует и с цветом этого жакета, и с просто изумительным золотистым оттенком кожи. Осмелюсь предположить, что не так давно вы отдыхали где-нибудь на островах Тихого океана. В Полинезии или на Бали. Именно там почему-то солнце дает такой поразительный загар.

– На Бали! – усмехнулась собеседница. – Я там была сто лет назад. Весь этот загар приобретен в Париже, на улице Вожирар, в косметическом салоне Клерио. Хочу заметить попутно, что солнце там гораздо меркантильней, чем в Полинезии.

– Вы сейчас из Парижа?

– Да, я там проторчала последних три года. Но уже, к счастью ли к несчастью, все. Au revoir la belle France[66]. А может быть, и adieu[67].

– Жаль.

– Жаль, что?

– La belle France. И Париж. Его солнце просто померкнет. Несмотря на всю свою меркантильность. Кому теперь светить.

– Вот... настоящий джентльмен, – Хелен, кивнув в сторону Олега, посмотрела на Артюхова, – не то что некоторые. Умеет сделать даме комплимент.

– И тут же получить ответный. – Джентльмен склонил голову и, галантно приподняв руку дамы, коснулся ее губами. – Между прочим, как сказал Оскар Уайльд, если знакомство начинается с комплимента, у него есть все шансы перерасти в истинную дружбу.

– А если оно начинается с хамства, у него есть все шансы перерасти в нечто более серьезное, – веско и внушительно добавил его «компатриот», только что лишенный статуса джентльмена.

– А это кто сказал? – с интересом спросил его джентльмен.

– Шекспир, – последовал незамедлительный ответ.

– Неужели? – с улыбкой посмотрела на автора этой несколько неожиданной версии Хелен.

– Так точно, мэм, – новый ответ был еще более уверенным и категоричным. – Собрание сочинений, том пятнадцатый, страница двести сорок три. Пятая строка сверху.

– Мы проверим.

– Пожалуйста. Библиотека на второй палубе. Можем, кстати, организовать коллективное посещение. Сразу же после ужина.

– Нет, Шекспир после ужина это немножко тяжеловато. Лучше этот... итальянец... как его?..

– Фернет Бранка? – Артюхов, с искорками улыбки в глазах, посмотрел на Иванова.

– Да, – подтвердила Хелен и перевела взгляд на тот же объект. – Вы к нам не присоединитесь?

– На нашем литературном вечере, – подхватил знаток Шекспира, – в храме искусства, под одухотворенным названием «Кристалл».

Иванов развел руками.

– С удовольствием. Если не случится ничего непредвиденного.

– Ты имеешь в виду встречу с айсбергом? – с серьезным видом спросил его Артюхов. Заметив, как стоящая рядом дама с легким стоном закатила глаза, он, предупреждая готовящуюся последовать с ее стороны, причем, по всей видимости, не очень лицеприятную реплику, тут же продолжил: – Кстати, анекдот. Встречаются два джентльмена. Один другому говорит: «Вы знаете, я хотел бы умереть как мой дедушка – спокойно, в глубоком крепком сне. А не как все вокруг него, – крича от ужаса и корчась в судорогах». – «А кто был ваш дедушка?» – «Рулевой „Титаника“.

– Так, все, стоп, – дама все-таки произнесла свою реплику и тон, каким она это сделала, был весьма категоричен. – Тони, предупреждаю в последний раз: еще одна подобная шуточка и...

– ... до конца путешествия я не доживу, – закончил за нее «Тони». – Мне это уже было гарантировано.

– Нет, гораздо хуже. Ты просто уже больше никогда не увидишь меня. Ни до конца путешествия, ни после.

– О, это уже серьезно. Принимаю все условия капитуляции, – Антон, чуть наклонившись в сторону Хелен и понизив голос, выразительно добавил: – А что, есть какая-то надежда на после?

– Надежда всегда умирает последней, – ответил вместо нее и по-русски Иванов, но, заметив тотчас устремившийся на него немного настороженный взгляд, добавил уже по-английски: – Русская поговорка, – и тут же сделал ее дословный перевод.

– Надежда умирает последней, – задумчиво, как бы про себя и тоже по-русски, произнес Артюхов: – Сказала Вера и пристрелила Любовь.

Иванов, выразительно крякнув, принялся разъяснять бросившей на них обоих уже не то что настороженный, а просто подозрительный взгляд даме смысловую подоплеку игры слов, составивших последнюю фразу его спутника, но добиться от дамы полностью адекватного ее восприятия так и не сумел.

В воздухе повисла немного неловкая пауза, которую тут же прервал двойник знаменитого центрфорварда легендарного «Манчестера».

– Ладно, мы, похоже, отвлекли даму от весьма интересного и полезного занятия. Да и нам не мешало бы привести себя в более подобающий вид. Для литературных чтений. – Он, подняв бровь, посмотрел на даму. – Увидимся на том же месте? В тот же час?

– Увидимся.

– Отрадно слышать. Значит, милость все-таки не сменилась на гнев. Это обнадеживает.

– Только не надо слишком обольщаться. Как известно, la donna e mobile[68].

– Was?[69] – переспросил Антон.

– Сердце красавицы... – пропел ему по-русски вольный перевод Иванов, – ну и так далее.

– Ну, это нам известно. – Артюхов, вздохнув, снова посмотрел на Хелен. – Ну что, несравненная, до скорой встречи?

вернуться

66

До свидания, прекрасная Франция (фр.).

вернуться

67

Прощай (фр.).

вернуться

68

Женщина переменчива (ит.).

вернуться

69

Что? (нем.).

– До скорой, – с легкой улыбкой, выразительно протянула та.

* * *

...Раскланявшись с дамой, джентльмены продолжили свой неторопливый путь прямо, по ходу движения судна, в то время как дама направилась дальше, по «Королевскому бульвару», с интересом оглядывая мерцающие своим манящим светом витрины бутиков.

– Ну что? – негромко, как бы даже сквозь зубы, спросил джентльмен в красной футболке с цифрой 10 на спине, не поворачивая голову в сторону своего спутника, едва лишь они отошли от места только что состоявшейся эпохальной встречи чуть больше десятка метров.

– Что? – переспросил тот.

– Как... впечатление?

– Ну... пока без комментариев.

– Понятно.

Они еще немного прошли молча. Справа от них показался проход, ведущий на открытую «прогулочную» часть палубы; прямо, метров через пятнадцать, начиналась каютная секция. Джентльмены уверенно прошли прямо. Толкнув распахивающуюся взад-вперед двустворчатую дверь, они очутились в нешироком коридоре, который, пролегая вдоль кают правого борта, вел к лифтам и к небольшому центральному фойе. Первой на их пути оказалась каюта номер 8209. Прямо перед ней, на расстоянии метров четырех, не более, шла стенка, огораживающая шахту лифтов и одновременно отгораживающая эту каюту от расположенных прямо напротив нее, по левому борту судна, кают того же класса «Квинс Грилл». Это обстоятельство намного сужало возможности обзора подходов к каюте.

– Она? – как бы между прочим, спросил Иванов, кивнув на красную, обитую золотистого цвета планками дверь, одновременно внимательно смотря за тем, не идет ли кто-нибудь навстречу им по коридору.

– Она, – ответил его спутник и тоже устремил внимательный взгляд вдоль коридора.

Иванов оглянулся и быстро подергал, а потом попробовал повертеть из стороны в сторону круглую ручку, расположенную прямо под аккуратным, немного скошенным приемным блоком для магнитной карточки.

– Так, – протянул он. – Похоже, запорные устройства у нас у всех одинаковые.

– Одинаковые, – подтвердил Артюхов. – Коды разные. – Он быстро достал из бокового кармашка висящей у него на плече спортивной сумки свою магнитную карточку и, оглянувшись по сторонам, сунул ее в прорезь приемного устройства. – Йок, – констатировал он, безуспешно попытавшись после этого повернуть входную ручку.

– Ладно, пошли, – бросил ему его товарищ в «рибоковском» костюме и прежней неспешной походкой, пройдя метров семь вперед, завернул в расположенное перед лифтами фойе. Подождав, когда его спутник присоединится к нему, он кивнул на дверь находящейся почти рядом с лифтами, но по левой стороне, каюты. – Твоя?

– Моя. Заглянем? – предложил спутник.

– Можно. На пару секунд. Водички хлебнуть.

Зайдя в каюту вслед за ее временным хозяином, Иванов быстрым критическим взглядом окинул ее интерьер и, бросив на пол свою спортивную сумку, опустился в широкое вместительное кресло с полированными деревянными ручками.

– Ну что, есть разница? С твоей «Мавританией», – спросил хозяин и, достав из невысокого холодильника пару бутылочек «Виттель», протянул одну из них своему гостю, после чего плюхнулся на широкую, бережно заправленную и накрытую цветастым покрывалом кровать.

– Попросторней. Поприлизанней, – ответил гость, сделав глоток из предложенной ему емкости. – А в общем, все то же самое. Вот в чем есть разница, так это вот... – он потряс бутылку, – в водичке. Такой, как наш «Боржомчик», здесь хрен где найдешь.

– Да ну о чем ты говоришь, – в тон ему продолжил хозяин. – А «Ессентуки».

– Н-да, – протянул Олег и сделал еще один глоток.

Артюхов последовал его примеру, после чего, поставив бутылку на прикроватную тумбочку и откашлявшись, решил задать, по всей видимости, более предметный и существенный вопрос:

– Ну... так что ты теперь...

Вопрос, оставшись незавершенным, повис в воздухе, поскольку вопрошающий увидел, как его собеседник быстро и решительно приложил к своим губам указательный палец правой руки. Тут же после этого он неторопливым небрежным движением, как бы нехотя, расстегнул молнию своей спортивной сумки и достал оттуда обычный переносной плейер для компакт-дисков, овальной формы и с корпусом цвета «серебристый металлик».

Артюхов с полуоткрытым ртом, проглотив недосказанное окончание своей фразы, внимательно следил за всеми действиями сидящего напротив него человека, которому он добровольно и охотно вызвался помогать в выполнении чем дальше, тем все более и более непонятного ему задания.

Олег между тем, нажав последовательно несколько кнопок на панели управления своим аппаратом, внимательно следил теперь за помигивающей зеленым светом маленькой – толщиной не более спичечной головки – маленькой лампочки, расположенной рядом с гнездом для наушников. Примерно через полминуты он, удовлетворительно крякнув, нажал на очередную кнопку и огонек, в последний раз прерывисто мигнув, погас.

– Эть чего это такое, – с кривоватой усмешкой спросил Артюхов.

– Плеер, – бесстрастным тоном ответил Иванов и, положив свое устройство назад в сумку, добавил: – А заодно и улавливатель электромагнитного излучения, какового здесь, что можно с глубоким удовлетворением констатировать, на данный момент пока не наблюдается.

– Ты что, думаешь, нас могут здесь подслушивать? – Антон почему-то оглянулся в сторону входной двери.

– Вряд ли, конечно, – успокоил его Олег. – Это больше так, для успокоения души, – он подмигнул немного озадаченному хозяину каюты, – так чего ты там хотел мне сказать, я тебя перебил?

– Да я уж и позабыл. Из головы что-то вылетело.

– Ну тогда я тебя спрошу. Ты, случаем, не обратил внимания, где наша подружка карточку свою обычно держит?

– Какую карточку?

– От двери. Ключ магнитный.

– Да где как. За обедом сегодня без сумочки пришла, так в руках несла. – Антон зачем-то оглянулся по сторонам и, понизив голос, заговорщицки спросил: – А что?

Вопрос его остался без ответа. Вместо этого Иванов, небрежно поковырявшись в своей спортивной сумке, достал из нее небольшой – размером с обычную сигаретную пачку, но толщиной в сантиметр, не больше – черный калькулятор и, держа его в руках, придвинулся к Артюхову. – Дай-ка мне свою карточку.

Артюхов, пожав плечами, протянул ему свой магнитный ключ.

– Пожалуйста.

Иванов, взяв протянутую ему красную пластиковую пластинку с вкрапленной в нее темно-коричневой магнитной полоской, демонстративно потряс ею в воздухе.

– Смотри внимательно. – Взяв со стоящей рядом прикроватной тумбочки валяющуюся на ней шариковую ручку с логотипом «Cunard», Олег нажал ее острым кончиком на маленькую, едва заметную кнопочку в круглом углублении на задней панели калькулятора. Осуществив это действие, он легко вставил магнитный ключ в раскрывшуюся полоску приемного окна уже на панели нижней и после этого повернул калькулятор вверх его лицевой частью. – Если получится... сумеешь улучить момент, сделай то же самое с ее карточкой. На кнопку сзади нажимать не надо, мы ее нажмем заранее – приемное окно будет в раскрытом положении. Вставив карточку, нажмешь на кнопку «0». После этого смотри на экран. Через пару секунд там появится большая английская буква «ар», то есть рэди[70]. Тогда нажимай кнопку со значком квадратного корня, и карточка пойдет на иджект[71]. – При этих словах вставленный в устройство магнитный ключ наполовину выскочил наружу. – Кладешь ее на место, калькулятор в карман и... арриведерчи Рома. Дело сделано. Вся операция занимает не более десяти секунд.

– И что, слижет всю кодовую информацию?

– Игзэктли[72]. – Иванов с легкой улыбкой наблюдал за тем, как его собеседник, выразительно хмыкнув, стал разглядывать калькулятор со всех его сторон.

– Ну, ты прямо Джеймс Бонд, – закончив изучение прибора, собеседник протянул его назад владельцу.

вернуться

70

Готово (англ.).

вернуться

71

Выброс (от англ. to eject).

вернуться

72

Точно (англ.).

– В смысле, на внешность? – спросил владелец, не делая попыток забрать у него прибор.

– В основном в смысле экипировки.

– А-а, – «Джеймс Бонд» кивнул на калькулятор. – Ну так что... опробуешь на деле?

Артюхов, прищурившись, посмотрел на него:

– Надо?

– На всякий случай. Вернее, на крайний. Может, пригодится.

– Да какие разговоры. Запросто.

– Ну тогда давай повторим последовательность действий.

– Ну ты уж меня вообще за лоха держишь. Или за дауна. Вставил, на «ноль», на экране «ар» – на «иджект», то есть на «корень»... и арриведерчи. Обижаешь, начальник.

– Извини. Был неправ, вспылил.

– Ладно, на первый раз прощаю.

– Тронут. Только... я понимаю, это, конечно, тоже лишнее, но... отдельная личная просьба... – Иванов кивнул на калькулятор, – отнестись с особой бережностью. Ибо в случае чего, а уж не дай бог утраты, мне за него таких вставят, что лучше даже не фантазировать. По самые бакенбарды. А может, и того глубже.

– Не боись. Сохраним в целости и сохранности. Обхождение знаем.

– Ну и слава богу. – Олег немного помолчал, допил свою воду и метко бросил пустую бутылку в стоящую немного в отдалении корзину для мусора. – Кстати, а ты с ней, с подопечной нашей, все время в таком тоне? И стиле. Или только при мне.

– В каком в таком?

– В непринужденном.

– Ну... при тебе чуток усилил. Слегка.

– Зачем?

– Ну как. Для контраста. Как на допросе: злой следователь – добрый. Так и здесь. Грубиян – джентльмен. Хам – обходительный. – Заметив, как Иванов после его слов, мотнув головой, выразительно хмыкнул, «грубиян» чуть нахмурился. – А что, что-то не так?

– Да нет, наоборот, – успокоил его «следователь добрый». – Молодец. Тебе б годик поучиться, и к нам, в систему. Подошел бы по всем статьям.

– Э нет, – категорично покачал головой Антон. – Всякому овощу, как говорится, свой винегрет.

– Это точно, – согласился Иванов и, поднявшись, закинул на плечо свою спортивную сумку.

Артюхов тоже встал, чтобы проводить гостя:

– Ну таки чи-то, встречаемся в «Кристалле», как договорились?

– Как договорились. Только немного изменим местоимения и падежные окончания.

– В смысле?

– Вы встречаетесь.

– А... ты? – Антон внимательно и немного настороженно посмотрел на Иванова, который несколько озадачил его своей последней фразой. – Что... не придешь? – Олег молча покачал головой. Артюхов хотел было спросить: «почему?», но передумал и, немного помолчав, спросил: – А ты где тогда будешь?

– Да мало ли здесь... закутков укромных, – Олег пожевал губами, непроизвольно воспроизведя манеру проводившего его в этот рейс большого начальника из Центра, и развел руки в неопределенном жесте. – Посмотрим, заскучает ли уточка по своему селезню. И если да, то как сильно.

– А если она меня спросит, где ты?

– А ты что, сторож брату своему, как сказал бы брат Каин? – Олег, приятельски хлопнув Артюхова по плечу и подмигнув ему, подошел к двери. Уже открыв ее, он обернулся: – Я не знаю, конечно, как там у вас сегодня пасьянс разложится, но, если бы мы завтра с утречка снова железки покидали, это было бы как, не слишком внапряг?

– Ну а что ж делать. Внапряг не внапряг, а... коли Родина требует.

– Слышу речь не мальчика, но мужа. Жертвы будут не напрасны.

– Это радует.

– Ну что ж, тогда... гуд лак анд хэв э найс ивнин. Си ю монин[73]. – Сделав прощальный взмах рукой, Иванов исчез в коридоре.

XVI

Был четверг и соответственно шел уже четвертый день круиза. Трансатлантический лайнер «Королева Елизавета 2» успешно пересек подводный Северо-Атлантический хребет, являющийся своеобразным условным экватором его шеститысячемильного путешествия, и уверенно приближался к отметке 45° западной долготы. Наступил вечер. Стрелки часов неумолимо догоняли друг друга, чтобы вскоре дружно соединиться на цифре восемь, а за овалом иллюминатора воды и небеса Атлантики уже давно слились в некое подобие абсолютно черного тела.

Олег Иванов стоял в ванном отсеке своей каюты и, сосредоточенно глядя в зеркало, медленными круговыми движениями старательно вдавливал в кожу щеки чуть слышно жужжащий черный цилиндрический пенал под названием «Braun». В принципе, для того чтобы избавить свое лицо от свежей колючей поросли, он, как правило, особенно по утрам, пользовался обыкновенным «жиллетовским» станком. Что касается электробритвы, то это был просто необходимый элемент особого ритуала; она извлекалась и пускалась в ход только тогда, когда у ее владельца возникала потребность подвергнуть интенсивному, вдумчивому анализу некий объем требующей срочного переваривания информации.

Прошло ровно двое суток с того момента, как Олег сознательно исчез из поля зрения объекта его разработки, под условным псевдонимом «Матрена», едва только-только успев завязать с ней знакомство. Все это время он вел себя очень осторожно, преимущественно отсиживаясь в своей каюте и стараясь без нужды не светиться в многочисленных местах общего времяпрепровождения пассажиров лайнера, особенно в тех из них, где была особенно высока вероятность встречи с общительной и азартной медноволосой модницей. В свой ресторан «Мавритания» Иванов заходил как можно ближе к моменту его открытия, с его основного входа, поднимаясь на «верхнюю палубу» «носовыми» лифтами и особенно не задерживаясь за весьма обильными и долгоиграющими трапезами.

За это время у него успело состояться две встречи со своим «помощником»: одна вчера, в среду, в прежнем месте – тренажерном зале так называемой «седьмой» палубы, и в то же раннее утреннее время; вторая же, сегодня, в четверг, была, по причине появления в «качалке» еще нескольких заботящихся о своей физической форме ранних пташек, перенесена на открытую площадку «солнечной» палубы, по которой они, ведя непринужденную беседу, сделали неспешным бегом трусцой добрых несколько десятков кругов.

В ходе этих встреч и бесед Иванову удалось узнать следующее. Несмотря на то, что «Матрена» внешне старалась максимально контролировать свои эмоции и настроение, Артюхов, по его словам, снова, своим внутренним чутьем, сумел почувствовать, что неприход «его нового русского приятеля» во вторник вечером в условленный час в «Кристалл»-бар, так же, как и его последующее исчезновение из их поля зрения, стали для нее, по всей видимости, некоторой неожиданностью, и даже, можно сказать, сюрпризом, что, в свою очередь, послужило причиной тщательно скрываемого, но все же иногда прорывающегося наружу раздражения и беспокойства.

Остаток вечера они снова провели в казино, где «Матрене», после нескольких проигрышей, на этот раз, в конечном итоге (правда, опять же с помощью заемных у Артюхова фишек) удалось выиграть небольшую сумму в несколько сотен евро, что сразу же заметно приподняло ее настроение. Там же она завязала несколько новых знакомств и, довольно рано (по сравнению с предыдущим вечером) покинув игральный зал, отправилась в сопровождении теплой компании из семи человек (в состав которой входил, разумеется, и ее вчерашний и сегодняшний «фишечный спонсор») в большое фойе, отпраздновать выигрыш и заодно послушать разрекламированный многочисленными афишами, развешанными то тут, то там, по всему пароходу, какой-то молодежный джазовый вокальный секстет, состоящий из бывших кембриджских студентов.

На следующий день, в среду, все время до вечера «Матрена» провела в компании одной из ее вчерашних новых знакомых – француженки по имени Даниель Бельмо, которая, как впоследствии выяснилось, является писательницей, автором каких-то детективных романов, один из коих – недавно изданный карманный брикетик, в мягкой глянцевой суперобложке, на французском языке, она, сопроводив его небрежным размашистым автографом, уже успела презентовать своей новой подруге, с кем довольно быстро нашла общий язык и, по всей видимости, какие-то общие интересы. До ланча они вместе посетили массажный кабинет, а после трапезы несколько часов провели на первой палубе, в салоне красоты «Штайнер», обихаживая себя масками, маникюрами и прочими разными приятными процедурами.

вернуться

73

Удачи и приятного вечера. Увидимся утром (англ.).

Вечером того же дня, в баре «Кристалл», куда Артюхов и «Матрена» уже по традиции отправились после ужина и где к ним также присоединилась Даниель, у них произошло новое знакомство, на этот раз с молодым мужчиной, канадцем французского происхождения, который представился как Адриен Летизье и который зазвал их всех в концертный зал на весьма красочное, но немного странноватое танцевальное шоу тайских трансвеститов. После представления они, вчетвером, по предложению все того же Адриена, отправились в так называемую «Queen’s room» – «Королевскую комнату», где на специальной площадке каждый вечер организовывались танцы в сопровождении живого оркестра.

При этом, по словам Артюхова, если в начале их знакомства, еще в баре, объектом основного интереса канадца была его соотечественница, в беседе с которой они все пытались выяснить друг у друга, не могли ли в прошлом где-либо, прежде всего в Монреале или Торонто, каким-то образом пересечься маршруты их жизненного пути, то впоследствии этот интерес постепенно переместился в сторону французской «писательницы», которой он, несмотря на то, что та была на несколько лет старше возрастом, чем Мэтью, и обладала менее яркой внешностью, стал оказывать все более и более недвусмысленные и активные знаки внимания. Та же, в свою очередь, как заметил Антон, отнеслась к этим попыткам ухаживания без особого энтузиазма, больше тяготея, в силу каких-то не очень ему пока понятных особых симпатий, к общению именно с Хелен. Больше всего Артюхову не понравилось то, что «писательница», при первом же удобном случае, старалась перевести разговор на французский, что периодически временно выключало его из ведущейся беседы. Причем ему показалось, что она это делала намеренно, желая его поддразнить или вызвать на какие-то ответные действия. Он даже подумал, не испытывает ли та к Мэтью некоего своеобразного специфического интереса, ставшего в последнее время явлением не просто распространенным, но даже как бы и модным. Хорошо что у канадца всегда как-то удачно получалось нейтрализовывать попытки француженки узурпировать права на доминирующую роль в общении с Хелен, то приглашая ее на танец, то вовремя и в нужном русле меняя течение беседы, если она вдруг начинала принимать чересчур обособленный между двумя дамами характер.

Сообщив все это, Антон в достаточно мягкой форме, но все же вполне конкретно снова посетовал Иванову на то, что они с ним, а точнее, сам Иванов, до сих пор продолжает придерживаться чересчур пассивной тактики. Время уходит, а углублять и развивать контакт с Мэтью становится все сложней и сложней – вокруг нее все время появляются какие-то новые люди: то сначала эта французская «писательница», то потом не очень понятный канадец, то еще какой-то напыщенный старик-англичанин, тершийся вчера весь вечер возле их компании и постоянно порывавшийся пригласить Хелен на танец, как только оркестр начинал играть что-то похожее на танго или медленный фокстрот, то другие случайные личности, с которыми она накоротке познакомилась за рулеточным столом или за барной стойкой. Конечно, в ее поведении было замечено несколько непонятных, настораживающих и подозрительных моментов, но, может быть, именно в процессе общения с этим человеком можно было, в конце концов, разобраться, что там у нее на самом деле было на уме и за душой. И уж особенно непонятно Артюхову было, почему Олег до сих пор никак не хотел дать ему команду бросить Хелен самую главную приманку – ту легенду, которую они обсуждали в Лондоне с Ахаяном.

Олег чувствовал справедливость упреков своего «помощника»: действительно, прошла уже половина путешествия, а к выполнению задания он, по сути, так и не приблизился, никакой новой существенной информации пока еще так и не получил, если не считать возникшие у него после рассказов Антона какие-то еще абсолютно никак не оформившиеся, весьма смутные и зыбкие подозрения. По правде сказать, его самого иногда какими-то приступами охватывало острое желание поскорее закончить эту странную игру на нервах и форсировать дальнейшее развитие событий. И все же он, не из упрямства, нет, а просто основываясь на какой-то еще до конца неосознанной внутренней убежденности, решил продолжить следовать избранной тактике, в надежде на то, что именно она поможет ему, наконец, приблизить момент истины. Именно поэтому сегодня утром, во время их подвижных экзерсисов на открытой площадке «солнечной» палубы, он попросил Антона, также временно и без всяких предупреждений, исчезнуть из поля зрения «Матрены» и не появляться сегодня в ресторане ни за завтраком, ни за ланчем. Сам же он решил с этого момента потихоньку осторожно выходить из подполья, начав появляться в тех местах, где была наибольшая вероятность встречи с ней, продолжая при этом действовать пассивно и не проявлять особой инициативы в установлении повторного контакта.

И вот сейчас, стоя перед зеркалом в своем тесноватом ванном закутке и в который раз медленными круговыми движениями проводя электробритвой по уже донельзя отполированной коже щек и подбородка, он снова и снова прогонял в голове всю имеющуюся в его распоряжении информацию и моделировал различные варианты возможного дальнейшего развития событий. Надо заметить, что на его внутреннее состояние и общее восприятие всей этой неоднозначной ситуации существенно влияло еще одно обстоятельство, о котором он посчитал нецелесообразным ставить в известность своего «помощника». Дело в том, что у него вчера, во время его редких перемещений по судну, в основном в ресторан и обратно в каюту, возникло ощущение того, что за ним если не следят, то, во всяком случае, кто-то очень внимательно наблюдает. Вполне возможно, это было ложное ощущение, какое, бывает, возникает иногда у разведчика в ситуации, когда он слишком сосредоточенно и напряженно фокусирует свое внимание на решении какой-то задачи, попав в новую непривычную для него обстановку и среду. В других условиях он, конечно, попытался бы, для того чтобы проверить обоснованность своих ощущений, хотя бы просто в целях самоуспокоения, пошлявшись по корабельным закоулкам, совершить пару-тройку легких проверочных зигзагов. Но вчера, следуя намеченной линии поведения, он не мог себе позволить свободно фланировать по лайнеру, чтобы не попасться на глаза объекту своего интереса, и поэтому неразвеянное до сих пор тревожное ощущение усиливало сейчас его собранность и, как это ни странно, почему-то придавало ему уверенность в том, что избранная тактика в самом скором времени должна принести свои, пусть, может быть, и не такие уж весомые, но все-таки какие-то плоды.

Бросив последний взгляд в зеркало, Иванов выключил бритву, взял с прозрачной стеклянной полочки вытянутый ромбовидный флакон с надписью «Tribute», наполненный свежо и приятно пахнущей жидкостью цвета морской волны, и, брызнув из пульверизатора на ладони, тут же приложил их к своим гладковыбритым щекам.

* * *

Через пятнадцать минут молодой симпатичный мужчина в элегантном светло-фисташковом однобортном костюме и черной рубашке, источая по пути изысканный смешанный аромат цитрусовых и фруктовых плодов, муската, шалфея и сандалового дерева, зашел в бар «Кристалл», со стороны театрально-концертного зала, и неторопливо двинулся прямо по направлению к стеклянной двери, ведущей внутрь ресторана «Мавритания». Помещение бара практически пустовало. Было время ужина, и только около полутора десятка посетителей, желающих принять перед ним, для аппетита, какой-нибудь аперитив, по одному или по двое сидели то здесь, то там за аккуратными квадратными столиками.

Почти прямо по ходу движения Иванова, только немного левее, расположилась барная стойка, конструктивно выполненная в форме ровного полукруга, упирающегося в стенку, за которой находилось подсобное помещение, общее для бара и соседствующего с ним ресторана. Расставленные по периметру стойки высокие вращающиеся круглые сиденья-табуретки были тоже пусты за исключением третьего (если считать с правой оконечности стойки), на котором сидела дама в длинном вечернем платье светло-бирюзового цвета, с открытыми плечами и с глубоким, доходящим почти до талии, вырезом на спине. Медно-рыжие волосы дамы были очень аккуратно и искусно уложены в объемную пышную прическу. По всей видимости, она совсем недавно вышла из Штайнеровской парикмахерской, расположенной на первой палубе, рядом с одноименным салоном красоты.

Дама, царственно выгнув свой стан и лениво гоняя соломинкой кубики льда в уже больше чем на половину опустошенном длинном бокале, сидела прямо перед стойкой и соответственно почти в полный профиль по отношению к медленно, но неуклонно приближающемуся к ней мужчине в фисташковом костюме. Собственно говоря, мужчина приближался не к ней, а к входной стеклянной двери в ресторан – по строгому геодезическому расчету, барная стойка, как и сидящая за ней дама, должны были остаться слева, где-то метрах в пяти от основного азимута его движения. К тому же дама, по всем видимым признакам, была полностью погружена в свой внутренний мир и не обращала никакого внимания на мир внешний, в том числе и на все происходящие в нем перемещения тел в пространстве, в связи с чем Иванов имел полное моральное право и основание безостановочно проследовать прямо по намеченному курсу. Тем не менее он почему-то был абсолютно уверен в том, что кажущаяся внешняя отстраненность дамы от окружающей ее объективной действительности – не более чем фикция, и что она, наоборот, очень четко и своевременно фиксирует все изменения обстановки в близлежащем пространстве, в том числе появление в нем всех новых персонажей (продолжая соблюдать при этом внешнее безразличие и спокойствие), точно так же, как он был убежден и в том, что ее материализация в этом месте и в это время тоже носит явно не случайный характер.

Исходя из вышесказанных соображений, Иванов, внешне не демонстрируя никаких признаков имеющегося у него намерения изменить предначертанный маршрут движения, прошел по нему до той точки, в которой он оказался четко за спиной у сидящей за барной стойкой дамы, затем круто, но плавно повернулся на девяносто градусов и мягким кошачьим шагом приблизился к аппетитной округлости бедер, обернутых переливающейся бирюзовой тканью, которая затем, идя вверх, изящной синусоидой делала абрис контуров спины, покрытой на этот раз уже только безупречно ровным золотистым загаром. Надо заметить, что Олег находился сейчас не просто в отличном настроении, он испытывал состояние того удовлетворения, вдохновения и подъема, которое так хорошо знакомо каждому, кто хоть раз, сумев успешно смоделировать ситуацию, побуждающую людей осуществить те или иные ожидаемые от них поступки, хоть ненадолго смог ощутить себя в роли, пусть и очень маленького, но все же, некоторым образом, демиурга.

– Добрый вечер, – произнес он бархатным, чуть вкрадчивым голосом из-за левого плеча сидящей возле барной стойки дамы.

Дама, выждав необходимую и достаточную, по ее мнению, паузу, нехотя, вполоборота, повернулась вместе с вращающейся частью расположенной под ней круглой табуретки и, вопросительно вскинув брови, посмотрела на автора обращенного к ней приветствия.

– А, это тот самый молодой человек, которого я не так давно, сгоряча, приняла за настоящего джентльмена.

– В чем вы сейчас, похоже, жестоко раскаиваетесь, – с улыбкой предположил молодой человек и добавил, кивнув на соседнее с дамой пустующее место: – Вы позволите?

Дама сделала запястьем небрежный приглашающий жест:

– Ну, насчет того, что жестоко, это, конечно, сказано слишком сильно, но... имейте в виду, вы меня разочаровали.

– Чем же? – с искренним удивлением спросил уже опустившийся на крутящуюся табуретку молодой человек.

– Оригинально, он еще спрашивает. Вспомните свое обещание.

– Вспомнил. И что?

– Как это что. Зачем вы тогда, интересно, его давали?

– Ну как. Разве может что-то увлечь женщину больше, чем даваемые ей обещания.

– Ну... как бы предполагается, что эти обещания потом надо все-таки выполнять.

– Кто это вам сказал? Выполняют обязательства. Обещания просто ... обещают.

– Да что вы говорите.

– Конечно. Умные люди утверждают, что они и даются-то только затем, чтобы их потом нарушать. Ломать. Подобно корочкам от пудинга.

– Умные, это, например, кто?

– Например, наш дедушка Ленин любил повторять это своим чересчур доверчивым оппонентам.

– А-а. Ну... это авторитетный пример.

– Правда, первым до него нечто подобное высказал ваш Свифт.

– Чей это наш? Ваш друг разве не сказал вам, что я канадка?

– Ну... мне почему-то кажется, что у вас есть ирландские корни. Или я ошибаюсь?

Хелен слегка усмехнулась:

– Нет, не ошибаетесь. Есть. По отцу.

– По матери же вы, я так понимаю, француженка.

– Это вам кто, Тони сказал?

– Антуан? – уточнил Иванов. – Нет, это я сам догадался.

– По акценту?

– По уму. Легкому и острому уму. Которым так славился Рене Декарт, ваш великий соотечественник.

– О мой бог. И вы считаете подобное сравнение комплиментом, который может понравиться женщине?

– Конечно. Но только умной женщине. Вам ведь, в отличие от мужчин, ум, к счастью, дан не только для того, чтобы думать.

– А для чего еще?

– Для того, чтобы в нужный момент успешно демонстрировать его отсутствие. А эти моменты в жизни женщины встречаются сплошь и рядом.

– Почему?

– Потому что для мужчины, в силу вековых, извиняюсь за модное выражение, гендерных предрассудков, уступить в уме женщине означает не что иное, как унизительное поражение. В то время как необходимость подчиняться прихотям женщины, лишенной этого качества, мы воспринимаем лишь как неизбежную плату за свои права на обладание ею. – Иванов вздохнул. – Причем, к слову сказать, обладание почти всегда эфемерное или виртуальное, если использовать еще один модный эрзац-термин.

– И вы не боитесь в этом признаться?

– Нет. В общении с умными женщинами я предпочитаю быть искренним.

– Искренним до конца?

– Разумеется, нет. Только в пределах необходимой самообороны. Но уж в этих пределах – до конца. – Олег после некоторой паузы, сдерживая улыбку, посмотрел на свою собеседницу, которая, нахмурившись, с задумчивым видом, машинально болтала в руках свой бокал, вернее, едва закрывающие его дно остатки какого-то экзотического коктейля. – Вы не одобряете такую позицию?

– Ну почему... – неопределенно протянула собеседница, по всей видимости, не совсем ожидавшая подобного вопроса, – лично я люблю искренних мужчин.

– Все женщины любят искренних мужчин. Которые говорят им то, что те хотят услышать.

Хелен, оставив в покое свой бокал, медленно повернула голову и устремила на Иванова внимательный взгляд. Иванов с открытым, искренним, хотя и немного непонимающим выражением лица встретил его и, без особых усилий выдержав, еще более открыто улыбнулся. Дама в бирюзовом платье отвела глаза и, хмыкнув, качнула головой.

– Что такое? – немного обеспокоенно спросил ее сосед по барной стойке.

– Нет, нет, ничего, – поспешила его успокоить соседка. Она немного помолчала и добавила: – А вы, признаться честно, меня немного удивили. Я даже не ожидала.

– Честно признаться, вы меня удивили не меньше. Оказывается, я, за столь недолгое время нашего знакомства, уже успел стать для вас предметом неких ожиданий.

– Может быть, я не совсем правильно выразилась, – поспешила поправиться Мэтью. – Я хотела сказать о впечатлении, которое вы на меня поначалу произвели.

– Вы имеете в виду, что в тот раз я показался вам не так глуп и смешон, – поймав удивленно-вопросительный взгляд свой собеседницы, Иванов пояснил: – Меньше говорил. Пустых банальных истин.

– Нет, я имею в виду не это.

– А-а. Речь идет о впечатлении джентльмена, которого я, увы, не оправдал. Так?

– Ну... у вас еще есть шансы вернуть меня к первоначальной точке зрения. Все дело в том, захотите ли вы ими воспользоваться.

– Смею вас уверить, что уж этот шанс я упустить себе не позволю ни за что.

– Ну что ж, тогда до встречи после ужина? – обтянутые бирюзой аппетитные округлости нехотя соскользнули с круглого вращающегося сиденья. – Часа вам хватит?

– Неужели я похож на Гаргантюа? – ноги джентльмена тоже опустились на паркет пола.

– Пока еще, слава богу, нет. На него похож кое-кто другой. Кстати, вы не видели его сегодня?

– Кого?

– Гаргантюа. Вашего приятеля. Что-то его не было ни за завтраком, ни за обедом.

– Вы уже успели по нему соскучиться?

– Безумно. Не столько по нему самому, сколько по его анекдотам и шуточкам про «Титаник».

– Ну, в этом смысле я могу компенсировать его отсутствие.

– Не надо. Лучше компенсируйте его в другом.

– В чем же?

– Подумайте. У вас для этого есть целый час времени.

– Намек понят. Встретимся здесь же?

– Конечно. Это надежный ориентир. Иначе, я боюсь, вы снова безнадежно затеряетесь. В просторах этого ковчега, – фривольно помахав пальчиками руки, дама в бирюзовом платье медленной, полной достоинства походкой направилась на выход, в сторону театрально-концертного зала.

Проводив ее взглядом, молодой человек в фисташковом костюме достал из кармана пиджака компактный мобильный телефон, нажал кнопку вызова запрограммированного номера и, приложив телефон к уху, вежливо напомнил уже через секунду ответившему абоненту о том, что время ужина как бы настало, и пропускать за день еще и третью трапезу было бы весьма неразумно и даже вредно для организма.

* * *

«Ma boheme... ma boheme...»[74], – высокий сухой мужчина, с зализанными назад седыми вьющимися волосами и с выглядывающим из расстегнутого ворота белой сорочки небрежным узлом шейного платка, чуть хрипловатым низким голосом, облокотившись на крышку аккомпанирующего ему фортепиано, с меланхоличным выражением лица, поверял свою печаль зажатому у него у руках микрофону. Расположившийся чуть сзади небольшой оркестр, состоящий преимущественно из духовых инструментов и рассредоточившийся небольшим полукругом вдоль дальней оконечности чуть возвышающейся над основным уровнем «королевской палубы» танцевальной площадки, терпеливо ждал окончания этого малоинтересного для них моноинструментального произведения. Уже в течение более часа двое певцов, вернее, певец и певица, своими ностальгирующими голосами напоминали собравшейся в этом зале немногочисленной публике о золотой эпохе французского шансона. В принципе, само данное помещение было специально оборудовано и предназначено для ритмичного скольжения пар по паркету, и любое музыкальное исполнение, в том числе вокальное, служило лишь сопровождением для всех этих священнодействий. Тем не менее особого оживления на танцевальном подиуме не наблюдалось: несколько десятков пассажиров, предпочитающих пока оставаться в пассивной роли зрителей, в расслабленных позах сидели за круглыми столиками в мягких креслах унифицированного желтого цвета и, потягивая напитки неунифицированных цветов и консистенции, слушали музыку или вели между собой негромкую отвлеченную беседу.

Основная часть столиков располагалась в центре зала, как раз напротив чуть вытянутой вперед прямоугол