Амалия и генералиссимус

АМАЛИЯ И ГЕНЕРАЛИССИМУС

Мастер ЧЭНЬ

ШПИОН ИЗ КАЛЬКУТТЫ

АМАЛИЯ ДЕ СОЗА, ПОЛИЦЕЙСКАЯ СОБАКА

«Что делать, если у вашего слуги малярия?» — этот заголовок на первой полосе «Малай мейл» поверг меня в задумчивость. А ведь и правда — что делать? Отправить за хинином… Стоп, не получается. Кого отправить, если у него малярия? Придется ехать самой. По этому незнакомому городу с его странными изгибающимися улицами, с домами и домиками под громадными деревьями, обросшими бородами лиан… Ах, какой непонятный и тихий город…

Но «Малай мейл» не давала времени на размышления. Она вместе с заголовком ползла ко мне через стол, подталкивала ее пухлая мужская рука с тускло поблескивающим обручальным кольцом. Продвигаясь по поверхности стола, газета иногда издавала глухой звук — в ней, сложенной пополам, было что-то тяжелое и металлическое.

Обольстительно улыбаясь, я протянула руку и прикоснулась кончиками пальцев к ползучей посылке.

— Браунинг, или что-то в этом роде? — небрежно заметила я.

Инспектор Робинс сверкнул на меня темными глазами и повернулся к третьему за нашим столиком.

— Юный Джереми, вы видели когда-нибудь даму, которая определяла бы марку оружия сквозь газету, как бы рентгеновским лучом? И ведь все точно — браунинг. В этой комнате (он обвел взглядом столики, людей разного цвета кожи, барную стойку, широкую лестницу, ведущую наверх) — вполне пригодное оружие. А вот если вам потребуется стрелять на улице вслед убегающему злоумышленнику — ему можно не беспокоиться.

Я не собиралась стрелять на улице вслед убегающему злоумышленнику. Я вообще никогда в жизни не держала в руке револьвера (или это — пистолет?). Знала, что есть кольты, и они тяжелые. Смиты и вессоны — для ковбоев. А маузеры — это вообще уже из серии артиллерии. Что там еще? Так или иначе, дамам полагаются браунинги, они легко входят в сумочку. Сказала это название наугад. И вот вам результат.

Джереми с потным и красным лицом ничего не отвечал. Он вообще был не очень разговорчив, находясь в шоке от того, что с ним произошло в жизни. Прибыл неделю назад служить в такое место, где нечеловечески жарко, на свободе гуляют если не тигры, то уж точно дикие обезьяны… Джереми поэтому и не пытался спорить со своим новым начальником, господином Робинсом. С которым, кстати, вообще не следовало спорить — им лучше восхищаться, как итальянским тенором (черные усики тонкой полоской над губой, выразительные брови, весьма плотная фигура и сияющее благожелательностью лицо).

— Вам повезло на знакомство, Джереми, — продолжал Робинсон. — Повезло, собственно, нам обоим. В этом городе трудно найти леди, чье платье было бы сделано из такого хорошего шелка и такой легкой и умной рукой. Не скажу вам, сколько оно стоит, но — хороший полицейский должен уметь определять это на глаз. Японский шелк, госпожа де Соза? А эти кофейно-кремовые тона к вашим темным волосам — просто чудо. Очаровательная шляпка, вдобавок, но еще более очаровательно лицо. Такой изящной линии носа вы, Джереми, раньше наверняка не встречали. И какие пальцы! Но при этом вы сидите за одним столиком с леди, овеянной весьма специфической славой. Прошлое ее дело, о котором тут ходят нездоровые слухи, завершилось с итоговым счетом в шесть покойников.

— Семь, господин Робинс, — поправила его я, — но вы же не утверждаете, что это я их застрелила? Помнится, все было наоборот — хотели избавиться от меня…

— И жестоко поплатились, — согласился инспектор. — А вот сейчас мои засекреченные коллеги из Сингапура заинтересовались вашим приездом. Хотя — удивительное дело — якобы не знают, зачем вы здесь. Так, вот еще небольшая коробочка патронов. Учтите, что я лично буду составлять протоколы по результатам применения этой штуки, так что вы бы поосторожнее там. Кстати, если будете в кружевных перчатках, то дактилоскопия окажется бессильной. А главное — это так изящно.

Коллеги из Сингапура? Как абсолютно частное лицо, я вообще всю жизнь обходилась без коллег. Прошлое мое дело было первым делом и, как я думала всего неделю назад, последним. Вдобавок, исходя из своего прежнего опыта и полученных инструкций, я собиралась как можно меньше общаться с упомянутыми джентльменами из Сингапура. Инспектор Робинс при первом же знакомстве мне показался гораздо более подходящим для общения человеком. С ним я чувствовала себя более защищенной, чем с браунингом в кармане.

Защищенной? А почему вообще мне пришло в голову это слово? Нужно всего лишь найти в этом городе человека, который решил спрятаться непонятно от кого. Это опасно или нет? Я перевела взгляд на тяжелый предмет в газете и подумала, что не знала, на что соглашалась. Потому что просто так люди не прячутся. И то, от чего вдруг скрылся человек из новой китайской столицы, Нанкина — оно может и мне тоже не понравиться.

Я начала аккуратно, не разворачивая газету, вытряхивать из нее пистолет себе в сумочку.

— А еще, Джереми, — сказала я (раз уж у нас сегодня день воспитания молодежи), — если вы хотите здесь сделать славную полицейскую карьеру, то вам надо знать следующее. В Лондоне человек с моим цветом кожи считался бы, допустим, экзотической дочерью Средиземноморья. Я была бы там украшением многих вечеров. Здесь, в этой колонии, я отношусь к двум процентам населения, именуемым «евразийцами». Небольшая примесь малайской и сиамской крови к моей основной, португальской — и вот уже интересный эффект… Если бы, например, господин Робинс возжелал жениться на мне (тут я ослепительно улыбнулась ему), то его карьера приняла бы сложный оборот. И когда он отправился бы домой в отпуск, то плыл бы на лайнере первым классом, за счет короны, а его жена и дети в этом случае могли бы рассчитывать только на второй класс.

— Мы с женой плыли вторым, — сказал Джереми.

Ага, у него есть голос, сдавленный, гнусавый, с каким-то йоркширским акцентом. Хорошо, что не лондонским кокни.

— Жениться на вас? Я всего лишь обычный городской полицейский, даже не из особого отделения, госпожа де Соза, и не мечтаю о таких высотах… Видите ли, Джереми, — подхватил Робинс, мстительно улыбаясь своему воспитаннику, — леди, сидящая здесь вот так запросто, может между двумя коктейлями купить этот отель, даже не торгуясь. В придачу — всю эту улицу, с магазинами ковров, ювелирами и их золотом, рынком, типографией. И от этого ее состояние ничуть не пострадает. Вот так все сложно в здешнем мире, дружок. Она богаче практически всех китайцев, чьи дворцы украшают Ампанг. Вы ведь из, тех редких счастливцев, которые спаслись от несчастья, госпожа де Соза? Как вам это удалось?

— Помог астролог моего друга, — честно ответила я. — Он вдруг начал пророчить, что любое богатство под угрозой. И наговорил множество вещей насчет того, что деньги сейчас лучше вкладывать туда, где есть элемент воздуха, и нельзя туда, где элемент земли. Ну, и так далее. Тут я задумалась и начала присматриваться к происходящему: что-то уже давно все было слишком хорошо, цены шли вверх и вверх, люди перестали считать деньги… И я начала телеграфировать в Нью-Йорк, чтобы продали все мои ценные бумаги, переводя капиталы в наличность, а дальше — начать с чистого листа. Тут и пришла черная пятница. И оказалось, что я потеряла совсем немного. А вот то, что не все банки, где есть мои счета, разорились — это уже просто удача. Хотя несчастье еще не окончено. В любом случае, я приехала в ваш город, чтобы вложить деньги в нечто, соответствующее тому самому элементу воздуха. Будут спрашивать коллеги из Сингапура и особенно здешние — так и говорите, хорошо? И вы, Джереми, тоже, если не возражаете…

— Да с удовольствием, это же так интересно, когда одна рука не знает, что делает другая. Таков уж секретный мир, этим он и хорош.

— А купить отель?.. Надо пойти спросить у того китайца за стойкой, какой это элемент. Он даже не слишком удивится. Нормальный вопрос.

Купить «Колизеум»? Я начала осматриваться. Отель был… пожалуй, шоколадным. Темным и очень хорошим деревом отделан его фасад — прекрасная отделка, с плавными линиями парижского ар-деко. То же дерево внутри, там, где бар, диваны и стулья, перила лестницы, ограждение галереи над баром. Гладкое, отполированное, с любовью вырезанное дерево. А когда у входа загораются большие электрические шары, разгоняя тьму, то это дерево блестит гордо и маслянисто. В общем, нечто неожиданное для такой скромной улицы.

Но это маленький, совсем маленький отель. Сонным полднем, когда он не сияет изнутри теплым золотым светом, за стеклом не мелькают фигуры людей, не звучит музыка из пахнущей сладким табачным дымом обеденной залы, вы можете, не заметив его, просто проскочить мимо по тротуару. Потому что когда-то этот отель был китайским домом, типичным домом в два этажа. Точнее, двумя совершенно самостоятельными домами, стоявшими бок о бок. Невысокий первый этаж, над ними второй в форме двух небольших греческих фронтонов на два окна каждый. Поэтому сегодня у отеля два отдельных входа. Левый — когда входишь в бар, где мы сейчас сидим. Бар одновременно служит и стойкой портье, со шкафом для ключей все из того же роскошного шоколадного дерева. И отдельно — правый вход, прямо с улицы в обеденную залу с небольшой эстрадой для оркестра. Между этими двумя почти одинаковыми по площади залами пробит от пола до потолка широкий квадрат, обрамленный тяжелыми золотыми портьерами. Получается что-то очень странное: два зала рядом — не разберешь сразу, какое отношение они имеют друг к другу, два это заведения или одно. Ну а в глубину китайские дома бывают довольно большими, на втором этаже, коридор с комнатами уходит вглубь ярдов на тридцать — сорок.

Но там, наверху, я еще не была. А вот здесь, внизу, просто уютно, у бара всегда толпа, пьют, общаются, веселятся, заходят с улицы люди всех рас. И в комнатах живут все подряд, от колониальных британских чиновников из Сингапура до торговцев сомнительными коврами из Кашмира. Ну, а когда по зале справа начинает плыть музыка, ах, музыка, женский смех, постукивание каблуков, звон стекла и фарфора — то наверняка тут становится просто прекрасно…

Сразу по нескольким причинам я выбрала «Колизеум» для своих целей: отель — в нескольких шагах от центра — паданга, зеленого прямоугольника для парадов, окруженного мавританскими аркадами административных зданий. Здесь место встреч британских плантаторов, чиновников, китайских коммерсантов, тамильских адвокатов или докторов. А когда из расположенного бок о бок синема — тоже «Колизеума», да еще и принадлежащего тому же хозяину, — выходит толпа, то тут становится и совсем шумно.

— В любом случае, господин Робинс, — наклонилась я к нему (этому человеку нравится мой профиль и тонкие пальцы, как это мило!), — я не куплю вашу штаб-квартиру, даже если бы она продавалась. И вообще можете считать меня совсем своей. Амалия де Соза, потертая полицейская собака. Или — тертая? Это португальский, который всегда сидит в моей голове…

— Никогда не видел полицейских собак в шелковых чулках, — вдруг совершенно четко выговорил Джереми.

Браво, браво — у него хорошее зрение!

— Третьего коктейля не будет, — изрек Робинс приговор своему напарнику. — Эти добавки змеиного вина — они производят замечательное действие.

Джереми напряженно замолчал, глаза его выразили неуверенность.

— Лучше всего управляется со змеиными добавками бармен в Селангор-клубе, конечно — он даже чересчур щедр с ними, — продолжил Робинс. — Что с вами, Джереми — вам не понравился этот пряный оттенок, который дает вино из хайнаньской кобры?

— Мне больше нравится бамбуковая змея из Циндао, — заметила я. — Кстати, очень стимулирующе действует на мужчин… Вы уже прошлись тут по китайским аптекам, Джереми, и видели эти темные бутыли со змеей внутри? Все предельно просто, берется почти чистый спирт с разными лечебными травами, в нем топится живая змея, обязательно ядовитая. Получается лекарство от многих болезней.

— Не беспокойтесь, госпожа де Соза, — сказал Робинс подозрительно внятным шепотом. — Если что, мы пересядем — а бой все здесь, на полу, вытрет. Итак, пока Джереми приходит в себя, хочу вам сказать, что не верю в агентов-одиночек, им все равно нужна помощь. Сейчас я напишу вам свой телефон в офисе. На коктейли я прихожу обычно сюда. Ужинаю — по-разному, вот пара-тройка адресов. И, возможно, телефон моего скромного бунгало, — тут в голосе господина Робинса возникла тень сомнения. — Ну, и вообще, я буду за вами на всякий случай присматривать. Что нетрудно — о перемещениях леди в таком, как у вас, платье, и в таком автомобиле, обычно знает весь город. Он ведь невелик — Ява-стрит, Центральный рынок, Петалин-стрит с переулками… тут у нас все близко и всех видно.

— А если так, — сказала я, — как мог у вас пропасть без следа человек? Я боюсь, что мне придется не раз обращаться к вам за советом. Я слишком хорошо знаю свой город, чтобы не понимать, что значит быть местным.

— У нас вообще до этих дней не пропадали люди, — пожал плечами господин Робинс. —

А сейчас вот… Хотя — какой расы этот ваш исчезнувший?

— Китаец, — сообщила я, постаравшись обойтись без подробностей.

Господин Робинс посмотрел на меня задумчиво.

— А это другое дело — я-то думал, что мы говорим об англичанине. Потому что…

И тут выяснилось, что вот буквально только что — несколько дней назад — в городе пропал доктор. Просто доктор с незапоминающимся именем Клиффорд Оуэн, тридцати девяти лет.

— И что бы это значило — пропал?

— А все, что угодно, — грустно вздохнул Робинс. — Его нигде нет, дом пуст… А значит — или худшее, или… Убивать его особо незачем — не так уж он был богат. Наоборот, доктор задолжал тут всем, кому можно, не тысячи, но кое-какие суммы. Так что возможен и второй вариант. Чемоданчик в руку — и… Выясняем.

«Что ж, — подумала я. — Прошлое — оно же первое — мое дело началось с убийства, убийствами продолжалось и закончилось. А это, значит, будет дело о пропаже людей. Или об их побегах. Уже прогресс, потому что убийств в прошлый раз мне хватило, возможно, навсегда».

Я попыталась представить себе, какое отношение могло иметь исчезновение доктора Оуэна к побегу китайского агента. Поняла, что скорее всего — никакого (не вместе же они отправились в бега — им для этого надо было еще познакомиться), и выкинула это дело из головы. Временно, по крайней мере.

— Нет, меня интересует пропавший китаец, — повторила я.

— Китаец — посложнее. Если бы то был местный китаец, я бы сказал, что он всплывет скоро в каком-то водоеме с шестьюдесятью колотыми ранами. Но если речь о чем-то совсем недавнем, и если вам нужен вот этот китаец, совсем не местный… Которого уже кое-кто искал, кстати… — отметил Робинс.

— Теперь попробую его поискать я, и у меня все та же просьба — не говорите никому и ничего, может быть, тогда с поисками у меня лучше получится…

— Ах, вот что вам тут нужно. Ну, я не зря провел в здешних краях почти два десятилетия — и действительно поостерегусь рассказывать всем обо всем. А китайский мир в этих краях своеобразен, весьма своеобразен… Джереми, — повернулся к нему Робинс, и глаза его снова загорелись ехидным огнем. — Ну-ка, послушайте — если вы хотите стать достойным полицейским в Малайе, конечно. Потому что здесь преступления не те, что в Лондоне. Вы уже видели автомеханический бизнес Бок Чуа Чена вот на этой улице, в нескольких домах отсюда?

Потное и чуть побледневшее после разговоров о змеиных коктейлях лицо Джереми приобрело мученическое выражение. От него хотели слишком многого. Бок? Чуа Чен? Это что, какая-то подозрительная еда, типа собачатины или змеятины, или местный танец?

— Понятно… если накопите на собственное авто— рекомендую. Бок процветает даже в нынешние трудные времена. Отличные подержанные машины тоже есть. Но когда-то он был очень бедным китайским мальчишкой, влюбленным в девушку из богатой семьи. Папа ее жил на Ампанге — а это здесь предел мечтаний — и имел другие виды на брак любимой дочери. Что-то династическое, что ли. Та сопротивлялась, а потом… умерла от чего-то, бедняжка. Боюсь, что это было самоубийство. Бок отнюдь не Ромео, он кончать с собой не стал, но не забыл и не простил. И вот он стал богатеньким молодым китайцем — тогда еще нынешнее несчастье не началось и даже не казалось возможным — и что же он сделал? Купил участок земли на том же Ампанге, прямо напротив бунгало папы своей мертвой невесты. И выстроил там небольшой дворец. С тяжелыми колоннами, фронтоном, террасой. Лазурный Берег, и только… В два высоких этажа. Повторяю — прямо напротив дома своего обидчика, без всякого отступа влево или вправо, и на три ярда выше его. И вселился туда. То есть перекрыл своему соседу напротив все линии фэншуя, которые там имелись. Что тому оставалось? Уехать из дома — потерять лицо. Продолжать там жить — с наглухо заблокированными линиями силы и линиями жизни? И ведь понятно, что дом теперь не продать. В общем, деловые партнеры начали обходить его стороной. Потому что все знали: оставалось гордому отцу, к сожалению, только одно — дождаться конца. Он еще жив, но с постели уже не встает. А у Бока китайцы теперь покупают авто с особым уважением. Будете ехать в свое бунгало, Джереми, обратите внимание — дом Бока чуть дальше вашего поворота, минуты три лишних. На мой взгляд, самое замечательное строение во всем городе. Орудие медленного зверского убийства, о котором все вокруг знают, но ничего не могут сделать. Единственного в истории убийства с помощью не пули или яда, а фэншуя. И это, в отличие от змеиного коктейля, чистая правда, — назидательно добавил Робинс.

Глаза Джереми стали попросту стеклянными.

— Фэншуй — это китайская геомантия, соответствие архитектуры и внутреннего устройства жилья силовым линиям земли, воды, и вообще гармонии природы, — помогла ему я. — Поставишь дом или просто кровать не по фэншую — и нанесешь ущерб здоровью. А то и… Если ты китаец, конечно.

Но благодарности я не дождалась. Джереми, кажется, был готов к полному отключению перетруженного мозга.

А господин Робинс тем временем щелкнул пальцами бою, и тот понес к нашему столику нечто напоминающее орудийный снаряд со слегка помятыми и запотевшими боками — сифон для содовой. Робинс нажал тяжелой рукой на рычаг, и в стакан хлынула струя воды, вспениваясь там крупными пузырями.

— Госпожа де Соза, меня никто об этом специально не просил, но если в городе нет никаких массовых волнений, то лишь только возникнет проблема — я всегда могу пожертвовать ради вас парой-тройкой констеблей. Для спокойствия. Не отказывайтесь.

— И не буду, господин Робинс. Но пока рано об этом говорить, а потом, у меня будет тут некоторая зашита. Моя, так сказать, частная армия. И я говорю об этом потому… потому что, если не ошибаюсь, эта армия уже здесь… — За стеклами залы на жаркой и полной дразнящих запахов улице тележку торговца очищенными и плавающими в тающем льду зеленоватыми ломтиками манго с руганью отодвигали от входа в «Колизеум». Ее место, изрыгая газолиновые испарения, занял похожий на калошу «форд» с потертой крышей искусственной кожи. К «форду» бежали два китайских боя из отеля — подавать руки выходящей из него грациозной даме в летящем белом платье и шляпе с перьями. Она кивнула им и сделала указующее движение рукой. Повинуясь ему, из «форда» выгрузили железное сооружение на колесах и начали раскладывать его. В получившуюся инвалидную коляску принялись с глубоким уважением перегружать из авто джентльмена с седоватой бородкой. Прочие черты его лица были не видны под обтянутым парусиной пробковым шлемом-тупи, отбрасывавшим резкую черную тень. Бой начал теребить защелку, чтобы распахнуть обе двери в отель и вкатить коляску внутрь.

— Какой кошмарный в этом году апрель, — всем сразу и никому конкретно сказала дама, с отчетливым американским акцентом. — Даже камень тает. Надеюсь, вентиляторы там, наверху, справляются со своей задачей?

Легко касаясь плеча инвалида, катящегося в коляске рядом, она приблизилась к стойке — бара и одновременно отеля.

— Магдалена Ван Хален, — представилась она низким голосом. — И майор Энтони Дж. Херберт-младший. Две комнаты рядом.

А дальше джентльмены, наслаждавшиеся вечерним коктейлем, затихли, американский акцент и вообще черты американского национального характера перестали быть предметом начавшегося (вполголоса) оживленного и ехидного разговора. Возможно, они не успели даже обсудить неопределенный, весьма неопределенный возраст Магдалены Ван Хален. Потому что груду чемоданов, которую переносили из «форда» два боя, торжественно увенчали два специфических предмета с застежками — футляры, чтобы быть точным, внутри которых могло быть только одно. Два сияющих золотой медью саксофона. Ну, или один саксофон и один кларнет.

— Ого-о-о! — прошел счастливый вздох по зале. Жизнь обещала стать интереснее.

— Два сифона наверх, горячую воду… — слышался у стойки приглушенный голос дамы, с этим неподражаемым американским «р».

Бои подкатили инвалидное кресло к первой ступеньке лестницы, дружно взяли майора Энтони Дж. Херберта-младшего на руки и понесли его вверх. Третий бой с грохотом начал втаскивать по ступеням тяжелое кресло. И Магдалена Ван Хален, постукивая каблуками, последовала за креслом.

В баре стало еще тише — все смотрели на покачивавшиеся белые очертания ее фигуры. Не всей, а только нижней ее части. Не очень мощной, но, несмотря на возраст, достойной интереса.

Дальше вверх двинулись, конечно, чемоданы, но это зрелище уже никого не заинтересовало.

— Вот это — ваша частная армия? — откинул свое немаленькое тело на спинку стула господин Робинс.

— У-гу, — промурлыкала я в ответ. — И мне, пожалуй, пора построить ее и обратиться с ободряющим словом. Так, а за напитки я могу заплатить наличными, и только?

— В следующий раз, — решил Робинс. — Потому что я, вместо наличных, подписываю сегодня чит. Кажется, у меня, в отличие от — увы! — большинства плантаторов, есть право подписи чита во всем городе, ну, кроме китайской Петалин-стрит и окрестностей. Но там и баров-то приличных нет, хотя прекрасные рестораны. А знаете, Джереми, давайте проверим — насколько затуманен ваш мозг змеиными стенгами или змеиными джин-пахитами, или что вы там пили… Вы тут уже неделю, а предстоит вам проработать годиков двадцать. И, раз так, очень полезно уметь свободно произносить всякие сложные местные слова. Итак, друг мой — скажите нам, как называется вот это все?

Робинс обвел мощной рукой во фланелевом рукаве бар, гудящий голосами, потолок с вентиляторами, а заодно и улицу, загорающуюся первыми огоньками магазинчиков и прилавков.

— Все, все вместе… С этими двумя сливающимися реками, вокзалом — нашей гордостью, падангом по эту сторону рек и китайскими кварталами по ту… И не повторяйте имени этого медвежонка из страны каторжников. Хотя оно и очень похоже. Итак — сразу, с одной попытки. Ну?

— Ко… Куала-Лумпур, — выговорил будущий гений сыска. — Куала-Лумпур. Штат Селангор, Эф-эм-эс — Федерированные Малайские Штаты.

Робинс, счастливый, откинулся на спинку стула.

Одарив обоих прощальной улыбкой, я пошла наверх по лестнице. Сумочка с пистолетом непривычной тяжестью задевала бок. Газета, сообщавшая, что делать, если у вашего слуги малярия, осталась на столе.

ПРИДИ В КАРКОЗУ

Этот пистолет не выстрелит, сказала я себе. Они больше не втянут меня в такое дело, где стреляют и убивают людей иными способами. Я занята здесь совсем другим расследованием, неопасным, без стрельбы.

Другой вопрос — как со мной приключилась эта странность? Что я делаю в этом городе, в котором раньше бывала только проездом в Сингапур и обратно — в городе, где нечем заняться?

Зачем мне, у которой — как мне не устают напоминать — есть все, искать какого-то исчезнувшего китайца?

Что мне делать с моей жизнью, в которой больше нечего и незачем добиваться?

И почему я позволяю кому-то отвечать на эти вопросы за меня?

«От У. Э.» — значилось на посылке. Небольшая, явно только что отпечатанная книжка: «Дальневосточные рассказы. Уильям Эшенден». А в ней сложенный листок бумаги.

«Дорогая Амалия, не удивляйтесь звонку, который вам сделают вскоре после получения посылки», — значилось в записке. И я вспомнила первый, самый первый — внимательный, оценивающий — взгляд господина Эшендена восемнадцать месяцев назад, когда моя жизнь была совсем другой. Она была лучше? Ах, нет. Хотела бы я вернуться в ту жизнь — как об этом мечтают все в сегодняшнем загрустившем мире? Нет, не хотела бы. А вот увидеть этого человека снова…

«…Я прошу согласиться на то, о чем вас хотят попросить. И еще прошу поверить, что вы не пожалеете о своем согласии. Ваш У. Э.»

И все.

И действительно, вскоре раздался звонок, от которого мои тщательно прорисованные брови поползли куда-то вверх. Нет, меня ни о чем не попросили. Мне вежливо сообщили, когда (послезавтра!) меня ожидают. И где ожидают — в середине страны, ровно на полпути между моим Пенангом и Сингапуром — в городке под названием Куала-Лумпур.

Но не просто в городке. А там, где подавляющее число обитателей нашей колонии — даже англичане — могли только мечтать оказаться. В доме на холме.

В «Каркозе».

И почему бы нет, сказала я себе.

И вот — серый ровный частокол стволов дерева гевейи по сторонам дороги. Бархатные зеленые холмы, красные морщинистые скалы. Шоссе, как шелковая лента, оно никогда еще не было таким чистым и сияющим. Окаменевшее лицо Мануэла, сидящего слева от меня в форменной шапочке водителя — ему плохо, потому что не его, а мои руки в перчатках сжимают руль моей длинной, низкой, сверкающей хромом красавицы.

И она летит. Боже мой, как она летит.

И стрелка спидометра касается цифры «90», и белым видением мое авто взмывает на холмы и соскальзывает с них, обгоняя все, что движется по этой дороге. Ему нет и не будет равных.

Наконец — вот этот город, первые домики с колоннами среди зелени.

К Правительственному холму меня вез на следующее утро уже Мануэл. И, как и я, оказался во сне, или в сказке.

Небо здесь было огромным. А кроме неба и зеленых холмов — ничего.

Внизу, между этими холмами, кто-то мог бы угадать слияние двух рек — Кланга и Гомбока, ряды темно-кровавых черепичных крыш и белые минареты. Но для этого ему пришлось бы взлететь над деревьями, как птица.

А, вон чуть правее, из-за громадной джакаранды, высовываются два маленьких белых каменных шпиля. Это же вокзал, знаменитый вокзал, как призрак «Тысячи и одной ночи». Под звездами обитатели этого дома, наверное, угадывают его по бледному сиянию в ночи, и, возможно, теплым желтым огнем мерцает остальной город чуть левее. А дальше — сотни миль невидимых во мраке джунглей и плантаций.

Мое авто скрылось в тени козырька над входом, некие военного вида британские мужчины с напряженными лицами остановили взгляды на том, что привезло меня сюда — на мгновение замерли в полном остолбенении — пришли в себя, проводили меня на веранду, к ее тяжелой мебели (кресла, диваны с подушками), к белым эмалевым дверям с латунными ручками, бамбуковым занавесям на окнах от пола до потолка.

Запустили, один за другим, четыре вентилятора на потолке, с необычайно длинными лопастями.

И оставили меня одну, слушать сквозь открытые двери веселый свист птиц в саду.

Тут, среди этой тишины, откуда-то сверху — с террасы над портиком? — прозвучали голоса двух людей, привыкших произносить фразы неторопливо (их никогда не перебьют), громко и отчетливо:

— Ты только посмотри на это, Сесил. Это же «испано-сюиза». Единственная на всю колонию, вне всякого сомнения. Всех наших сбережений тут не хватило бы. А как насчет выменять ее на один из твоих орденов? Большой крест Майкла и Джорджа, например. Он тебе очень нужен, или обойдешься?

— Моя дорогая, если у нее все получится, то крест и так обеспечен. Формальный повод найдем. И постарайся ей тогда не завидовать.

— На данный момент я ей и не думаю завидовать. Наоборот, бедная молодая леди, если бы она понимала, что ты ей…

Голоса постепенно стихали и удалялись, зато через минуту в отдалении начали звучать шаги — шаги людей, не спеша спускавшихся по лестнице.

И вдруг я поняла, что дрожу.

Богатые и очень богатые люди — я их видела и вижу достаточно. Боже мой, я сама — одна из них. Люди власти, повелители султанатов и королевств? Ну и что? Я видела и их.

Но сейчас на эту веранду войдет совсем другой человек.

Он появился в наших краях год и два месяца назад. Приезд его, в виде кинохроники, обошел всю колонию, да и устных легенд ходило немало.

Сингапур похож на Джорджтаун на моем острове Пенанг. Громадный зеленый газон у берега моря, а вокруг него — колоннады административных зданий. Только там все больше, намного больше Пенанга, и колонны не белого, а серого камня — как в Лондоне, и еще над ними высятся купола с ротондами. Спокойная мощь просвещенной власти.

В день приезда этого человека в Сингапур стояла непривычная жара, что очень скоро почувствовали тысячи местных жителей, собравшихся на зеленом паданге за морскими канатами. И сотни европейцев, стоявших там же, но в отдельном загоне. А были еще избранные, которых выстроили под рифленым, из оцинкованного железа, навесом пристани. Солнце ползло все выше, прошло полчаса, час. И постепенно стало понятно, что лучшие платья дам, их зонтики, шляпки, увенчанные гроздьями целлулоидных фруктов, у мужчин — белые парадные шлемы с ремешком на подбородке или под губой, белые накрахмаленные гимнастерки, сверкающие золотом пуговицы, ордена и сабли в ножнах, — все раскаляется или превращается в мокрые тряпки под этой железной крышей. Бежать из-под которой было уже поздно, и некуда, потому что на паданге было не лучше.

Потом кто-то умный понял, что если не убрать под ближайшее дерево военный оркестр, в полном составе выстроившийся прямо под этим огромным и беспощадным солнцем, то музыки не будет.

Оркестранты, впрочем, бегом бросились обратно, на свое место, когда кто-то в мегафон закричал, что «Мантуя» пересекает сингапурскую гавань.

Шеи вытянулись, глаза начали пытаться среди сияющей и дрожащей голубизны рассмотреть белые усы, расходящиеся от носа корабля.

И тут над головами послышалось безобидное сначала тарахтенье — а потом резкий и высокий рев. Понтоны двух гидропланов, подвешенные под их крыльями, чуть не срезали британские флаги с мачт приближавшейся «Мантуи». А потом эти машины сделали разворот, с нарастающим воем прошли над шлюпкой, которая шла к пристани, и почти сели затем на дышащие жаром цинк и железо крыши. И исчезли в раскаленном небе. «Воздушный салют» — так назвали эту опасную забаву местные журналисты.

Но тут ахнул другой, артиллерийский салют — двадцать один залп над истомленным падангом, а потом зазвенел и марш, с большим барабаном и колокольчиками. И под эти звуки высокий, сутулый человек с умным, бесконечно умным лицом пожимал руки и улыбался замученным жарой лицам.

Так в колонии начался новый век, все знали, что он придет, все ждали перемен и боялись их.

И — что поразительно: все, кто был на этой встрече (я тоже получила приглашение, но была не в том состоянии, чтобы куда-то ехать), говорили в один голос: они не жалели ни о какой жаре, ведь они увидели его так близко. Дважды губернатора (у нас — третье его назначение), ученого, автора книг о китайской поэзии и попросту стихов на китайском, легендарного администратора и просто личность такого обаяния, что, однажды встретившись с ним, невозможно его забыть.

Когда на стенах здешних кабинетов появился его фотографический портрет, люди долго и молча всматривались в эти ордена, эполеты и аксельбанты, в резкие черты, в это удивительное лицо с тонким орлиным носом. И им чудился шелест рыцарских знамен и лязг кирас времен горбатого короля Ричарда или длинноволосого короля Чарльза. А главное — глаза, о, какие у него глаза!

И вот сейчас я смотрела в эти бледно-серые глаза среди сеточки мелких морщинок; они, казалось, смеются и плачут одновременно. И мне тоже хотелось смеяться и плакать.

Но, конечно, он шел ко мне не один, их было двое — он и дама с ехидным выражением лица. Никаких орденов и аксельбантов, казалось, оба, в чем-то легком и удобном, только что поднялись на эту веранду с пляжа где-то на Средиземном море, расслабленные и отдохнувшие.

— Добро пожаловать — или, если угодно, приди в «Каркозу», о, приди в «Каркозу», — произнес знакомый мне уже по подслушанным словам чуть задыхающийся голос. — А кончается этот стих и подавно загадочно: «а дальше башни Кара Козы вздымались позади Луны». До сих пор пытаюсь это себе представить — позади Луны? Сложно, я бы сказал, госпожа де Соза.

— Кара Коза? Ах, значит, название — «Каркоза» — означает всего лишь «дорогой дом»? — с неожиданной для себя легкостью ответила я.

— Резиденцию строил один из наших предшественников, Фрэнк Суэтгенхэм, — сказала дама, ведя нас к самому мягкому из диванов. — Он и назвал ее этим декадентским образом. Вместе с двумя личностями сомнительных занятий — Оскаром Уайлдом и, хуже того, Обри Бердслеем, он выпустил некую книгу, в которой, кроме весьма завлекательных рисунков, есть и некая поэма. Вот это название, та самая Каркоза — оттуда, из поэмы. Я мысленно решила привезти эту книгу из Лондона как образец британского культурного наследия и показывать избранным гостям иллюстрации из нее.

— А почему вы не потребовали себе чего-нибудь прохладительного? — поспешно перебил ее, склонив набок узкую голову с громадным лбом, человек с серыми глазами.

— Может быть, сока… — отважилась я.

— Сейчас они будут искать какую-нибудь жестянку из Америки, — подала реплику дама.

— Кстати, — чуть наклонился ко мне ее супруг, сияя глазами, — скоро у нас на столе будет свежая клубника. Мы осваиваем Камеронские холмы неподалеку отсюда, и там, на высоте, ее можно выращивать.

— Этот замечательный человек имеет в виду, что и у вас тоже она будет на столе, — задумчиво поправила его дама. — И вообще у всех здешних подданных короны.

Британский юмор предполагает, что лица людей в таких ситуациях приобретают особое выражение — крайне серьезное, с крепко сжатыми губами.

Потом рыцарь с грустными глазами вздохнул и сказал с упреком:

— Пенелопа, мне придется сообщить гостье, что твой отец был адмиралом, и ты выросла на броне крейсера…

— А мне придется сообщить ей, что ты попал в сложную историю, и только вот такая умная женщина, как она, может тебе помочь.

— Спасибо тебе, моя дорогая. Когда ты это сделаешь, мне сразу станет легче.

Попал в сложную историю — он? Я поняла, что на плечи мне сейчас ляжет какая-то тяжесть. Впрочем, об этом можно было догадаться и раньше.

Возникла пауза, я разрядила ее, повернувшись к хозяйке дома с предложением заключить соглашение: я отныне обязалась говорить о ней, особенно за глаза, только хорошее.

— Вы настолько любите быть в одиночестве? — ответила она вполголоса. — В этой затее вы найдете не много единомышленников в колонии.

Тут явился сок — и вправду из жестянки, но прохладный — и человек с серыми глазами, покачивая носком узкого ботинка и посматривая в потолок, наконец решился.

— Пропал кое-кто очень важный, госпожа де Соза. Точнее, спрятался, видимо. И тут один ваш хороший знакомый сказал мне, что вы отлично умеете прятать людей — а значит, можете и искать их.

Один знакомый? Да, господин Эшенден хорошо знает, что я умею.

— Я тут размышлял, стоит ли вас обременять лишними подробностями, — продолжал он. — Наверное, нет. Они вам только помешают. Например, имя? Вы узнаете его в «Грейт Истерн», есть такой отель здесь, в Куала-Лумпуре, откуда он исчез уже более двух недель назад. Но это будет не настоящее имя. У него их много. Я не знаю, которое из них настоящее. Его прислали из Нанкина, от Чан Кайши. С нашего согласия и по нашей просьбе. И он начал выполнять свое задание — а потом… если коротко, то исчез.

«Так, — подумала я. — Моему собеседнику повинуется несколько тысяч обычных полицейских по всей Малайе, и еще несколько десятков других полицейских, гораздо менее обычных. И если пропал человек, а попросту — тайный китайский агент, то все эти полицейские наверняка уже который день сбиваются с ног в поиске. Однако потребовалась я».

Я ждала продолжения.

— Я вот что подумал, госпожа де Соза, — весело сказал он так, будто некая мысль только что пришла к нему в голову. — Искали его всерьез, и без малейшего результата. А значит, вам лучше начать с чистого листа и совершенно самостоятельно. Совершенно.

«В сложную историю. Он попал в сложную историю», — мысленно повторяла я. Начиная понимать, что теперь в сложную историю попала и я.

— Настолько самостоятельно, что никто другой не должен знать, что я делаю? — негромко уточнила я.

— Почти верно. Они будут знать, что вы заняты чем-то важным, и если вы о чем-то их попросите, то они не смогут отказать. И не должны мешать. Но не более того. Обратитесь к очень опытному человеку — он тут провел уже полтора десятилетия и знает весь этот город, до последнего дома. Это Энгус Робинс. Инспектор Робинс. Я ожидаю его с докладом через час и заодно скажу ему о вас. Он поможет. Но зачем даже ему или другим знать, как продвигается ваше дело? И что это вообще за дело? — пожал он плечами.

— И если дело продвинется достаточно далеко… — подсказала я.

— То вы сообщаете о результате мне, — мгновенно среагировал человек с серыми глазами. — И только мне. Вот по этому телефону — трубку снимет весьма доверенный человек. Здесь еще телефон клуба, и спортивного клуба — ну, где он еще может оказаться? На боксерском матче? Его зовут Оливер, и если у вас возникнут действительно серьезные проблемы — он их решит. Хотя, как я понимаю, множество проблем вы способны решить сами.

— Сроки? — попыталась уточнить я. — И еще. Он пропал в этом городе, говорите вы. Но за две с лишним недели он может оказаться где угодно, в Токио, Батавии… Дома, в Нанкине…

— Нет, он где-то здесь. Домой он возвращаться не хочет. Это определенно. Он хорошо знает, что с ним там произойдет. И, главное, нам с вами не надо, чтобы он туда возвращался. Ни в коем случае. А откуда я знаю, что он еще здесь… Видите ли, госпожа де Соза, мне на стол каждое утро ложится, среди прочих, «Синчжоу жибао» — ее издают у нас в Сингапуре эти братья Ау, которые делают тигровый бальзам. В конце есть раздел литературы, поэзии. Вот там-то менее двух недель назад и появилось новое имя…

На мгновение мой собеседник прикрыл глаза, а потом закончил:

— Я не знаю его настоящего имени, но одно могу сказать без колебаний. Этот человек — поэт, и не просто поэт. Он здесь, госпожа де Соза. Конверты со штемпелем Куала-Лумпура продолжают приходить в редакцию газеты. С новыми стихами. Те, кто его ищут и будут искать, похоже, об этом не знают, или не придают этой мелочи значения, или пока над ситуацией не задумались. Ну и хорошо. Вы спрашиваете о сроках. Их нет. Но надо найти его раньше всех прочих, вот что главное.

…Я сделала шаг с прохладного кафеля с красными вкраплениями на другой, более темный кафель — тот, что у самой балюстрады, под колоннами, на которых держалась терраса второго этажа. Стараясь не ступать на раскаленный асфальт, прыгнула на кожаные сиденья «Испано-Сюизы».

С таким человеком, как этот, не торгуются — я вам нахожу вашего китайца, а вы мне… Да и что мне надо в этой жизни — такого, чтобы этот человек мог мне дать? Крест Майкла и Джорджа? Да хоть Орден Британской империи. Что мне с ним делать?

И, раз так, почему я не отказалась от его просьбы?

Найти китайского поэта-шпиона раньше всех других — раньше обычных британских полицейских и спецагентов? Или его ищет кто-то еще? Те люди, из-за которых он не хочет возвращаться в Нанкин, новую столицу Китая? А что это за люди, и что будет, если я с ними встречусь? Ответ на этот вопрос есть — «бедная молодая леди, если бы она понимала…»

И почему о моей миссии лучше не знать колониальной полиции? А потому, что кое-кто «попал в сложную историю». Настолько сложную, что дело дошло до записки с инициалами «У. Э.» — человека, который не занимается мелкими проблемами. Он появляется лишь тогда, когда дело по-настоящему плохо. Когда лишь несколько человек во всей громадной империи знают, что на самом деле происходит.

Во что меня втягивают? В поиски сбежавшего агента Чан Кайши, которого не должны найти ни его соотечественники, ни британцы? Получается, что именно так.

Холод пробегает по спине. А в памяти — сияющие серые глаза в мелких морщинках, совсем близко от моих.

— Отель, Мануэл, — сказала я. — И потом сразу домой. В Пенанг.

Я уже знала, что мне придется возвращаться сюда очень скоро. Если удастся, то завтра.

Но как же — завтра, если я не могу произнести ничего внятного по-китайски, кроме названий нескольких десятков блюд? Значит, нужен человек, который это смог бы делать за меня.

Далее, где я буду жить — так, чтобы это было во всех смыслах удобно? Мой нынешний «Мажестик» не мог меня устроить ни в каком виде. А что еще здесь есть? «Стэйшн», отель в здании вокзала — пусть даже это не здание, а целый маленький город? Да, он великолепен, там останавливаются малайские принцы, но в целом это слишком британское заведение, со всеми неприятными для меня последствиями.

Вокзалы, сказал один итальянский поэт, это чудовища, пожирающие железных змей. Проблема же в том, что любой человек может выйти из такой железной змеи, подняться в мою комнату… потом спуститься обратно, туда, где по красноватой земле изгибаются сияющие двойные нити рельсов…

— Ричард, — сказала я в телефонную трубку, как только добралась до дома, и как только этот дом затих в влажной вечерней тьме Пенанга. — Ричард, дорогой, посоветуй — где ты останавливаешься, когда оказываешься в Куала-Лумпуре? Я только что провела там ночь в весьма сомнительном отеле…

— Как это где останавливаюсь — дома, Амалия, — прозвучал в трубке медленный голос со слишком хорошим кембриджским акцентом, чтобы он был настоящим. — Где же мне еще там быть.

Я сделала глубокий вдох. Ответ оказался слишком очевидным.

— Но, дорогой Ричард, я же не могу жить там в твоем доме. Я хотела узнать, есть ли в городе хоть что-то приличное, кроме «Стэйшн», куда меня, возможно, не пустят по известной причине.

— А почему, собственно, ты не можешь там жить в моем доме?

Я молчала.

— Я тебе буду за это только признателен, — продолжал Ричард. — Дом по большей части стоит пустой и скучает. Слуги бездельничают. Охраннику некого охранять. Да у меня там еще и повар появился, итальянский повар, я его украл из одного ресторана — и ему некого кормить. Значит, так — я им звоню, говорю, чтобы подготовили тебе пару хороших комнаток, завезли еду и что угодно еще… Отличный домишко, сзади Ампанга, тихий… Хочешь — смени там мебель, занавески, что угодно.

А я только начал подумывать — не продать ли его. Я и это свое пенангское бунгало продам, если дела и дальше будут идти так паршиво.

М-да, именно это сейчас и происходит на Нортхэм-роуд в Пенанге — владельцы дворцов или пытаются продать их… а кто сейчас может такое купить? — или дворцы как-то незаметно гасят огни, а хозяева их исчезают, переезжая во что-то поскромнее. «Бунгало» Ричарда Суна, великолепный «Сунстед», пока держалось.

— …Стоп, Амалия — так ты решила снова выйти в свет? А не пора ли тебе исполнить обещание? Я ведь свое держу, пью только в особых случаях, а вот ты…

— Ричард, мне надо быть в Куала-Лумпуре послезавтра. Я помню свое обещание, но…

Секундомер отсчитал не более двух делений.

— Ты вернулась из этого городишки только что. Тебе надо туда послезавтра. Ты опять взялась за старое? Мне нанять в куала-лумпурский дом дополнительную охрану?

— Она у меня есть… Точнее, будет. Так вот, я действительно помню мое обещание…

Тут я замолчала.

На пляже, под задними окнами моего нового дома, растет несколько молодых пальм с широкими гребенчатыми листьями, свисающими почти до крупного теплого песка. А где-то поблизости гнездится целая стая птиц, которых я встречала по всему глобусу — в Англии, Франции, Америке. Зовут их воронами. Здесь, на моем пляже, они нашли себе забаву — скатываться по этим длинным листьям вниз, на расставленных когтистых лапах. Придав себе таким образом ускорение, вороны у самой земли распускают крылья и взмывают со своего зеленого трамплина вверх. Честное слово, когда я это вижу, мне так и чудится их мерзкий хриплый хохот.

Я помнила слово, данное Ричарду, Ричарду Сун Кей Киму, чтобы быть точной. И в ужасе ждала момента, когда придется это слово сдержать. Сесть рядом с Ричардом в кабину с плексиглазовой крышей, вцепиться в подлокотники кресла, зажмуриться и ждать, когда этот маньяк оторвет свою жуткую машину от земли — а потом, когда он ее посадит. И все это время представлять себе мерзко смеющихся ворон, делающих то же самое на моем пляже каждый день.

— Амалия!.. — звучал тем временем у меня в ушах его голос. — Эй! Ты опять, чтобы легче было задавать людям вопросы, станешь газетным репортером, вместо того чтобы купить всю газету? Я знаю главного редактора «Малай мейл» в Куала-Лумпуре. Он же — ее владелец. Не продаст.

— Я помню твои советы, Ричард. И последую им. Только это будет не газета, а нечто более… современное. Тебе ли не знать, что пришел новый век?

— Говоря о новом веке, мою взлетную полосу за Ампангом я тебе все равно не продам. Все прочее — твое. Черт, Амалия, чуть не забыл что ты женщина. Тебе же будет нужна китайская ама для услуг, да? Сейчас позвоню, чтобы наняли.

— Спасибо, что вспомнил, кто я такая. И если ты серьезно… то спасибо. Какая отличная идея.

…А дальше надо было решить главную проблему, которую я обдумывала еще по дороге от Куала-Лумпура в Ипо, а потом между горных склонов над Ипо и по скучной равнине на пути к Баттеруорту.

Каким образом я могла обнаружить китайского агента, единственным следом которого были китайские стихи, которые он посылает в китайскую газету?

Выход был только один, и я снова подошла к телефону.

— Моя дорогая, если бы ты знала, как я тебе завидую — ты путешествуешь по экзотическим городам с непроизносимым названием, а я все дую в свой саксофон, и заодно пытаюсь сделать нормальных музыкантов из этих двух новичков, — произнес в трубке бас Магды.

Я начала смеяться.

Потом предложила Магде разделить со мной тяготы и радости путешествия.

— А этот возвращенный тобой к жизни персонаж останется дома и будет оплакивать мое отсутствие в одиночестве? То есть я его попросту брошу без присмотра? — мгновенно отозвалась она.

Я снова засмеялась. Происходило настоящее чудо. Все отвечали мне сегодня именно теми словами, которые я ждала от них.

— А скажи-ка мне, Магда, — поинтересовалась, наконец, я. — У персонажа не утрачены его навыки переходить в самый неожиданный момент на один из многочисленных китайских диалектов, чтобы пояснить восхищенным окружающим свою мысль?

— Да он начал даже выписывать китайскую газету, и не жди, что я могу повторить тебе ее название, — отозвалась она.

— Видишь ли, Магда, мне как раз может понадобиться в ближайшие дни или даже недели человек, который будет читать для меня одну китайскую газету, общаться с китайцами и так далее… Более того, если бы вы могли выехать в Куала-Лумпур послезавтра, вместе со мной, я была бы очень рада. Ну, на день-другой позже.

— А риск будет оплачиваться по особой ставке? — мгновенно отреагировала она.

— Это какой же риск? Разве я что-то говорила про риск?

— Предчувствие, дорогая моя, и только. Все как в тот раз, правда? Плюс тот простой факт, что мы с Тони нужны тебе уже послезавтра. Знаешь-ка что, нам нужно продумать вопрос о достаточном количестве патронов…

После этих слов я уже не удивилась, когда господин Робинс начал толкать ко мне через стол браунинг, завернутый в газету. Какая там секретность! Все в колонии уже знают, что Амалии де Соза предстоит исключительно опасное дело. Все знают, кроме меня.

Возрожденный якобы мною к жизни Тони на самом деле был спасен доктором У Льен Те из Антиопиумной ассоциации Пенанга и присланными им санитарами. И что это были за санитары! Вежливые молодые китайцы, по виду способные убить буйвола одним ударом кулака, прямо на рисовом поле. Не знаю, на каком диалекте они объяснялись с пациентом, но Тони воспринимал их всерьез.

Санитары эти поили Тони сонными травами, кормили его какими-то жидкими и пахнущими лекарством кашами и супами — но при этом попросту не выпускали его из отельной комнаты месяц, другой, третий, спали поперек порога в коридоре, как и положено верным слугам. А за стеной этой комнаты жила Магда, сначала реагировавшая на происходившее грустно-скептически, а потом… потом Магда вдруг поверила, что чудо возможно.

Через четыре месяца в чудо поверили друзья Тони, которые уже похоронили его живьем. Через полгода Тони, не похожий на себя, был предъявлен публике в моем кабаре «Элизе», Магда продирижировала в его честь тремя маршами подряд. Он сидел в кресле, похожий на скелет — но с совершенно осмысленными глазами и розовыми щеками. Был очень немногословен, скромно благодарил меня, оплатившую весь этот медицинский эксперимент.

И Тони не только ни разу не был обнаружен с тех пор в опиекурильне, но, вдобавок ко всему, не пил больше трех виски за вечер. А также не играл на рояле в кабаре «Трех поросят», короче говоря, покончил со всеми пороками одновременно.

Казалось, он собирается с силами для чего-то важного. Которое, наконец, пришло.

…И вот он, этот куала-лумпурский дом, носящий скромное имя «Кокосовая роща». Небольшой — просто бунгало, высокое, но одноэтажное. Побеленные, исчерченные косыми черными балками стены — это называется тюдорианским стилем. Большой гараж в отдельном флигеле сзади, там же — помещения для слуг.

Вот он, главный бой Суна — по фамилии Онг, мощный, тяжеловесный, улыбающийся во весь рот с золотыми зубами. В жаркий полдень носит котелок и очень этим гордится. Слышна тихая музыка из помещений для слуг — судя по характерному шипению, у них там приемник беспроводной связи, бакелитовый увесистый предмет, шкала которого светится мистическим желтым светом.

Вот итальянский повар, по фамилии — а что вы думали? — Чунг, толстый человечек со счастливой улыбкой, отлично делает чисто итальянское блюдо «чоп суй», это чуть поджаренные овощи с кусочками рыбы и креветками, но готовит эту штуку как-то необычно — по-итальянски, видимо.

И юная ама, ее зовут А-Нин, явно подружка Онга, очень довольна возможности подработать в приличном доме, да еще и жить там на законном основании.

В гараже, большую часть которого занимает сейчас, сверкая сливочной белизной, моя красавица, стоит еще — что это? Такси в доме? Да нет же, просто передо мной на тонких, как у велосипеда, колесах высится безобразный «Форд-Т», из тех, что ездят по здешним улицам именно в виде такси. Совершенно несуразного кирпичного цвета (кто его красил — ведь все эти гремящие монстры черные?). Впереди у этой машины что-то вроде квадратного пятачка между двумя маленькими круглыми фарами. Ну, не пятачок, а скорее черная табличка, похожая на вывеску над лавкой, края таблички отделаны золотистой латунью, так же как и фары. Пачкающаяся маслом жестянка в двадцать с лишним дохлых лошадиных сил, в Америке стоила когда-то 250 долларов. Где Ричард ее взял — боже ты мой, этой модели уже двадцать три года, ведь не меньше? Зачем она ему нужна — возить овощи с базара?

А вот и та самая кокосовая роща — пять пальм в рядочек у каменной ограды: мой вид из окон гостиной.

Кто это называет кокосовые пальмы стройными? Каждая крива по-своему, прямыми эти стволы не бывают никогда, каждая гребенчатая верхушка неустойчиво покачивается на несуразном, длинном, голом стволе, как будто обмотанном посеревшими и окаменевшими бинтами. Пальмы напоминают мне о военных госпиталях или египетских мумиях. Очень грустное дерево, глядя на него, думаешь о смерти.

Впрочем, зачем о ней думать — жизнь продолжается, идет очень странным образом. Самое лучшее в ней — в прошлом, зовут это прошлое Элистер Макларен.

Мой мальчик, падающий на залитый соусами пол китайского кофи-хауса, и одновременно стреляющий не в того убийцу, который занес свое орудие над его головой — а в того, который проделывал то же самое со мной.

Элистер, с которым мы танцуем в сияющей электрическими огнями бальной зале «Ранимеда» — а на самом деле, так же как и я, при каждом повороте он лихорадочно ищет выход, еще не заблокированный нашими противниками.

«Элистер, ты хочешь жить там, в Дели, в белом домике? Может, нам его купить?»

«Да у меня уже есть домик в Калькутте, и тоже белый, или был белым. Немножко с прозеленью. Нет, просто хочется посмотреть все, побывать везде…»

«Побываешь, если будешь оставаться злым и терпеливым!»

Элистер Макларен, шпион из Калькутты.

И он же, во время последней нашей встречи, изумленно пытающийся понять: что делает эта скромная служащая кабаре за рулем такого авто, о котором может здесь мечтать разве что султан Селангора или раджа Перлиса?

Да, то была именно последняя наша встреча. Потому что дальше были только письма. Великолепные письма, откровенные, трепетные, умные письма: он умеет писать! Я собиралась с силами, чтобы рассказать ему о самом важном, о том, что он должен был все-таки знать — пока вдруг неожиданно не обнаружила, что отправляю через Бенгальский залив, в Калькутту, уже третье письмо, а ответа почему-то нет.

Собственно, это было все. Вот так просто.

С тех пор — с последнего письма — прошло уже больше года. Мир не обрушился, говорят в таких случаях. Но мир как раз обрушился, и еще как, из окон небоскребов на Уолл-стрите падали банкиры и финансисты, бесполезные бумаги акций нес по нью-йоркским улицам ветер. Плантаторы неуязвимого британского рая брезгливо морщились. Но потом оказалось, что в результате каучук и олово из Британской Малайи упали в цене и не желают подниматься. Потому что покупала их в основном та же несчастная Америка.

Обрушившийся мир стал грустным и другим, совсем другим, а я… Я осталась та же, хотя в моей жизни и произошли кое-какие перемены. Которые мне очень нравились, но…

Но сегодня был такой день, когда я постукала каблуками по твердому темному полу тихого куала-лумпурского дома Ричарда Суна, возле белевшего противомоскитного полога кровати, подошла к зеркалу И долго стояла там, думая, что никогда не пойму, чьи глаза на самом деле смотрят на меня с той стороны стекла.

ДУШИТЕЛЬ КИТАИСКОИ РЕВОЛЮЦИИ

Мужчина с ногой, дергающейся в луже крови. Женщина с белыми от ненависти глазами. Лязг выстрелов и пули, летящие у меня над головой. Человек на странно тонких ногах, оседлывающий мотоцикл и несущийся вдоль мавританских аркад. Гонка по вымершим улицам…

Я и представить себе не могла, что такое произойдет всего через неделю с лишним в этом странном, полузнакомом городе, название которого означает «слияние мутных рек». Более того, уже на второй день после приезда я размышляла о том, как бороться с очевидно ожидавшей меня здесь скукой. Правда, есть синема — стена к стене с обиталищем Магды и Тони, в последнем же мне явно придется проводить немало времени. Что ж, и за это спасибо.

А дальше я предприняла попытку взяться за дело.

— Дорогой Тони, — сказала я, усаживаясь в скрипучее ротанговое кресло и обмахиваясь номером «Малайян моторист», — я очень благодарна за то, что вы согласились помочь мне в этом деле. Я бы даже сказала, что без вас не смогла бы сделать ровным счетом ничего.

Тони, помещавшийся в своем инвалидном кресле, вежливо наклонил голову, овальные стеклышки его очков молочно блеснули.

— Он попросту счастлив помочь, — пояснила Магда, сидевшая в углу комнаты Тони на втором этаже «Колизеума» и беспокойно прислушивавшаяся к звонкам мороженщика на тротуаре. — Но скромность лишает его дара речи. Правда, не более чем на мгновение, предупреждаю тебя заранее. Дар вернется. И со страшной силой.

Я проигнорировала это предупреждение.

— Сейчас расскажу вам обоим, в чем состоит само дело, — продолжила я, — то самое дело, для которого мы сюда приехали — но сначала одна мелочь. Я услышала сегодня, когда вы вселялись, как Магда провозгласила: майор Энтони Дж. Херберт-младший. Скажите, Тони, вы ведь действительно майор? Я вдруг впервые задумалась, как мало о вас знаю…

Это была моя первая ошибка в общении с этим человеком. И непоправимая.

— А что я сам знаю о себе, мадам Амалия? — горестно-звенящим голосом отозвался Тони и покачал головой. — Что? А ведь так хочется знать и понимать самого себя абсолютно правильно. Насчет майора же — здесь все сложно, весьма сложно. Дело в том, что майор — это высший пик моей карьеры. А дальше со званием и с карьерой возникли проблемы.

— Майор какой армии? — подсказала Магда. — Кстати, Тони, мне стыдно, но я и сама не знаю. Точнее, не могу выговорить. И не очень хочу.

— Бэйянской, конечно. Она же — императорская, хотя с титулом тут вышла маленькая сложность, потому что наш патрон сначала согласился стать императором, потом отказался. Такая вот неприятная история. Если бы она сложилась по-другому, то меня сегодня здесь бы не было, дорогой мой птенчик (тут он повернул профиль с торчащей седоватой бородкой к Магде), а это было бы так грустно, согласись. Стоял бы я в императорских покоях, блестя полковничьими эполетами. Да нет же, генеральскими — уж не будем мелочны. А ты бы играла на саксофоне…

— А я и так на нем играю, — прервала его Магда, показав крупные зубы среди алых поблескивавших губ.

— А майором я был у тогдашнего командующего Бэйянским, столичным то есть, округом — у генерала Юань Шикая. Он же президент, он же…

Магда неприлично громким звуком прочистила горло:

— У этого? У душителя китайской революции? Тони, я не знала об этих черных пятнах в твоей биографии. Это значит, и ты сам — видный душитель китайской революции, хоть и всего лишь в майорском звании?

Тони вскинулся отвечать, его остановил мой хохот. Я представила себе, как Тони, украсив нос очками, душит ну хотя бы курицу. И поняла, что вот этого он сделать не сможет. Вежливо предоставит эту привилегию кому-то другому, отвернется, не станет вмешиваться — да, возможно. Все прочее — нет.

Строго говоря, до этого момента я видела Тони у себя в кабаре, и не только там, много раз, но — по множеству печальных причин — почти с ним не общалась, и особо не думала, что же это за человек. Так что вывод насчет курицы вдруг сделал мою жизнь лучше.

Тони тем временем барабанил пальцами обеих рук — довольно сильных на вид рук, надо заметить — по подлокотникам своего кресла, нервно двигая бородкой туда-сюда.

— Я сдерживаю гнев, — объяснил он нам. — Так вот, Магда, о безнадежная любовь моих закатных дней — объясни, ты что же, испытываешь особо теплые чувства к китайской революции? Я лично, имевший с ней непосредственное знакомство, таких чувств не питаю. Китайская революция — это когда из вагонов выгружаются тысячи непонятно чьих солдат, с лицами, лишенными какого-либо выражения. Хотя — есть выражение, испуганная радость и голод, пожалуй. Грабят ближайшие кварталы, оставляют на улицах трупы и снова грузятся в вагоны, потому что город должны вскоре взять другие солдаты, надо торопиться. И, на мой скромный взгляд, как же эту самую революцию было не придушить? Обязательно это следовало сделать. Вот только не получилось. Знаете что, дорогие дамы, когда-нибудь я умру…

Тут Тони сделал драматическую паузу и продолжил:

— И это будет самый счастливый день не только в моей жизни. А на могиле — если она вообще будет — напишут: он хотел удушить китайскую революцию, но не смог. А надо было.

— Да я же ничего такого, — заметила Магда. — Просто между делом поинтересовалась. Ну, если ты так ставишь вопрос — то почему твой Юань ее не придушил? И что ты вообще у него там делал?

— Я? То же, что и у всех других. Советовал. По военной части. Меня звали — советник Херберт, или Хэ гувэнь. Очень почетное положение, между прочим — иностранный советник. Нас таких там, в Пекине, было несколько десятков, во главе со стариной Фрэнком Гуднау из Коннектикута. Это он считал, что китайское общество примет только империю, и готовил этого упрямого болвана к трону. И Юань все душил очень даже правильно. Но — не душилось у него как-то. А потом он взял и умер, всего-то в 56 лет, от почек, что ли. Так все хорошо начиналось — только-только наша с тобой американская родина дала ему сто миллионов долларов, на часть которых я и получал свое жалованье. А в шестнадцатом году сто миллионов — это было немало. Вот так, дорогие дамы, гибнут юношеские — или почти юношеские — мечты. Сколько мне тогда было, в 1916 году? Каких-то 42 года — практически младенец. Но уже красавец-майор, будущий полковник, будущий советник или адъютант императора — автомобили, ордена, шелковые ткани, застенчивые девушки из Монголии с врожденным сифилисом. Ах, куда все ушло?

Мы с Магдой грустно покивали, размышляя, что, куда и у кого, действительно, ушло.

— Но дальше было, конечно, хуже, — продолжил Тони. — Потому что главный душитель умер, и мне надо было куда-то деваться. Майорское жалованье шло еще некоторое время, конечно… И тут старина Фрэнк на прощанье подстроил мне доброе дело. Сказал, что далеко на юге некий сомнительный британский персонаж по имени Коэн набирает отряд советников — да попросту, военной охраны, для любимца уже не американцев, а англичан, который носил титул президента Китайской республики. Черт знает где, в Кантоне. И я поддался порыву моей мятежной души и поехал туда, через всю страну. Всего лишь чтобы обнаружить, что я там уже не буду майором. В отряде было всего двести человек, и мне там пришлось именоваться капитаном. Деградация, дорогие дамы, нескончаемая деградация — вот что такое моя советническая карьера.

Трудно поверить, но даже в тот момент я еще не осознавала своей ошибки — увлеклась, попросту увлеклась.

— Тони, — наконец произнесла я. — Кантон, сказали вы? Это что же получается — вы были военным советником еще и отца китайской революции доктора Сунь Ятсена?

— Видите ли, госпожа Амалия, — отвечал он, — кто-то может предположить, что, устав душить китайскую революцию, я решил для разнообразия послужить ее отцу. Но…

И тут поток речи Тони ускорился. Он поведал, среди прочего, что «мы были единственной действительно боеспособной силой всей провинции. Двести человек, но каких! А мы, в свою очередь, боялись нашего командира Коэна. Не просто, а Двухпистолетного Коэна. У него во всякое время дня и ночи на поясе висели, как вы можете догадаться, два пистолета. И не простых, а маузера, у каждого вот такой квадратный магазин. Очень революционное оружие».

Нет, в этом отряде не тратили времени на размышления о том, что доктор Сунь — отец китайской революции. В городе, оказывается, его называли по-другому — Говорун.

— Какие речи он произносил! Какие речи! За каким чертом он все это несет, спрашивали мы у Коэна. Тот молчал и загадочно сосал свою сигару. Ах, Кантон, Кантон…

Тони передохнул, покатал туда-сюда кресло и вытащил из жестянки сигарету. Посмотрел на нее с сомнением.

— Остров Шамянь с его платанами… Два универмага, мы к ним подъезжали на авто — это на Вэньминду, сверкающей электричеством. Горбатые темные крыши жмутся друг к другу у набережной. А за ней — город на воде. Проходит мимо ржавый пароход-плоскодонка, и этот водяной квартал как бы весь вздыхает… И тут — вот они, мы, подъезжаем к очередному опиумному притону или там к борделю с маленькими флажками Китайской республики. Каждый флажок — пятьдесят мексиканских серебряных долларов. На бумаге-то мы получали по пятьдесят пять тысяч долларов в день, но то были другие доллары, бумажки… И какая разница, что ты всего лишь капитан? Годы шли незаметно, бремя возраста не довлело над моей седеющей головой… Да она тогда и не седела вовсе. И так было, пока… А, что вспоминать об ушедшем.

— Боже мой, Тони, я-то думала, что ты в основном служил в шанхайских волонтерах!

— В Шанхае, в волонтерах — это в конце, временный приют для странника, — сухо усмехнулся Тони. — И — если уж продолжать разговор про деградацию — то там было свободно место всего лишь лейтенанта. А ехать домой, в Америку, не хотелось. Я же не мог тогда знать, что очень скоро мне придется убираться уже из Шанхая — как можно быстрее и незаметно. Печальный конец в целом блистательной карьеры, дорогие дамы.

Нет, в тот момент я не думала, что хотела поговорить совсем о другом, о том, что у меня для Тони в этом городе было сереьзное поручение, а он даже не дает мне приступить к делу.

Я размышляла на иную тему: что дальше в этой карьере — какой бы она в итоге ни оказалась — был побег бывшего майора из Шанхая на Запад, через весь Китай, Бирму — сюда, к пальмам и акациям Малайи. А где-то в середине этого долгого пути был огромный китайский город Чунцин. И больная женщина в гостинице, из которой ее хотели выселить за неуплату, такую, как есть — с инфлюэнцией, жаром и замолчавшим саксофоном. А дальше — за комнату заплачено; женщина, вымытая, напоенная лекарствами, лежит между смененных простынь; в кресле у окна спит, открыв рот, спасший ее мужчина с бородкой и в овальных очках.

В этом сумасшедшем и беспощадном мире должна быть — и есть — справедливость.

— Господин Херберт, — сказала я, наконец. — Мне безразлично, в каком звании вы были в Легионе, а в каком — у этого… душителя революции. В моей личной армии вы будете полковником.

Он смотрел на меня с неподвижным лицом, чуть усмехаясь. И я поняла, что сделала что-то очень правильное.

Наконец, Тони быстрым движением уронил голову вниз и сразу же отдернул ее обратно.

С улицы раздался клаксон какого-то авто — ква-ква — и быстрое стрекотание на тамильском. Я поняла, что просто не могу больше сидеть, что разговор пошел совсем не так, как надо, нервно поднялась с кресла (Магда и Тони следили за мной взглядами) и сказала:

— Наверное, я сегодня буду ужинать здесь, и если вы примете меня в свою компанию… Позже мы выясним, что и где на этой улице едят, а пока лучше не экспериментировать. Стейки в этом заведении знамениты на всю Малайю. Да, Магда, конечно, все счета в «Колизеуме» пойдут ко мне. А не только те, что за комнаты.

Я могла бы поселить мою частную армию классом выше — если не в «Стэйшн», то в «Эмпайр», приюте британских отставников. Этой паре бы там понравилось. Вот только мне туда, по известной причине, не было бы хода. А тут — боже, какое удобное место: десять минут пешком от правительственных зданий вокруг зеленого паданга, и все служащие приходят сюда выпить. Рядом лучшее в городе синема. Индийский квартал — из дверей направо, потом налево и за угол, китайские кварталы — подальше, но в этом городе никакого настоящего «далеко» все равно нет. В общем, отличное место для штаба операций.

Операций, вот только каких? Сегодняшнюю явно надо начинать сначала.

Я вышла через изящные застекленные двери, свернула вправо, туда, где возвышалась громада другого «Колизеума» — синема, с его строгими колоннами и четырьмя плоскими пространствами на глухой стене. Это — для афиш, а вот и сами афиши: в 6:30 и 9:30 вечера драма «Убежище» с королем ковбоев Кеном Мейнардом.

Было еще рано, но в синема, посмотреть на короля ковбоев, уже шла немалая толпа, перекрывая дорогу рикшам и велосипедам.

В раздражении я начала пробираться через толпу, огибая театр и направляясь к газолиновой станции — одной из трех во всем городе. За станцией же была площадка для авто.

А там — я остановилась.

Авто было штук шесть, но только над одним из них зыбко дрожал золотой воздух — казалось, он отражается от прекрасного миража, наполовину скрывая его. «Испано-сюиза» была окружена плотной толпой человек в пятьдесят, а может, и сто. Они переговаривались шепотом. Они медленно обходили ее по кругу, некоторые робко протягивали к сверкающему белизной боку или багажнику вытянутые пальцы. Но замирали под взглядом Мануэла, который одновременно показывал что-то жестами двум китайцам, судя по тряпке в руке одного из них — тоже сайсам, то есть шоферам.

Я повернула голову назад и вверх: на втором этаже, на балконе «Колизеума», между колонн стояла еще одна довольно плотная группа людей, державшая в руках напитки со льдом. Все они тоже смотрели на мое авто, переговариваясь уже не вполголоса. «Пропустят свой сеанс», мрачно подумала я.

Сейчас, получается, мне предстояло растолкать ту толпу, которая была не на балконе, а на самой стоянке, пробраться к Мануэлу, чтобы всего-то сказать ему: уезжай, машина мне будет нужна только после ужина.

Весь город после этого будет ждать его возвращения и потом шушукаться: вот проезжает в своем лакированном белоснежном чуде известная шпионка Амалия де Соза, ведущая тут важное расследование.

Известная шпионка? Бред.

Получается, я не могу ездить здесь в собственном авто — если, конечно, хочу хоть чего-то добиться со своим расследованием.

Я не могу даже, мрачно напомнила я себе, остановить поток речи майора… нет, уже полковника Тони, сказать ему, что от него требуется и почему он здесь. Видит бог, я честно начала это делать, но…

Тоже бред.

Хорошее начало сверхсекретной акции.

Я поймала взгляд Мануэла, помахала ему рукой — «уезжай», потом показала на тот «Колизеум», который был гостиницей, и изобразила на пальцах цифру «восемь». Мануэл подался ко мне всем телом, толпа начала жадно поворачиваться в мою сторону, но меня там уже не было.

Я шла обратно, по теневой стороне Бату-роуд, мимо обоих «Колизеумов», мимо прилепившегося ко второму из них крошечному китайскому домику — и дальше, от центра города, на север. По горячему асфальту, в толпе, начинавшей всерьез просыпаться от послеполуденной жары.

Эта, похоже, больше всего специализировалась на текстиле. Если не считать отелей «Тиволи» и «Рекс» — двух маленьких и облупившихся китайских «магазинных домов» — то дальше у нас тут что? «Кантонский портной», затем в доме 232 — «Вышивка Че Сенга» («покупайте, пока китайский доллар на дне!»), далее дамское белье от индийца Джан Сингха — сегодня рекомендуется нечто под названием «намрат», и еще «тарантула». «Намрат» — это цветное белье, а точнее бледно-розовое, бледно-зеленое и цвета шампанского.

Несколько ярдов дальше — и мои ноздри начали раздуваться. Что это такое, пахнущее скоростью и комфортом? «Сайкл энд кэрридж»?

Я остановилась и поняла, что у моей прогулки появился смысл. Если уж не судьба ездить в собственном авто, которое слишком хорошо для этого мира, то почему' не вернуться к давней пенангской привычке — крутить педали того самого «сайкла», то есть велосипеда. Сколько там от моего — точнее, ричардового — дома на Стоунер-роуд до этой части города? Три мили? И это самое длинное расстояние, которое здесь вообще можно проехать. Какое уж тут авто. Правда, поскольку багажник «испано-сюизы» еле вмещает два чемодана, и вообще велосипедов дома у меня зачем-то целых три, то этот в конце концов останется Ричарду, займет место рядом с его чудовищным «фордом», в качестве подарка за гостеприимство. Ну, и что?

Из глубины двора раздался сначала кашель, а потом все более уверенный стук мотора, радостные клики механиков.

Я вошла в этот прохладный, защищенный тентами и манговыми деревьями от солнца дворик (в самом магазине, конечно, только считали деньги и говорили с клиентами).

Просто посмотрю и потрогаю их, сказала себе я.

Ну, и что в нем хорошего, в этом новом «воксхолл-кадете»? Да, год выпуска — этот, 1931.

Полностью новый мотор. Предполагается, что он способен сделать мощный рывок, распугивая зазевавшихся кур или собак. Но три тысячи двадцать пять долларов?

А вот еще новинка — «форд тюдор». Маленький, округлый, этакий небольшой дамский чемоданчик на колесиках. Новинка: неразбиваемое переднее стекло (я постучала в него длинным ногтем). Хрома мало, но много стали. Стальные спицы колес, например. И совсем другая цена — 1680 долларов за спорт-купе.

Трепещущими ноздрями я втянула нежный, еле слышный запах масла и газолина.

А потом решительно потрясла головой.

Что за безумная идея — купить авто на неделю, ну пусть две… сколько я тут буду искать этого китайца… Купить — и снова продать? Сюда же? Стоп, а если уговорить хозяев отдать авто в аренду?

До этого момента служащие магазина давали мне погулять на свободе, но китаец с растрепавшейся, когда-то заглаженной на прямой пробор прической уже успел рассмотреть меня, оценить мою одежду до доллара, и теперь шептался с другим китайцем — тот, сидя на корточках, орудовал отверткой в двери подержанного «шевроле».

Сидевший отложил свой инструмент и пошел ко мне — без заискивающей улыбки, без поклонов, спокойно, как к равной. Тут я осознала смысл того зрелища, что наблюдала: пока этот китаец, на вид неотличимый от других, в не очень чистой теннисной рубашке, копался в двери и беседовал с напарником, двое других стояли над ними по стойке «смирно». Ага. Понятно.

— «Воксхолл-турер», или «салун»? — спросил он меня, на довольно плохом английском (явно не был, в отличие от меня, в Кембридже). — Или что-то из более заслуженных и проверенных моделей? «Даймлер»?

— На самом деле я зашла потому, что хотела подобрать себе велосипед, на то время, пока нахожусь в вашем городе, — начала объяснять я. — Ездить на авто по центру здесь бессмысленно, а так — авто у меня есть, и…

Я остановилась, вспомнив кое-что. «Сайкл энд кэрридж»?

«Джереми, вы уже видели автомеханический бизнес Бок Чуа Чена на этой улице, в нескольких домах отсюда? Если накопите на собственное авто — рекомендую. Бок процветает даже в нынешние трудные времена. Отличные подержанные машины тоже есть».

Спасибо, инспектор Робинс.

Бок? Значит, это…

— Я думаю, что смогу доезжать на велосипеде до дома моего друга, где сейчас живу, — начала расставлять я сети. — Это недалеко от Ампанг-роуд, сзади нее. Кстати, мы пропустили вчера поворот и остановились, чтобы спросить дорогу, у великолепного дома на Ампанге — у вашего дома, вы ведь господин Бок?

И я взглянула в непроницаемые глаза убийцы — китайского Ромео, который не забыл и не простил ничего.

— Нет, на велосипеде до Ампанга отсюда все-таки далековато, — заметил он, и потом добавил со странным выражением лица:

— Ах, вот как… Мне доложил охранник, потому что… Это авто… Ваше, значит, авто.

Я продолжаю делать успехи. Мануэл спросил у охраны на воротах дома господина Бока, как проехать на Стоунер, к дому Ричарда Суна. И шла бы речь о каком-нибудь проезжем «форде»… А так охранник, конечно, доложил хозяину о таком событии: настоящая «испано-сюиза» в городе. Что в итоге получилось? Хозяйка «испано-сюизы» живет у Ричарда Суна. В общем, Амалия де Соза, тайный агент, к вашим услугам, Стоунер, дом два. Выполняет абсолютно конфиденциальное задание его превосходительства. О чем теперь будут знать все китайские кварталы.

Тем временем Бок — как его там зовут полностью, Бок Чуа Чен? — улыбнулся и занялся своим прямым делом, вежливо ведя меня вдоль рядочка сверкающих машин:

— Велосипед, вы говорите. А почему бы не придумать нечто действительно интересное? Вот это. Это будет для вас в самый раз.

— Это? Но никогда в жизни… — возмущенно выговорила я после изумленной паузы.

— Нет, нет, конечно, вы правы. Всего лишь «ралей». Игрушка, не более того. А вот как насчет того, что стоит рядом с ним? Гораздо более мягкий и послушный вариант. Спокойный. Хотя не надо доверять такому спокойствию. Это ведь «роуял энфилд».

— Но, господин Бок…

— Подождите, вы еще не все выслушали. К покупке прилагается вот этот человек, его зовут Лим. Он все вам покажет прямо сейчас, покажет и завтра, а потом еще научит нескольким интересным штукам. Будет учить столько, сколько потребуется. Не стесняйтесь, приезжайте к нему снова и снова.

Лим с его заново уложенным прямым пробором черных масляных волос, стоявший неподалеку, смущенно показал зубы, два передних сверкали золотом — это было модно и означало, что китаец добился кое-какого успеха в жизни.

— Мем, — сказал он.

— Заплатите, когда вам будет удобно, — небрежно махнул рукой владелец «Сайкл энд кэрридж». — Четыреста шестьдесят девять долларов, вполне разумно. И почему бы вам не зайти как-нибудь в наш Ротари-клуб? Там танцы по пятницам. Всем расам дверь открыта. Можете приехать на том самом авто, хочу его посмотреть, а можете — вот… на этом.

Я молчала, полностью сбитая с толку.

«Это» стояло передо мной, чуть наклонившись (держась на какой-то подставке) и отсвечивало хромом. Если же не считать хрома, все остальное было черным и, в общем, страшным. Какой-то могучий широкогрудый зверь — пантера, что ли.

Мотоцикл.

Боже ты мой, сейчас я впервые в жизни оседлаю мотоцикл? Не может быть. Это не жизнь, это лишь сон, сказал бы Тони.

ДЕНЬ ПЛАНТАТОРА

Что не так сегодня в этом городе? — размышляла я, робко продвигаясь по Ява-стрит на своем черном урчащем звере.

Пока что я освоила на нем лишь черепаший шаг, любой велосипедист мог меня обогнать. И они обгоняли, в то время как я размышляла, путая педали, о том, что Бок уговорил меня купить, в общем, тоже велосипед, только очень толстый и немножко сумасшедший, живущий какой-то самостоятельной и недоброй жизнью.

Впрочем, сегодня в «Сайкле энд кэрридже» мне предстоял еще один урок обращения с этим свихнувшимся велосипедом, вот только требовалось сменить костюм. В этот странный новый век, когда юбка вдруг вернулась к щиколоткам, стало неудобно ездить даже на авто, не говоря об этом двухколесном ужасе.

Центральных улиц тут, похоже, всего три — Ява-стрит, Хай-стрит и Кросс-стрит. Но это в китайской части города, которая за рекой, там, где две рыночные площади — на одной есть рынок, а на другой нет. На той площади, где его нет, я привязала своего зверя цепочкой к акации, поколебавшись между двумя вечными сингапурскими конкурентами — «Джоном Литтлом» и «Уайтуэйз». Выбрала последний, из-за знаменитого полукруглого фасада и больших букв названия на соломенных шторах до земли.

И попала внутри в странно густую толпу европейских женщин, обсуждавших чулки искусственного шелка (1 доллар), дамские панталоны — белые, розовые и лиловые, того же шелка — до колен на резинке (1 доллар), и еще детскую одежду — за тот же доллар. Впрочем, кажется, они больше общались друг с другом.

Продавцы как-то заметили меня в этой толпе, поняв, что тут налицо намерения более серьезные, выдали несколько вариантов желаемого, задернули штору в душной кабинке. Из которой я вышла совсем другим человеком, вызвав некоторую оторопь все тех же европейских женщин. Дополнила свой новый костюм похоронными очками, как у Магды, вышла на улицу с пакетиком (мое прежнее платье), уважительно обвязанным ленточкой. Ударила ногой по педали, порычала мотором и начала пробираться обратно, за реку, туда, где какой-то совсем другой Куала-Лумпур.

На улицах было тесно — медленно проезжали или даже выстраивались в очереди весьма потертые и запыленные авто. Что происходит? Откуда эти англичане с характерно загорелыми лицами, чем-то странно похожие на ковбоев с афиш «Колизеума»? Почему я их раньше не видела? Где эти люди были еще вчера?

Ах, да, ведь сегодня — первая суббота месяца.

День плантатора.

День, когда эти замечательные люди, еще недавно — соль нашей красной земли, основа экономики, с раннего утра, всеми поездами и по всем дорогам Селангора, приезжают сюда в «Чартерд бэнк оф Индиа» или «Острэлиа энд Чайна бэнк». За жалованьем для своих рабочих. За чем-то необходимым из магазинов.

И город меняется. В его жарком воздухе появляется какой-то новый компонент — веселый, возбужденный, нахальный и грубый. Голоса звучат громче, рикши едут быстрее.

А потом бьет пушка в штаб-квартире полиции на Блафф-роуд: это полдень, и плантаторы, с женами и без, собираются в Селангор-клубе. Он знаменит не только самым длинным баром на всем Дальнем Востоке, но и индийцем-парикмахером. У рук его волшебные качества — с отстриженными кончиками волос уходят заботы.

И только на другой день город приходит в себя, подсчитывая вчерашние доходы.

Так было всегда.

Но кто бы мог сказать еще два года назад, что мир свихнется, что Америка перестанет покупать одновременно и каучук, и олово с шахт. Сингапурская торговая палата считает, что цены сейчас совершенно точно достигли дна, сдержанно сообщает сегодняшняя «Малай мейл». А если палата ошибается, и это еще не дно? А ведь запасы каучука уже негде хранить, и даже так, как сейчас — с убытком — продать никто и ничего не может.

И кто мог представить, что губернатор всех Федерированных и Нефедерированных Малайских Штатов, и еще Стрейтс-Сеттлментс, человеке глазами, которые смеются и плачут одновременно, откроет в Сингапуре лагеря для этих несчастных, которые вчера еще были счастливыми хозяевами длинных рядов гевей с серыми стволами? Лагеря, где вместо бунгало в джунглях им полагалась солдатская кровать, к ней, в виде дополнения, общий для всех суп, иногда — какая-то работа. Для кого-то наскребались деньги на билет домой, в Англию, где дела, впрочем, куда хуже, чем здесь. Здесь хотя бы тепло.

Я виновато посмотрела на миску лапши (в соусе из кокосового молока, плюс немножко креветочной пасты), которую поедала стоя. Двадцать пять центов. Быть богатой сегодня неделикатно.

«Бедные ребята», — сказал в моей голове голос инспектора Робинса.

Итак, черепашьей скоростью через мост, в другой — британский центр, в ту часть города, что вытянулась между рекой и подножьем Правительственного холма. Слева направо: вокзал — полиция — дальше слоеные (красный и белый кирпич) аркады и «нео-сарацинские» колоннады административных зданий. Аркады и колоннады выходят на неизбежный зеленый паданг, где происходит все, от парадов до крикетных матчей. По другую его сторону, среди торжественных деревьев — крыши Селангор-клуба и темная черепица маленькой церкви Святой Мэри.

Итак, два центра, по одну и другую сторону реки. Но если проехать от паданга на север, по знакомой уже Бату-роуд, то она ведь тоже в своем роде центр города, по счету третий, с заметным индийско-малайским оттенком.

Но и это не все. Рек, напомню, здесь две, и сзади аркад и колоннад, там, где реки сливаются — мыс, похожий на нос корабля. И на нем низкие купола и колоннады и купола мохаммеданского храма среди высоких пальм. Это ведь тоже как бы центр города, только для самой особой его части — для малайцев, улыбчивых сыновей и дочерей этой земли. Или — сердце его, священная для них земля.

Какое же странное и грустное у этого храма название: Джамек масджид. Мне все кажется, что тут робко спрятано французское «жамэ» — «никогда».

Наконец, вот она, Бату-роуд, двор «Сайкл энд кэрридж». Доехала, ни разу не упав. А дальше — полчаса рычания мотора, брызжущих струй бежевого песка, подбадривающих криков Лима: «вот на что он способен» и «вы это можете».

И звучащий среди сонных домов, заборов и повозок дикий хриплый хохот — тут вспоминаются вороны на моем пляже в Пенанге. Как ни странно, хохот — мой.

По завершении процедуры я с содроганием представила, что теперь надо ехать домой, на Ампанг, по жаре. Нет, нет, я зайду в «Колизеум», позвоню домой и скажу А-Нин, что ужинаю дома, пусть итальянец Чунг приготовит что-то скромное — одно маленькое блюдо из рыбы, другое из овощей, третье из свинины, не более того.

А потом я зайду к Магде и Тони. Да, да, зайду и начну все сначала. Заставлю этого человека слушать. Потому что везде ползут часовые стрелки — на башне, возвышающейся над падангом и всем

3 Амалия и генералиссимус городом, на моей небольшой золотой «Омеге» на запястье…

И когда я вошла в широко распахнутые двери «Колизеума», то и там первым делом посмотрела на часы, висевшие над стойкой портье, под нависающей над ней галереей — полдень.

Тут отдаленно грохнула пушка, от здания полиции на Блафф-роуд: вот теперь уже точно полдень.

Войдя, я поняла, что сегодня в городе такой день, когда пустынно и прохладно не бывает нигде. Не все плантаторы ушли в Селангор-клуб. Столики в здешнем баре были заняты до единого, и новоприбывшие в хаки никоим образом не собирались уступать место подозрительной евразийке, которой они даже не были представлены. Это ведь был их день. (Удивительная шушера собирается теперь в старом, добром «Колизеуме», ну и нос у этой дамы, не правда ли, Сирил? Верно, дружище, все не как в добрые старые дни, мир идет наперекосяк, и очень быстро.)

Мое спасение было у меня буквально под носом, в лице инспектора Робинса. Не в белом, но кремовом фланелевом костюме, окруженный группой плантаторов, он был занят любимым делом: воспитывал Джереми.

— Есть только два способа добыть крокодила, если уж он вам так понадобился, Джереми: пристрелить на отмели, когда он спит, или поймать его на леску с приманкой. Желательно — на курицу, целую, он очень это любит.

— Есть еще ловушки, Робинс, их отлично плетут малайцы. И приманка, конечно, там тоже курица, — небрежно заметил плантатор, за плечами которого виднелся неизбежный и не вполне свежий шлем-топи на ремешке. — Хотя если вам не очень нужен живой крокодил, то ловушка служит той же цели — чтобы поганец показал из воды голову, тогда надо всадить в нее пулю, а лучше несколько. У него очень маленький мозг.

— А тигры? — мгновенно отозвался Джереми.

— А тигры! — радостно повернулся к нему Робинс. — Ну, это совсем другое дело. Тигры, Джереми…

Тут он окинул взглядом мой новый наряд, потом перевел взгляд повыше такового и секунды две с недоумением вглядывался в мое лицо.

— Боже великий, — наконец выговорил Робинс, не замедлив, впрочем, легко и грациозно приподнять свое внушительное тело над стулом, отдать этот стул мне и пощелкать пальцами в сторону боя у стойки.

Стул для полиции, точнее, табурет, конечно, нашелся быстро, даже в такой день, как этот. Полы кремового пиджака Робинса образовали вокруг этого табурета аккуратную палатку, он поерзал и устроился надежно.

— Бойс, Эдам — госпожа Амалия де Соза, дама, достойная всяческого восхищения. Но что с вами произошло, дорогая госпожа де Соза? Куда вы дели свой японский шелк? А впрочем, и в этом наряде вы выглядите восхитительно — я бы, судя по нему, классифицировал вас как авантюристку высшей лиги, если вы согласитесь, что это комплимент, а не что-либо другое.

— Из ваших уст — бесспорно. Здравствуйте, джентльмены. Рада снова вас видеть, Джереми. Но продолжайте, господин Робинс — что там насчет тигров в Куала-Лумпуре?

— А тигры, — с удовольствием продолжил он, — сейчас как-то застеснялись. Возможно, им не нравятся авто на дорогах и прочие новшества. Последнего тут видели год с лишним назад, в сезон дождей. Его несла река мимо малайского храма и китайского рынка, прямо в Малаккский пролив, если, конечно, он не сумел до того выбраться на берег. С тех пор — ничего. Но когда я был таким, как вы, Джереми, то тигры здесь славно кое-кого поели. Особенно, знаете, в районе Куала-Лангара. И еще Куала-Кубу. Но вам, Джереми, вне всякого сомнения предстоит с ними встретиться. По долгу службы. Раз уж вы приехали в такую страну, где живет жуткое зверье, наливают змеиные коктейли, люди мучаются от малярии…

— Да у нас в бунгало сейчас лежит плантатор — свалила малярия, — сказал Джереми.

— Обычное дело, — подтвердил то ли Бойс, то ли Эдам. — Если это тебя настигает — лежишь там, где оно к тебе пришло, пьешь хинин. В этих случаях не отказывают никому.

— Именно так… А вы охотник, Джереми?

— Э-э-э, ну…

— Пятьсот долларов вам придется заплатить за право уложить слона или буйвола, но тигры — бесплатно. Зато придется нанимать охотников, носильщиков, и ведь ружья тоже нужны. Наше с вами жалованье не располагает, если только вы не решите стать китайским предпринимателем. Да, нужен ведь еще и охотничий костюмчик. Я бы сказал, что госпожа де Соза одета сегодня вот точно для охоты на тигра. Одних карманов штук десять, войдет уйма патронов, и эти очки, и шорты ниже колена — все вместе внушает уважение. А что это за материал — лучший брезент, не правда ли? Любой американец позавидует.

Когда над тобой издеваются, вот так посверкивая темными глазами и чуть наклоняя в твою сторону весь корпус, то это почему-то приятно. Тем более что я так и чувствовала: даже во время веселых рассказов о тиграх господин инспектор каждое мгновение держит меня в поле зрения — пусть и бокового.

— Мне казалось, что пора стать менее заметной, господин Робинс. Мои прежние костюмы вызывали какие-то нездоровые чувства.

— О, этот наряд бесспорно оздоровит все чувства… Он так решительно контрастирует с вашей женственностью. Но я бы подумал, что есть не столь радикальные способы стать менее заметной.

Плантаторы, так и не воспользовавшись шансом заговорить со мной напрямую, откланялись, их стулья утащили вмиг. Впрочем, весь бар был в движении — все общались со всеми, хлопали друг друга по спинам и улыбались. Нас покинул Джереми, подошли на минуту другие, обменялись репликами, двинулись дальше…

А над баром и толпой висела доска, на которой мелом были выведены имена — больше двух дюжин, список позора. Имена тех, кому в долг больше не наливают, пока они не рассчитаются по накопившимся счетам.

Доску плантаторы демонстративно старались не замечать.

Бедные ребята.

Я вздохнула и придвинулась к инспектору.

— Господин Робинс, как ни неприятно, но у меня в городе действительно есть дела. И если бы вы помогли бы мне с некоторыми подробностями… Я знаю, что дело того китайца, который исчез из отеля, забрали ваши секретные собратья. Но ведь наверняка первыми на месте события были ваши коллеги, то есть просто полиция.

— Вам повезло, госпожа де Соза — не коллеги, а лично я. Что касается секретных собратьев, то я вижу, что с таковыми в данный момент общается солдат вашей личной армии, так что у вас все получается очень грамотно.

Что такое? Я начала озираться и увидела, действительно, Тони — точнее, полковника Херберта, чья инвалидная коляска была придвинута к столику, за которым сидел джентльмен со странно раскрасневшимся лицом. Оба держали в пальцах стаканчики с чистым виски — что я вижу, всего лишь полдень! — и пытались перебить друг друга. Милая сердцу картина, два счастливых ветерана за беседой.

— А что это ваш секретный собрат… как бы сказать… — намекнула я.

— Таунсенд? Да то самое, что видите. Скажем так, серьезно подорванное на колониальной службе здоровье. Климат, знаете ли, и другие факторы. Ваш исчезнувший китаец оказался последней каплей для его карьеры. Замена этому джентльмену уже в городе. Мы называем эту замену — господин библиотекарь. А этот бедняга окончательно распался на части, иногда днями не выходит отсюда, из бара, у него там наверху всегда в распоряжении комната, чтобы отлежаться и прийти в себя. Так вот, тот китаец. Исчез из «Грейт истерн» на Ампанг-роуд, как же не помнить. И что вас интересует?

— Мелочи, господин Робинс. То, на что упал ваш тренированный взгляд. Я читала лишь отчет (тут я постаралась сохранить уверенное лицо). Он слишком короток.

— Ну, главный факт в нем есть. Деньги. Он так спешил, что оставил на секретере бумажник. С немалой суммой. Это необычно.

— То есть он выбежал на улицу без денег?

— И в одной рубашке. На заднюю улицу, чтобы быть точным. В лобби его ждал другой китаец, прямой, как палка. А потом пошел наверх. Вот от него-то…

— Один в чужом городе, без денег? Интересно. И что, вам трудно было найти здесь китайца из Китая, который остался без единого цента?

— Было легко. Сначала. Он пошел к католикам, к святому Джону на Букит Нанас. И жил там, в приюте, сзади школы, четыре дня. Так что насчет денег — все подтверждается. Карман его был точно пуст. А уж потом исчез и оттуда. До того, как мы на него вышли. Потому что за ним опять пришли. Если коротко, пришел тот же длинный китаец.

— А вот это интересно — какой, местный? Или…

— Это пусть уж ваш инвалид уточняет, за тем столиком. Потому что, по описаниям, то был совсем не здешний китаец. А у нас тут гости из Китая — большая редкость.

— Так, значит — святой Джон. То есть этот человек не просто христианин, а католик, как я… Что ж, у китайцев это не редкость. Вернемся в его комнату. Что ее хозяин там оставил?

— Собственно, все. Все оставил, что было. Конечно, нас вызвали только на следующее утро, и за это время… Тот, длинный китаец мог теоретически вынести все. Но ощущение такое, что вещи его не интересовали, следов обыска не было…

— Простите, господин Робинс. Вы сказали, что длинный поднимался к нему?

— Конечно. Дело, по описаниям портье, выглядело так. Подошел чужой китаец — а портье сам, надо сказать, кантонец — и на ломаном кантонском спросил, в каком номере живет господин… ах, как же его зовут, ну, неважно — это ведь был гость господина Таунсенда (тут Робинс кивнул в сторону краснолицего собутыльника Тони), у них, секретных людей, имена не имеют значения. Сегодня одно, завтра другое. Портье назвал номер — и, как положено, снял трубку, чтобы позвонить наверх, вашему китайцу, у них там в каждой комнате есть телефонная связь. Поднял глаза — а длинного у стойки уже нет. Можно предположить, что он быстро пошел наверх. Но недостаточно быстро.

— А по вашей оценке — то был друг или враг нашего постояльца?

— Строго говоря, неизвестно. Мог подняться, чтобы предупредить его о чем-то, а мог… Нет, если бы это был друг, то ваш китаец не повторил бы потом свой акт с исчезновением уже у католиков, как только тот же китаец там его настиг. Сейчас я вспомню: портье произнес в трубку дословно следующее: «к вам высокий человек из Китая». Но, кстати, еще неизвестно, как тот его понял. Потому что постоялец говорит на каком-то ином диалекте. Портье считает, что на шанхайском, но черт же их там разберет, в этом Китае. Но что-то он понял, и в ту же секунду…

— Итак, на следующее утро, когда постоялец не вернулся, вызвали вас, и вы нашли там…

— Очень скромный чемодан, минимум незаметной одежды на вешалках. Всякие пустяки, типа бритвы и прочего. Бумажник на секретере, как я уже сказал. Да, а ведь там был еще и обратный билет на лайнер в Гонконг и потом Шанхай, и паспорт, что немаловажно — он сейчас у коллеги (Робинс снова дернул головой в сторону Тони и его нового друга). Очков не было, но что тут странного — он в них все время ходил, они, значит, были на носу, в них и выбежал. Оружия или патронов — никаких. Бумаг — никаких. Хотя… чтобы быть точным, на этом секретере лежал томик стихов, чуть ли не Верленаили Рембо. На французском. Английским этот постоялец тоже не владел, забыл вам сказать. И единственное, что в комнате было не так — ручка. Отельная ручка на ковре. Пятнышко чернил у кончика пера.

— То есть он что-то все же схватил на бегу с секретера, очень быстро. Уронил ручку. Допустим, лист бумаги, на котором эта ручка лежала.

— Схватил что-то более важное, чем паспорт или деньги? Хм.

— Итак, человек в очках, брюках и рубашке, без денег, без документов, не говорящий по-английски или даже на таком китайском, чтобы был тут понятен, выскакивает чуть ли не из окна второго этажа на заднюю улицу… точнее, в джунгли, потому что я провела как-то раз ночь в «Грейт Истерн», и помню, что видела из заднего окна. Прямиком направляется в католический приют, и сидит там несколько дней, пока не исчезает и оттуда. Интересно. Сколько он тут провел времени до побега?

— По билету — сутки.

— Это что — он, значит, просто ориентировался, на бегу, по кресту на колокольне? Неплохо. А с отцом Эдвардом, главой братьев Ла Салль, он говорил на каком языке?

— А, вы его знаете? Ну, этим фактом отец Эдвард как раз поделился. Они говорили на французском. Но больше из него никаких подробностей вытянуть не удалось.

— Он выходил из приюта?

— Да, прогуливался каждый день. Так что город в окрестностях Букит Нанас, возможно, знал к моменту второго побега хорошо. На взгляд знал — ведь говорить там ему было не с кем. Ни английского, ни диалектов… Все равно что глухонемой.

— Ну, и последнее. Внешность. Приметы. И не говорите, что он похож на китайца.

— А вот тут самое интересное. Ну, ладно еще отец Эдвард заявляет, что более обыкновенного китайца не найти. Но это же подтверждает и китайский портье. Средний рост. Лет, возможно, сорок. Лицо круглое, пухленькое. Глаз не видно — очки, круглые, обычные, в металлической оправе, как сейчас носят. Шрамов, родинок, бородавок — никаких. Волосы зачесаны назад, как у всех нас. В общем, человек без лица. И честно вам скажу, госпожа де Соза, я был бы безмерно рад, если бы дело у меня забрали. Ведь формально оно за мной остается.

— А что, вам трудно найти китайца в Куала-Лумпуре?

— В том-то и дело, что никаких, на взгляд, трудностей. Ну, смотрите сами — в городе живет сто пятнадцать тысяч человек, из которых китайцев почти семьдесят тысяч, включая женщин и детей. Не так уж и много. Если учесть, что все они подлежат регистрации. Рабочие на оловянных шахтах или каучуковых плантациях, пуллеры рикш, даже нищие на улицах — все. И кому нужно ссориться с нами и скрывать, что он вчера дал приют китайцу из Китая, который и в землячестве-то ни в каком не состоит? Одиноких китайцев, как вы знаете, у нас не бывает. В одиночку они не выживают. Ну, тут, конечно, есть такая штука. Нанимается китаец на шахту, забирает аванс и сразу бежит на поезд. Его догоняют и бьют, деньги отбирают. Но таких случаев в те самые дни не было. А поезда за это время, пока он отсиживался в приюте, уже были взяты под наблюдение. Как и улицы, ассоциации, лавки. Великий боже, вся полиция ищет одного китайца, который тут — как ребенок в джунглях. Формально и сейчас ищет. И ведь не нашла.

«Молодец», — сказала я мысленно. Мне начинал нравиться этот человек без лица и имени.

— Просто любопытства ради, — сказала я, — а вот этот ваш пропавший доктор… доктор Оуэн… так и не нашелся?

— Не совсем, — пожал плечами Робинс, — но возможно, что все не настолько уж плохо. Искать труп в джунглях — дело почти бесполезное, поэтому я действовал в другом направлении. Слал телеграммы. Звонил. И, представьте… В Сингапуре был, оказывается, заказан, но не выкуплен билет на имя доктора и миссис Оуэн. В Коломбо, каюта второго класса. Правда, это вот «не выкуплен» меня немножко огорчает. Но все же некоторый оптимизм возникает.

— А он был женат?

— Да как раз нет. Но все же можно себе представить, что появляется некая особа… Не обязательно добродетельная, знаете ли, но сейчас, в дни несчастья, добродетели кругом стало куда меньше, а отчаянных голов сколько угодно. Сбежать от мужа, очередного разорившегося плантатора, к доктору, с ним до Коломбо — а оттуда куда угодно. Вот только никто из плантаторов о побеге жены не заявлял. Впрочем, может и не заявить никогда. Уехала домой, в Англию… А ограбление? Как я уже сказал, Оуэн был не тем человеком, которого кому-то захотелось бы грабить.

— А вы уже спрашивали здешних жителей, не одалживал ли ваш доктор у кого-то денег на дорогу? — поинтересовалась я.

— И еще как спрашивал, — с удовольствием посмотрел на меня инспектор. — И если бы получил хоть какой-то ответ, кроме «нет», то можно было бы даже переквалифицировать это дело как «мошенничество». Но — увы… В общем, как видите, у нас тут есть много более серьезных дел, чем гоняться за подданным какой-то там Китайской республики по всей колонии.

— Любопытства ради — а он, ваш доктор, тоже оставил в доме все нетронутым?

— Ну, там нечего было трогать. Но паспорта и денег не обнаружено, медицинский чемоданчик тоже отсутствует. А что вы им так интересуетесь?

— Наверное, изучаю, как исчезают люди…

А дальше был здешний знаменитый стейк на раскаленной сковороде — инспектору Робинсу бой нес его на укутанных салфеткой и вытянутых вперед руках, над влажно блестевшей золотистой корочкой мяса реяло облако соусного пара. Народ в баре, слыша приближающееся шипение, уважительно расступался.

— Готовится, пока его несут к столу. Я еще не спрашивал вас, госпожа де Соза — как насчет второго ланча? Ах, «карри ми» на Ява-стрит… Хороший выбор. А кусочек вот с этой сковородки?

Я представила себе, как аккуратно беру зубами сочный кусок мяса с его вилки — это ведь должно быть забавно, почему же тогда?.. Что со мной творится, отчего я качаю головой?

Гул в баре не ослабевал. На эстраде, на пару часов раньше обычного, раздались звуки настраиваемых инструментов. А еще и Магда тренькает клавишами, беседуя у края эстрады с барабанщиком — о, только не это! Мне она тут нужна для совсем других дел. Джереми у стойки бара, среди плантаторов… так, Джереми стоя поглощает некий британского вида сэндвич. Точнее, делает это не сам — сэндвич в щель между его усиками и нижней губой просовывает женская рука, вторая же, лодочкой, подставлена под подбородок, для крошек. А что там, кроме руки? Перманент на волосах, обесцвеченных до белого, рост — никакой. Ну, веснушки очень милы. Что-то вроде уменьшенной и ухудшенной копии Магды.

— А кто вот эта женщина? — поинтересовалась я у Робинса.

— Эта? Его жена, — сказал он. — А кто бы еще стал тут…

— А эти люди, в углу, и еще вокруг дивана…

Робинс с интересом взглянул на меня.

— Не сочтете ли невежливым, госпожа де Соза, если я поинтересуюсь, почему вы задали такой вопрос?

— Не сочту. Потому что ваши глаза постоянно делают круги по этой комнате, как прожектор у крейсера, и еще заглядывают в соседнюю залу, где музыка. У вас такой вид, будто вы работаете. И всех видите.

— А вы как думали — в день плантатора, когда у каждого второго в кармане вот такая пачка денег? Моя работа, и Джереми, хотя бы в том, чтобы тут сидеть, так, чтобы нас было видно. Мой коллега Джарвис так же присматривает за Селангор-клубом, и так далее. Плантаторы это знают, и относительно спокойны. Но, видите ли, госпожа де Соза… сегодня какой-то странный день плантатора. Дело в том, что в общем здесь — все обычные подозреваемые, да-да, вот здесь. И они знают, что мы за ними следим. Но, кроме них, еще куча неизвестного мне народа. Как они только вмещаются в такой маленький зал. Откуда? Кто такие?

Я обвела взглядом зал: Магда уже обосновалась на эстраде всерьез, Тони щелкал пальцами, требуя еще виски (и то, и другое — потенциальный кошмар). Что еще тут стоит внимания, кроме толпы у самого бара? Тихие уголки, наверное. Они тоже интересны. Вот за спиной Тони — столик, где в полутьме сидит какой-то светловолосый европеец, с ним местный китаец, а к столику этому продвигается сквозь толпу на странно тонких ногах какой-то юноша, тоже китаец.

И тут Тони, продолжая щелкать пальцами {тщетно, щелканье звучало отовсюду одновременно, бармены фатально не успевали), рассеянно кивнул этому тонконогому юноше, тот тоже кивнул, оба отвернулись друг от друга, и Тони снова погрузился в беседу. Так бывает, когда люди плохо помнят, где же они встречались раньше.

А в дверь входили все новые гости, всех возрастов и рас.

— Что-то происходит, — задумчиво сказал Робинс.

— Что же?

— Ну, с одной стороны, тут действительно исчезают люди. Вот доктор, ваш китаец, и у моих секретных коллег тоже кто-то пропал, как я слышал — не явился на встречу. Но люди и появляются. В последние дни. И очень специфические люди. Причем в немалых количествах. Вы умеете смотреть краем глаза?

— И еще как, — неуверенно ответила я.

— Тогда скосите глаз незаметно к самой стойке бара. Вон тот похожий на молодого быка китаец в лимонном костюме. Его тут не было уже месяца три.

— Бандит, — сказала я, посмотрев уголком глаза на китайца, физиономия которого буквально трескалась от здоровья, а лицо было носатым, гордым и опасным.

— Бандит, — подтвердил полицейский. — По имени Вонг. Когда вы дома, в Джорджтауне, вы не читаете здешних газет, госпожа де Соза? А у вас не писали о громком деле убитого ювелира, по имени Картрайт? Весь европейский Куала-Лумпур полгода ворчал по поводу его бурного романа с девятнадцатилетней Марианной ди Карвалью… простите, если задел ваши национальные чувства.

— Еще не задели, так что продолжайте. Евразийских жуликов я люблю не больше, чем китайских или индийских. А здесь явно речь об этом.

— Кстати, о евразийцах, с вашего позволения — состав ее крови просто немыслимый, там сколько угодно и китайской, и тамильской… А в результате — шокирующе хороша. Первая красавица в Малакке. И в свои девятнадцать лет успела побывать девушкой особых услуг, подругой плантатора и еще кем угодно. А Картрайт — ну, ему был 51 год, один из самых богатых англичан города. Марианне он успел тут снять бунгало, потом начались разговоры о браке и вечной любви, а главное — завещание в ее пользу он успел составить. Я имею в виду, успел до того момента, когда вышел на веранду собственного дома — где в очередной раз ссорился с женой — и получил пулю из темноты. Жена схватила свой револьвер и послала ответную пулю в кусты, туда, где была вспышка — это по ее словам.

Господин Робинс аккуратно вонзил нож в середину своего бифштекса, оттуда просочилась капля рубиновой крови, он удовлетворенно кивнул, я отвернулась.

— А теперь поставьте себя на место присяжных: другого трупа в кустах нет, вторая пуля улетела туда и не найдена, да и была ли она вообще? Есть, конечно, показания амы о том, что выстрелов было два, но что такое слова китайской амы? Зато есть обиженная изменой жена и ее муж с дыркой в груди. Что интересно, калибр этой дырки совпадает с калибром револьвера жены — кто-то хорошо подготовился. И поэтому вдова Картрайта на данный момент находится на пути в эту каторжную Австралию.

«Ну, конечно, — сказала я мысленно. — Если ты англичанин, то сидеть в местной тюрьме ты не будешь, а поедешь в Австралию, так же как в больнице тебе не будут переливать кровь местных коренных жителей».

— А я, — продолжал Робинс, — знаю одну вещь, которую бесполезно было рассказывать присяжным. Что до убийства богатую наследницу Марианну ди Карвалью мои люди видели раза два вместе ют с этим Вонгом, вне всякого сомнения бандитом. Известным и очевидным бандитом. Но это ничего не доказывает, к сожалению. За встречу или разговор с Вонгом человека не арестуешь. А после убийства оба исчезли с горизонта. И вот он снова здесь. А зачем?

Я задумчиво посмотрела в направлении стойки бара, где Вонг с каменным лицом глотал коктейль. Какое дело мне до всего этого? Моего китайца если и звали Вонгом, то бандитом он не был. Шпионствующим поэтом или поэтичным шпионом — да. Томик Рембо, вот это здорово!

Тут к Вонгу кто-то подошел. Мальчик. Нет, просто очень худой юноша, да вовсе и не юноша, лицо его украшало несколько волосков бородки. Тонкий, как тростинка, с длинными худыми конечностями. Что-то сказал Вонгу, тот неожиданно вежливо ответил. Они кивнули друг другу, и хрупкий молодой человек странным образом исчез. Только что он был здесь, а вот его уже и нет. А, да это же с ним здоровался Тони.

— А это кто? — обратилась я к Робинсу.

— Понятия не имею, — весело отвечал тот, хищно уничтожая бифштекс (и посверкивая обручальным кольцом). — А это уже само по себе очень странно. Да, что-то происходит…

Подошел Джереми и его блондинка. Она еле заметно задела плечо инспектора Робинса мягкой частью тела, мило извинилась. Я посмотрела на нее, постаравшись не щуриться (что, разве пол бара качается, как палуба?), она посмотрела на меня.

— Джереми, — радостно сказал Робинс, и в глазах его загорелся зловещий огонь. — И мадам Дебора. Кстати, познакомьтесь с Амалией де Соза, выдающимся человеком, она тут открывает некое деловое предприятие. Я заметил, что с вашим ланчем покончено? У меня есть прекрасная идея насчет десерта. Для всех нас, четверых. Джереми, считайте, что это приказ.

Джереми заметно напрягся. И был абсолютно прав.

— Дуриан, — провозгласил господин Робинс. — Король фруктов. На рынке, по ту сторону речки. Пять минут езды. Сейчас, конечно, не сезон для дуриана, и это хорошо, потому что когда сезон наступает, излишне нервные европейцы на некоторых местных улицах закрывают нос платком с лавандовой водой. По эту сторону речки, европейскую, дурианы не встречаются, по крайней мере в окрестностях паданга. Как бы это вам описать, друзья. Я знаю, что наши собратья сравнивают вкус этого фрукта с давленным чесноком, смешанным с особо зловредным сыром, который поедается рядом с лошадью, мучающейся газами. Простите, мадам и госпожа де Соза. Я бы, впрочем, описал этот вкус как-то по-другому: гниющие луковые шкурки, плюс сточная канава, куда вывалили гроздь перезрелых бананов, плюс кусок самого жуткого французского сыра, плюс крем-карамель с вишневым ликером. Примерно так. На вид — разлагающаяся плоть, и это еще мягко сказано. В туристических справочниках значится, что фрукт никоим образом не пригоден для человеческого употребления.

— И еще надо заметить, — добавила я, — что лучшие дуриановые сады принадлежат здесь по большей части султанам, хотя обычные дурианы можно все же купить и простым смертным. Я видела людей, которые просто дрожат от счастья, засовывая в рот первый в сезоне кусок.

Лицо Джереми от этого веселее не стало, но вот его жена, кажется, всерьез заметила мое присутствие.

— Отлично, — подвел итоги Робинс. — Слушайте меня, юный Джереми. Я встречал людей, которые влюблялись в дуриан лишь на пятый-шестой год работы в этих краях. Но это редкость. Обычно тут все решается сразу. Или вы рождены для тропиков, или нет. Если вы возьмете в рот эту штуку и поймете, что вот оно, о чем вы мечтали всю жизнь — значит, ваша карьера в Малайе будет обеспечена, такая уж примета. Если нет — плохо дело. Итак, где там этот Кришна с моим «фордом»? А, стоит за стеклом и в ужасе рассматривает чей-то новенький мотоцикл чудовищного вида… Нас четверо, как раз войдем.

— Я встретила друзей, дайте наговориться, — сладким голосом сказала Дебора, она же Дебби, и успешно улизнула. Джереми остался один на один со своей будущей колониальной карьерой; было видно, как он судорожно сглатывает слюну.

Тарахтя мотором, полицейский «форд» прополз по Бату-роуд, потом вдоль паданга, и свернул влево, через мост, к рынку.

Рынок — это монументальный каменный сарай прошлого века, с его окнами от земли до потолка и ступенчатыми узорами поверху, площадью в целый квартал. Напротив — торжественный ряд пальм с бутылкообразными стволами, они овевают пять слепленных друг с другом китайских домиков в два этажа. Разных, но очаровательно одинаковых — с голландскими фронтонами, колоннами, балюстрадами, каждый в три окна, у каждого свой цвет, от белого до кирпичного. А между домиками и голубовато-серой стеной рынка — маленькая площадь, до отказа заставленная затененными лотками с фруктами.

Я покосилась в сторону Джереми. Чуть открыв рот, он смотрел на это великолепие — рыжие волосатые рамбутаны (представьте себе, что орангутаны уменьшились в несколько десятков раз и стали фруктами), бежевые гроздья лонганов, желтые слитки кукурузы, которые как раз в этот момент грузили в пароварку. Ну, и манго минимум шести сортов, настоящие золотые и зеленые горы манго. А отдельно от всего — бурые мячи для регби, те самые красавцы-дурианы.

Полицейская машина выкатилась бы на самую середину дышащей влажным жаром площади, но тут ей перегородила дорогу ручная телега, оставляющая мокрый капельный след. На ней торжественно ехала ледяная глыба, внутри которой серебрился ломкий коралловый рисунок трещин.

— Ну, так или иначе выходим, — сказал инспектор. — И помните, Джереми, что здесь вы — офицер полиции Его Величества.

Джереми обреченно поднялся.

— А знаете что, господин Робинс, — вдруг сказала я. — У меня возникла мысль. Давайте не будем вот так сразу — дуриан. Давайте начнем с совершенно безопасного и нормального фрукта, вон в том углу. Я сейчас выберу самый лучший, если доверите…

Джереми покосился на меня, не веря своему счастью. И двинулся вперед.

— Вон в том углу? Но, дорогая госпожа де Соза, это же…

Я предостерегающе подняла ладонь:

— Это называется — пасар сини, Джереми. Садимся. Вам понравится, обещаю.

Малаец у лотка с висящими на веревочках тяжелыми фруктами кинул на меня внимательный взгляд, признал местную жительницу, с которой не надо шутить. Мы с ним не спеша пощелкали ногтями по шипастой коже трех-четырех, единогласно остановились на самом небольшом, малаец уложил его на доску и торжественно надрубил небольшим ножом с широким лезвием. Разломал толстую шкуру с бледно-лимонной мякотью, из которой выглядывали тяжелые кремово-желтые дольки, в ладонь размером. Уложил перед нами на столик. Принял от меня целый доллар.

— Пальцами, Джереми, — сказала я. — Нам потом принесут миску воды, чтобы их вымыть. Вот так, берете кусок и обсасываете эту косточку… Мякоть просто тает во рту. Как овсянка.

Лицо инспектора приобрело бесконечно ироничное выражение.

— Ум, — сказал, наконец, Джереми гнусаво. — Не овсянка. Пудинг. Яичный, или ванильный. С жженым сахаром. Я бы сказал, здорово. И это у них растет на деревьях? А сколько у нас долек приходится на брата? А, у меня тут еще есть…

— Я вам отдам половину своей доли, юный Джереми, — заметил Робинс. — Я их наелся за эти годы достаточно. И, к вашему сведению — пасар сини на малайском означает не имя этого фрукта, а «базар китайский». Поздравляю, ваша карьера здесь обеспечена. Эта земля оказалась к вам добра. Вы отлично выбираете дурианы, госпожа де Соза. Почти не перезрелый.

— Ну и бар. Кишат плантаторы, полицейские и шпионы, виски — сомнительного качества, якобы «Хейг»…

— Моя дорогая, он просто пьян, — отрешенно сказала Магда. — Разжалуй его в подполковники немедленно.

— Полковник Херберт, — сказала я. — Вы трезвы. Прошу вас и дальше поддерживать дружбу с господином Таунсендом, главой специального отделения полиции Куала-Лумпура, штат Селангор, Федеральные Малайские Штаты. Заказывайте в этих целях виски лучшего качества.

Тони смахнул с тенниски пылинку в сторону Магды.

— А теперь, раз уж я сюда заехала перед тем как отправиться домой — расскажу вам, наконец, зачем мы все втроем здесь собрались. Тони, я попрошу вас слушать особенно внимательно. Некоторое время назад из отеля «Грейт Истерн» пропал китаец…

Пересказ разговора с Робинсом у меня вышел коротким. Тони, выпятив бородку, делал предельно серьезное лицо и, поразительное дело, молчал.

— А дальше, — сказала я, — в сингапурской газете… Син что-то…

— «Синчжоу жибао», — приятным голосом подсказал Тони. Запах виски был развеян лопастями вентилятора в два счета.

— Спасибо, полковник. Вот в этой самой… газете начали появляться стихи. Как я понимаю, очень хорошие стихи. Регулярно. Они приходили по почте из этого города. И продолжают приходить. Этого поэта ищет вся местная полиция. И безуспешно. Почту наверняка проверяли, но… Нам надо делать то, что полиция не может. Попытаться найти его через стихи и все, что с ними связано. Полиции это точно не по зубам. Тут нужен особый человек. Вы, полковник.

— Да, но я же чертов инвалид, — сказал Тони, с недовольством стуча пальцами по поручням коляски. — Вы не находите, что это как-то несовместимо.

— Да наоборот, — возразила я. — Уважаемый профессор, филолог, требует себе подшивку китайской газеты. Сидит в комнате, читает стихи, размышляет, делает выводы. Если нужно, общается с местными любителями словесности. Потребуется к кому-то съездить — вызываете такси. Согласитесь, это чистая и спокойная работа. И не возбуждает никаких подозрений.

— Я буду перемещаться в коляске вооруженный, — решил Тони. — Ведь когда мы найдем вашего китайца, мне будет поручено его застрелить, без сомнения. Потому что это звучит уместно и красиво. Или не так?

— Не так, — сказала я. — Потому что нам надо, чтобы мы нашли поэта тихо, втайне от местной полиции, и, видимо, перепрятали его еще лучше — иначе я не вижу, зачем мы вообще его ищем. Видите ли, полковник, главная проблема — это сначала мне самой разобраться вот в этом самом «зачем». Да и потом, почему ничего не получается у полиции? Потому что она работает стандартно — просто ищет китайца, с какими-то там особыми приметами. Значит, надо выяснить о нем все то, чем не интересуется и не способна интересоваться полиция. Что он тут делает, зачем был послан, отчего спрятался, все с самого начала. И единственное, с чего мы можем стартовать — это стихи. Ну, а дальше… Дальше надо учесть, что его ищет еще кое-кто другой, похуже полиции, и этого человека надо тоже опередить.

— Моя дорогая, скажи недоумевающей девушке, кто это такой — похуже полиции. Это ведь существенный момент.

— Видишь ли, — повернулась я к Магде, — история странная. Мне было сказано очень немного, но получается, что в гости к британским коллегам был прислан для какой-то операции секретный агент Чан Кайши, из самого Нанкина. И что вдруг, вместо того, чтобы заняться своим делом, он решил тут исчезнуть. Почему? Потому что за ним гонится некий неприятный китаец, по всем приметам — тоже из Китая. А дальше — чистая логика. Допустим, за этим агентом погнались бандиты, например. Местные или из самого Китая. Но почему тогда скрываться от британцев? Наоборот, они могли бы помочь, дать ему новое имя, поселить где-то… Ну, какие у него вообще могут быть причины прятаться от полиции нашей колонии, куда он только что прибыл и где его встретили с почетом, как агента китайского правительства? Вывод: местная полиция ищет нашего поэта потому, что пообещала людям Чан Кайши выявить его и вернуть. И этот, который пытается его застигнуть — он, значит, приехал от Чан Кайши. Логично, правда? Ну, и последнее. Кое-кому этот беглец нужен, живой и здоровый, не попавший в лапы ни тех, ни других. Почему это так — не могу сейчас вам сказать.

Я остановилась. И вместе с Магдой повернулась к креслу Тони, который выглядел как-то странно сосредоточенным.

— Я правильно понял, что был трижды упомянут некий длиннозубый недоумок, убийца и ничтожество? — монотонно поинтересовался он.

Кажется, до этого момента я никогда не видела Тони вот таким — почти серьезным.

— Кто ничтожество? — деловито отозвалась Магда. — Моя дорогая, он все-таки пьян.

— Чан Кайши, — таким же голосом сказал Тони. — За вашим агентом гонятся люди Чан Кайши? Мы должны помочь этому парню уйти от Чан Кайши? Да это подарок, а не поручение. Я сделаю это.

E LUCEVAN LE STELLE

Стоя на теплой траве лужайки перед домом, я смотрела в желтые глаза кота, кот смотрел в глаза мне, друг другу мы не нравились.

В принципе, передо мной было очень странное животное — ничего подобного я никогда не видела. Это, с одной стороны, был именно кот, беззвучно передвигающийся по газонам и зарослям вокруг моего дома — то есть «Кокосовой рощи», дома Ричарда. Не очень приятный кот — на высоких лапах и с коротким хвостом, с головой, постоянно наклоненной набок, и с каким-то недоброжелательным прищуром. С другой же стороны, ни у одного кота я не видела такой странной шкуры, шоколадной с зеленым оттенком. Было ощущение, что шкура завоевана им в бою с какой-то обезьяной. Хотя…

Хотя что мы получаем, если какая-то кошка без ума влюбляется в обезьяну? Мы получаем… евразийского кота, вот это странное создание. Которого не пускают в клубы «только для обезьян», но и в кошачьих клубах на него смотрят косо. Так, как он смотрит на меня сейчас.

Кис-кис, сказала я ему. Кот отнесся ко мне с еще большей подозрительностью и приближаться не стал.

(А-нин, как зовут этого кота? Кот имя нет, мем, он соседнее бунгало, где живет полицейский. Он сюда потому, что повар рыбные обрезки.)

Где это у нас живет полицейский? Вон слева сеточный забор, вдоль которого растет несколько зеленых чешуйчатых стеблей папайи. А за ним и правда среди зелени виднеется бунгало — то есть весьма скромное одноэтажное сооружение, правда, крытое не пальмовыми листьями, как у многих плантаторов, а все же черепицей. Одна большая веранда во всю длину, приподнятая на кирпичных столбах над землей, а по другую сторону от нее — три-четыре комнаты. Участок несколько заросший, но весьма живописный. Таких бунгало в городе несколько десятков, и для полицейского с его жалованьем — в самый раз. В Лондоне простой инспектор о таком жилье и не мечтает, не говоря о двух-трех слугах, которые сейчас, кажется, готовы работать просто за остатки еды и жилье сзади кухни.

А что это за женщина с блондинистыми волосами в окне бунгало? Так ведь это же Дебора, она же Дебби. Уже в малайском саронге, обмотанном вокруг талии: быстро учится. Говорит с каким-то мужчиной, лежащим на кровати (почему он не встает?), виднеется только полукруг его бритой головы и кончик носа. А, это, наверное, тот самый плантатор с малярией.

Джереми — мой сосед? Что ж, жить рядом с полицейским — хорошая, наверное, примета. Особенно после того, как он явно потеплел ко мне после истории с дурианом. Это… безопаснее.

Безопасность?

Я посмотрела на дом Ричарда. На крепость он похож мало, но в нем очень, очень спокойно, эти побеленные стены и черные балки косым узором — «тюдорианский» стиль — я видела в городках Англии, когда приобретала свой акцент и многое другое в Кембридже. А здесь, в сердце Малайи… хотя чем Тюдоры хуже индийских махарадж, чей архитектурный стиль британцы так же любовно перенесли сюда, к изумлению местных жителей?

Мне уже нравилось в этом доме, мне уже хотелось провести здесь целый день, ничего особо не делая. Лежа в кресле в большой круглой гостиной с высоким потолком, куда выходят все прочие комнаты, включая мою спальню. Гуляя по лужайке, над которой шелестят те самые пять пальм, давшие этому особнячку его гордое имя. На лужайке хоро шо, особенно в тени под старым манговым деревом. У корней его валяются не убранные главным боем, Онгом, круглые зеленые бомбочку плодов, расклеванные птицами — сквозь дырки в кожуре проглядывает яично-желтая плоть.

Купить себе еще один дом, здесь, в этом странном городе, приезжая сюда просто так?

А почему нет?

Но зачем?

Господин Эшенден, зачем вы меня опять втягиваете в странную историю, почему вы так уверены, что я не пожалею об этом? И где вы вообще? Пишете очередную пьесу в домике на юге Франции? Или вытаскиваете империю из очередной катастрофы местного масштаба где-нибудь неподалеку, в Рангуне или Гонконге?

Я снова осмотрела участок и забор, совсем слабый, особенно сзади — там, где располагается длинный одноэтажный сарай с гаражом, кухней и комнатами для слуг.

Чего мне опасаться? Ведь если я пока ничего не знаю о деле, за которое взялась, то никто ничего не знает и про меня. Все логично: если закрываешь глаза, то опасности не видишь — а значит, ее нет.

А что есть?

Пока лишь несколько интересных фактов.

В город приехало множество людей, которые незнакомы — или не очень нравятся — инспектору Робинсу. В том числе откровенных бандитов.

Тот же инспектор Робинс вскользь заметил, что у его «секретных собратьев» что-то готовится, и еще — что какой-то их агент не вышел на связь. Что за агент? Наверное, впрочем, это тот самый китаец.

Одновременно глава специального подразделения — возможно, единственный в городе его европейский представитель — откровенно спился, будет заменен на днях, замена его уже здесь. И тут в городе пропадает агент секретных служб нового Китая, ставя последнюю точку в карьере… как его? Таунсенда.

Что здесь непонятного? Только то, зачем этого агента сюда прислали. Китаец, который не говорит ни на одном языке из тех, что здесь пригодны — а только на французском? Кому тут такой потребовался — британцам, или, наоборот, что-то понадобилось шпионскому ведомству главы нового китайского правительства? И еще: как он собирался участвовать вот в этих событиях, которые тут готовятся, не зная языков?

Наконец… что-то вчера сказал Тони, какое-то случайное слово. Что-то важное… а я упустила это. И вспоминать поздно.

И это все. Что ж, пусть Тони делает свое дело — два, собственно, дела. Пусть изучает стихи и подружится окончательно со своим краснолицым знакомым. Потому что для меня нет другого пути, чтобы узнать, что знают англичане, и еще то, чего они не знают.

Ну, то есть не все, есть еще пропавший доктор? Но это никак не вписывается в картину сбежавшего китайского шпиона. Более того, если бы не уверения инспектора, что убийства или пропажи европейцев здесь все наперечет с начала века, то я сейчас и не вспомнила бы об этом деле. Нет, давайте не будем смешивать в одну кучу всю преступность в городе.

А раз так, есть время спокойно заниматься другим делом, о котором Робинс может рассказывать кому угодно. И начинать это мне предстоит сегодня, хуже того, через час.

В доме, с удовольствием ступая по прохладному дереву пола, я переоделась в свою боевую одежду из брезента, с карманами и всем прочим. И Мануэл, который с почетом размещался так же, как и я, в доме (а не в каменном сарае для слуг), в комнатке справа от входа, вывел мне к порогу блиставшего чистотой черного монстра.

Он обожал его.

Может быть, Мануэлу просто нравилось каждое утро мыть и полировать что-то такое, пахнущее газолином и смазкой.

Кстати, а не поехать ли чуть побыстрее, попробовав заодно пару тех штук, которые показал мне Лим — человек Бока?

Скорость. У меня все усиливалось странное чувство, что события несутся очень быстро, вот только я этого пока не ощущаю.

Это были очень старые ковры, неприлично потертые, ими были обиты все стены вокруг. На полу тоже лежало что-то мягкое — типа войлока. И по этому войлоку змеились провода, в палец толщиной, в матерчатой оплетке. В центре комнаты (вообще-то чердака обычного китайского дома на Хай-стрит) стоял стол, над которым нависала вешалка для одежды. Поперек вешалки была примотана веревками толстая бамбуковая удочка, один конец которой склонялся к столу. Вдоль удочки вились опять же провода, и вели они к странному предмету — квадратному, размером с кулак, в проволочной сетке, который чуть не касался стола. И еще провода, повсюду, некоторые вели к каким-то тумблерам из черного бакелита. И весьма странные ящики вдоль стены. На некоторых из них были стеклышки, за стеклышками замерли стрелки. Электричество внушает уважение, хотя бы потому, что непонятно, что это такое.

Интереснее же всего, что оно в данном случае мое.

— Ковры я купил очень дешево, госпожа де Соза, — нервно сказал Джулиус Данкер, на вид — еще совсем подросток с типично португальским носом, стоявший у стены и следивший за моим лицом. — Просто на вес.

— А зачем они вообще нужны?

— Чтобы гасить звук, — с восторгом объяснил он. — Иначе, если упадет карандаш, то это будет слышно даже в Малакке. Голоса должны звучать мягко.

— А что, нас могут услышать и там? — удивилась я.

— Ну, вообще-то это средние волны, — непонятно объяснил он.

И что мне теперь следовало делать, в ожидании Магды? Придирчиво рассматривать эти странные предметы со стрелками и интересоваться, не слишком ли дорого он за них заплатил? А сколько — недорого?

Я присела за стол, губы мои оказались в непосредственной близости от этой толстой штуки в сетке. А, теперь понятно. Сюда говорят.

Если хочешь кем-то быть и добиться успеха — значит, надо быть кем-то еще, сформулировала я первый закон Амалии. Второго и третьего закона пока не было. Смысл тут вот в чем: инспектор Робинс — вне всяких сомнений отличный полицейский, но у него или его коллег ничего не получилось с поисками моего китайца, и именно потому, что они — полицейские и работали знакомыми методами.

И тогда вытащили из унылого уединения меня — потому, что я не работаю в полиции, потому что я — кто-то еще.

Развивая этот принцип дальше: чтобы со мной свободно говорили тут люди, мне надо быть не полицейской собакой в шелковых чулках, а опять же кем-то еще.

Когда я оказалась в странной роли человека, ищущего секреты давно забытых тайных китайских обществ в Джорджтауне полтора с лишним года назад, я выяснила, что лучше всего быть репортером, или автором очерков, газеты «Стрейтс Эхо». Потому что такой человек может задавать любые вопросы, и никого это не удивляет.

А здесь… зачем приехала через половину страны в город Куала-Лумпур некая Амалия де Соза? Потому что ведет тайное расследование? Очень плохой ответ. Хороший — это что мисс де Соза кто-то совсем другой, она начинает здесь сомнительное коммерческое предприятие, из тех, что до сего дня считались дорогостоящей забавой свихнувшихся любителей. Хотя вообще-то мое приобретение — это почти газета, только неправильная, нематериальная. И владелец ее вызывает острое любопытство, причем как раз такое, какое мне нужно. Это, в итоге — человек, который может задавать кому угодно любые вопросы про город и его обитателей, и никого это не удивит.

— Еще целых пятнадцать минут, — раздался над моим ухом низкий голос Магды.

— Боже ты мой, ты подкралась как кошка на мягких лапах!

— Ковры, — сияя улыбкой, напомнил Данкер. — И еще здесь надо закрывать дверь. Я это как раз и сделал. Чтобы в микрофон не проходили звуки улицы.

— Но мы же через полчаса задохнемся! — удивилась я.

— Конечно, — радостно согласился Данкер, энергично покивав португальским профилем. — Но иначе нельзя.

Магда начала разворачивать, шурша невесомой папиросной бумагой, принесенные пластинки, потом они с моим собратом-евразийцем принялись щелкать тумблерами и вести очень технический разговор. И откуда она все это знает? Или только делает умный вид? Я поднялась со стула.

— О, пожалуйста, пожалуйста, — запротестовала Магда. — Посиди со мной, пока я буду говорить.

— То есть как — целый час?

— Ну, пойми, моя дорогая — девушке же нужен какой-то собеседник. Я не могу играть на саксофоне в пустоте, мне нужно видеть лица тех, для кого я играю. Хоть в первый раз посиди. Поговори со мной. Иначе я растеряюсь.

Собственно, почему и нет? Владелец должен разбираться в том, как работает его дело, до мелочей.

«Три минуты», показал Данкер на пальцах, и закрыл за нами дверь — тут у меня началась паника. А если я захочу выбежать отсюда на асфальт, к торговцам фруктовыми дольками во льду или мороженым? А ведь уже нельзя.

Данкер показал один палец из-за стекла и нагнулся над какими-то странными приборами. Потом показал на микрофон и яростно затряс руками.

— Это что — уже надо что-то говорить? — мрачно поинтересовалась Магда.

— Надо, и эти твои слова только что услышали десятки, а то и сотни человек на улицах Куала-Лумпура, штат Селангор, Эф-эм-эс, — ответила я, в упор глядя на микрофон. Тут Магда в растерянности посмотрела на меня и нервно облизала губы в пылающе алой помаде. Повисла пауза. Данкер махал на нас руками из-за стекла.

— Добрый день, — сказала я, наконец, поняв, что от Магды ничего хорошего прямо сейчас не дождусь. Потом, подумав, добавила:

— Меня зовут Амалия де Соза. Вы слышите передачу программы беспроводной связи… на средних волнах…

Тут я задумалась — понимаю ли сама, что говорю.

— …И, как анонсировалось заранее, сегодня у нас передача о новинках американского джаза. Мы будем постоянно приглашать к себе интересных людей для бесед. В радиостудии на Хай-стрит — американская джазистка Магдалена Ван Хален. Здравствуйте, Магда.

— Привет, — не очень уверенно отозвалась она, понимая, видимо, что больше деваться ей некуда. — Тут сегодня со мной произошла паршивая история. Перед самой этой передачей я пошла в «Робинсон пиано», дом семнадцать по Маркет-сквер, за пластинками, чтобы найти те самые новинки американского джаза. И случилось так, что я заблудилась и зашла совсем в другой магазин. Какой-то «Монтри и Ко» на набережной.

Мои брови поползли на лоб. Я начала озираться — как отключить этот ужас, а потом убежать отсюда на улицу.

— Да вы подождите, — сказала в микрофон Магда, уже другим, уверенным низким голосом. — Потому что все получилось просто отлично. Вместо нового джаза я нашла там не просто старую, а очень старую пачку пластинок. Которым нет цены. И никакой это не джаз. А опера. Вот о ней мы и будем сегодня говорить.

Только что мне было холодно. Сейчас стало жарко.

— А какая, к черту, разница между джазом и оперой? — спросила меня Магда поверх микрофона, расставив в сторону руки. — Извините за выражения, конечно. И то, и другое — музыка, которую пишут и исполняют за деньги. Чтобы людям было хорошо. Под джаз танцуют, скажете вы. Да вы послушайте, как писал свои оперы этот самый Верди — просто не выношу его. Вальс — полька — марш, вальс — полька — марш. Полная тоска.

Тут я поняла, что дальше лично мне можно ничего не говорить — что будет, то и будет. Уже все равно.

— Так вот, эти пластинки. Вы наверняка слышали их в детстве, потому что большей классики быть не может. Это ведь Энрике Карузо. Который сыграл роковую роль в моей жизни. Знаете, когда-то давно я была юной девицей с этакой прической в виде аккуратного рыжего вороньего гнезда… тогда все так ходили, жуткая древность. И работала я в яме. Оркестровой яме старого, доброго «Мета» в Нью-Йорке. И вот как-то раз нам сообщили, что сейчас на сцену выйдет этот знаменитый итальяшка Карузо. Ну, у меня партитура, я сижу здесь, он в костюме, шитом золотом, сейчас будет изображать герцога там, зал в бриллиантах и фраках шуршит и тихо кашляет за барьером, каждому свое, подумаешь, событие. И вот он вышел, маленький человечек с ехидными глазами и носом как картошка. И открыл рот. И запел.

Магда вдруг остановилась и наклонила голову к столу.

— Да, Магда, — размеренным голосом сказала я, не зная, то ли делаю. — И что ты ощутила?

— He помню, — ответила она. — Помню, что я уронила кларнет. А кларнет — это такая длинная деревянная штука. Пустая внутри. И он со звоном на весь зал стукнулся о пюпитр. Потому что… потому что человек не может так петь. Он… этот чертов итальяшка просто мог все. Его дыхания хватало на что угодно. Я так и сидела там, открыв рот.

Магда вздохнула и покачала прической — три перманентные волны золотых волос.

— И меня вышибли вон из «Мета», и так девушка ушла в первый свой джаз-бэнд, потом во второй. А сейчас она и в руки не берет кларнет, просто ненавидит его, играет на саксофоне в кабаре «Элизе» у самого начала Пенанг-стрит, в Джорджтауне, остров Пенанг, Стрейтс Сеттлментс. Танцы по средам и пятницам, но мы рады вам в любой вечер, музыки хватит на всех.

Тут она с сомнением посмотрела на меня — то ли делает? То, то самое, кивнула я.

— Ну, так вот — те самые пластинки, которые мы с вами будем слушать сейчас, — успокоено продолжила одна. — Они исторические. Потому что если бы не эта запись, то я до сих пор так и сидела бы в той самой яме, а следовало ли мне там навеки оставаться — еще неизвестно. И если бы не эти пластинки, не было бы никакого Карузо в прекрасной Америке, он так и сидел бы там у себя, среди лавров и пиццы. Дело было в 1902 году, Карузо — двадцать девять лет, и один парень из «Граммофон рекорде» вдруг очень захотел записать этого итальянца из миланской «Ла Скалы», он ему, понимаете ли, чем-то понравился. Сколько? — спросил парень. «Сто английских фунтов», — сказал Карузо. Ну, у него всегда было странное чувство юмора. И компания, конечно, с удовольствием посмеялась. А парень взял и согласился, решив — пусть его выгонят, зато весело будет. И уже года через два, когда кто-нибудь говорил, что за первую запись Карузо взял всего сто фунтов, народ тоже смеялся. Потому что одну из этих пластинок услышал некий тип из «Мета», по имени Хайнрих Конрид, и сказал: немедленно его сюда, к нам в Америку, за любые деньги. Вот так это было.

Магда приподнялась со стула, потом снова села и сказала «ха».

— Ну да, а то, что вы сейчас будете слушать — это одна из двух самых великих арий для тенора. Е Lucevan le Stelle, из «Тоски», старина Джакомо Пуччини — вот это и правда был великий человек, не то, что… О чем эта ария? Сюжет такой, что одна римская дама, из тех, что от бриллиантов шею тянет к земле, втрескивается в бедного, но нахального художника. Гения, видите ли. А это очень вредно для здоровья, особенно если у тебя сложный роман с главным во всем Риме человеком, у него еще такой баритон… Потому что он, раз такое дело, этого художника не глядя сдал своим копам, те засадили его в замок Святого Ангела и приговорили к электрическому стулу, или что у них там было. И вот он сидит в камере и поет, что сейчас приговор приведут, конечно, в исполнение, но на небе все равно будут сиять звезды. А эта его девушка, в принципе первая дама города Рима, тем временем суетится и придумывает что-то умное, чтобы его спасти. Да куда уж там… Итак, слушайте великого Карузо.

Магда с усилием переключила какой-то тумблер, потом подошла к низкому шкафчику у стены и опустила иглу на пластинку.

То, что в наши дни бывают граммофоны без большой медной трубы, я уже знала. Но здесь все было еще хуже. Стояла тишина. Игла беззвучно продвигалась по пластинке вперед.

— Сейчас команда наших техников отладит что-то с проводами… — летаргически сказала я в микрофон.

— Да ни черта он не отладит, все работает, — сказала Магда. — А микрофон я отключила, здесь можно нормально говорить, наконец-то. Вон, смотри, твой мальчонка слушает и всем доволен.

Данкер сидел, чуть покачиваясь, голову его — от уха до уха — пересекала металлическая пластина, на ее концах были два темных бакелитовых круга, скрывавших его уши. И эта странная штука для головы тоже моя?

— Стой, он же должен был вчера установить на телеграфном столбе какой-то мегафон, — сказала я. И распахнула окно.

Китайские кварталы сверху — это широкие ржаво-шоколадные скаты черепицы, а между ними — маленькие ручьи улиц, по которым плывут цветы панам, шляпок и шлемов-топи. Из этих расщелин шел бодрый шум, пуллеры тянули свои тележки-рикши, точильщик ножей производил свой тонкий свистящий вой, по асфальту шуршали шаги.

И над всем этим плыла музыка из невидимого мне мегафона. Это было громко, слишком громко, с легким хрипом.

Вот два торговца перестали ругаться и подняли головы — мне стали видны их носы и подбородки — ища источник звука. Один показал куда-то пальцем.

Клавиши рояля были еле слышны. Над стонущими от полуденного жара улицами, над их дымом и криком, плыл голос — как поток чистейшего расплавленного серебра, голос, срывавшийся на рыдания, выпевавший слова медленно, горько, отчаянно. Наконец — два мрачных аккорда в конце.

И ничего не случилось. Мир не взлетел к горячему небу в разноцветных искрах. Улица осталась той же.

С ЛОТОСОМ СЛАДКАЯ КАША

Почему вы так уверены, что этот человек и вправду не знает ни кантонского, ни хоккьенского?

Инспектор Робинс среагировал не только быстро, но и с удовольствием:

— Поправка принимается. Он не говорил на кантонском или хоккьенском. Или на английском. А это не одно и то же. И вы правы, на самом деле мы, возможно, знаем про него еще меньше, чем думали. То есть — совсем ничего. Но что я могу сделать, дорогая госпожа де Соза, если мне не положено ничего знать про всю эту историю, а просто следует искать вашего китайца вслепую и не покладая рук? Я и без того подозревал, что он мог быть не так прост, как казался. Иначе не исчез бы так успешно.

Тут я обратила внимание, что жизнь инспектора сегодня явно была непростой. Начать с того, что я не нашла его в собственном кабинете в штаб-квартире полиции на Блафф-роуд, пришлось ехать, по совету дежурного, в участок на Султан-стрит. А здесь, на Султане, что-то происходило. Люди в униформе и без, с серьезными лицами, несколько ускоренной походкой проходили туда и сюда по коридору, под портретами короля Джорджа и сэра Сесила, оба — в орденах, с наглухо застегнутыми воротниками мундиров.

Я посмотрела на удлиненное лицо сэра Сесила на новеньком портрете (король немного выцвел), его нос хищной птицы, и в очередной раз изумилась: неужели я говорила с ним самим, смотрела в эти сияющие умом глаза?

— Кто реально ищет китайца, кто ходит по улицам и задает вопросы? Спецотдел координирует операцию, но констебли ведь…

— До сегодняшнего дня я бы сказал — уже никто не ищет. Но мы тут кое-что придумали… Да, вы правы, непосредственно искали его наши констебли-китайцы. Их немного, в основном в этом городе по улицам ходят малайские констебли. Но китайцев у нас достаточно, чтобы все китайские ассоциации, клубы, магазины, рестораны и так далее знали, что не надо укрывать некоего шанхайца, который…

— Не говорит на местных диалектах или на английском, верно?

— Неверно. Ищут китайца без регистрации, этого достаточно. Просто проводят обычную облаву, метут всех. Мы в процессе отловили целых одиннадцать таких вот незарегистрированных личностей. Законопослушные граждане ФМС со вздохом сдали их в наши руки. Вот, посмотрите — из нашего отчета: суд магистрата во главе с господином де Моубреем рассмотрел арест двух китайцев, И Тека и Чэнь Фа, которые бродили по Куала-Лумпуру без явных средств к существованию. Были арестованы по подозрению — переводя на человеческий язык, просто так. Не дали сведений о себе, подозреваются же в нескольких ограблениях. Арест, заметьте, магистрат признал законным… Вашего беглеца мы все равно не нашли, но в процессе родилась одна хорошая мысль. Очевидная, я бы сказал, мысль.

— Дайте я угадаю. У католиков вы были. Так, церковь Англии, другие христиане — тоже. Клановые ассоциации, бизнес, пуллеры рикш, плантации, шахты, отели и ночлежки — все это тоже учтено. Но вы говорите — очевидная мысль. Легальная регистрация… подозреваются в ограблениях… а, есть же еще и другой мир. Нелегальный.

— Ну, знаете ли. Если вас завтра сделают начальником нашего детективного департамента, и даже если вы пересадите нас всех на эти пугающие черные мотоциклы, я буду первым, кто согласится. Исключительно из уважения. Именно подпольный мир нам только и остался. Если и там ничего не всплывет — я твердо скажу, что он уехал отсюда на поезде, закопавшись в уголь, иначе где же он. Кстати, не вижу, откуда ваша уверенность, что он еще в городе, а не где-то там…

— Через день-два это может стать яснее. Есть один способ… А пока что, значит — подпольный мир.

— Да, и сначала — мальки, а на них ловим другую рыбу.

Инспектор Робинс выудил из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, сложенную в трубочку «Малай мейл».

— Вот вам результат первого этапа нашей работы. Читаю: «Два кунфуиста, Чун Лай и Мак Ва, подошли к уличному лотку Тан Чоу, спросили лапши и прочего, всего на 50 центов, после чего потребовали 5 долларов с хозяина. Тот отказался платить, тогда подошли еще 5 человек, которые нанесли лотку ущерб всего на 20 долларов». За это оба громилы получили по одной неделе тюрьмы. При повторном задержании им бы причитался один месяц.

— И что дальше?

— Это были мальки. А дальше мы захватим большую рыбу — самого Вонга, к чему сейчас и готовимся, расставляем сети. Если вы заметили — в этом участке сегодня оживленно. Отрабатывали последние детали захвата. Завтра все должно сработать.

— Вонг? А, это чудище в лимонном костюме? Который дружит с моей прекрасной соотечественницей, убившей ювелира…

— Марианной ди Карвалью, именно так. Человек, за которым, возможно, убийство европейца, должен хоть немножко волноваться. Должен бояться, что его громилы могут нечаянно дать на него показания — насчет того, что это он у них главный по сбору дани. Тем более что это правда. И у нас тогда появится шанс упрятать его за стены тюрьмы в Пуду, ну хоть на несколько месяцев. А там могут вскрыться другие его дела, включая то самое, с ювелиром. Авось он всего этого не захочет и, в виде выкупа, поищет нашего с вами китайца уже сам, в тех местах, куда констеблям нет доступа. Незамысловатая операция, но вроде убедительная. А что еще делать?

Тут инспектор Робинс, складывая газету, бросил взгляд на свой пиджак и засмущался.

— Извините, госпожа де Соза, я увлекся разговором…

— Инспектор, вид мужчины в подтяжках не вызывает у меня ничего, кроме уважения к напряженному моменту, в который я его застала.

— Прекрасно, но все равно — когда в участок заходит дама, распространяя этот почти незаметный аромат каких-то экзотических духов…

Здесь смущение охватило уже меня. Потому что я хорошо знаю, когда именно дама распространяет этот аромат, мою новую находку Soir de Paris от Алена Буржуа, или что угодно еще. Если такой аромат замечают — значит, дама испытывает некое волнение, от которого по-настоящему хорошие духи вдруг как бы просыпаются.

Пора сказать кое-что себе самой честно.

Быть женщиной ужасно. Ужасно, грубо, стыдно, грязно. Мужчины этого никогда не смогут понять. Влюбленность — да, это тоже страшно, но и весело. А еще бывает, что мучительно тянет низ живота, приходится менять панталоны по нескольку раз в день, и уже не надо никакой любви, нужен просто мужчина. Любой. Даже такой, после которого будет очень стыдно, с ним захочется расстаться как можно быстрее, и навсегда.

И Робинс, далеко не мальчик, отлично это чувствует. Мы смотрим друг на друга, и оба видим, что каждый знает, что происходит.

Он не так уж плох — не молод, а поэтому очень деликатен. Это надо уметь — не сказав ни одного неверного слова, не сделав ни одного пошлого намека, ясно показать, что здесь я могу найти полное понимание, вплоть до понимания более чем физического. Редкий и не самый неприятный случай — инспектор соблазняет меня лишь глазами, попросту безупречно. Темными умными глазами на лице итальянского тенора, хотя крепкая узкая челюсть к Италии имеет мало отношения. Зато тут налицо случай итальянской фигуры — объемной, мягко говоря.

И всего-то требуется протянуть руку — или качнуть бедрами — а дальше он сам знает, в каком отеле его немедленно пустят в комнаты наверху без всякой платы.

Немолод и совсем не строен? Что за проблема — подняться, после приличной паузы, за ним наверх, в комнату, раздеть друг друга со смехом, прижаться, не спешить. Большой живот — пустяки, если он в достаточной мере волосатый. Это хорошо, когда мужчине есть чего стесняться. Потому что еще больше надо стесняться мне.

Откровенно получить удовольствие, потом радостно вздохнуть. Магда в моей ситуации думала бы ровно две секунды — если верить ее словам, конечно. Да и не только словам, впрочем.

А потом я уеду из этого города, возможно — никогда не вернусь. Репутация? Да я, в силу расовой принадлежности, родилась с репутацией соблазнительницы мужчин.

Что меня останавливает?

Если Элистер…

Если Элистер Макларен больше не пишет из своей Калькутты, то почему я должна стыдиться, глядя в умные и веселые глаза инспектора Робинса, с его отличным чувством обоняния?

И все-таки все это стыдно. Ужасно стыдно.

Тони отлично выглядел, он артистично выдувал сигаретный дым в окошко, очки его помещались на кончике носа, в общем, видно было, что он доволен собой.

— Мадам де Соза, надеюсь, вы не обидитесь на жалкого инвалида, если он не встанет вам навстречу.

— Да о чем вы, полковник Херберт.

— И не обидитесь также, если я посоветую вам быть построже с этим ветреным светловолосым созданием? Что она несла там, через все мегафоны и приемники этого городишки!

— Тони тогда как раз вынесли из комнаты в бар, где вся здешняя публика столпилась у только что купленного приемника, — с мрачным удовлетворением заметила Магда, сидевшая, поджав ноги, на кровати Тони. — И уже после первых десяти минут моего шоу все обращались с ним, как со знаменитостью. Из-за знакомства со мной, как ты понимаешь. Тесного знакомства. Спутник госпожи Магды. Кстати, напомню тебе, Тони, что на самом деле я не светловолосая, а рыжая. Светло-рыжая. Но ветреная, это правда.

Я деликатно промолчала, поняв, что звездами здесь будут все, кроме меня.

— И я должен сказать, дорогие дамы, что по городу уже пошла эпидемия моды на оперные пластинки. Об этом сказал портье. Вот только — что с тобой происходит, когда ты дорываешься до аудитории? Стоило ли быть такой… отвратительно американской? Копы… Электрический стул…

— Тони, дорогой, но от нас с тобой этого ждут. Чтобы мы были вот такими неформальными в обращении амер-р-р-риканцами, и чтобы мы в баре ходили в ковбойских сапогах и каждый вечер устраивали перестрелку из «кольтов», как настоящие амер-р-р-риканцы.

— В жизни не держал в руках «кольта». Как я уже имел удовольствие упомянуть на днях, я люблю маузеры.

— За что?

— Ну, я ведь известный ориенталист, мадам де Соза. А какой же ориенталист без маузера? Но продолжай оправдываться за свои вульгарные американизмы, дорогая.

— Оправдываться? Я должна оправдывать ожидания своей публики. Кстати, меня попросили — да просто умоляли — чтобы я поиграла тут на эстраде завтра вечером. Саксофон ржавеет. Ты не против, моя дорогая? Полезно для популярности твоего здешнего предприятия, и так далее.

Это никогда не кончится, поняла я. Они могут говорить о чем угодно без перерыва. О саксофонах, маузерах, американизмах…

В отчаянии покачала головой, бросила взгляд на комнату Тони и все-таки порадовалась. Он, кажется, и правда что-то делал. Слабенький стол у окна был — нет, вовсе не завален китайскими газетами. Они там лежали аккуратно сложенными пачками, одна побольше, другая поменьше, все связывавшие их коричневые шнурки были обращены в одну сторону — влево, я рядом еще были небольшого формата отельные бумажки с какими-то иероглифами. Явно написанными рукой Тони.

— Я тут сидела, как песик у граммофона, и заставляла его работать, — чуть сварливым голосом сказала Магда. — Он и работал. То есть шуршал бумагами и иногда издавал непристойные и омерзительные звуки. Типа «ши», «ча», «цзяо» и прочее.

— Не могу сказать, чтобы это была тяжелая работа — найти среди этого барахла хорошего поэта, как вы сказали, мадам де Соза. Здешние китайские стихописатели вызывают улыбку сожаления. Они стараются доказать друг другу, что хотя и живут на чужбине, но тоже могут сконструировать что-то похожее на труды классиков какого-нибудь восьмого или четырнадцатого века. И только. Они давно не были в Китае.

— А что, полковник, в Китае это сегодня не так?

— В Китае, мадам де Соза, происходит странная вещь. Страна в руинах, люди гибнут миллионами, но поэты… Понимаете, поэты просто никому не нужны. А раз так, их никто не учит и не воспитывает, им можно все. И не только поэтам — образованные пекинские и шанхайские барышни из хороших семей экспериментируют со свободной любовью, так что…

— Тони… Если ты будешь отвлекаться и дальше…

— А поэтов среди этого ужаса — тысячи. И хороших. Строго говоря, в Китае сейчас золотой век поэзии. Ведь университеты как-то работают, журналы выходят. Все это гроши, но поэты пишут не ради денег. А потом, сейчас многие каким-то путем пробираются в Европу, в Китай хлынули французские поэтические сборники, немецкие, какие угодно. Их переводят.

— Сборник Верлена у него в комнате, — вспомнила я.

— Не знаю, о чем вы, мадам де Соза, но — Верден и кто угодно еще. Хотя при господине Чан Кайши смертность среди поэтов чрезвычайно выросла, но это их, кажется, только еще больше раззадоривает.

— Причем тут твой Чан Кайши? Ближе к делу, — недовольно заметила Магда, которая почему-то еще в прошлый раз не одобрила странную ненависть Тони к этой личности.

— При чем? Ну, вот вам пример. Недавно, в феврале, этот длиннозубый приказал арестовать целую конференцию и всех участников убить — очередную группу из двадцати четырех молодых революционеров. А среди них — пять поэтов. Известных. Понимаете, дамы, половина литераторов Китая и вправду красные, особенно те, кто в Лиге левых писателей. Но ведь есть еще знаменитые общества — «Новолуние», «Современность». Эти-то никоим образом не красные. А в палаческом ведомстве у господина Чана разбираться с тонкостями никто не хочет. И вот эта компания сидит в лагерных бараках Лунхуа, лично Лу Синь пишет письма собратьям по перу — Ромену Ролану, Максу Горькому, Уильяму Эшендену… кто там еще есть. Писатели, соответственно, пишут, а эти, которые стреляют…

— И что же? — мрачно спросила я.

Тони навел на угол комнаты указательный палец, потом дернул им и прищелкнул языком.

— Или же их всех утопили, забыл. Там еще любят хоронить красных заживо. Кого интересуют такие частности. Да и вообще в последнее время там у них целая эпидемия — кто-то из поэтов покончил с собой, кто-то захотел полетать на аэроплане и упал… Вредное занятие — литература.

— Интересно, — сдержанно заметила я. — И, возможно, имеет отношение к делу. А может, и нет.

Левый поэт… и одновременно тайный агент? Нет, это как-то не получается. Хотя…

— Дорогой Тони, по крайней мере из этого грустного разговора вытекает нечто хорошее — ты читаешь, оказывается, стихи?

— Дорогой тигреночек, просто я начинаю день так, как положено цивилизованному человеку — открываю респектабельную газету. Ту, которая есть. Если ты в Китае, то на предпоследней странице такой газеты тебе от стихов просто некуда деться. Так же как от некрологов на очередного поэта. А вот у нас, в этих благословенных краях, под властью британских владык, никто поэтов не убивает. Поэтому и гениев не видно. Жалких имитаторов — сколько угодно. Да, так вот — они тут, в колониях, похоже, и представить не могут, что вытворяют их собратья с горькой родины. Как вам вот это…

И Тони издал несколько очень странных звуков, на китайскую речь похожие лишь отдаленно.

— Не надо, — сказала Магда. — Здесь дамы.

— Мой милый говорящий скворушка, дамам это слушать не возбраняется, даже китайским. Могу только сказать, что когда мне попался газетный листок с этими стихами, много лет назад… Много лет назад…

Тут Тони вдруг остановился и начал грызть ноготь цвета черепахового панциря.

— Мой дорогой, лучше читай стихи или пой песенку, только не издавай эти звуки!

— Да, да. Нет, я его видел все-таки в Китае, давно. Очень давно. А вот где именно?

— Кого, Тони?

— Да вот этого… Тощего такого…

— Стихи, — немилосердно сказала я. — Полковник Херберт, мы говорим о стихах. Потому что ищем поэта.

— Так вот, даже иероглифы на том листке я, как ни странно, сначала не узнал. Оказалось, они фонетические — передают бессмысленные звуки, всякие там динь-динь торговцев едой на шанхайской набережной. Примерно так:

С лотосом сладкая каша, Три медяка чаша! Ковырялка для ушей Из бамбука, Ковырялка для ушей За медяк! Ну-ка!

Простой стих, но вот сейчас — сижу и думаю, где этот стих найти тут, в этом городе среди джунглей? И ту самую, с лотосом, сладкую кашу? Так готовят только в Шанхае. А я ведь помню ее вкус. Причем именно на шанхайской набережной. И маленькую ложечку помню, из жести, за медяк, которую можно было к каше купить. Но медяк — это деньги, поэтому местные жители умудрялись есть эту кашу по-другому — хлюп-хлюп, а в конце помогали себе коричневыми заскорузлыми пальцами. И потом их облизывали. И вытирали о синие хлопчатобумажные штаны до колена.

Я вздохнула. И подумала, что могу понять, почему все, у кого Тони был военным советником, плохо кончали. Я не то чтобы не могла перебить его — я этого, что хуже всего, уже и не хотела.

— Тони, вы сказали, что найти хорошего поэта в этой сингапурской газете нетрудно, потому что большинство плохие, ведь так? И вы все же нашли кого-то?

— Да, — сказал Тони неуверенно. — Что-то есть. Я начал читать всю эту подшивку с начала, и это было долго, все поэты казались одинаковыми. Третьеразрядными, то есть. И вдруг понял, что когда закрываешь газеты и начинаешь заниматься чем-то другим, то от одного автора кое-что остается. Строчки, слова. Как вкус настоящего виски — он держится долго.

— Тони, — снова предупреждающе сказала Магда.

— Мы говорим о поэзии, мой нежный птенчик. Я понимаю, что это для некоторых сложно, и мои сравнения могут показаться недоступными. Так вот, я еще только начал работу — но нашел там два стихотворения… странных. Одно — насчет цветов корицы. Коричного дерева. Стих довольно традиционный. Его как-то сразу и не замечаешь. А потом на следующий день думаешь: а вот это было очень хорошо. Хотя — из пятидесяти тысяч иероглифов выбраны такие простые. Но как будто только что вымытые чистой водой. Сразу представляешь себе эту воду, которой отмываешь женщину, наслаждаясь этой бледной кожей на внутренней стороне бедра, упругой, со сливочным оттенком.

— Моя дорогая, разжалуй его в подполковники! Что делает с человеком поэзия!

— Она помогает ему понять, чего все время не хватает. Виски и некоторых частей женского тела.

— Это тебе всего этого не хватает? Что я слышу?

— Боже мой, как мы живем, как мы живем, — с укором сказал Тони. — Я, конечно, говорю о духовной стороне жизни. Материально мы живем хорошо… Но не отвлекай меня, мой мышоночек, я занят делом — выявляю талантливого поэта. Так вот. Это простой и странный стих. И очень хорошо описывает все, что происходит с людьми в этой несчастной стране, этом Китае. Стих такой: просыпается человек ночью от… такое необычное слово — рева и воя, это гроза, она грозит бедой. А в саду деревья в цветах. В беззащитном саду. И как он может их спасти — если гроза, он имеет в виду. Дальше, видимо, он засыпает, а что еще делать. Просыпается — грустный, потому что везде струи холодной воды, деревья скорбно качают головами. Цветы, понятно, смыты. А дальше… тут он повторяет слова по два раза, молодец — так ведь просто придумал. Вода была черной, вода была бурной, или шумной, что ли… И цветы плывут… по этой воде… Это Китай, дамы. Это и есть Китай. Только что-то хорошее вырастет и расцветет — а тут… И нельзя сделать ни черта.

— У него есть имя? — спросила я, разжимая кулаки и с удивлением глядя на собственные руки.

— Имя? Ну, конечно, есть. Дай Фэй. Похоже на псевдоним. Фэй — это значит «летать». Приносящий Полет, если угодно. Чем плохо? Хотя этому Дай Фэю по части имени далеко до одной знаменитой женщины из очень хорошей семьи, под псевдонимом «Ледяное Сердце». Бин Синь. Вообще-то ее фамилия Се, Бинсинь — это ее имя. У, какой стих у нее есть. Вызывающе декадентский. Длинный.

— Одна просьба, — поспешила Магда. — Не надо динь-динь. Перевод, или ничего.

— Чего же проще — перевод есть, в «Либерти», кажется. Очень известный стих. Вот примерно так:

Под зонтиком мокрым блуждаю одна по аллее, Подлинной пустынной аллее С надеждой великой Девушку встретить, Которая грусть пронесла, Как гвоздику. Лицо ее было подобно гвоздике, И аромат был похож на гвоздику, И грусть — В дожде она шла с печальным и сумрачным ликом, Неся свою грусть, Как гвоздику.

И так далее.

— Тони, мое сокровище, — сказала Магда. — Ты только не переживай. Но тут что-то не то. Она что, любит девочек? Это бывает, конечно… Особенно если с гвоздикой.

— Стоп, — сказал Тони. — Это не Бин Синь. Это кто-то еще. Мужского пола, конечно. Блуждает один по аллее. А у этой девицы, значит, был другой знаменитый стих… у него еще каждая строфа кончалась так: ты понимаешь? Скажи, понимаешь?

— Тони, — сказала я. — Полковник Херберт. Пожалуйста. Вот этот стих, про смытые цветы. Я боялась, что вы не поэт, и его не найдете среди других, но сейчас у меня появилась надежда. Мне нужно все, что в этом стихе есть — и других его стихах тоже. Детали. А как насчет того, чтобы это перевести — не в рифму, конечно, но по смыслу? Чтобы у меня были эти переводы?

— Чего же проще, дорогая мадам де Соза. Можно и в рифму. Надо всего-то начать самому писать стихи. Да стихи, мне кажется, и вообще не переводятся. Особенно если они китайские. Вот тут, кстати, есть такая приписка: из стихов, написанных еще в Китае. Хм, и совсем конкретно — 1931, апрель, Ханькоу. Это же всего месяц назад. «Еще в Китае» — хм. А ведь это хорошая приписка.

— Именно так. Вот такие приписки, оговорки и прочее мне и…

— А перевод — м-да. Там очень хороши последние строчки: цветы золотого цвета бессмысленно двигались к водоворотам, которые образуются у канавы. Их как бы смывает, и они так вот движутся по течению.

— Бессмысленно — это как? — недовольно возразила Магда.

— А это такой иероглиф… Ну, покорно. Без размышлений. Как плавают цветы? Тут еще другой редкий иероглиф: водовороты, то есть эти воронки у канав — они не простые, а подвижные, как бы это сказать — веселые. Они журчат, и так далее.

— Веселые воронки — это хорошо, потому что от этого еще грустнее. Веселые воронки перед канавами — нет, у сточных канав…

— Стоп, — сказала я. — Цветы плыли знаете как? Бездумно. К веселым воронкам у этих канав.

— Браво, моя дорогая! Ты нашла ритм, ритм! Вторая строчка уже почти есть. А теперь в том же ритме — первую: цветы… золотого цвета, цветы золотые — и бездумные. То есть плыли бездумно. Па-рам-па…

— И плыли цветы золотые бездумно к веселым воронкам у сточных канав, — сказал Тони и сам удивился.

Все замолчали.

— Он есть, — сказала я, наконец, вполголоса. — Он поэт. У него есть имя — Приносящий Полет. Дай Фэй. Он существует.

Я встала, бросила взгляд в окно. На тротуаре, этажом ниже, китайский пуллер в конической соломенной шляпе перегородил всем дорогу, держа за жердины свою повозку на высоких колесах и гордо застыв для фотографирования. Снимал его какой-то европейский блондин лет тридцати, с азартом и удовольствием. Посетители синема вежливо обходили их, стучали шаги. Где-то я видела этого светловолосого человека, а впрочем — что тут особенного, не так уж много европейцев в городе. Каждый запоминается.

Я поняла, что страшно устала. И что надо бы вызвать из дома Мануэла, упасть на кожаные подушки моего авто — они издают в этот момент длинный свистящий звук — и закрыть глаза.

Из важных событий этого дня — а их, как потом выяснилось, было очень много — я помню еще разговор, также пересказанный Тони. Его собственный разговор с секретным господином Таунсендом, которого скоро лучшие люди города должны были почтить прощальной вечеринкой в Селангор-клубе. Его будут помнить, сказал Тони, за удивительную способность потреблять алкоголь разных марок в один присест. И заканчивать тем, с чего нормальные люди начинают — с шерри.

Тони признался, что ему пришлось сказаться еще большим инвалидом, чем он выглядел — а именно, пожаловаться на печень, почки и желудок одновременно. И, благодаря этому, получить право потреблять в разговорах с господином Таунсендом не больше двух виски. Магда одобрительно кивнула.

Разговор, как мне было доложено, складывался так: Тони поведал британцу о своих наблюдениях за тактическими особенностями войны в Китае — той, которую вели между собой бывшие командующие императорскими военными округами, а ныне «военные феодалы». Которых сегодня привел в относительное повиновение ни на что не годный, бездарный Чан Кайши. Оказывается, то была война бронепоездов. Первые из них пронеслись через несуществующую границу с Россией после тамошней гражданской войны, с оружием, снарядами и командами…

В ответ господин Таунсенд поинтересовался мнением Тони насчет последних новостей из подыхающей в депрессии Америки — про то, что там спущены на воду два новых океанских лайнера, «Президент Хувер» и «Президент Кулидж». Два кретина, сказал ему Тони, не страдавший болезненным патриотизмом. И господин Таунсенд заказал тогда себе еще виски — как всегда, подписав чит вместо живых денег — и выпил за здоровье Тони.

А еще, сказал Тони, видя, что я начинаю просто звереть, господин Таунсенд поведал секретную информацию — что у него не вышел на связь ценный агент, который должен был опознать здесь в лицо какого-то на редкость ускользающего агента Коминтерна, имевшего отношение к Франции.

Вот, значит, зачем здесь был нужен поэт Дай Фэй, поняла я — ему не требовалось разговаривать, достаточно было опознать кого-то и кивнуть. Франция. Томик Рембо. Все логично. Как и то, что глава секретной службы, болтающий на эти темы, просто должен был быть отправлен домой.

Тони в ответ рассказал ему, как он в Кантоне каждый день встречался с парой десятков ни от кого там не скрывавшихся людей Коминтерна, и прежде всего с Джорджем Брауном, он же Грузенберг, он же «русский Лафайет» — Михаил Бородин, главный советник доктора Сунь Ятсена. Гремящий голос, грива растрепанных волос, высокий и толстый, входил в комнату — и комната со всеми собравшимися переходила в его полное владение.

А еще Тони знал некоего Стивена, он же Стивенсон, он же У Тинкан, он же товарищ Сергеев, или Григорий Войтинский, так же как знал его жену по революционной кличке Нора. Они постоянно наезжали в Кантон из Шанхая. И еще видел множество подобного народа.

Господин Таунсенд расположился к Тони еще больше.

А что понадобилось агенту Коминтерна в этом нашем сонном городе? — подумала я.

— С лотосом сладкая каша, — повторил на прощание Тони, с горестным удивлением покачивая головой. — И плыли цветы золотые бездумно. М-да. Как мы живем, как живем… Надо работать, надо переводить стихи.

Я поняла, что ощущают мужчины, когда говорят: мне срочно требуется выпить.

Внизу, в баре, некий тамильский учитель некоей местной школы, и еще английский механик с железной дороги, спросили меня, не я ли имела на днях честь и удовольствие вести передачу на средних волнах с замечательной Магдой Ван Хален. И где она сейчас, нельзя ли ее увидеть и с ней поговорить.

Полчаса назад я сказала бы, что в городе Куала-Лумпуре рождается звезда, сейчас я призналась себе, что звезда уже родилась. Такова уж судьба собственника какой-нибудь газеты, театра или радиосообщества — если он хочет славы и почета лично для себя, ему надо избрать нечто другое, где не будет звезд.

Завтра у нас коктейльные танцы, напомнил китайский бармен, бросив незаметный взгляд на мои брезентовые одеяния с карманами.

В углу, под лестницей, сидел Джереми и мрачно пил бесплатную воду. Что, в каждом баре города здесь должна дежурить полиция? Или нечто важное намечается именно здесь?

И опять оно возникло, это чувство, что у меня для поисков не так уж много времени, как хотелось бы.

ПРИВЕТ ИЗ ЧИКАГО

Когда убивают человека, неважно кого, мир теряет на какое-то время цвет, запах, вкус. А также и смысл. Потому что человеку даже нельзя делать больно, если только он не у доктора.

Убийство произошло в тот день, когда я нашла, наконец, повод избавиться (хотя бы на вечер) от моего брезента и надеть довольно неплохое платье — желтое с черным. У него очень смело вырезанные большие белые манжеты, а столь же белый и подшитый такими же странными косыми углами морской воротник спускается вниз и превращается по дороге в длинный шарф.

Как же он меняется, этот мир. Беззаботный век, век гремящих джаз-бэндов и коротких платьев-туник, куда-то незаметно ушел. Бэнды, правда, так же гремят, да еще и пытаются делать это громче прежнего, но что-то в их музыке незаметно изменилось — люди научились ценить в ней грусть. Короткие платья исчезнувшего краткого века — а он был здесь, вот здесь, тот век, всего каких-то полтора-два года назад — эти платья кто-то еще носит. Хотя бы потому, что в переменившемся мире стало очень мало денег, и очень много людей, потерявших все, но еще не успевших сносить старые платья.

Но сломавшийся век добивает их без пощады, потому что новые платья стали другими, вместо коротких — длинными, беззаботная простота кроя ушла. Приходящие в мой новый дом в Джорджтауне журналы сообщают, что силуэт стал очень стройным и длинным, в моду, вместо пухлых блондинок, вошли брюнетки слегка цыганского вида — то есть, собственно, в моду вошла я.

Прически стали длиннее. Появились плиссированные юбки в клетку, и их можно обнаружить даже здесь, у «Робинсона» на Яве.

А 1 апреля, меньше месяца назад, нам всем объявила свой приговор мода очередной парижской весны. После коричневого в лайм-лайте теперь прежде всего синее. Обувь должна обязательно сочетаться с платьем. Родилась новая ткань — модельеры сообщили о своем «необычайно высоком внимании» к искусственному шелку, поскольку он «красив и полезен», «потерял тот жуткий блеск, который мы так ненавидели», и «приобрёл богатую субстанцию, которая, кажется, подходит для входящего в моду сурового стиля».

Самый модный цвет, впрочем, все-таки не синий. Явился еще деликатный зеленый, называемый vert-de-gris, «не такой темный, как резеда, не такой бледный, как лилия, с серебристым отливом — вот наиболее удачный из цветов этого материала». Какого, кстати, материала?

Я скосила глаз на журнальную страницу «Женский интерес», стоя в тазике, где приводила себя в порядок после жаркого дня. Попыталась мысленно описать мое любимое платье — не модных, зато очень идущих мне цветов. Но бесспорно модного покроя — короткие рукава рюмкой, широкий пояс, юбка в три ряда воланов, неровный подол, частично доходящий до щиколоток.

Чуть усмехнулась, вспомнив, что в официальных случаях теперь особенно важно, чтобы рука была в кружевной перчатке. Как сказал мне при первой встрече инспектор Робинс, тогда на браунинге не будет отпечатков пальцев.

Тут я вспомнила про пистолет, который в последнее время раза два забывала дома — интересно, обнаружила ли уже его по случайности моя личная ама А-Нин. Впрочем, что уж такого особенного в пистолете.

Аккуратно положила в мыльницу круглый обмылок английского «Эразмика» — с запахом фиалки — и подмигнула журнальной странице. На ней туалетное мыло «Лаке» рекламировала Билли Доув, с ее лицом испорченной девчонки, пухлыми щечками и колечками волос у пробора. «В знаменитых фильмостудиях пользуются этим тончайшим белым мылом». Пользуйтесь сколько угодно, я его не люблю.

Все это время в полуоткрытой двери в залу маячила А-Нин, которая, с фальшивым пением, гладила то самое мое платье, модного покроя, но не модного цвета. Я не спешила к ней приближаться. На расстоянии в ярд уже становилось понятно, что на обед она ела в немалых количествах чеснок и китайские грибы — итальянский повар Чунг кормит, видимо, всю ораву обитателей «Кокосовой рощи» чаще, чем меня.

И нтересно, пахнут ли чесноком складки ее тела, когда главный бой Онг ложится с ней в постель в тех комнатках, там, где кухня и гараж?.. Целуют ли китайцы друг друга в губы? Или им при поцелуях именно такое и нравится — чеснока побольше? Надо узнать у Ричарда Суна. И вообще пора позвонить Ричарду… Хотя бы записать это в свои планы на завтра.

Выйдя из таза, я некоторое время с раздражением, оставляя мокрые следы на темном полу, искала бумагу — была же, вот здесь, у кровати.

Совсем не хотелось одеваться, а хотелось отослать А-Нин и на короткое время улечься обратно в постель, закрыться простыней и избавить себя от очередного ноющего припадка — жажды физической, очень физической любви. Нет, лучше подвигаться, потанцевать, устать.

Только попробуйте меня не пригласить сейчас, надвигающимся вечером, на какой-нибудь квикстеп, инспектор Робинс.

Если это неизбежно, то после хорошего танца или двух я даже заранее мысленно согласилась заказать знаменитое полусырое мясо «Колизеума», шипящее на горячей сковородке. Вспомнила чуть сочащуюся из него кровь — я не люблю кровь.

И еще одно, «роуял энфилд» сегодня отдохнет. Пусть Мануэл выведет авто — проветриться.

В нем можно закинуть голову на подушки, глядя вверх, где над дорогой, как рваная ткань, смыкаются кроны деревьев, с деревьев ливнем струятся бежево-серые лианы, по этим лианам вьются другие — те, что с листьями и цветами. Что за город — здесь джунгли всегда рядом, в них упираются аллеи и переулки с белыми домиками. Вот очередная гора, прямо в центре города — Ананасовый холм, Букит Нанас, и хотя здесь тигров уже наверняка нет, но всего остального — сколько угодно, включая змеюк. Огибаешь холм по плавной дуге, и вот почтамт, похожий на греческий храм, а за ним снова дома с колоннами, разноцветными ставнями и черепичными крышами. Сколько здесь нужно прожить, чтобы разобраться в этом хаосе кварталов, неожиданно возникающих среди деревьев за очередным поворотом?

Почтамт — ах, да, почтамт. Это ведь сюда приносят вынутые из некоего никому не известного почтового ящика города очередные письма поэта Дай Фэя. Полдня — и они уже в Сингапуре, на страницах — вот наконец я запомнила — этой «Синчжоу жибао». Просто.

Полиция на почтамте, между прочим, вообще не была. Потому что единственное, чего не знает полиция, но что знаю я — это про стихи. Они не знают, что ищут поэта, и здесь — мой шанс. Скорее бы Тони… тем более что он не может танцевать.

Я постучала по двери авто ритм:

Ах, Тони, Тони, Как жалко, Тони, Вы не придете тан — це — вать…

Машина, мягко покачиваясь, огибала очередной зеленый холм.

В «Колизеуме» я получила от инспектора Робинса, кроме откровенно восхищенного взгляда, инструкцию: сидеть тихо, если появится Вонг, потому что его будут брать — и желательно не попасться под драку, если таковая вдруг возникнет.

Один констебль стоял на тротуаре (малаец), другие помещались внутри, но старались быть не заметными — жались в более темное место, ближе к бару, под нависающей над баром галереей и идущей наверх лестницей. Там же за столиком мелькнул Джереми, как-то отдельно от него перемещалась по бару Дебби.

Робинс оправдал ожидания, заранее пригласив меня на фокстрот, а пока развлекал рассказами о знаменитых куала-лумпурских китайских бунтах 1912 года, то есть о том самом, к чему в колониях готовятся все и всегда — когда вдруг, без всякого смысла и внятной причины, тихая жизнь превращается в ужас.

Кто первым начал, разобраться тогда не успели. То был год, когда серия военных мятежей в Китае вдруг сразу опрокинула империю, ненавистная маньчжурская династия прекратила существование, мальчик-император отрекся от трона.

И когда началась китайская революция, когда здесь, в этом городе, то ли на Петалин-стрит, то ли на Кросс-стрит, на лунный Новый год, веселая толпа насильно затащила пару пуллеров в местную парикмахерскую, стричь косичку, то началась драка. Потому что тащившие были кантонцами, а те, кого хотели оставить без косичек — хоккьенцами. И когда драка разгорелась всерьез, про империю и прически все быстро забыли.

К обеду толпа на Хай-стрит уже штурмовала штаб-квартиру полиции, И шла война всех китайских кланов со всеми.

Тут забытых было полицейских снова заметили, и толпа начала таскать керосин в консервных жестянках, чтобы поджечь их штаб-квартиру. Осажденные еле отбили первый штурм, три китайца были убиты, но погиб также бенгальский констебль.

Осталось последнее средство — под ружье были призваны европейские волонтеры, в основном жители бунгало на холмах Дамансара, всю ночь они патрулировали город по эту сторону реки, под слухи, что триста китайцев подходят к мостам через реку со стороны Пуду.

А наутро из Тайпина пришли вовсе не китайцы, а войска. И все изменилось. Река перестала быть баррикадой между двумя воюющими сторонами, патрули пошли через Хай-стрит в самый центр бунта — на Петалин-стрит. Ближе к ночи осмелевшая полиция издала приказ, чтобы в темное время никто не ходил без лампы — так можно было рассмотреть, что в руках или за поясом у прохожего.

И китайские улицы, медленно отходившие от ужаса, превратились в реки из десятков дрожащих огоньков.

…На эстраде уже играли, у «Колизеума» было нечто, весьма слабо напоминавшее о настоящем джазе — контрабас, украшенный лентами, барабан и тарелки, скрипка и кларнет, музыкантами были в основном индийцы из соседних кварталов. Но все каким-то образом знали, что настоящие танцы начнутся только когда…

Вот сейчас.

Магда появилась наверху, за деревянной балюстрадой, бросила взгляд на собравшихся, нахмурилась, потом исчезла на пару минут — и появилась снова.

И в этот раз начала шествовать вниз по лестнице с двумя футлярами в руках, в белой блузке с кружевами, в широких брюках с блестками — без этого сияния она на эстраду не выходила. Карминные губы делали ее рот большим, возраст стал окончательно несуществующим, а на золотых волосах сбоку почти вертикально сидела крошечная кремовая шляпка с белой вуалькой.

Половина публики (мужского пола) в обеих залах выстроилась вдоль ее царственного пути на эстраду, а два плантатора не то что вели под руки — они буквально несли ее. Это было медленно, потому что каждому справа или слева этого живого коридора надо было что-то сказать звезде эфира.

Вентиляторы под потолком, кажется, закрутились быстрее, но ароматы духов все равно стали резче.

Индиец со скрипкой закинул голову к потолку, и смычок его полетел по струнам в новом, более резком ритме. Медные тарелки сказали свое «ах» три раза подряд. Магда воссияла над столиками и толпой, раструб ее саксофона блеснул золотом, в нем замелькало отражение лопастей вентилятора над головой. Весь бэнд незаметно перешел на новую мелодию.

Это был большой саксофон, с басовитым голосом, который неуловимо напоминал голос самой Магды. И, как всегда, она начала с того, чтобы вписаться в ритм бэнда, так, что ее инструмент было почти не слышно — но все же музыка неуловимо изменилась.

— Кто там входит, Когда я выхожу, Кто говорит тебе: здра-а-вствуй, бэби?

— жалобным тенором запел кларнетист, держа на отлете инструмент.

И, дрожа от возбуждения, пары потянулись на площадку между столиками.

Магда не обманула их ожиданий.

Чуть смолк тенор, как она мгновенно ворвалась в мир со своим саксофоном, сразу и без вступлений задав его воркующим басом непрерывный раскачивающийся ритм — такой, что не нужно было даже барабана. Она двигала плечами, она приседала и шевелила бедрами, то была музыка блистательной и непобедимой пантеры, неторопливо шествующей через джунгли. И все на площадке тоже стали пантерами, двигая плечами и качая головой с чуть прижмуренными глазами.

— Сейчас или никогда! — сказал Робинс, и походкой — нет, не пантеры, а тяжеловесного тифа повел меня ближе к эстраде.

Толстый человек, оказывается, умеет двигаться с особой грациозностью, подумала я — впрочем, слово «думала» здесь было явно неуместно. Я шла с ним по джунглям, и нам не было преград.

Кажется, вся Бату-стрит поняла, что этим вечером здесь происходит нечто замечательное. Там, за полуотодвинутыми золотыми занавесками и стеклом, только что мгновенно упала ночь, но люстры «Колизеума» бросали розовато-желтый свет на полукольцо людей снаружи, все ближе придвигавшееся к нашим окнам: белые панамы, спицы велосипедов, белые пятна мороженого, мелькание мошек, лица разного цвета, полуоткрытые рты.

Магда, черт ее возьми, играла громко, она делала это долго — шествие больших кошек растянулось минут на десять, она ни разу не сбила ритм, и видно было, что индийцы, с мокрыми лицами, ее теперь обожают без меры. Они, кажется, даже сами огорчились, когда ударник врезал по тарелкам в последний раз, и музыка кончилась.

Впрочем, что значит — кончилась? Она только начинается. Надо только сделать глоточек чего-то веселящего… Мы пошли к столику. И вернулись потом к эстраде — Магда и ее музыка царили над залом опять. И снова ушли, решив на этот раз отдохнуть и выкурить по сигарете.

— Вот и он, — удовлетворенно сказал Робинс, бросив взгляд в сторону бара (Вонг с достоинством подошел к стойке), — и он получит лучшую камеру в Пуду за то, что появился вовремя. После первых танцев, а не до. Так, еще пару минут — и все произойдет. Давайте вести себя естественно, пока ребята займут свои позиции…

Тут он начал рассказывать присевшему к нам железнодорожному инженеру-англичанину (тот явно хотел пригласить меня на следующий танец) всем в Малайе известную и очень старую историю про Сумасшедшего Ридли, директора сингапурского ботанического сада. Когда к нему, в Сингапуре или здесь, приходили поговорить кофейные плантаторы, он потихоньку совал им в карманы здоровенные семечки только что привезенного тогда в эти края из Южной Америки дерева гевеи. То, что это дерево дает латекс для каучука — и вообще, что существует каучук — в те заповедные годы здесь никто не знал и знать не хотел. Да и сам Ридли отлично понимал, что когда плантаторы приедут домой и в очередной раз обнаружат в кармане уже знакомую им семечку от свихнувшегося ботаника, они со смехом вышвырнут ее на землю, куда-нибудь к забору. Чего, собственно, Ридли и добивался, и уже через семь лет после начала этой подрывной деятельности под многими заборами Малайи росли молодые гевеи. Те, что потом стали, наряду с оловом, основой процветания всей страны.

Сегодня, если бы плантаторы были китайцами, они поставили бы в честь Сумасшедшего Ридли храм под лазоревой черепицей.

Но тут я перестала слушать, потому что Магда плохо играла.

Этого, конечно, не могло быть. Танцующая толпа вообще ничего не заметила, продолжая свое самозабвенное движение. Но я-то, единственная из всех, хорошо знала, как на самом деле умеет играть Магда. Эти странные ква-ква-ква и еще раз ква-ква-ква, которые она издавала сейчас, были попросту лишены души.

— Ну, ладно, извините нас, дорогая госпожа де Соза, — прихлопнул Робинс ладонью по столу, — но Вонгу пора…

И он начал поворачиваться к кому-то, чтобы отдать приказ.

Сначала мне показалось, что выстрел донесся с улицы — слева, там, где это здание упирается в глухую стену синема. Потом я подумала, что все-таки он идет сверху, из коридора с комнатами, откуда раньше спустилась Магда.

И тут несколько приличного вида китайских джентльменов у бара, как бы закрывавших Вонга своими телами, услышав выстрел, вдруг сунули руки под пиджаки или в карманы, вытащили оттуда пистолеты (а может быть, и револьверы) и наставили их на всех собравшихся сразу. А один поднял дуло вверх, пистолет его с металлическим звуком дернулся, и наверху, под потолком, что-то треснуло.

Музыка замолчала, последней взвизгнула скрипка. Теперь в двух залах слышался только легкий шепот и бормотание.

— Ну, теперь они заплатят чуть подороже — неделей в тюрьме не отделаются, — еле слышно проговорил Робинс.

— А нас тут не постреляют? — так же тихо поинтересовался железнодорожник. — Или всего лишь ограбят?

— Да вы что, — с неколебимой уверенностью отозвался Робинс. — Наглость какая. Тут не Америка. Им самим страшнее всех. Нет, сейчас все разрешится.

И тут я увидела, как глаза его расширяются, а смотрит он при этом вправо и вверх, в сторону галереи.

Наш столик был в том зале, где бар, но не в углу — выдвинут он был так, что мы сидели на проходе между одним залом и другим, почти касаясь плечами золотых портьер, обрамлявших этот проход. Слева от нас была стойка бара и замершие там китайцы с оружием наготове, справа — притихшая обеденно-танцевальная зала с эстрадой. Сидеть так очень удобно, чтобы видеть все происходящее в обоих помещениях, но недостаточно уютно, когда большая часть пистолетов направлена примерно в твою сторону.

А там, куда смотрел господин Робинс, по лестнице вниз с лязгом прыгала…

Инвалидная коляска Тони.

Она врезалась в группу китайцев с пистолетами, двое затоптались на месте, пытаясь увернуться. Прицел их сбился.

— Всем положить оружие, — раздался сверху скрипучий голос Тони. И, без перерыва: «Дацзя ся пяо». А потом еще раз нечто подобное — но с шипящим акцентом, и еще раз — уже совсем непохожие слова.

— Ни мала… — сдавленно выговорил один из китайцев, поднимая вверх руку с пистолетом.

Два громких, оглушающе громких выстрела грохнули сверху, у ног китайца в темное дерево пола впились две пули, трое опять затанцевали на месте.

А сверху раздался топот ног — совершенно здоровых ног, это Тони из крайнего правого угла балкончика бегом, пригибаясь, переместился в левый. Оказавшись над стойкой бара, у китайцев почти за спиной и сверху.

Выстрел — тихий и металлический — лязгнул от угла бара, там, где стоял Вонг. Сверху, где за деревянным прикрытием прятался Тони, раздалось сдавленное шипение, а потом тишина.

И тогда грохот, если не рев, прозвучал уже справа, там, где была эстрада. И еще раз, и еще. «У-у-у», зашуршал воздух у меня над головой. Я как автомат повернула туда голову: Магда стояла, согнув ноги и чуть подавшись вперед — в сторону широкого проема между двумя залами, через который ей открывался вид на бар и китайцев. В руках ее был револьвер громадных размеров. Саксофон был зажат у нее между коленями, футляр от второго инструмента лежал перед ней, открытый, и никакого второго саксофона там не виднелось.

— Привет из Чикаго, — послышался на весь зал шепот Магды.

— Ай-и… — безнадежно сказал один из вооруженных китайцев — я так же автоматически повернула голову влево. Он смотрел на свое плечо, по которому расплывалось красное пятно.

Тишина длилась буквально мгновение. Потом слева, от угла бара, донесся мягкий стук, как будто по полу что-то катили. За ногами стоявших я увидела, как Вонг кувыркается по полу, как в цирке, в сторону дверей — и исчезает в них. Я дернула головой вправо: понятно, ему нужен был всего ярд, чтобы оказаться вне досягаемости оружия Магды (ей мешала стена между двумя залами). И еще пару ярдов, чтобы выкатиться на улицу, под ноги замершей там толпы. А ведь там, вроде, должен был на всякий случай стоять констебль?

Тут Робинс молча, медленно и очень спокойно поднялся на ноги. Справа встал еще один полицейский. Робинс начал неторопливо переводить взгляд с одного китайца на другого. Пауза длилась секунды три. Потом китайцы начали, деловито и без лишних сцен, глядя куда-то в пол и неловко улыбаясь, аккуратно бросать револьверы. К ним двинулись констебли.

Дальше было плохо. Кто-то входил в бар с улицы, кто-то выбегал в обратном направлении, по двум залам «Колизеума» перемещалось одновременно несколько десятков человек, мужчины, женщины. Поняв, что больше никто ни в кого не будет стрелять, я уже неслась вверх, меня опередили другие люди, тоже бежавшие к Тони. Лужа крови возле его тела была очень большой. Нога, лежавшая в этой луже, чуть подергивалась.

Магда пронеслась мимо, отпихнула меня, сидящую возле Тони — даже этого не заметив, — и потащила из кармана Тони платок. Он оказался пропитан кровью и к перевязкам непригоден. Магда начала бессмысленно тыкать куда-то пальцем, подбородок ее дрожал, она пыталась говорить — звуков было не слышно.

— Доктор будет через минуту, — ответил ей кто-то. — Только одна рана. Сквозная. Бедро. Все будет нормально. Мой платок пока что пригодится, позвольте-ка…

Тони открыл туго зажмуренные до этого глаза, провел рукой по ноге, посмотрел на собственные пальцы в крови.

— Испытываю эстетический шок, — отчетливо сказал он слабым голосом. И снова замолчал.

Я никому здесь не была нужна.

Держась за перила, которые так плохо защитили Тони, я поднялась на ноги и обнаружила, что край платья в крови. Пошла по лестнице вниз, чуть не плача — что это за тягостный бред? Не должно было быть никакой стрельбы. Я приехала в этот город для того, чтобы найти смертельно напуганного человека, помочь ему, помочь другому хорошему человеку, который «попал в сложную историю». И только.

А в результате наша с Магдой блестящая идея сделать мою частную армию на вид как можно менее угрожающей провалилась сразу же. Еще ничего не началось, а я уже осталась без защиты.

А с каким восторгом Тони отозвался на мое (ну, на самом деле — Магды) предложение покататься неделю-другую в инвалидном кресле! Кто, на самом деле, будет опасаться инвалида и даму с саксофоном. А вот теперь — будут. И это притом, что сейчас Тони и на самом деле не сможет какое-то время ходить. А что, если он будет хромать всю жизнь? А что, если… Сколько ему лет? Пятьдесят пять? Скоро будет шестьдесят? И в таком возрасте он получил пулю и потерял много крови?

Два китайских боя с почетом несли мне навстречу, по лестнице вверх, кресло Тони. Вряд ли они даже поняли, что произошло — может быть, решили, что Тони на минуту забыл, что не может ходить.

А навстречу им, вниз, тяжело шел инспектор Робинс с очень серьезным лицом. Махнул рукой, к нему подбежал один констебль, другой. Робинс повернулся, пошел обратно, куда-то в глубину коридора. Прочие — за ним.

Лед на дне моего стакана давно растаял, я с жадностью проглотила то, что там оставалось — комнатной температуры воду, пахнувшую можжевельником.

Робинс не возвращался. Доктор, который перевязывал Тони, тоже скрылся где-то там, наверху. Тони понесли в комнату. И только через несколько минут, когда доктор пошел к бару пить виски, я услышала, что произошло.

Труп секретного господина Таунсенда был обнаружен на кровати в комнате, в которой он часто оставался отсыпаться. С пулей в голове.

VISSI D'ARTE

Мем неприятности? Ничего. Все плохой день вчера, Онг больно упал кунфу, повар не может рынок, он обман. Обезьяны воровать еду. Ничего. Я платье вымыть кровь, холодная вода.

Откуда А-Нин узнала, что у меня неприятности — по крови на подоле платья? Наверняка не только. Как работает в Куала-Лумпуре, да и в моем городе Джорджтауне, это беспроводное сообщество без всяких приемников, благодаря которому каждый китаец мгновенно узнает все и обо всех, каждый малаец получает ту же информацию, но через другие каналы и на другом языке, и так далее?

Неприятности. Какое ужасное утро.

По мягким пространствам аккуратно подстриженной лужайки идет безымянный кот буро-зеленого цвета, плавно переходя из пятен света в пятна полутьмы поддеревьями; близко не подходит, поглядываете недоверием и укором.

Потому что из-за меня пострадал человек. Немолодой человек с очень странной и длинной жизнью. Хороший человек? А ведь, кажется, да. Возможно, очень хороший.

Повар Чунг в белой куртке приносит абсолютно по-европейски сделанный кофе, смотрит темными глазами между припухших щечек, он тоже знает, что у меня неприятности. Молча уходит.

Сейчас придут обезьяны, ворующие еду, и тоже скажут мне, что все вчерашнее — это, конечно, неприятности, но — ничего, мем. Ну, а про остальных — Онга, Мануэла — и говорить не стоит.

Мануэл… А что Мануэл? Мы, португальцы, заброшенные четыреста лет назад в эти теплые, влажные края, где с деревьев свешиваются лианы. Мануэл, я, еще много людей. Конечно, он поймет меня без слов. И Данкер, юный Данкер. А, вспомнила, мне же надо сегодня ехать на свое здешнее предприятие, устраивать Данкеру небольшую встряску — пора заставить его понять, в какое дело он по моей милости ввязался. Не такое, конечно, где стреляют наугад и случайно попадают в тебя даже между деревянными ограждениями. Но тоже нелегкое.

Куда, собственно, еще деваться? Робинс занят с утра по уши, нечего и думать его беспокоить своими догадками и расспросами. Я попросту осталась без дела. Более того, мое главное дело, возможно, вообще теперь провалилось.

Мне надо, конечно, заехать к Тони и привезти что-то, фрукты, что ли, попросить его простить меня. И есть Магда. А это еще хуже.

Тут, чтобы совсем не загрустить, я начала вспоминать — что мне снилось этой ночью? Это был не совсем сон, скорее я переживала заново всю сцену в баре в подробностях, но с другого угла. Я видела уже не главных актеров — не Тони, который вдруг затихает там, наверху, куда ведет лестница, и не Магду, готовую разнести весь бар с бутылками и клиентами вместе, а прочих. Плантаторов, женщин, боев, констеблей. Их движение, то, что было на периферии моего зрения. Двигались, конечно, все, особенно когда китайские бандиты бросили оружие — тут все очнулись от паралича и зашевелились. Но нечто в этом движении было… неправильное. Я попыталась представить себе траекторию перемещения каждого — и что же? Но сон уже прошел и быстро забывался. А ощущение, что что-то было не так, осталось.

Я еще вспомню эту сцену, она ко мне вернется, утешила я себя.

А-Нин, с каменным лицом, прошлепала по прохладным доскам пола, неся на двух руках два комплекта одежды. Человеческий, в виде длинной юбки и блузки, и брезентовый, с карманами, выстиранный и выглаженный.

Сегодня я буду ехать медленно, сказала я себе, не надо реветь мотором И проделывать вот эти штуки, которые мне недавно показал Лим. Достаточно я уже доставила неприятностей людям.

И, как обреченная, взяла у А-Нин свой кавалерийский брезент.

Черного зверя я приковала к водосточной трубе дома на Хай-стрит, по соседству со своим беспроводным предприятием, вздохнула. Огляделась по сторонам: в несколько ярусов — клетки с птицами, как гроздь свиристящих фонарей, под ними отдыхает китаец в шортах до колен, из под шортов высовываются коричневые, худые ноги. Мимо, по раскаленному асфальту, бодро шаркает сандалиями слепой разносчик наси лемака, лицо скрыто в черной тени конической соломенной шляпы, руки скобкой лежат на коромысле с товаром. Его никогда не обманывают, ему даже дают иногда лишнюю монетку в один цент.

И никто ни в кого здесь, на этой улице, не стреляет. Мой мир.

Я вдруг представила себе, что схожу с лайнера где-нибудь в Шанхае — что я почувствую на китайской улице в самом Китае? Если, конечно, рядом не будет Тони и Магды. Почувствую ли, что я дома?

— Мир, справедливость и свобода миллионам — вот что такое империя, — ответил моим мыслям мальчишеский голос Данкера из раструба на столбе в конце квартала. И добавил:

— Мы делаем получасовой перерыв в вещании, а потом ожидаем появления несравненной Магды Ван Хален в нашей регулярной передаче о сокровищах музыки.

Акцент, подумала я. Нельзя, чтобы столб говорил с этим акцентом — португальским, голландским? — точно таким же, который был бы и у меня, если бы не годы на лужайках Кембриджа. Надо что-то делать.

— Госпожа де Соза, я заходил в центральный магазин радиотоваров на Бату, — с азартом бросился ко мне Данкер, выставив вперед носатую голову на тонкой шее. — Там подешевели аккумуляторы на два вольта. На целую треть.

Я прислонилась к столу, за которым мальчик только что говорил в эту странную штуку на бамбуковой палке, и вспомнила магазин на Бату-роуд, дом 17, странно пахнущий бакелитом и чем-то металлическим. Кроме аккумуляторов, там еще есть некие пентоды и детекторы, и воздушные втыкатели, что бы это ни было. И оно иногда дешевеет, как все вообще в наше нелегкое время. Но стоит куда больше шелковых чулок. Потому что «беспроводное вещание убивает меланхолию и дает отдых усталым нервам». А мои чулки не убивают ничью меланхолию никоим образом.

Если дать Данкеру волю, он устроит здесь склад деталей и будет, выпуская струйки дыма из-под паяльника, собирать из них свои странные приспособления. Хоть ночами.

— Данкер, — сказала я не самым добрым голосом. — Просто из любопытства: ты знаешь цены на все эти штуки? И на приемники тоже? Сколько стоит «Эддистон-4»?

— 225 долларов, — чуть изменившимся голосом сказал он. — В алюминиевом футляре, с полным набором аксессуаров. Есть, конечно, «Филипс Тропикал» — 150, и «Лиссен» — 70 долларов. Но ведь волна «Эддистона» — от 12 с половиной до 500 метров…

Он напряженно замолчал.

— Я вижу, что у тебя в голове хорошо держатся цифры, — продолжила я тем же голосом. — И я знаю, что ты — лучший в этом городе инженер по беспроводным… штукам. А я хочу, чтобы ты перестал быть только инженером. И чтобы начал держать в голове некоторые другие цифры. Сколько радиоприемников было продано на Бату в последний месяц? Куда они отправились — на плантации? На соседнюю улицу? В офисы европейских компаний? Ты сам вешал на столбах вот эти звучащие штуки — так сколько же людей нас теперь слушает? Когда? Танцуют ли они под нашу музыку у себя, на плантациях? Или они хотят что-то другое — новости?

Данкер сделал ошибку:

— Мадам де Соза, вы сегодня несчастливы?

Плохой английский. Я не несчастлива, у меня неприятности. Он не умеет выбирать слова. Когда я перехожу с ним на португальский, все получается тоньше, сложнее и правильнее — сейчас он мог бы сказать despedida, sodad, и даже tortura.

Я отвернулась, оттолкнулась от стола, прошлась по комнате, зачем-то потрогала этот странный граммофон, не похожий уже на граммофон ушедшего счастливого века.

Нет же, мальчик прав. Я несчастлива. Потому что чувствую себя очень старой, когда обижаю таких, как он. Да, собственно, я несчастна по множеству причин, и давайте это прямо скажем себе. Но больше никому.

— Здесь, в этой комнате, тех несчастий нет, — вполголоса заметила я, поворачиваясь к нему. — Они — там. В этой комнате нет и чего-то другого. Изобретательного менеджера модного и перспективного делового предприятия, человека, безмерно уважаемого в городе. Это не я, Данкер — я только владелец, и я уеду отсюда через неделю или две, потом вернусь, потом снова уеду. Но это и не ты. А ведь, кроме тебя, здесь пока никого нет.

Я повернулась к нему полностью: Данкер так и стоял, вытянув ко мне узкое темное лицо, обрамленное волнистыми волосами. Чья кровь тут примешалась — голландская, тамильская?

— Здесь не дорогая игрушка для инженеров, Данкер, — продолжила я. — Здесь предприятие, которое должно зарабатывать деньги. Причем люди должны захотеть принести сюда деньги. Что там лежит, перед этим твоим… микрофоном, правильно?

— «Малай мейл», госпожа де Соза. Я читал…

— Кстати, я слышала тебя, пока шла — что это там было, насчет империи, в самом конце?

— Речь господина губернатора… Я читал новости, а он выступил вчера…

— А, ну, конечно. Читать новости — для этого мы скоро найдем другого человека, чтобы у тебя оставалось время для чего-то поважнее. А «Малай мейл» — они зарабатывают деньги, Данкер. Они печатают рекламу. А сейчас, когда мы все в несчастье… — я пошуршала газетой, нашла последнюю страницу, — вот: дороже всех платит за рекламу тот, кто ее не размещает. Девиз. Умный девиз. Когда творится такое, как сейчас, рекламный бизнес — один из немногих, который идет вверх. Кто этого не понимает, разоряется. А как насчет того, чтобы договориться с тем же самым магазином на Бату, 17, дважды в неделю передавать информацию об их новых ценах на эти вот… аккумуляторы? А как насчет того, чтобы рассказывать, какие пластинки пришли в «Робинсон»? Магда это делает, и ее слушают. Но ведь на этом можно заработать. Данкер, я повышу тебе зарплату на десять долларов в тот момент, когда ты научишься полностью окупать нынешнюю. А когда ты сможешь окупать все предприятие в целом — я повышу ее еще раз, и уже всерьез.

— Но закон… — почти прошептал он.

— Что — закон?

— В Англии этого нельзя делать. Там вообще нельзя давать коммерческую рекламу в эфире, потому что Британская вещательная корпорация… она взяла это все на себя… Можно только в газетах, журналах, на улице.

— Но у штата Селангор свой законодательный совет! И если бы в Англии были те же законы, что у нас… Представь себе, чтобы в Англии прошел закон о том, что при наказании палкой нельзя поднимать ее выше плеч. А?

Тут я поняла, что говорю не то. Это не дело Данкера — разбираться с законами, это…

Как ни странно, мое дело. И мне, кажется, предстоит им вскоре заняться.

— Данкер, — сказала я, — ты знаешь, что беспроводной аппарат сейчас можно установить в авто?

— Я сам могу это сделать, — мгновенно отозвался он и сверкнул отличными белыми зубами.

Я наклонила голову, вспоминая, откуда мне пришла вся идея про это предприятие.

Из «Малай моторист». Два авто, которые там были весьма подробно описаны. Первый — это огромный «паккард», мечта звезд Голливуда. Хром и бежевая кожа, восемь цилиндров и восемь фар впереди, и еще одна — как прожектор. Десять пассажиров, хотя формально там полагалось рассаживать семерых. Сзади — диван, впереди него — два складных дивана, и еще бар. Бутылки, шейкер, четыре бокала, салфетки из бумаги, термос для льда. Сигарная гильотина на батарейках, она же зажигалка, и табачный ящик. Пепельницы из хрома. Багажник — все пассажиры могли в нем спрятаться. Отделка панелей — ореховое дерево, шины от «Гудйир». Брезентовый верх сползает назад не вручную, а повинуясь нажатию кнопки, с сытым урчанием. Он мог бы стать конкурентом моей красавицы, но — неожиданно — с ним начали происходить неприятности.

Журнал высказывал гипотезу, что «паккарда» обогнал другой аристократ автомира, «бьюик». И что же в нем было особенного? Два оттенка синего цвета — да. Побеленные шины, ряды красных огней, которые включаются, когда поворачиваешь или тормозишь, интересно. И — внимание — длинная хромированная антенна. Беспроводной аппарат в авто!

Но это означало, как минимум, что в каждом американском городе можно было настроиться на какую-то новую волну. Или — одну и ту же? В общем, я к полному изумлению узнала, что по всей Америке, как орхидеи в джунглях, возникают частные, как они их называют, радиостанции, и что именно сейчас, когда несчастье с каждым месяцем все страшнее, дела этих станций идут там все лучше. Потому что в дни несчастья всем надо давать рекламу. Америка — не Англия, там беспроводная связь — это коммерция.

Вот так возникла моя идея. Пересказывать ее своему менеджеру я раздумала.

— Данкер, — сказала я. — Законами займутся другие люди. Не сиди здесь. Найди техника на полставки, если надо. Найди друзей в Любительском радиосообществе — ты должен знать, что они там делают. И находить такое, чего они не умеют, чтобы слушали нас, а не их. Съезди на Пуду-стрит, в «Малай мейл». Подружись с ними. Главный человек там — Джоунс, но ты можешь найти в газете друзей из твоего колледжа. Сделай так, чтобы они о тебе написали. Там всегда должна публиковаться программа твоих передач. А ты в обмен должен рассказывать слушателям о газете, делать так, чтобы ее покупали. Да ведь благодаря нам с газетой будут знакомиться те, кто не умеет читать! Спроси, сколько стоят рейтеровские телеграммы, и нельзя ли тебе бесплатно забирать их, вместо того, чтобы они шли у них в корзину? Читатели газеты увидят эти телеграммы только на следующий день. Твои слушатели — день в день, раньше газеты. И еще: пусть их агенты продают место для рекламы и в своей газете, и в твоих передачах. За процент. Это выгодно им и нам, Данкер.

Тут мой сладкий сон был прерван — в дверях показалась тяжело дышащая Магда, с черными кругами под глазами, неровными пятнами пудры на щеках, с пачкой пластинок в руке.

— До передачи еще десять минут, — сказала она Данкеру вместо приветствия, только потом увидела меня.

И смотрела на меня минуты полторы, а я съеживалась все сильнее.

— Моя дорогая, — сказала, наконец, Магда. — Ты просто ничего не понимаешь. Тони в восторге от всего, что с ним произошло. Он думал, что главное в его жизни уже закончилось. А тут — настоящее приключение. Он стал героем. Его подстрелили. Вот это жизнь! Он мужчина, моя дорогая. Ты второй раз возвращаешь его к жизни. Он любит тебя за это.

Делая вид, что не замечает, что у меня вдруг произошло с лицом, Магда начала аккуратно, веером, раскладывать пластинки перед аппаратом у стены.

— Я попросила одну малайку из гостиницы присмотреть за ним, пока меня нет, — как бы между прочим сказала она, не глядя. — За небольшую денежку. Потому что сегодня у него должна обязательно подняться температура, и тогда он уже не будет таким счастливым, как сейчас. А тут еще климат дрянь, раны плохо заживают. Но послезавтра он будет в полном порядке, уж поверь мне. Итак, у нас сегодня что? Рассказ про одну стерву. И еще надо послать кое-кому привет, он будет в восторге: представляешь, привет по беспроводной связи на весь город! И все это называется — опера. Да… тут странное дело. Сегодня приходили твои полицейские, хмурились, задавали вопросы. Дело в том, что у Тони пропал маузер. Как-то мы про него забыли, а потом начали искать — а его нигде нет. Так, твой парень мне показывает, что до передачи одна минута. Три глубоких вдоха и выдоха…

Ей уже не нужен был собеседник перед глазами.

Что значит — пропал маузер? С этой странной новостью я пошла вниз по лестнице.

Кому может понадобиться такая штука, как маузер — коллекционерам? Как единственный экземпляр на весь этот город?

Я оказалась на асфальте, на улице, издающей сотни звуков — смех, разговоры, звон, стук.

— Привет, Куала-Лумпур, штат Селангор, Эф-эм-эс, — сказал сверху низкий, медленный голос Магды. — В «Робинсон» на Маркет-сквер завезли новые оперные пластинки. Там — записи опер целиком, и это просто праздник. «Фауст» на английском, «Тангейзер» на немецком, только что с Байрейта, и «Трубадур» — из Скалы, Милан. Тяжело тащить столько пластинок, но опера — это не только арии, это множество маленьких сцен, в несколько тактов, и вот теперь все их можно услышать. Особенно хорош этим Пуччини — никогда не знаешь, что у него вдруг сейчас прозвучит. Вот «Джанни Скики», комическая вроде бы опера, да попросту балаган, но в самом-самом финале двое счастливых влюбленных вдруг поют такой, знаете ли, маленький дуэт на полторы минуты, поют не просто на октаву выше всего прочего, а как бы вообще взлетают голосами под потолок. Ну, это здесь пока не продается. Мы сегодня услышим…

Тут Магда, видимо, загадочно улыбнулась — кажется, она заготовила какие-то мысли заранее.

— Но сначала вот о чем, дорогие слушатели. У меня тут в баре был разговор с одним плантатором — кстати, привет, Руди, ты отличный парень. Зачем нам тут, среди джунглей, опера? — спрашивал он. Что за бред — слушать здесь, в тропиках, про жизнь бедных богемных студентов под крышами Парижа? Опера, Руди, хороша не тем, что их на сцене и в яме — сотни полторы человек, которые тебя развлекают, тогда как в кабаре играет только человек десять. Она хороша потому, что на нее рано или поздно пойдете вы, Руди. Ну, когда-то же кончится весь этот ужас с ценами, вы сядете на пароход, приедете домой и пойдете в старый, добрый «Мет» в Нью-Йорке… Извините, Ковент-Гарден в Лондоне тоже хорошая опера, конечно… И вы туда идете, с вашим тропическим загаром и толстой, закаленной шкурой. Ничего, что вы ни черта не понимаете в бельканто — зато вы надеваете ваш пингвинский костюм, белый галстук, белый шелковый шарф, трость, черный цилиндр. Втыкаете в карман вот эту маленькую сигару, которая сделана специально для того, чтобы ее можно было успеть выкурить в антракте. Что там еще — лакированные туфли, конечно. У вас чего-то нет — но половина зала берет все это напрокат, не сомневайтесь, я знаю хорошее место на Пятой авеню… И вот вы идете в оперу, постукивая лакированными ботинками, и для вас там поют небесные голоса, это ваш маленький парад. Опера — это ваш праздник. Потому что мы сильнее, чем цены на каучук. Потому что мы живы, Руди.

Мне упала прохладная капля на голову. Я посмотрела наверх, под черепицу китайского дома: облезлая лазоревая краска, розовые ставни, по колонне вьется водосточная труба, тоже лазоревая. Из окон второго этажа, под крышей, торчат, высовываясь далеко на улицу, бамбуковые шесты с разноцветным бельем, дом — как корабль под флагами, вот только с флагов иногда капает. В окно высовывается коричневое сморщенное лицо китайской старушки с туго зачесанными назад белыми волосами, она улыбается мне.

Я медленно пошла по улице, от репродуктора до репродуктора, из каждого звучал голос Магды.

— А начнем мы с арии Тоски из оперы того же названия, это Пуччини, если я еще вас им не загрызла. Раз уж мы послушали в прошлый раз арию ее возлюбленного художника, который доигрался до расстрела. Так вот, Тоска, будучи первой дамой города Рима, пытается его спасти, но поскольку сделать это можно только через главного тирана всего города, который этого художника собирается пристрелить именно потому, что его любит Тоска, то дела девушки плохи.

Вот она и поет: что же это такое, вроде бы все правильно делаю — а ни черта ни получается. Называется эта ария — Vissi d'Arte, поет Амелита Галли-Курчи.

Звенящий и замирающий голос понесся над жаркими кварталами, заглушая стук ног по асфальту, звоночки и шуршание велосипедных шин. Тихим шагом я пошла к мотоциклу, зная, что не смогу его завести, пока музыка не смолкнет.

Я чуть не сбила на тротуаре тамила с неподвижным, лишенным выражения лицом, замершего у столба с репродуктором.

— Ну, и на закуску этой истории про Тоску скажу пару слов про мадемуазель Амелиту, — зловеще пообещал голос Магды, когда голоса скрипок замерли. — Тут в одном журнале написано что-то про ее ангельский характер. Так вот, сопрано не может быть ангелом, природа не позволяет. Они все одинаковы. Однажды после этой арии, когда героиня должна бросаться об мостовую со стен замка, рабочие сцены подложили ей не гимнастические маты, как положено, а батут. Извините, если уже слышали эту историю сто раз — но она настоящая, это было. Итак, финал оперы. Героиня бросается вниз со стены, гремит мрачный аккорд — и зрители видят, что мадемуазель Амелита взмывает из-за картонных зубцов замка вверх и снова летит вниз, якобы обратно о камни, с обалдевшим ангельским лицом, дергая ногами. И еще аккорд, и опять она летит вверх, и снова вниз. И еще. Сука.

Из репродуктора донеслись, отчетливо, три громких глотка.

Я ударила ногой по педали мотоцикла.

— Отец Эдвард, — сказала я, — еще час назад я думала, что буду здесь молиться, чтобы меня простили за невольно причиненное зло. Но, кажется, все не так плохо.

— А, у вас там вчера были неприятности, — сообщил он мне, жуя банан. — Исповедальня свободна, как только соберетесь — я сяду за ширму, и вы получите ваше отпущение. Но стоит ли — мы с вами и так об этом говорим. И вы знаете, госпожа де Соза, что здесь вас всегда поймут.

Я вздохнула и огляделась: деревянная обивка стен, кафельный пол новенькой церкви пахнет чем-то чистым, влажным и ароматным, над головой вентиляторы. Отец Эдвард, темноглазый человек моего возраста с тщательно зачесанными назад, вокруг тонзуры, прямыми волосами, ловким движением прячет недоеденный банан в коричневую бумагу и делает шаг вслед за мной внутрь, в храм святого Джона, с порога, куда он вышел было для быстрого перекуса.

— Ну, хорошо, а как там мой любимый ученик? — весело спросил он, ведя меня к исповедальне.

— Данкер? — посмеялась я. — Он скоро придет к вам с рассказом о том, что я жестока и хочу от него невозможного. Но я должна сказать вам спасибо — это тот самый человек, который мне нужен. И через год он тоже скажет вам спасибо. А еще до того он, надеюсь, догадается пригласить вас выступить с передачей. На этих, как их, средних волнах. О чем угодно, хоть о ваших учениках. Но ваш собрат из церкви святой Мэри там тоже рано или поздно будет, чисто католическое беспроводное сообщество я не замышляла. А теперь, отец Эдвард, вы правы — давайте пока обойдемся без исповедей, сядем на скамью, и я буду расспрашивать вас о вашем китайском подопечном, который провел тут несколько дней.

— Вы думаете, я вам что-то расскажу из того, что не сказал полиции? — услышала я в ответ.

Я посмотрела в глаза отца Эдварда, на его квадратный подбородок, и поняла, что если этот человек не хочет говорить — значит, не скажет, ни полиции, ни мне.

— Отец Эдвард, его убьют, если он рассчитал свое исчезновение неправильно. Можете мне верить или не верить, но я еще приду к вам на исповедь, не забывайте. И там буду просто вынуждена говорить правду. Я хочу помочь этому китайцу, спасти его. Но давайте я буду задавать самые невинные вопросы.

— А задавайте любые — я и правда не знаю главного, куда он делся, — пожал плечами отец Эдвард. — Но если вернется — я снова дам ему приют и вам ничего не скажу, уж не обижайтесь.

— Вот и отлично. Итак, он не знает английского?

— При таком французском этого можно не стыдиться.

— Он говорил здесь с китайцами? Они его понимали?

— Он ни с кем не говорил. Мыл вон там, — отец Эдвард кивнул в сторону выложенного кафелем алтаря, — и вообще везде, и этим как бы платил за стол и кровать. Сидел в библиотеке — у меня есть пара французских книг. Сидел, конечно, и у себя, в клетушке уборщика. Нет, ни с кем не пытался разговаривать.

— А как он к вам вообще попал?

— О-о, вот это самое удивительное. Как мне потом сказали, вошел в церковь, очень быстрым шагом, взял стоявшую вон там швабру, выжал тряпку, намотал ее на перекладину, снял очки и начал мыть. Сестра Сесилия, которая за этим наблюдала, была твердо уверена, что его нанял я. А теперь представьте себе сцену. Я иду вот тут, в проходе. Вижу, что в храме все хорошо, прихожан нет, китаец моет пол, выглядит как более чем естественная часть пейзажа. Будто он тут уже целый год. Иду дальше, в кабинет, сажусь за свой стол — и тут меня посещает мысль: а кто его нанял мыть мою церковь — сестра Сесилия? И когда? Выхожу обратно, приближаюсь. И слышу… ну, первой моей мыслью было, что со мной говорит швабра, на отличном французском. И только потом до меня дошло, что это тот самый китаец ко мне обращается.

— Молодец… Какой же молодец.

— Ну, и уже к концу разговора он просил предупредить его, если хоть кто-то — кто угодно — начнет им интересоваться. Очень интересный эффект — он не говорил, как вы, что его хотят убить, не уверял меня, что не делал ничего плохого. Но как-то все было понятно без слов, не могу вам даже этого передать. Впрочем, до моих предупреждений не дошло, все случилось потом само собой. Он стоял вон там, на галерее, где библиотека, кругом бегала толпа наших мальчиков — только что кончился урок. Не столько стоял, сколько мелькнул там. А я в тот момент беседовал с местным полицейским, который как раз этого китайца и искал. Я ему не сказал, конечно, ничего существенного.

А когда потом пришел в комнату уборщика, то там уже было пусто. Вот и все.

— Вещи?

— У него не было вещей. Брюки и рубашка. Он стирал рубашку и белье вечером, за ночь одежда в этом климате, как вы знаете, высыхает. В комнате, когда он исчез, будто никого и не было. Ручка только валялась на полу, с каплей чернил у кончика пера.

Я усмехнулась.

— Бумаги в комнате тоже никакой не было.

— Бумаги?

— Он сначала таскал бумагу из мусорных корзин, писал какие-то иероглифы на обратной стороне. Ручка — из библиотеки, простая, с вставным перышком. Я потом дал ему чистой бумаги. Вот этого всего не было.

— Можно подробнее об этой сцене: он сверху видит вас, говорящим с полицейским… с кем?

— С Таунсендом, конечно. Которого вчера убили. Что заставляет меня отнестись к этой истории — и ко всему вашему секретному миру…

Тут я моргнула раза два.

— …еще серьезнее. Но ваш китаец и так все очень серьезно воспринял. Да и вы бы испугались — там рядом с Таунсендом был второй полицейский… хотя кто его знает, кто он, китаец, в общем. Бритая голова, крепкая шея, совершенно милитаристской внешности. Мороз по коже. Я таких тут не встречал.

Я вздохнула. Все было ясно. Китаец из Китая, тот самый, а раз он сопровождал несчастного Таунсенда, значит… можно делать окончательные выводы. Я была права: за моим поэтом гонится человек от Чан Кайши, официально работающий при поддержке нашей колониальной полиции.

— Отец Эдвард, а этот китаец… он что, так здесь и сидел, не выходил никуда?

— У нас тут школа братьев Лa Салль и церковь, а не тюрьма. Выходил, конечно.

— А как вы его называли?

— Эмиль, вообще-то. А что, это его настоящее имя?

— Нет, вы правы. И самое главное: внешность этого китайского Эмиля. Это-то вы мне можете сказать? Любую мелочь?

Отец Эдвард вдруг как-то задумался. Потом странно усмехнулся:

— Мог бы сказать, но… знаете ли. Китаец в белой рубашке и в очках. Обыкновеннее не бывает. Средних лет, от тридцати до пятидесяти. Внешность? Абсолютно никакая. Просто удивительно. Запомнить невозможно.

Я медленно раздвинула губы в улыбке. Хотя радоваться было почти нечему, по большей части священник повторил то, что я уже слышала от Робинса. Кроме истории со шваброй, конечно.

— Бог ты мой, ну что же еще спросить? А он католик?

— Я дал бы приют и язычнику. Но он по крайней мере христианин, это было видно. Молился здесь много раз.

И это — все.

Я провела мотоцикл мимо ряда пальм, стесняясь звука его тихо урчащего мотора. Оглянулась на импозантную башню с часами среди деревьев и двинулась вниз, к черепице кварталов, видневшихся отсюда, с холма.

В притихшем «Колизеуме» я поняла, что на меня странно оглядываются. А в комнате на втором этаже увидела сидевшую с прямой спиной Магду. Которая просто смотрела перед собой.

Полиция пришла и забрала Тони.

Его положили на носилки и, в присутствии бесстрастного доктора, отвезли в тюрьму в Пуду.

Все было очень просто. Секретного господина Таунсенда убили, как было установлено, именно из маузера. Никого, кроме Тони и самого Таунсенда, в этот час наверху не было — все спустились на коктейльные танцы, послушать Магду. Маузер потом, как известно, пропал. Но он нашелся сегодня, и там до полного магазина нехватало трех патронов. С галереи Тони стрелял дважды. Ну, и сам тот факт, что он притворялся инвалидом — и отказался отвечать, зачем это делал, тоже сыграл свою роль.

— Кто в эти дни мог видеть, что у Тони именно маузер? — спросила я вполголоса.

— Да кто угодно, — пожала плечами Магда. — Он висел там, в гардеробе, в этакой портупее. Иногда оставался в комнате. Не ездить же ему было с маузером вниз, на ужин и за газетами.

Стало тихо.

— Ты знаешь, я тут подумала, — прервала, наконец, тяжелую паузу Магда. — Я подумала, что Тони мне вообще-то нужен. От него большая польза. Он разминает и чешет мне на ночь пальцы ног, и подушечки, вот здесь. Может быть, все-таки не надо ему сидеть в тюрьме?

И она посмотрела на меня с ожиданием.

Я начала рыться в сумочке. Его зовут Оливер, он сейчас находится или у себя в клубе, или где-то в самом сердце административных зданий Сингапура, или на боксерском матче. И телефон мне этот давали для того, чтобы решались любые проблемы. Кто он — личный секретарь, или носит высокое звание колониального секретаря? Мне все равно, но лучше ему найтись как можно быстрее.

Потом я представила себе, как веду беседу с этим Оливером, а ко мне прислушивается весь бар, включая боев из-за стойки. Значит, надо ехать как можно быстрее домой.

БЕШЕНЫЕ СОБАКИ И АНГЛИЧАНЕ

Кто-нибудь когда-нибудь все равно засадил бы меня в конце концов в тюрьму, — удовлетворенно говорил освобожденный Тони, пока Магда укладывала его на кровать. — Тюрьма — то самое, чего мне не хватало для духовного совершенства. А вот почему они просто не пристрелили меня, как бешеного пса? Какое упущение. А мне надо было орать и сучить ногами всю дорогу в узилище, тогда бы и пристрелили, но проклятая рана склоняет к экономности движений. Ничего, зато теперь у них в городе живым укором — жертва полицейских репрессий. Я киплю справедливым гневом. Товарищ Магда, она же — девица Ван Хален, она же — милый мой бурундучок, попроси, пожалуйста, портье записать меня поутру в местную ячейку Коминтерна. А до того — не знаешь ли ты какой-нибудь хорошей революционной песни?

— Непременно, товарищ Тони, он же советник Хэ. А вот это… м-м-м… а вот есть такая песня… Значит так, ты играешь на губах британский полковой марш, а я…

И эта пара, после некоторой подготовки, со вкусом, с притоптыванием ногами, покачиванием плечами и пристукиванием по краю стола, начала исполнять нечто поистине безобразное, с припевом на каком-то дикарском языке.

«Какой позор, что англичане цивилизовали мир — зато мир теперь хорошо веселится», — сдавленным шепотом пела Магда, азартно прищелкивая пальцами. Потом она, не переставая петь и щелкать, принесла Тони его обтянутый парусиной пробковый шлем, он надел его, как положено, с ремешком под нижней губой и делал вид, что марширует с задранной бородкой (оставаясь, конечно же, в кровати). А когда строчки «только бешеные собаки и англичане выходят на полуденное солнце» прозвучали три раза подряд, я поняла, что сейчас кое-кого вышвырнут из гостиницы. Отели «только для белых» в городе есть, а существуют ли «только для красных»? Но остановить революционную оргию я не могла.

— Отличная песня, — вынесла, наконец, приговор Магда.

— Кто автор, дорогой мой певчий зяблик? Какой-нибудь Эллингтон, он же товарищ Дюк?

— Да нет же, это Кауард. Ноэль Кауард. Ему мало того, что он пишет пьесы, он еще и сочиняет к ним иногда песенки. Весь Лондон поет этот его шедевр, без сомнения.

— Боже мой, эти угнетатели монополизировали все, даже издевательство над самими собой. Надежды нет. Как мы живем, боже мой, как мы живем… Зато, мадам де Соза — зато видели бы вы лицо освобождавшего меня засекреченного сингапурца, когда он с гнусной антиамериканской ухмылкой сообщал мне, кто я такой.

— Что-что? — немедленно заинтересовалась я.

— Дословно следующее. Мы чуть не упали со стульев, когда нам прочитали ваше, господин Херберт, пенангское досье. Это же досье отброса общества — опиум, провальные деловые предприятия… И кто бы мог подумать, что за этой отталкивающей маской так долго скрывался наш заморский коллега? Теперь, господин Херберт, мы будем лучше думать об американской резидентуре — оказывается, ваши соотечественники умеют больше, чем ввергать мир в глупейшие кризисы. Конец цитаты… Тут я сказал ему все, что думаю о своих соотечественниках с их кризисом и особенно сухим законом, и он на прощание налил мне стаканчик не худшего виски, мы теперь друзья… Дорогой мой кенгуренок, как ты могла общаться с отбросом общества, которым я без сомнения длительное время был? Что у тебя со вкусом? Я должен серьезно задуматься над необходимостью его воспитания.

Дальше Тони потребовал показать ему коляску, «которую он успел полюбить» — на месте ли она, не погнулось ли что-нибудь, и начал выпрашивать у меня разрешение кататься в ней в течение ближайших нескольких дней, пока не заживет рана.

— Ну, в конце концов, сказано же, что если в первом действии в углу стоит инвалидное кресло, то в третьем действии герой обязательно должен получить пулю в задницу, — пожала костлявыми плечами Магда.

— И кем сказано? — поинтересовалась я.

— Ну, этим классиком театра… каким-то русским — Станиславским, наверное.

— А твой Станиславский ничего не сказал насчет того, что я получил пулю вовсе не в задницу, как ты опрометчиво выражаешься, а в мягкие ткани бедра? — деликатно заметил Тони.

— Ну, это у меня такое широкое толкование задницы, — ответила Магда после некоторого размышления.

Тони укоризненно покачал головой и погрузился в молчание.

— Дайте же мне мои газеты, — воззвал он, наконец. — Поскольку, как сказал товарищ Карл Маркс, труд делает из обезьяны человека. Я много думал там, в узилище. Потому что зверски кусались комары и не давали спать. Я думал, и многое понял.

— Так, а на ночь тебе понадобятся вот эти таблетки, — бормотала Магда. — Доктор говорит, что рана хорошая и чистая… Но в нашем уважаемом возрасте… Я слышала краем уха, как пара людей в баре обсуждала, сколько мне лет. Хотелось спуститься с эстрады и сказать им по секрету, что есть такой возраст — «черт его знает, сколько, но явно, что до черта»… И что же ты понял?

— Что я слишком добр, и книга моей бурной жизни останется не дописана, если я не сделаю хоть какую-то пакость этому бездарному выскочке с длинной лысой головой и холодными глазами.

— Боже мой, кому это?

— Чан Кайши, моя девочка. Чан Кайши. На самом деле даже имя его — ошибка, он подписывается, если на классическом мандарине, как Цзян Чжунчжэн, но это уже мелочи.

— Тони, ты что, завидуешь, что он генералиссимус? А ты только полковник?

— Он не генералиссимус, — строго сказал Тони. — Это ошибка. Его именуют так американские газеты. Но этого звания у него нет. Я смотрел, как его титулуют сами китайцы. Он просто генерал. Ну, главнокомандующий.

— Боже ты мой, ну, значит, будет он генералиссимусом. Стоит только захотеть. Да и вообще, кто он, собственно, такой — ну, глава огромного и несчастного государства. А ты лежишь тут, в чудном маленьком городе, и вокруг тебя — любящие женщины.

— Кто он такой? Он демон, — так же серьезно отозвался Тони, поправляя подушку под головой. — Демон всей моей советнической карьеры в этом, бесспорно несчастном, Китае. Как только у меня начинало что-то получаться — появлялся Чан Кайши, и вся моя жизнь шла к чертям. Знал бы — убил еще тогда. Когда он впервые возник у меня поперек дороги.

— Это где же он возник — когда ты служил доктору Сунь Ятсену в Кантоне?

Тони издал длинный вздох, посмотрел на меня, счастливую и спокойную — мой мир начал возвращаться к нормальности.

— Раньше, раньше. Вам тогда было тринадцать лет, мадам де Соза. До Великой войны оставался еще год. А я, как мне уже пришлось один раз поведать вам, был относительно юным и бесспорно блестящим иностранным советником несостоявшегося императора Юань Шикая. Ну, мы советовали ему по всем вопросам, и после моего прибытия в Пекин Фрэнк Гуднау на целый год определил меня по части устранения угроз, потом уже я занялся стратегическим планированием, своим прямым делом — все-таки академия в Уэст-пойнте не пустяк. А устранение угроз — это, собственно, вот что… В общем, тринадцатый год, наша команда помогает китайской полиции расследовать бунт против Юаня. И, среди прочих колоритных личностей, в наших досье появляется молодой человек по кличке «волчьи зубы». Он отвечал за нападение на шанхайский арсенал. Но на пути туда его арестовали часовые, от них он сбежал. Атака, понятное дело, провалилась, его отряд понес потери, Чан «волчьи зубы» сбежал в международный сеттльмент Шанхая. И потом в Японию, где славный доктор Сунь в очередной раз воссоздавал партию Гоминьдан — довольно странную шайку людей.

— Ага, которая правит сейчас Китаем, — успела вставить Магда.

— Полковник Херберт, — сказала я. — Вы шпион? Хоть кто-то в этом мире не шпионит, скажите мне?

— Ответь ей: от шпионки слышу, — буркнула Магда. — Она тут, видите ли, целенаправленно вредит китайской разведке — и еще называет других шпионами. Ответь, ответь — она только улыбнется, она сегодня любит весь мир, правда, моя дорогая?

— Я давно отрекся от шпионской работы, — объявил Тони. — Но тогда, у Юань Шикая, мы собрали неплохое досье на этого молодого человека. Он учился в японской военной академии — но у него был такой дружок по фамилии Чэнь, Чэнь Цимей. Тот втянул его в революцию, вот в эту компанию под названием Гоминьдан. И будущий террорист оставил японцам форму и кортик, или меч, что у них там, и, недоучившись, понесся в Китай. И начал свою славную карьеру, о начале которой я только что вам поведал. В пятнадцатом году — уже после дела с арсеналом — Чан устроил налет в Шанхае на губернатора, сначала взорвали бомбу, потом двое его молодцов начали палить из револьверов. Шестнадцать пуль в беднягу.

— Мой дорогой, они хотели навредить лично тебе!

— Я не сомневаюсь. И ведь навредили, как я уже рассказывал — я так и не стал в итоге советником императора. Потому что бунт в Шанхае был громкий, позиции будущего императора он подорвал немало. А дальше эта банда во главе с Чан Кайши, убив губернатора, захватила корабль, типа крейсера. Заставила канониров стрелять по городу, причем по жилым домам. Трехдюймовыми снарядами. Революционный праздник длился недолго, соседние корабли начали обстрел и попали в паровой котел крейсера. Тогда Чан с другом Чэнем сбежали на явочную квартиру. Туда нагрянула полиция. Герои перебежали в другой дом,' на авеню Жоффр. Но Чэнь не ушел, наши люди его все-таки застрелили, и гражданин Чан Кайши потерял друга. Жил после этого в шанхайском преступном мире, работая на некую Зеленую банду. Профессия его называлась — опасный человек.

— А что, интересный мужчина, вообще-то.

— Ты, мой ягненочек, так бы не говорила, прочитав несколько страничек его досье. В свободное от революции время он месяцами пропадал по женщинам и пьянкам, питая неутолимую страсть к тому и другому. Мерзейший характер, требовательный, никому не подчинялся, скандалил, впадал в припадки злобы и истерии. Однажды в ярости надел на голову куртизанке миску с супом, кипящим, между прочим. Если вы думаете, что она после этого осталась жива…

Я встала рывком и подошла к окну, выходящему на глухую стену синема, по этой стене растекался конус света от фонаря на проволоке. А слева — темная расщелина улицы, там шли нормальные, веселые люди. Я знала, что вот сейчас они увидят — что же, мой бог? Ну, журнал, конечно, еженедельное ревью событий, мультики о Микки-Маусе, новые песни от Парамаунта. Асам фильм… да, да, я помню — сегодня там «Бродвей», с Глен Трайон и Эвелин Брент. А с 5 мая пойдет комедия «Грампи» с замечательным Сирилом Модом. Менеджер «Колизеума» получил копию из Америки раньше Лондона. Сюжет — загадка исчезновения бриллиантов. А потом, через неделю, месяц, будет что-то с Кларой Боу, блондинистой бомбой Джин Хэрлоу, а то и с Гретой Гарбо.

Скрипка, кто играет на скрипке? А, это же балкон синема, за колоннадой, балкон этот обращен в противоположную от нас сторону, туда, где газолиновая станция. Сзади балкона открыта дверь в фойе — музыка вылетает оттуда на площадь, а в итоге — в окно Тони, как птица пометавшись между стен домов, над улицей, где мелькают головы в тюрбанах, шапочках-сонгкетах или просто без всего… А еще ковры рулонами, пенджаби на вешалках, рядом жарят бананы в раскаленном, кипящем масле… нет, нет, никакого масла, мы говорим о музыке, что это за музыка — из Мориса Шевалье? А, наконец я поняла: веселая порция хорошо знакомых «я люблю тебя». Вообще-то эту песню отлично делает Винсент Лопес и его оркестр, у него великолепный трубач, но можно и так — на скрипке с чем-то там еще. Лишь бы ударник не жалел палочек.

Ну, все, все, пора поворачиваться, мою спину они наблюдали уже достаточно.

Магда сзади меня тем временем продолжала свою линию защиты первого из китайцев:

— Тони, дорогой, а вот у тебя лежит журнал, и пока тебя не было, я листала его, бросала, снова листала… И тут про Чан Кайши написаны совсем другие вещи. Что он испытывает мало интереса к еде, постоянно скандалит по поводу того, что стол его слишком роскошен. Что маниакально внимателен к чистоте одежды. В основном ходит в военной форме. В его комнате нельзя переставить даже тушечницу или кисть. Много читает, все подряд, вплоть до астрономии. Утром и вечером обливается холодной водой, полчаса делает зарядку. И — внимание, Тони! — пьет только кипяченую воду, даже к чаю не притрагивается, ни вина, ни табака. Конечно, все равно своеобразный человек, но как-то не совпадает с твоим рассказом.

Тони терпеливо вздохнул.

— Это с ним произошло позже — он дал клятву не прикасаться к алкоголю, и вообще измениться, когда заразил молодую жену гонореей…

— Кого — эту первую невесту Китая, самую богатую женщину страны, в красивой белой кружевной накидке? Просто скотина!

— Да нет, что ты, раньше — то была еще Дженни, Дженни Чэнь, очень милая девушка. Мы все ее очень любили там, в Кантоне. И ей сочувствовали.

— Но ведь изменился же…

— Полковник Херберт, — повернулась я, наконец, от окна. — Позволите угадать, что произошло? Вы, потеряв работу в Пекине, поскольку советовать там оказалось некому, приехали в Кантон, советником к Сунь Ятсену. А ваш демон с волчьими зубами там уже работал. Но вы еще не были знакомы, ведь правда? По крайней мере он понятия не имел, кто вы такой и что про него знаете. И откуда же он догадался? Значит, вы сами… Ну, например, постепенно поняли, кто это, подошли к нему…

Мы все помолчали, Тони — чуть сокрушенно. Потом он улегся поудобнее на подушке.

— Уважаемая мадам де Соза, — сказал он, наконец. — Мое восхищение вашему острому уму. Но… Мы были советниками и охраной первого лица в этом мюзикле — доктора Суня. Нами руководил лично Двухпистолетный Коэн. Перед нами расступались. И чтобы я подходил к какому-то начальнику суневской военной школы, коим был в Кантоне этот самый Чан Кайши… Школы, которая вообще, кстати, управлялась фактически Коминтерном — там, кроме самого Чана, были сплошные красные, генерал Галин, он же товарищ Блюхер, Бородин, еще какие-то. К тому времени красные прямо из Москвы кишели у доктора Суня повсюду, они же давали ему деньги.

— Тони, ты ведь просил записать тебя в ячейку Коминтерна…

— Попроси отменить, мой муравьишка, я отринул коммунизм после некоторого размышления. Так вот, никто из наших на этого Чана и внимания не обращал — что вы, с ума, что ли, сошли? Кто такой Чан? Там была такая история: я сделал доктору Суню план экспедиции на север — на пароходиках и деревянных лодках, полка два, и все же своих целей эта операция достигла бы. Но она сорвалась, из-за того, что именно этому Чан Кайши было поручено выклянчить у реального хозяина города, генерала Чэнь Цзюньмина, кое-какое оружие. Чан потыкался к нему в приемную, отправил письмо, оно вернулось, испоганенное по полям генеральскими иероглифами: «выскочка, ревнивый, с противным характером. Тупой, эгоист, подстрекатель». Так сорвался мой план Северного похода.

— Тони, не увиливай, — заметила Магда, с каким-то странным удивлением рассматривавшая иллюстрированный журнал. — Амалия, как я заметила, очень редко ошибается. Ты сказал этому Чану, что давно собираешь на него досье с проказами его революционной юности? И чтобы он поэтому сейчас вел себя тихо? Да или нет?

— Может быть, и сказал, — после паузы признал Тони.

— Вот почему ты сбежал из Кантона в Шанхай, как только умер доктор Сунь, и как только оказалось, что в Кантоне Чан Кайши теперь главный в Гоминьдане. Правильно сделал, что сбежал. Так, зубы — волчьи зубы… Не понимаю… Очень импозантный мужчина, между прочим — ну, нижняя челюсть великовата. А какие ордена и аксельбанты…

— А что не понимать? Огромные, длинные передние верхние зубы как особая примета в нашем пекинском полицейском досье. Они еще и постоянно болели, что не улучшало его характер. И давали осложнения на глаза. Эти зубы забыть невозможно.

Магда подошла и выложила журнальный разворот передо мной.

Толпа восторженных лиц. Над ней возвышается гневно поднятый кулак в белой перчатке. Эполеты, аксельбанты и ордена. Закинутая голова в расшитой, видимо, золотом каскетке с козырьком, встопорщенные усики, и — широко открытый рот.

— Где волчьи зубы? — спросила меня Магда.

Я задумчиво повела пальцем вдоль идеально ровных, аккуратных, одинаковых зубов верхней челюсти рта, раскрытого в яростном крике.

— Магда, они не только не волчьи, — сказала я наконец. — Они… не настоящие.

Магда склонилась у меня над плечом, я уловила запах чисто вымытой кожи.

— Бедненький, ему же вырвали все зубы и вставили челюсть! — всплеснула, наконец, руками она. — Тони, ты отомщен.

Мы посмотрели на него одновременно — и увидели, что господин советник Хэ лежит на чистой подушке с закрытыми глазами и разглаженными складками у рта.

— Наконец-то, — вздохнула Магда. — Ну, хорошо, завтра он снова возьмется за работу — будет искать твоего поэта… Все к лучшему, моя дорогая. Все к лучшему.

— Так он не инвалид? — строго отнесся ко мне инспектор Робинс. — И что же вы хотели тогда от магистрата? Да он с гарантией подтвердил бы законность ареста, если бы вы его не опередили. Выдавал себя за больного, потом открыл стрельбу, потом… Потом нашелся его маузер, из которого сделано не два, а три выстрела! Для начала — более чем достаточно. Другое дело, что через неделю-другую, думаю, вашего друга мы бы все-таки освободили за недостатком улик. Хотя я бы с удовольствием подержал его подольше — чтобы настоящие убийцы успокоились бы и совершили еще пару ошибок. Они их и так наделали немало.

— Неделя-другая? У меня нет недели! — возмутилась я.

— Да, я это заметил. Отлично сработано, а главное — быстро… Но…

Тут открылась дверь, вошел Джереми, за ним — белобрысая и раскрасневшаяся Дебби (что она, черт ее возьми, делает в полицейском управлении на Блафф-роуд? Хотя — если ей скучно у нас, на Стоунер-роуд… Почему бы и не зайти к любимому мужу, вытащить его к городским лоткам на ланч.)

— Друзья, — воззвал к ним Робинс, грозно наклоняясь к столу, — я тут как раз рассказываю уважаемой владелице компании по беспроводной связи, что за время ее пребывания в городе Куала-Лумпуре особо опасная преступность здесь выросла чуть не вдвое. Джереми, как выглядит смертность в Федерированных Малайских Штатах за последний, 1930 год?

— Господин инспектор, мы только-только прибыли, — запротестовала Дебби. И опять проделала свой неповторимый маневр: прошла за сифоном с содовой мимо плеча Робинса, еле заметно прикоснувшись к этому плечу бедром. Так, так, дорогая Дебби, что бы это значило?

— Но статистику суб-инспектор Джереми мог бы изучить за час. Итак, расследований по поводу смертей только в ФМС было 800, из них 140 человек утонули, 130 — это самоубийства, 70 — задавлены упавшим деревом, 54 — погибли на дорогах, 36 — на шахтах, 26 — на железных дорогах, 20 — задраны дикими животными… И так далее. Но предумышленные убийства? Конечно, ювелир Картрайт убит в этом году. Но кроме этого здесь, в штате Селангор, я знаю, за всю мою карьеру, только четыре случая убийства европейцев. Включая дело начальника тюрьмы господина Фостера, который выехал как-то раз в город с женой и выпил несколько коктейлей различной крепости. По дороге домой они не согласились по ряду вопросов, Фостер вошел в дом и оставил жену на пороге. Та стала скандалить, это услышал господин Пул, надзиратель, попробовал помирить ссорившихся, Фостер открыл дверь и застрелил обоих, затем выстрелил в себя. Но выжил, был судим и приговорен к смерти, а господин губернатор смягчил наказание до пожизненного заключения. Еще убили менеджера оловянных разработок, за это осудили европейскую женщину, но совет штата ее освободил. А, ну да, все-таки было еще два случая, недавних, когда европейские хозяева были убиты домашними слугами. А все прочее… Запоминайте, Джереми: здесь, на Востоке, китайцы убивают из-за денег, тамилы — из-за алкоголя, малайцы — из-за женщин. И кстати, Джереми — а где же отчет по поводу вчерашней стрельбы? С точным списком тех, кто был в баре и танцевальной зале?

Мы с Робинсом остались вдвоем. Он мрачно задвинул животом ящик стола и откинулся на спинку стула:

— Отчет, конечно, придется переписывать. Ни черта не умеет. Мы избавили улицы Лондона от совершенно бездарного охранителя общественного спокойствия. Там он никогда в жизни не поднялся бы до суб-инспектора, так и вытаскивал бы пьяных из пабов. А здесь — свое бунгало, темнокожие слуги… Местный констебль при тебе не должен курить без разрешения, и так далее. Извините, госпожа де Соза… Да. Ну и время мы переживаем: только дай в Англию запрос, что нужны полицейские, придет пять дюжин аппликаций, кто угодно, без опыта, хоть официанты, любого возраста. Единственное, к чему там относятся еще пока серьезно — это к сертификату врача о том, что человек пригоден для работы в тропиках. Ну, что теперь расстраиваться. После сезона дождей — вы удивитесь — и этот парень будет нормально работать.

Я прислушалась — кругом было тихо, только с первого этажа раздавался какой-то лязг металла, там, кажется, была оружейная мастерская. Полицейское депо на вид похоже на ипподром или школу, те же два длинных этажа, закругляющиеся вокруг вытоптанного паданга. Коридора внутри здания нет — его заменяет длинная галерея, выходящая на свежий воздух, с видом на паданг. Здание новое, но уже пахнет ремнями, униформой, плохим табаком и металлом — прекрасный запах вообще-то, он успокаивает, подсказывая, что в городе есть кому за тебя заступиться.

— Вы говорите, инспектор, что вытащили бы Тони и без меня, — взялась я за дело. — Значит, есть улики против кого-то другого?

— Нет, — сказал он. — Никаких. Между нами — нет даже подозрений. Есть некие показания участников этой истории, и еще — логика. Посмотрите на все действия вашего друга. Допустим, он застрелил по каким-то непонятным причинам своего приятеля и собутыльника Таунсенда. Выстрел, как вы помните, слышен был всем, кто находился внизу. Что за идея — стрелять, когда в отеле толпа народа? А дальше ваш Тони зачем-то покатился на инвалидном кресле на балюстраду над баром, там решил открыть всему миру, что он не инвалид, отправил это кресло по ступеням в стоявших внизу китайцев и начал их разоружать — поскольку они именно в тот момент, представьте себе, стояли там с оружием наготове и пугали всех нас. Кстати, действовал ваш друг довольно грамотно, это чистая случайность, что в него попала пуля. Но откуда он знал, что в эту самую секунду надо ехать к бару с маузером наперевес? Откуда он знал, что как только он — предположим — стреляет в своего друга, тут все китайцы вдруг берут на мушку собравшихся?

— Отлично, — сказала я.

— Но тут еще наша всеобщая любимица госпожа Ван Хален открыла стрельбу — из притащенного ею заранее на эстраду, в футляре от саксофона, здоровенного ковбойского револьвера. Вообще, эта американская пара знает толк в оружии, из которого можно уложить буйвола. Попробуйте удержать маузер — нужна очень сильная рука. Так вот, я склонен верить их объяснениям насчет того, что госпожа Ван Хален вышла из комнаты, готовясь идти играть, увидела оружие под пиджаками этих китайцев, вернулась на секунду, договорилась со своим компаньоном Тони, что в случае чего подаст ему сигнал, и тогда ему надо срочно катиться… иди бежать… на помощь. Здесь все логично. Убийство же Таунсенда в эту логику никак не вписывается.

— Боже мой, как же я выпустила это из вида? Вы сказали — сигнал. Какой сигнал?

— Азбукой Морзе, представьте себе. SOS. Па-па-па, па-па-па на саксофоне. Не спросил, кто из них это придумал, но пара в целом замечательная. Так вот, их поведение логично.

— А как насчет логики поведения китайцев? — поинтересовалась я вместо этого.

— Вот-вот-вот, — инспектор Робинс достал из кармана портсигар, вытащил оттуда «Плейере» с пробковым фильтром и предложил мне (я отказалась). — Вы же более местный человек, чем даже я. Вы знаете, что такое китайцы, какое оружие они предпочитают. Зачем они притащились в бар с огнестрельным оружием, которым здесь, в колониях, практически никогда не пользуются? Пистолет — оружие европейца. Китайцам хватает кулаков, мозолистых ног и дубинок, ну — ножей. Далее, госпожа де Соза: зачем без всякой команды они поголовно вытащили свои револьверы, услышав какой-то выстрел наверху, который явно не имел к ним никакого отношения?

— У них был страшно глупый вид во время перестрелки, — припомнила я.

— Конечно! Потому что они не понимали, что и зачем делают, зато чувствовали, что кончится это для них плохо. И сейчас не понимают, что же произошло.

— А, так они же сидят у вас в Пуду, — вспомнила я. — И все уже рассказали, да?

— Очень короткий был рассказ, — пожал плечами Робинс. — Они получили приказ. От Вонга, естественно. Прийти в бар с оружием и охранять его, а если услышат выстрел — взять всех в баре на мушку и держать, но никого не убивать.

— Что я слышу? Если услышат выстрел? Какой выстрел?

Робинс молчал и смотрел на меня загадочно, если не сказать — торжествующе.

— Заранее подготовленное, предумышленное убийство, — сказала я, наконец.

Робинс весело кивнул.

— Так, минуточку, — продолжила я. — А ведь кто-то планировал в этот вечер нечто иное. Отлов Вонга. И это значит…

— Ах, как же с вами приятно работать, госпожа де Соза, — со вкусом сказал Робинс.

— Вонг знал, что ему готовят арест, и вооружил своих людей? Ах, нет, тогда бы он вообще не пришел. Кто-то другой знал, но… но использовал ситуацию для… для убийства Таунсенда. Перехватил вашу операцию. Но, инспектор — значит, это некто, работающий в полиции!

— Ну, это довольно много людей, — заметил Робинс. — Долго вычислять. Но давайте посмотрим на маузер. Вот эта история очень четко показывает, как планировали убийство. Калибр. Ну?

— Ах, дело убитого ювелира Картрайта, — вспомнила я. — Второй револьвер того же калибра, выстрел из кустов. Вонг. Или — наоборот, кто-то, знакомый с делом Картрайта. Что? Второй револьвер? Таунсенд был, значит, убит из маузера, да? Но это значит, что Тони заранее был предназначен… А почему?

Робинс снова с удовольствием замолчал. Потом, сжалившись, вздохнул.

— А по двум возможным причинам. Первая — что это идеальный, если не единственный подозреваемый. Они все время общались, ваш Тони знал, что Таунсенд часто отсыпался после этого общения наверху, недалеко от комнаты самого Тони. Там сейчас нет других постоянных постояльцев, только ваша частная армия из двух человек. Прочие приезжают на ночь, на две, это не подходит. Привычки же Тони было легко изучить, порыться в его комнате, пока он на ужине внизу. Заранее найти пистолет того же калибра — точно так, как это было сделано с Картрайтом. А вторая причина… может быть, не только Тони, а вся ваша троица кому-то мешает, как вы считаете? Я имею в виду — включая вас?

Так. С этого момента моя жизнь окончательно становилась интересной. То есть задолго до стрельбы в баре кто-то, значит, заинтересовался Магдой, Тони и мной, и…

Я постучала пальцами по его столу — потертому, с отколовшимися углами, зато очень прочному.

— А кому мешал глава местного спецотдела, которому оставалось меньше недели до парохода?

— Отличный вопрос. Ну, вот уж здесь я явно бессилен что-то сказать, — развел руками инспектор Робинс. — Это может звучать неделикатно, но боюсь, что это ваше дело, госпожа де Соза. Мне тут никто не сообщит массу интересных фактов, которые касаются только вас и ваших секретных коллег. А вы, если способны открывать двери тюрьмы в рекордные сроки… Официально дело взял на себя один очень быстрый молодой человек. Который, как я говорил, уже приехал сюда менять Таунсенда.

— Ах, вот кто арестовал Тони.

— Не спросив меня и вообще кого бы то ни было. Ну, в следующий раз приобретет полезную привычку думать.

— А как его зовут?

— Зовут его «господин библиотекарь», поскольку он зачем-то постоянно таскает книгу-другую под мышкой, стараясь иметь мирный вид. Имя — Эмерсон, и странно, что вы его не знаете.

— Как это не знаю? — мужественно удивилась я. — Но в глаза его никогда не видела. Эмерсон? Действительно хорош, как говорят.

— Вам, обитателям мира теней, виднее. Ну, а мое дело — помогать Эмерсону, то есть заново спланировать арест Вонга. Он становится важной фигурой. На нем подозрения в двух умных убийствах европейцев, но никаких улик — в общем, работа у меня есть.

— Маузер, — сказала я. — Второй маузер. Его можно найти?

— Ну, это будет нелегко. На месте убийцы я утопил бы его в речке, до которой минут десять пешком. И еще успел бы вернуться к очередному танцу.

Тут я мысленно представила себе коридор второго этажа «Колизеума», даже два параллельных коридора… В конце их виднеется просвет — и оттуда вниз, на тротуар, ведет винтовая лестница, заключенная в нечто вроде бетонного стакана. Типичное для китайского дома сооружение. А дальше человек оказывается на задворках отеля, возле мусорных баков и заднего хода в кухню, но там же — довольно темные задворки синема…

— Его никто не видел? — поинтересовалась на всякий случай я.

— Как раз видел, — отрешенно сказал Робинс. — Невысокий молодой человек в шлеме-топи. Скрывающем лицо. Усики. Европеец. Но надо учесть, что видел его малайский уборщик синема, для которого все европейцы на одно лицо. И поскольку этот малаец на часы не смотрел, то строго говоря вообще непонятно, когда этот загадочный молодой человек спустился по задней лестнице вниз — за час до убийства, или после. И был ли он вообще. Так или иначе — прощай, маузер.

Маузер, задумалась я. Не то чтобы я хоть что-то понимала в огнестрельном оружии, но хорошо знала, что в данном случае речь о предмете угрожающих размеров, и вообще чем-то необычном.

— Наша команда появилась здесь восемь дней назад, — сказала я. — Вы ищете человека, который продал Вонгу — или некоему европейцу — маузер буквально три-четыре дня назад, ведь так?

— Если я в очередной раз выражу вам свой восторг, вы сочтете меня однообразным, — вздохнул Робинс. — Ищем по всем Федерированным, так же как и Нефедерированным Малайским Штатам, то есть даже в Тренгану. И, само собой, во всех трех городах Стрейтс-Сеттлментс. Из последних я возлагаю особые надежды не на ваш Пенанг, или Сингапур, а на родную для Вонга Малакку. Потому что понятно, как использовали Вонга и зачем: купить нелегально маузер — это по его части. Маузер, кстати, это нечто вроде белого слона в наших краях. Вы знаете, что это вообще уже не пистолет, а нечто вроде винтовки?

Тут Робинс быстро, шурша карандашом по бумаге, набросал для меня странную конструкцию. Оказывается, у этого пистолета, с очень длинным тонким стволом, есть деревянная кобура. Которая под странным косым углом присоединяется к круглой рукоятке, и получается, действительно, нечто вроде небольшого карабина.

— Дальность стрельбы — тысяча ярдов, — с уважением пояснил Робинс. — Где вы видели такие пистолеты? Это уже нечто иное. А на сто ярдов бьет без промаха, и пуля пробивает шесть дюймовых досок. Констебли опрашивают сейчас охотников, любителей экзотики… Кому-то очень хотелось подставить вашего друга, майора. Представляю, как Вонг ругался, ища такой же пистолет по всей колонии. Заметим, люди, которые пользуются этими монстрами, могут забыть о том, чтобы прятать их в кармане пиджака. Не бандитское оружие, это точно.

— Калибр? — спросила я голосом опытного в военном деле человека.

— Никаких радостей в этом плане. Бутылкообразный патрон, так и называется «патрон Маузер». Калибр 7,63. То есть из другого оружия такую дырку не сделать. Ну, самое близкое — «патрон Борхардт», это 7,65, и такого в наших краях уж точно не найти. Есть полицейский маузер двадцатого года, он небольшой, но это еще большая здесь редкость.

Последовала пауза. Оставалось выяснить совсем немного.

— Три выстрела, — сказала я. — Гильзы.

— Две гильзы, — скучным голосом отвечал Робинс. — Там, где ваш друг дырявил пол перед ногами китайцев. То есть на балконе. Третьей, в комнате Таунсенда, нет, что неудивительно — кто-то схватил гильзу и сунул в карман. Но — вы еще не поняли, что этот грамотный человек допустил большую ошибку? Ах, простите, вы же не знаете всю историю. Позвольте испортить вам аппетит?

Робинс оттолкнул кресло, прошел, сотрясая доски пола, к мощному железному шкафу в углу. Загремел ключами, достал из-за толстой двери большой манильский конверт, весь в жирных пятнах. Осторожно поднес его к моему носу.

Не каждый раз удается нюхать явно протухшее карри — обычно этот запах является прохожему свежим, мощным, щекочущим ноздри, заставляющим бросить все и сделать три шага в маленький индийский мир за тканевой занавеской.

— История вот какая, — с удовольствием повествовал инспектор, двумя руками возвращая конверт обратно, с глухим металлическим звуком. — Да, сегодня я отдаю эту штуку оружейникам, пусть чистят, больше тут ничего уже не сделаешь, хватит антисанитарии. Итак, карри. После которого можно забыть о дактилоскопии. Вы слышали, что пистолет у вашего друга сразу после перестрелки исчез?

— Я уже тогда поняла, что у дела будет продолжение.

— Могло и не быть. Пистолет лежал рукояткой и магазином в блюде с карри, под крышкой, под дверями у вашего майора Херберта. В пятнадцати ярдах от того места, где майор упал, получив свою пулю. Ну, а ночью блюдо оказалось на кухне, там люди страшно испугались, и первой их мыслью было — выкинуть эту страшную штуку в мусорный бак. Обошлось все же.

— Пятнадцать ярдов? — изумилась я. — Да зачем же…

Робинс смеялся, показывая отличные, чуть желтоватые зубы.

— Я же сказал, кто-то умный оказался вдруг очень глупым. Испортил всю картину. Переволновался. Ошибся. Хотя на самом деле испортил убийце всю картину ваш майор. Ну-ка, представьте: как должно было протекать убийство, если бы все шло по плану? Кто-то на втором этаже попросту пускает пулю в голову спящему человеку, когда все — что заранее было известно — спустились вниз, на танцы. Ну, все, кроме инвалида Тони — убийца ведь не знал, что он умеет бегать. И вот убийца бежит к задней лестнице. Тем временем китайцы Вонга должны вытащить оружие и направить на собравшихся — среди которых, напомню, было полдюжины наших, из полиции. Зачем они это должны были сделать? Да попросту чтобы дать убийце уйти, затеряться в толпе, выкинуть громадный маузер, унести его к реке. Вонга все видят, он ни при чем. Неясный момент — как наш неизвестный злодей собирался распутать эту ситуацию, насчет того, что Вонга мы собирались арестовать, а он так много теперь знает. Очень, очень интересный вопрос. Кстати, констебля, стоявшего на улице, мы оштрафовали — что это такое, слышит стрельбу, и забывает все инструкции!

— Итак, инспектор, минуты две мы все сидели бы, не шевелясь…

— А потом китайцы бы спрятали свои револьверы, извинились — ну, пошли бы в тюрьму, но ненадолго. Им было заплачено, Вонгом. Он сам, наверное, получил очень хорошие деньги. А мы все поднялись бы наверх, нашли бы тело Таунсенда — и живого майора Херберта, с маузером, где не было бы — к его изумлению — одного патрона. Ведь все китайцы в один голос дают показания, что никакой дополнительной стрельбы не ожидалось. Все счастливы. И тут!

Робинс поднял тонкие брови и театрально развел руками.

— Стрельба с балкона. Стрельба с эстрады. Инвалид, который не инвалид. Полный хаос. Это-то ведь никем не планировалось! Непонятно, что теперь делать. И кто-то — нервы сдают — совершает глупость. Утаскивает у вашего Тони из-под бока его собственный маузер, засовывает его под крышку блюда с карри. Глупо, но в переполохе и не такое бывает. Хотя… кто знает. Может, и не совсем глупо.

Я зажмурилась: теперь мне казалось, что я вижу эту руку, берущую маузер, поднимающую его с пола — и тут пистолет уходит из моего поля зрения. Все были заняты раной Тони, там была целая толпа народа… Или это уже — мое воображение?

— Три выстрела, — повторила я. — Может быть, пистолет взяли для того, чтобы быстро вытащить из него один целый патрон? А потом уже невозможно было положить его на место незаметно?

— Очень возможно. Но в этом случае убийца не знал одной особенности маузеров, — кивнул Робинс и наклонился над своим чертежом маузера с карандашом в руке, как фельдмаршал Гинденбург. — Это вам не револьвер. Слабое место маузера — что его нельзя быстро перезарядить. Вот тут надо снять крышку магазина, достать обойму, вытащить патрон, вставить обойму на место… Кстати, у маузеров есть второй магазин, если его присоединить — он становится двадцатизарядным, впечатляет, да? Но у вашего друга был обычный магазин, на десять патронов. Из которых в момент изъятия оружия на месте было всего семь.

Мы помолчали.

— Но это слабая улика, — сказал, наконец, Робинс. — Ваш друг мог забыть вставить один патрон в обойму. Правда, в тюрьме он честно сказал, что их там было десять. Но с хорошим адвокатом можно вспомнить, что все-таки девять. Что произошло на самом деле? Вы согласны, что речь о тщательно подготовленном преступлении. Ну, а разве трудно вытащить у вашего Тони один патрон из обоймы заранее? И вот, как я сказал, у него находят маузер без одного заряда… Ну, пусть с чистым стволом. Но если учесть, что все равно в коридоре их в момент убийства должно было быть только двое… Напоил — как всегда, убил, почистил ствол, обойму зарядить не успел — что-то в таком роде.

— А зачем тогда тащить пистолет к блюду? — мрачно поинтересовалась я.

— Нервы, — развел руками Робинс. — Или еще что-то случилось не так. Что-то с отпечатками пальцев. Схватил, не подумав. Вспомнил про дактилоскопию. Понес топить пистолет в соусе.

Я сжала губы. Чтобы случайно не сказать вслух то, что меня беспокоило уже два дня.

Точнее, не что, а кто.

Двухпистолетный Коэн. Человеке двумя маузерами на поясе, который несколько лет — сколько, в точности? — был командиром военного советника Энтони Дж. Херберта-младшего там, в Кантоне.

КОГДА МЫ БЫЛИ УДИВИТЕЛЬНЫМИ

Я не могу понять этот город, говорила я себе, проезжая по таким знакомым на вид улицам (черепица и ставни наверху, запахи аптеки, лука, соевого соуса и керосина у тротуара). Зачем он здесь, этот Куала-Лумпур? Кто взял квартал (и еще квартал, и еще улицу) осторожными пальцами и перенес его из моего Джорджатуна, или из Сингапура — сюда, в джунгли? Что это за странная улица, кончающаяся ничем — раз, и вот поросший зеленью холм, широкие листья, лианы, цветы, комары, тишина? Почему по ту сторону холма начинается новая улица, и это тоже Куала-Лумпур? Что за дворцы с колоннами вдруг вырастают вдоль дороги?

Как разобраться, где Куала-Лумпур кончается совсем и превращается в деревню, если по всем улицам рикши здесь катят наравне с бычьими повозками?

Где я провожу ночи — в деревне, городе или в чем-то среднем и непонятном?

И вот после долгого жаркого апреля и таких же первых дней мая недоумение, наконец, кончилось.

Я проснулась от счастья. Мокрый шепот за бамбуковыми жалюзи, свежий и влажный воздух джунглей. Джунгли в этом городе, оказывается, ждали только дождя, чтобы напомнить городу, что он на самом деле такое: мириады цветов, мокрая земля, сверчки и лягушачьи вопли.

Шепот А-Нин в дверях: мем спи-и-ит? Голоса китайцев там, слева, у хозяйственного домика. Оттуда скоро понесут для меня под дождем вкусный завтрак.

За окном мокрые, тяжелые от капель цветы. Странные слова: иксора, эуфорбия, везде кусты белых и лиловых бугенвилей. Лотос — это нимфея мексикана, повторяю я, шлепая в халате к другому окну, бамбук — это бамбуза, их в саду нет. А за этим окном, среди капель и шепота, ибискус: лакированные вымытые листья и дерзкий пестик среди алой юбочки.

На каменной дорожке у входа дождь звучит на тон выше. Никто и никуда сегодня не поедет, это бессмысленно. Мокрый человек никому там, в городе, не нужен.

И это ведь не сезон дождей, когда такое происходит каждый день, а иногда все время без перерыва. Это просто дождь. Не тайфун, как в Гонконге или на Филиппинах. Если бы то был он — о, тогда уходят звуки, остается лишь мощный ровный шум, как шуршание шин по шоссе. Уходят и краски, мир вокруг исчезает, его будто задергивают полотнами серой марли, одна занавесь за другой, все ближе к тебе. И вот уже видны только бешено раскачивающиеся пальмы под самым окном на фоне жемчужно-серой занавеси. И больше в мире ничего нет, только эти пять пальм и шумящая вода с неба.

Зачем нужно мое кабаре у Эспланады в Джорджтауне? Вот вам бесконечно захватывающий, щедрый спектакль — пахнущий травами и листьями мокрый мир, в потоках воды, падающей с неба, среди облаков и туманов, бредущих среди зеленых холмов как стада белых слонов.

— Кофе, — говорю я А-Нин, — и омлет. Омлет — это «оу».

И показываю рукой: вилка крутится, как пропеллер аэроплана, взбивая яйца.

— А-ха, — удовлетворенно говорит она, и приносит через десять минут от повара серебряный кофейник, и на небольшом блюде под крышкой невесомое чудо, на разрезе — с оттенком желтизны, как масло, на вкус — как сливки. Я беру первый кусочек в рот и удивленно поднимаю брови.

Сейчас я просижу полдня — нет, целый день — дома. И не буду думать ни о чем, и особенно о маузерах, патронах и людях, которые здесь знают всех и все достаточно хорошо, чтобы покупать лучшего в колонии убийцу и разрабатывать с ним целую операцию по устранению двух людей сразу. Или даже — четырех, включая всю мою компанию. И еще имеют для этого достаточно денег.

Не буду думать о том, зачем мне хотят помешать — кто-то знает, что я ищу здесь китайского поэта-шпиона? Или ничего такого не знает, а просто ошибается, думая, что я занята чем-то другим, опасным для него?

Потом. Все потом.

У меня не было ни одного дождя с Элистером. Если бы мы провели день в постели, слушая дождь, что-то у нас пошло бы по-другому.

Что чувствуют звери, утыкаясь друг другу но сами в мокрые свалявшиеся шкуры? Кажется, я знаю это. У нас не было дождя, но какие-то доли мгновения — носом в теплую кожу — они были. Год и восемь месяцев назад, на острове Пенанг, на пляже Танджун Бунга. Когда мы были друг для друга самыми удивительными существами в мире.

Где он, помогла ли я сделать его жизнь лучше? Сохранил ли он белый — ну, с прозеленью — домик в Калькутте, пришла ли к нему тихая, передающаяся трепетным шепотом в клубах слава великого шпиона? Или — не получилось ничего великого, просто жизнь, такая, как у меня?

Любовь — если даже просто улыбаешься ребенку — как эта вода с неба. Она может потом подниматься невидимым туманом среди листьев и лиан, становиться облаками, дождем, рекой, морем, неважно. Важно, что она остается в нашем мире навсегда.

— Тони, я тут размышляла, — говорит Магда в один из своих задумчивых моментов, — может ли девушка в моем положении сделать, как кое-кто выражается, нескромное предложение ветерану китайских войн? Я вдруг как-то застеснялась того, что мы регулярно соединяемся в грехе. Хотя, кстати, могли бы это делать еще регулярнее. Что же касается греха, ты, собственно, бываешь ли в церкви? А если бываешь — то зачем? И, главное, в которой?

Тони, совсем в этот момент не похожий на полковника или даже майора, в ответ страшно смущается (потом выясняется, что в Америке он был женат, отчего и сбежал в Китай, а сейчас не знает, разведен он или нет — все-таки прошло почти двадцать лет). И Тони начинает нести всяческий, по обыкновению, неостановимый бред, предлагая Магде заключить с ним брак по китайскому обычаю.

Который и описывает с большим удовольствием.

Свадьба настоящих, традиционных китайцев — не в белой вуали, а вся красная: невеста в красном платье и в красном паланкине переезжает в дом жениха с лицом, закрытым красной вуалью. Губы ее — в красной помаде (тут Магда немедленно начинает смотреться в зеркало и делать самокритичные замечания).

Далее же, со вкусом продолжает Тони, по прибытии в дом девушке положено причитать и называть мужа «волосатым насекомым», «алчным, ленивым, курящим табак псом». (Тони демонстративно зажигает сигаретку и выпускает дым к потолку.)

У дома жениха тем временем устраивают фейерверк с целью распугать к чертям всех злых духов, жених и невеста отвешивают поклоны во все стороны, духам Неба и Земли, Солнца и Луны, стихиям, духам своих предков, государю («не буду кланяться духу президента Хувера или Кулиджа, даже если они сдохнут», уверенно говорит Магда).

Наконец, продолжает Тони, жених и невеста кланяются друг другу. Все. Свадьба как таковая завершена. Пир, впрочем, продолжается два дня, на него приходит вся деревня. Новобрачным при этом дарят деньги, так что все остаются при своих.

Но то — вся деревня, а что касается самих жениха и невесты, то после церемонии распорядитель свадьбы должен ввести в их брачные покои друзей, которые начинают непристойно шутить и петь соответствующие куплеты. Муж должен заплатить им выкуп, иначе они не уйдут. А потом — утром — предъявить свекрови запачканные кровью простыни.

— Тони, черт тебя возьми, тебе не кажется, что последнее жестоко по отношению к бедной девушке? Я уж не спрашиваю, откуда мы возьмем свекровь — может, ты должен будешь предъявить эти простыни Амалии?

Тони резко воздевает палец вверх, в знак того, что его посещает мысль. И предлагает сделать свадьбу чем-то высоко духовным («а физически наши тела и так слиты в нескончаемом экстазе»).

— Слышала ли ты об уникальном обычае — свадьбе духов? — вопрошает он. — Конечно, нет, мой бурундучок, она ведь и в самом Китае считается чем-то немыслимым, об этой церемонии рассказывают шепотом. Потому что проделывают ее волшебники-даосы только, представь себе, в Сингапуре. И туда — я бы сказал, почти сюда — едут китайцы со средствами и без таковых если не со всего Китая (на севере о свадьбе духов и не слышали), то из пары-тройки южных провинций.

Если я поняла Тони правильно, то обычно поженить духов рекомендует местный даос в случае крупных неприятностей. Типа, например, необъяснимой болезни кого-то в семье. Которая происходит оттого, что невеста умерла, не дожив до свадьбы, и теперь дух ее требует любви и насылает болезни на невинных людей. Сына той семьи, которую преследует дух невесты, можно женить на этом духе без особых последствий для его семейного положения — и вообще китаец может брать себе неопределенное число жен, замечает тут Тони, со значением поглядывая на Магду.

Но были и иные ситуации — когда женили двух духов давно умерших людей. Опять же чтобы успокоить их. А еще даосы проводят свой ритуал, когда кому-то в семье является во сне усопший родственник и говорит: хочу жениться на девице Сяо из деревни такой-то. Тут, как я понимала, начиналась долгая история. Сначала надо было найти девицу Сяо — если она, и деревня, вообще существовали. Потом ее требовалось уговорить, и не бесплатно. А чаще всего таким путем семья пополнялась новой родственницей, которую положено было, конечно, кормить, но она при этом делала массу полезной работы по дому. И не выходила никогда замуж — хотя что в этом удивительного, если в Сингапуре и сегодня существует и процветает клан женщин «самсуй», которые работают без устали и также дают обет безбрачия?

А вот о браке между духами двух живых людей, продолжал Тони, и шепотом-то боятся говорить. Это очень тонкое и сложное дело, подвластное только настоящим даосским волшебникам. Считается, что в этом случае, если инициатор — жених, то невеста живет очень, очень долго, и вообще происходит множество отличных штук. Но со всеми и каждым такого не проделывают, а то все было бы слишком просто. «Я давно размышлял насчет того, чтобы отправиться в Сингапур и разобраться в этой истории, — замечал Тони, — но как-то был отвлечен другими делами и сложностями со здоровьем».

После чего эта пара продолжала говорить о любви духовной, и не только, причем без конца, если только их кто-нибудь не прерывал самым невежливым образом.

Пусть я буду когда-нибудь такой, как Магда, но тогда пусть у меня будет мужчина — да нет, давайте скажем это прямо, Элистер Макларен. Я не против, если он станет таким, как Тони — с сединой в волосах, и даже отрастит бородку, будет так же потирать руки, сухо посмеиваться и называть меня своим бурундучком.

Между мной и Элистером — Бенгальский залив, волны цвета крокодиловой шкуры.

Море. Вот теперь я поняла, наконец, все.

Этот город, этот Куала-Лумпур, никогда не станет моим, он не настоящий, он вообще не существует, потому что здесь нет моря. Куала-Лумпур так и будет цепляться за холмы и долину двух рек, этими бессмысленными пятнами красноватой черепицы, и напрасно мечтать о том, чтобы оказаться у берега. Чтобы увидеть море и вздохнуть — мир тогда снова обретет очертания. В этом мире будут деревья блумеа, где над лижущимся прибоем сидят обезьяны среди жестких толстых листьев. И казуарины, с невесомыми мягкими кисточками игл, деревья отдыха на закате.

Когда мы с Элистером лежали на песке, я хотела показать ему, что произойдет с приходом отлива. Но не успела, как и многое другое. Тогда откроется еще смоченный водой, будто лаком, песок цвета кофе, со светло-сереющими горбами, между которыми морская вода проделала ручьи обратно к морю. И если не топать, то одновременно в нескольких местах песок начнет оживать, в нем откроются крошечные кратеры. На дне каждого сидит по песчаному крабику, катающему шарики из песка. А когда у каждой такой норки, через минуту — другую, возникнет маленький бруствер из шариков, крабики выползают на поверхность и начинают перебегать в гости друг к другу. Одни несутся по песку невесомыми, почти невидимыми тенями, как хлопья пепла, другие, побольше, уже похожи на самих себя, машут клешнями и поводят глазами на палочках. Топни ногой — все это суетливое царство попрячется. Замри минут на пять — и беготня серых теней по песку возобновится.

А потом сюда снова придет теплая вода, по которой к здешним беретам шли корабли моих предков, скрипя деревянными боками. И у каждого рулевой штурвал был неотличим от мандалы, буддийского колеса фортуны.

Я теперь живу в новом доме, на берегу моря, иногда заходя в свой старый — или настоящий? — дом со стеклянным шаром на крыше, он всего в трех-четырех сотнях шагов. Наверное, я не отдам его никому и никогда. Но что делать, новая жизнь требует больше места, она ведь меняется. Она очень хороша, она мне нравится.

Я пошла к тяжелому черному телефону и набрала номер нового дома, долго говорила с Мартиной, в Куала-Лумпуре я делаю это каждый день. И уже была готова положить трубку.

Пока до меня не дошел смысл ее только что сказанных слов.

__ Что значит — следят? Что значит — охраняют? Раджиндера ко мне.

Раджиндер Сингх, стерегущий мой дом вместе с еще четырьмя сикхами (настоящими — ростом выше меня на полторы головы, в тюрбанах, под которые зачесываются длинные волосы и бороды), успокоил меня: он говорил с теми людьми, они не подходят близко к дому, это тоже сикхи, они ему знакомы.

Получалось, что днем и ночью несколько ветеранов полиции Джорджтауна на очень отдаленном расстоянии, посменно, присматривают за моим домом, образуя вокруг него как бы второе кольцо охраны. И происходит это уже больше недели.

Я начала неуверенно улыбаться.

ФРАНЦУЗСКИЕ БУЛКИ ИЗ САЙГОНА

Петалин-стрит, сердце китайских кварталов, кончается перекрестком с Хай-стрит, и называется этот перекресток Монте-Карло — игорные притоны, девочки, надзирающие над теми и другими люди из тайных сообществ, пуллеры рикш, не желающие смириться с тем, что люди ходят иногда пешком…

Я ворвалась в Монте-Карло не пешком, а распугивая мирных китайцев. Рев мотора, черный газолиновый бак, как брюшко громадного насекомого, сверкание загадочных трубок и гармошек металла, черные очки на носу мотористки с широко расставленными руками, в общем — ужас. Поворот в положении полулежа, медленно, со вкусом, на ускорении — как учили у Бока. Кажется, в такие моменты я высовываю и чуть прикусываю язык.

— Хорошо воскресенье начинается, — сказал встречавший меня инспектор Робинс.

Труп бандита Вонга обнаружили под утро водитель и команда грузовика-«форда», обычно собиравшего в это время то, что китайцы деликатно называют «ночной землей». Господа ассенизаторы, возможно, и не трогали бы лежавшего на задней аллее прилично одетого упитанного господина — в Монте-Карло нетрезвые личности случаются часто, но он мешал им забрать некий сосуд с той самой «ночной землей», чуть не обнимая его. Вонга попытались оттащить, а потом разбудили хозяев дома, и дальше долго шла ругань — чей покойник, в смысле кому вызывать полицию.

Инспектор Робинс держался со мной несколько скованно, для чего были определенные причины. Но извиняться за ранний звонок не стал — «я же знаю, что вы местная жительница и наверняка просыпаетесь рано».

Я не стала его разуверять.

— Не жду от вас, что вы своим острым взглядом найдете ключевую улику, — сказал он, поднимаясь от простертой на земле толстой фигуры в грязном бледно-голубом костюме. — Потому что улик вообще никаких. Бумажника нет, кольца, часов и так далее — тоже. Ну, это понятно. На всякий случай ограбили — вдруг мы подумаем, что дело только в этом. Загадочных обрывков бумажки с письменами на экзотических языках тоже нет. Или зажатой в руке запонки с инициалами. Так что я мог бы вас и не беспокоить. Но кто знает, вдруг что-то здесь вам может показаться интересным.

Я смотрела на черно-багровое пятно на спине Вонга, окруженное коричневатой каймой. Оно казалось ненастоящим, просто испорченный костюм на упавшем манекене.

— Револьвер? — спросила я.

— Вот именно. Не очень китайское преступление, и явно не ограбление, правда? Жирная точка — если вы позволите мне такую шутку — в редком для наших краев деле со стрельбой.

— Звук выстрела?

— У меня для этого есть китайские констебли, сейчас они закончат опрос, но они, знаете, тоже живут в каких-то китайских кварталах, входят в какие-то клановые ассоциации, так что надежды мало. Тут никто ничего подобного не слышит. Особенно если труп привезли сюда и сгрузили в задней аллее. А я думаю, так и было. Крови нет. Характерные следы в грязи вот здесь — как будто его тащили ногами по земле. Посмотрите, одного ботинка нет, для полной ясности картины. Ну, и это второй дом от прохода с улицы на задворки, то есть завезли тело за угол и сгрузили в первом же темном месте. Отпечатков шин с характерной и уникальной заплатой тоже нет. Все истоптано до безобразия.

— Не буду вас поздравлять.

— Да уж, не стоит. И, честно говоря, я и не сомневался, что этим все кончится. Вонг был единственный, кто знал организатора убийства Таунсенда. Ну, или сообщника. Так что сразу два расследования, можно сказать, в глухом тупике. То, и это заодно. Хотя делать вид, что мы работаем, какое-то время еще придется. Хотя работы этой у нас…

— Кстати, — вспомнила я. — А как там с пропавшим доктором? И загадочной незнакомкой, с которой он хотел уплыть в океаны?

— А как ни странно — незнакомка была, — кивнул Робинс. — Ее, оказывается, видели прямо в бунгало доктора, незадолго до того, как его начали искать. Садовник видел, издалека. То ли доктор тогда еще был в городе, то ли нет — не разберешь. Садовник не следит за датами, вы же понимаете.

— А для него все европейцы на одно лицо, вдобавок?

— Без сомнения. Небольшая темноволосая европейская женщина в шляпке. Что она там делала — его не интересовало, он собирал сухие пальмовые ветки. Ну и вообще, природная малайская деликатность.

— И все?

— В общем, все, ведь бунгало доктора — на холмах Дамансара, а это, по сути, джунгли, из одного дома не обязательно видно, что творится в другом. Но в целом я бы сказал, что это все меньше похоже на убийство, и все больше на нечто менее печальное.

О пропавшем китайце по имени Дай Фэй я в этот момент не думала. Мысли у меня возникали совсем другого рода.

Итак, в одном случае у нас есть ни с какими описаниями не совпадающий молодой человек, который спускался с задней лестницы «Колизеума», а в другом — не менее загадочная молодая темноволосая женщина. Какой интересный город — как сказал недавно сам инспектор Робинс, люди исчезают, но люди еще и возникают как бы ниоткуда. И что, здесь нет никакой связи с пропавшим поэтом? Извините, но ведь связь явно какая-то есть. И еще какая.

Я улыбнулась.

— Вот так, ну, давайте, что ли, пойдем в более ароматные места, — сказал Робинс.

Фасад злополучного дома выглядел, конечно, изящнее его задворок — то есть так, как и все прочие фасады слепленных друг с другом двухэтажных китайских домов с колоннами. Я увидела с тротуарa двух констеблей, почтительно беседующих с серьезной китайской дамой на коротких кривых ногах в коротковатых штанинах, с седым пучком волос на затылке и в круглых очках в металлической оправе. Происходило это в прохладной полутьме пустой приемной залы, среди мебели черного лакового дерева, никоим образом не мягкой, с беспощадно прямыми спинками кресел. Предназначение этой залы было не очень ясным — не магазин, не контора, а тут еще у входа стоит полукругом множество букетов цветов в корзинах, перевязанных лентами с иероглифами на счастье. Зачем? От кого? Знакомый с детства, но все равно навсегда загадочный мир.

— Хозяйку зовут, представьте, Кармен Чан, — с непередаваемым выражением сказал Робинс. — Вдова крупного тоукая. Это то же самое, что в Гонконге называют тайкунами — кто-то богатый, в общем. Из револьвера стрелять она вряд ли бы стала.

Да, Монте-Карло теперь стало богатой частью Петалин-стрит, хотя даже на этом перекрестке улица как-то сохранила память об ушедшем нищем веке — наверное, память эта сидит в зеленой плесени между кирпичами. Здесь тогда было иммиграционное депо, оттуда прибывших разбирали на работу по контракту. Тут же были дома развлечений (нужное дело, потому что на одну женщину приходилось десять китайцев). Спали новоприбывшие обычно на рабочих местах, но на Петалин-стрит были все-таки и спальные дома, кровати там иногда сдавались по часам.

Констебли вышли из залы с цветами на тротуар и издалека покачали головами: ничего интересного. Уборщицы на Петалин-стрит вяло шаркали метлами, не обращая на нас никакого внимания.

И у нашего покойного друга тоже было европейское имя, как у всякого респектабельного китайца, — добавил мрачный Робинс. — Представьте, Горацио. Горацио Вонг. А, вот и наш с вами коллега — он тут тоже делал вид, что кого-то опрашивает. Хотя тоже все понимает.

Очень милый англичанин моего возраста, как большинство из них — с усиками, чуть сутулый, академической внешности, с парой книг под мышкой. А, ну конечно — это же «господин библиотекарь».

Но я смотрела не на него. Рядом с библиотекарем — я вспомнила его имя, Эмерсон, Джон Эмерсон — стоял китаец, выше его на голову, и терпеливо улыбался краешками губ, иногда участвуя в разговоре Эмерсона с каким-то местным обитателем.

Я знала теперь, почему поэт Дай Фэй, бросая все, выбегал из отеля на улицу (а потом туда же из католического приюта), как только этот гость из Нанкина оказывался достаточно близко.

Что делает человека пугающим? Этот китаец, со стриженной военным ежиком головой и прижатыми ушами, со строгим, подпирающим подбородок воротничком, был на вид как все китайцы. Правда, он держался слишком прямо и был каким-то, что ли, не по возрасту формальным. И все. Но при этом смотреть на него было попросту и откровенно страшно, говорить с ним никоим образом не хотелось. Ну, и было как-то сразу видно, что этот китаец не из Британской Малайи. От него пахло порохом нескончаемой войны с миллионами мертвецов. «Это Китай, дамы. Это Китай», прозвучал в моей голове голос Тони.

— А что, Эмерсон говорит на каком-то из китайских диалектов? — повернула я голову к Робинсу.

Тот измерил глазами расстояние между нами и предметом моего вопроса и чуть понизил голос:

— Вы знаете, госпожа де Соза, давно прошло время, когда Малайское бюро политической разведки — ваш офис — создавался нашими полицейскими ветеранами из Индии.

Я давно перестала возражать и отпираться — неразумно и бесполезно. Мой офис — значит, мой.

— То был восемнадцатый год, когда они его формировали, и главные проблемы тогда действительно исходили из Индии. А нынешняя команда, как вы наверняка лучше меня знаете, она другая, и прямо скажем — очень сильная. И первый из нее, Генри Онрает — это вам не то, что его предшественник. Он хорошо знает, откуда теперь исходит опасность. Из этой несчастной громадной страны, Китая, точнее — от коммунистов всех мастей и рас, в основном приезжающих через Китай. Да, на каких-то диалектах Эмерсон говорит, иначе как бы он общался вот с этим чудищем, прямым, как палка. И еще напрактикуется, боюсь. Хотя на вид его будущая работа кажется простой. Коммунизм у нас, как и все остальное, это вопрос твоей национальности, точнее — страны и провинции, откуда ты родом. Среди малайцев или индийцев красных нет. Кантонцы и хоккьенцы ненавидят коммунистов. Хакки и хайнаньцы — это и есть сами коммунисты. Китайская торговая палата — это те, кто против коммунистов. Штаб коммунистов — на Пуду-стрит, и еще здесь, на Петалин-стрит. Все известно. Вот только никто уже два года не может этот штаб обнаружить. Значит, не так все просто. Может, этот штаб — там, на верхнем этаже у госпожи Кармен Чан.

Робинс помахал рукой Эмерсону, я присоединилась и была награждена вежливой улыбкой и взглядом профессионально внимательных серых глаз. Прямой длинный китаец продолжал чуть улыбаться.

— Ладно, у меня теперь воскресенье пройдет интересно, — вздохнул Робинс. — А вы, наверное, поедете на паданг? Очень советую, там сейчас весь город. Европейский, я имею в виду. Ну, и вообще все.

Что ж, посмотреть на «весь город» очень полезно.

Я ударила ногой по педали, раздался низкий рев. Мадам Кармен Чан сделала вид, что меня не замечает.

Наверное, не любит мотоциклы.

Мощные кроны по трем сторонам паданга — косые зонтики джакаранд, деревья нин — отбрасывали уже не самую длинную тень. Полицейский оркестр, скрывавшийся от солнца под куполом беседки на краю паданга, и фал незнакомый мне марш. Фигуры в белом и нежно-разноцветном, мужчины — по большей части украшенные шлемами-тупи, они перемещались по зеленой поверхности, встречались, пожимали руки, кланялись дамам. Все почти как два года назад, до несчастья, вот только марш сегодня звучит излишне оптимистично, а слегка поношенные одежды уже не воспринимаются как признак милой небрежности.

Я поставила «роуял энфилд» на откидную железяку, помещающуюся у педали. Мой зверь украсил площадку у Святой Мэри. Если вы не здешний житель, то никогда не догадаетесь, что это церковь, да еще и самая старая в городе: просто большой дом под высоким скатом черепицы. Правда, что бы делал просто дом на краю этого обширного зеленого пространства, по краям которого выстроились главные здания Куала-Лумпура?

Кирпичные мавританские аркады слева, спиной к реке и китайскому городу, а в центре аркад — что-то вроде мощного, гордого Биг Бена с часами. Но какого-то странного, округлого, арабизированного Биг Бена, неуловимо похожего на минарет мохамедданского храма. Это сегодня такой стиль с усмешкой называют «неосарацинским», а тогда, в конце века, всем было ясно, откуда берутся подобные шедевры. Мать-Индия крепко владела тогда британскими умами, а что делать «индийской готике» на теплой темно-оранжевой земле малайских султанатов, никто не думал. Вот теперь эта готика тут надолго, потому что стиль здания секретариата, вместе с башней, начали имитировать другие строители штата.

Зато лицом к лицу с Британской Индией, по другую сторону паданга, справа от меня, у подножья Правительственного холма, стояло и стоит совсем другого рода двухэтажное сооружение, к которому я медленно направляла свой шаг. И оно к арабам никакого отношения не имеет. Тут позабавился британский архитектор, не бывавший в Индии, зато долго реставрировавший дома эпохи Тюдоров где-то в Девоншире.

Это увеличенная копия дома Ричарда Суна, мо его скромного обиталища. Белая штукатурка, под косыми углами исчерченная черными просмоленными балками. Ну, и ряд тяжелых крыш, венчающих это британское произведение: Королевский клуб Селангора, он же — «Пятнистая собака».

Ее звали миссис Сайерс, вспомнила я. Жена первого комиссара полиции, которая на исходе века приезжала сюда в открытом экипаже с двумя далматинцами. Их привязывали у входа, пока она была внутри. А внутри она бывала часто, и подолгу.

Пока я оглядывала газон и размышляла, кто и что мне здесь вообще должно быть интересно, над группой леди и джентльменов поднялась дамская рука (в веснушках) и помахала мне, а потом и сама Магда (в изящнейшей шляпке и на каблуках) отделилась от компании и сделала в мою сторону несколько шагов.

Боже мой, в центре этой группы сверкает спицами инвалидное кресло: выздоравливающего майора (а для кого-то полковника) Херберта вывезли на прогулку в общество.

— Самая славная страница нашего клуба, — рассказывал, склоняясь к Тони, энергичный британец, — это знаменитый матч в крикет 1893 года, когда все члены одной команды играли левой рукой, кроме одного левши, который играл правой. Орудовали они палками для метл вместо обычных молоточков. Играли против нормальной праворукой команды с нормальным снаряжением. И ведь выиграли.

Тони благосклонно кивал тропическим шлемом (новеньким, марки «империал», без пробки, обтянутым белым полотном, с ремешком) и явно наслаждался жизнью. Вот опять кто-то наклонился к нему и что-то спросил.

— Когда я был маленьким, я просил у бабушки дать покататься в ее кресле. Мечта сбылась, — отвечал Тони.

Индиец в лазоревой ливрее, с подносом, почтительно прервал беседу. Это был неприятный для меня момент, но Магда превратила его в мой триумф.

— Оранжад для тебя, моя дорогая? — обратилась она ко мне голосом, в котором можно было уловить нужные доли почтения. — Или сок от Фрейзера и Нива? Отлично, а нам с майором — сок лайма, чуть-чуть сахара и содовая…

Она полезла двумя пальцами в висевший на сгибе локтя кошелек.

— Что вы, госпожа Ван Хален, для вас в нашем заведении — право подписывать чит, в любое время, — улыбнулся тот самый стоявший рядом британец, жестом отправляя индийца выполнять заказ. — Мы же знаем, где вас всегда можно найти — и даже послушать.

Боже ты мой, еще немного — и Магда с Тони вступят в члены Селангорского клуба. Ну, а чит из клуба, когда его принесут в «Колизеум», должен, конечно же, поступить ко мне.

— Господин Глисон, секретарь клуба, — представила мне Магда знатока истории крикета.

Однако. Когда у британского губернатора или, рангом ниже, резидента возникает деликатная проблема, для решения которой его чисто служебных полномочий не хватит, он обращается к секретарю клуба, и тот может даже собрать формальное заседание, сильнее решения которого нет ничего в колонии. Хотя в системе власти клубы официально никак не значатся. Впрочем, это оттого, что они выше ее.

Я подала этой выдающейся личности руку (без кружевной перчатки) и подумала, что мой американский костюм для мотоезды, пожалуй, смотрится в этой ситуации очень удачно. В утреннем платье я, возможно, выглядела бы или чрезмерно хорошо одетой, и вообще заискивающей.

Соки Магда заказала официанту знаменитого «длинного бара» Селангорского клуба — самого длинного бара в стране, если не в мире: 49 футов. Попасть внутрь клуба в каких-то ситуациях — например, на симфонический концерт его собственного оркестра — было для меня, в принципе, возможно. А для членов клуба были еще рыбный бар, обеденный зал, дамский парикмахер, веранда, бальная зала и подвальный бар. Да, еще карточная комната. Некоторые мероприятия были закрыты даже для европейских леди. Их, например, не пускали на «курящие концерты». Англичане вообще странные люди, зачем им нужно ставить барьеры еще и среди своих, мне не вполне понятно.

Но в целом здесь, на нависавших над нашими головами верандах, «мат саллех» — только для европейцев. Название, Королевский клуб Селан-гора, означало, что патрон и покровитель его — султан штата Селангор. С тем более радостным хихиканьем тут передавались истории, как однажды не пустили султана Селангора в его Королевский клуб, и кто потом за это извинялся.

Полвека назад, рассказывала мне мама, паданг, собственно, и был городом, не считая того, что за рекой — города китайцев. Аркад еще не было, и, вдобавок к старому, похожему на сарай Секретариату, на паданге стояли лишь Святая Мэри и Селангор-клуб. Сзади клуба помещался крытый пальмовыми листьями отель для европейцев по имени «ФМС» — деревянный двухэтажный дом с верандой. Веранда выходила на перрон, потому что поезд тогда шел вдоль паданга вот сюда, прямо к выходу из отельных комнат (или из клуба, то есть клуб и отель были одновременно и вокзалом). Поскольку поезд тут бывал раз в день, и то не всегда, то он никого не беспокоил.

А церковь… по воскресеньям все британские обитатели шли маршем сюда, к Святой Мэри, на воскресную службу, а господин резидент в цилиндре внимательно следил за тем, чтобы никто не прогуливал. Век бабушки Виктории. Так давно.

— Снизу, из кресла, рассматривать дам интереснее — неожиданный угол, — объяснял Тони очередному доброжелателю, решившему поинтересоваться, как он себя чувствует.

Тут Тони откатил от толпы пару ярдов по газону секретный господин Эмерсон, который, в отличие от Робинса, бумаг по поводу убийства Вонга заполнять был не должен, поэтому тоже переместился сюда. Эмерсон вообще, как я понимаю, стал особенно трепетно относиться к Тони после того, как был вынужден освободить его.

Мы с Магдой решили им не мешать, беседуя и медленно перемещаясь по зеленой поверхности от клуба ближе к церкви. По пути мы наткнулись на группу каких-то джентльменов, которых развлекал Джереми.

— Это впечатление на всю жизнь, — рассказывал не замечавший нас Джереми. — По ощущениям во рТу __ как густая овсянка. А букет, — он попытался выговорить это слово по-французски, — ну, пред ставьте себе особо зловредный лягушиный сыр, политый духами и черри-бренди, и приправленный разлагающимся луком. Сладкий. Попробуешь раз — и тебе его будет не хватать всю жизнь. А не хотите ли проделать это сегодня, на десерт после ланча? Если у вас хватит смелости. Наш «форд» в вашем распоряжении.

— С кем это он? — поинтересовалась я у Магды.

— В город приехал театр, — не без зависти сообщила она. — Из Лондона. За экзотикой — и заработать. Настоящий обезьянник. Дамы их вон там. В следующую субботу выступают в Селангор-клубе. Я немножко не поняла — то ли пьеса их называется «Одну минуточку», то ли «Полуночные безумства». Хотя похоже, что «безумства» — это название всей труппы. Жуть. И — не хочу тебя огорчать, но это действо пойдет живой передачей в эфир наших с тобой конкурентов — куала-лумпурского любительского радиосообщества.

«Хорошо, — подумала я. — Это они умеют — живая передача. Мы тоже кое-что умеем».

На краю толпы возникли смутно знакомые лица — где я их видела?

— Сидя в кресле, лучше держишь прицел, и меньше бросает ствол в сторону. Особенно когда стреляешь очередями по три выстрела, — раздался снизу голос Тони, которого в этот момент подкатывали к нам полицейские юноши. — Благодарю вас, джентльмены. Я снова с вами, милые дамы. Переполненный бесспорно полезной для каждого информацией про беспощадную борьбу в хлебном бизнесе в колонии.

— Кто с кем борется, мой дорогой?

— Местные жители с сингапурцами. В Сингапуре начали рекламировать пекарни, где работают одни европейцы. Из этих, жертв несчастья. А здесь взялось за дело Санитарное бюро, борясь, естественно, с антисанитарией и грязью. И вон они, приехали, эти сингапурцы, договариваться с местными об открытии своих филиалов. И с ними — замечательная личность, в качестве переводчика, что ли, не пойму. Как только Эмерсон сказал — «хлеб», и я увидел этого человека, то все сразу вспомнилось. Хлеб. Сайгон. Французские булочки. Это он. А вы меня перебивали, перебивали, не давали грызть ноготь — а как без этого думать?

Вот европеец, который фотографировал пуллера рикши посреди улицы, а рядом с ним — человек с не совсем понятным мне разрезом глаз, почти юноша, на странно тонких ногах, с узким вытянутым черепом. Конечно, я его видела. «Колизеум», бар, Тони рассеянно кивает ему и продолжает беседу с Таунсендом за стаканчиком виски.

— Вон тот полудохлый китаец?

— Дорогой щеночек, он не китаец. Он аннамит. По фамилии Нгуен, по имени — представьте — Ай Куок. То есть «любящий государство», патриот. Нгуен Патриот из французского Индокитая. Очередной коммунистический псевдоним. Я ведь уже сказал — Сайгон? Говорят, его французские булочки были очень хороши. Но пекарем он был давно. д еще жил во Франции, создавал там коммунистические организации, а еще…

— А что он делает тут сейчас?

— А это великий вопрос, моя любовь закатных дней. Потому что предпоследний раз, когда я с ним виделся, он был инструктором той самой военной школы в Кантоне, где начальником был гражданин Чан Кайши. Причем инструктором из тех самых людей, которые постепенно забирали в свои руки все — школу, секретную службу доктора Суня, вообще все, в компании с русскими. Этот аннамит приехал в Кантон прямо из Москвы, или что-то в этом духе. И он был старшим в индокитайской группе курсантов, которые поехали потом делать свою революцию против французских угнетателей. Коминтерн, дорогие дамы. Коминтерн. И перед нами не мелкий человек в этой замечательной организации.

Булочки, билась мысль у меня в голове. Французские булочки. Коминтерн. Франция. Время, мне нужно время. Я уже почти знаю что-то важное, очень много знаю, но события идут слишком быстро.

— Полковник Херберт, — сказала я, — надеюсь, что вы не сообщили о своих наблюдениях этому Эмерсону? Хотелось бы, чтобы нет. Не сегодня. Хотелось бы, чтобы этот человек погулял пока на свободе.

— Только что сказал, — сокрушенно признался Тони. — Мы ведь с Эмерсоном друзья.

— Тони, ты, волосатый, курящий табак пес, — медленно выговорила Магда, — зачем ты сдал этого худого мальчика британцам? Они засадят его в ту же камеру в Пуду, которую освободили от твоего присутствия.

— Он не мальчик, ему за тридцать, он агент очень высокого ранга, — без всякой деликатности отреагировал Тони. — Ты хочешь, чтобы он тут организовал всеобщую забастовку? Или создал красную армию Селангора? Боюсь, тогда тебе не придется играть на саксофоне. Если ты думаешь, что красные хоть чуточку лучше Чан Кайши… И не умеют убивать тысячами…

Я увидела слева, в толпе у Селангорского клуба, движение. Один индийский констебль быстро обходил толпу сзади, между людьми и верандой клуба. Сам Эмерсон, с другим констеблем, выбирались из толпы спереди, со стороны газона.

— Когда-нибудь я умру, — в очередной раз напомнил Тони задумавшейся Магде. — И это будет самый счастливый день не только в моей жизни.

В данном случае я абсолютно всерьез была склонна с ним согласиться, но сейчас мне было не до этого. Что мне делать? Я не хотела, чтобы этого человека арестовали сегодня и сейчас. Потому что тогда наверняка произойдет сразу много событий, которых я еще не понимаю.

Нгуен Ай Куок — Нгуен Патриот — неторопливо прогуливался на тонких ногах вдоль низкой ограды Святой Мэри, приближаясь к нашей компании. Полицейских на паданге было минимум человек десять, на дежурстве и просто так.

Темные глаза Нгуена Патриота встретились с моими. Я быстро перевела взгляд на Эмерсона с помощником, потом на индийца, который уже выходил на аллею за спиной Нгуена. Снова посмотрела на него.

Аннамит плавным движением присел поправить застежку на сандалии, дернул головой назад, мгновенно все понял, опять перевел на меня взгляд — лицо его было отрешенным, лишенным выражения.

Я медленно, два раза двинула взглядом к «роуял энфилду», стоявшему от нас в нескольких шагах. Ему нужно было только нажать на кнопку и топнуть ногой по педали. Я снова обозначила мотоцикл взглядом и опять на миг встретилась глазами с худым аннамитом, начавшим чуть сгибаться, как перед прыжком.

Эмерсон на газоне перешел на быстрый шаг, он и два констебля поравнялись с выходом из церкви.

Я повернулась к Магде и Тони, делая вид, что продолжаю беседу. Знаком ли этот юноша с мотоциклами? Если нет, то тогда единственная его надежда — это…

Как будто по моей команде, толпа европейцев у церкви зашевелилась и начала пятиться на тротуар, по которому уже почти бежали констебли.

Из дверей церкви, которые распахнулись и исторгли звуки органа, вышли под руку молодой неуклюжий мужчина с букетом орхидей на лацкане черного сюртука и англичанка-коротышка в белых цветах. С зеленовато-карими глазами, носом и губами, сложенными в характерную заячью гримасу. Для англичанки совсем неплоха, по крайней мере в такую минуту.

Толпа с тротуара бросилась вперед, забрасывать эту пару рисом и цветами, с края паданга туда же двинулось множество зрителей.

— Машинист локомотива и сестра милосердия, — сказал один джентльмен другому, совсем Рядом со мной.

В него врезался индийский констебль, Эмерсон с напарником головами вперед неслись сквозь праздничную толпу.

— Р-р-р, — раздалось у меня за спиной.

Тощий Нгуен казался каким-то эфемерным созданием, согнувшимся на моем толстом черном звере. Он ехал совсем медленно, явно пытаясь разобраться с управлением, но ехал — от церкви по короткой аллее, которая выводила его к Секретариату и ложно-индийской башне с часами.

Толпа вокруг меня заметалась, пытаясь увернуться от бегущих полицейских.

— Недокормленый гаденыш ворует твой мотоцикл, — вполголоса сообщила Магда, косясь со значением на мою сумочку.

— Я заметила, — сухо сказала я.

Мотор глухо взревел на повороте. Все, даже из маузера тут попасть было бы невозможно. Мимо длинных красно-серых мавританских аркад, оставляя за собой облачка сизого дыма, налево, через мост, к рынку и китайским кварталам. Конец.

Я медленным эффектным движением прижала руки к губам: ах, мой мотоцикл! Он украл мой мотоцикл!

Орган в церкви смолк, а полицейский оркестр радостно заиграл «Жизнь — это лишь миска черешни», так, будто это был очередной полковой марш.

О ФЕНИКС МИЛЫЙ

Я могла бы подождать в кабинете у Робинса, куда он пригласил меня — а сам пошел, сотрясая пол, подписывать мои бумаги.

Но пока я стояла у него в дверях, размышляя, садиться ли мне к столу, сзади послышались шаркающие шаги. По коридору осторожно продвигался темноликий, в седых локонах волос, индийский дедушка — похоже, отставной констебль, а ныне мирный охранник полицейского участка.

В чуть вытянутых вперед руках он нес высокий чайник, металлический, поцарапанный, с крышечкой — нес его, укутав горячую ручку чистой, но весьма серой от времени тряпочкой, наверное, бывшим полотенцем.

И запах чая — чая, чая, настоящего, такого, что умеют делать только индийцы — невидимым шлейфом полз за ним по коридору.

За этим шлейфом шла я. Добралась вместе с ветераном почти до выхода — там, у регистрационной стойки, его дожидался на деревянной скамье еще один такой же индийский дедушка, с пузатыми металлическими стаканчиками и всем прочим.

Я выставила в дверной проем свой внушительный нос и громко понюхала воздух. Оба индийца переглянулись и захохотали. После чего тот дедушка, что заведовал стаканчиками, вручил мне один из них, наполненный этим вот, самым настоящим, чаем. И еще я получила два больших куска желтоватого пальмового сахара, гнутую ложку и щедрую дозу горячего — обязательно горячего, и, конечно, в пузырьках по краю! — молока. После чего я сделала первый осторожный глоток, в очередной раз ощутив, каким должен быть правильный вкус чая: между свежей травой и сушеными фруктами.

Так мы втроем и сидели у входа, на теплом сквознячке, ощущая тихую любовь друг к другу.

Жизнь, конечно же, не так ужасна, как мне казалось еще пару дней назад, когда я ждала дождя и еще неизвестно чего. Даже очень богатый человек… — подумала я и не закончила мысль. А что вообще такое богатый человек? Когда общаешься, даже молча, с индийцами, почти любыми, то привычные категории, типа богатства или бедности, как-то не выглядят столь уж бесспорными. Рядом с индийцем не стыдно быть бедным, и не хочется гордиться богатством. Как они это делают?

Дело происходило не в полицейском депо на Блаффе, а в участке, где я как-то уже сидела с Робинсом в его тамошнем втором кабинете — на Султан-стрит. И происходило это меньше чем через полчаса после того, как почитатели вкатили кресло с довольным Тони в «Колизеум» — он, сопровождаемый Магдой и мной, ехал так всю короткую дорогу от паданга, наслаждаясь жизнью.

Завидев меня, бой гостиницы принес записку от Робинса о том, что «роуял энфилд» далеко не уехал — он в участке на Султане, откуда мне с уважением доставят его через час.

Я не стала ждать, немедленно отправившись туда на рикше, и выяснила, что мотоцикл, без единой царапины (или дактилоскопического отпечатка), был обнаружен стоящим на подставочке у облупленной стены участка, буквально в тот момент, когда по другую сторону этой стены дежурный записывал приметы моего угнанного двухколесного друга. Понятно, что угонщик к этому моменту уже растворился в толпе за углом, там, где начиналась рыночная площадь.

Надо было признать, что со стороны Нгуена Ай Куока (Патриота) то был не только ехидный, но и весьма изящный жест, означавший нечто вроде «спасибо».

И вот теперь я, в ожидании, когда полиция закончит составлять бумаги об угоне и обнаружении, сидела с чайным стаканчиком на коленях и слушала знакомый голос. Он доносился, довольно чисто, из репродуктора полицейского беспроводного приемника, который здешние обитатели явно купили подержанным и в складчину.

— Члены феминистской общины в Англии протестуют против возвращения длинных юбок, считая, что это — потеря женского достоинства, — ядовито сообщила мне невидимая Дебби.

Да, да, это Дебби, жена Джереми, читала теперь новости на моей беспроводной станции, вместо Данкера с его ужасным акцентом. Я не ждала от нее ничего особенного — мне, собственно, нужна была просто относительно грамотная природная англичанка, умеющая читать вслух. Но теперь я поняла, что получилось все просто здорово. Дебби не торопилась (а куда ей торопиться?), выговаривая каждое слово с холодной ненавистью — и чем хуже была новость, тем более четко она ее излагала. Казалось, ужасы медленно сходящего с ума мира только доставляли ей мрачное удовольствие. Короче говоря, она читала на удивление хорошо.

— Португалия: мятеж на Мадейре продолжается, — сообщила Дебби мне и двум индийцам, слушавшим ее снисходительно. — Для защиты интересов и безопасности своих граждан иностранные государства выслали в этот район военные корабли. Накануне представляющий Великобританию крейсер «Лондон» высадил в крупнейшем порту Мадейры, Фуншале, десант морской пехоты. Предполагалось, что с высадкой экспедиции ситуация окажется под контролем. Второго мая снова был предпринят десант на Мадейре, но не очень успешно. Крейсер «Васко да Гама» бомбардировал городок Пико Круз, артиллерия повстанцев не отвечала.

Из репродуктора раздался еле слышный терпеливый вздох.

— Мятеж на Азорских островах и острове Мадейра был предпринят против диктатуры генерала Кармоны в Португалии, — пояснила Дебби. — Газеты сообщают, что ранее мятежники на двух небольших островах Азорского архипелага сдались. Частные сообщения из Фуншаля опровергают известия о нехватке продуктов и полны шутливого юмора по тому поводу, что город остался без женщин, бежавших в горы.

Это она, дрянь, издевается надо мной, пришла мне в голову недостойная мысль. Если бы мои предки не отправились четыреста лет назад из Португалии покорять эту добрую влажную землю, укрытую кудрявыми коврами джунглей, то я, воз можно, родилась бы там, в Лиссабоне, мужчиной, сидела бы сегодня в орудийной башне португальского крейсера и уничтожала снарядами порту гальский город на Мадейре.

История найма Дебби имела прямое касательство к тому, почему господин Робинс теперь общался со мной с еле заметным оттенком застенчивости, став — как это бывает в таких ситуациях с мужчинами — заметно менее оживленным, блестящим и привлекательным. Было это пару суток назад.

Еще в отделанных шоколадным деревом дверях «Колизеума» я обратила внимание на очередную любимую Дебби акцию — потереться на ходу бедром о плечо сидевшего на своем привычном месте инспектора. А потом она сделала несколько шагов вверх, по лестнице, туда, где были комнаты, оглянулась и бросила на инспектора взгляд.

Он явно удивился — а тут еще увидел меня, наблюдающую от дверей за происходящим. И попросту замер.

Но я, поймав его взгляд (затравленный, если это слово применимо к мужчине такого калибра и стиля поведения), еле заметно кивнула головой — и еще раз кивнула — а потом прошла вправо, к эстраде, где Магда и один из музыкантов оживленно тыкали пальцем в клавиши, иллюстрируя этим свою беседу.

Робинс еще поколебался — и, посмотрев на часы, через некоторое время последовал за Дебби.

А я, подходившая к Магде, поняла, что жить теперь стало легче. Да, я могла в какой-то момент свихнуться от тайных призывов своей недостойной женской натуры — но почему, почему я обязана была делать это здесь и сейчас, и именно с Робинсом? Да никогда я не смогла бы осилить даже первый шаг вверх по лестнице. Проще было выскочить на улицу, с нервным смехом упасть на сиденье «испано-сюизы» и покинуть город, даже если бы это означало позорный провал моего тайного задания.

Так что Дебби попросту спасла меня, нагло решив эту мою постыдную проблему — правда, полюбить ее за это было бы уже слишком.

Вместо проявлений любви я в тот же вечер задала ей вполне невинный вопрос: откуда она родом, что у нее за произношение? Это, конечно, не самый вежливый, а иногда и очень острый вопрос для любого англичанина.

— Не Кембридж, а только Бирмингем, — чуть заносчиво сообщила она, готовясь к отпору.

— В общем, Мидленд. Отлично. Вы знаете, Дебора, у меня, возможно, для вас деловое предложение. Означающее деньги, естественно. Вы можете читать по бумажке кое-что один раз в день в течение пятнадцати минут?

По-моему, она согласилась с каким-то особо извращенным удовольствием, и вот теперь рассказывала мне и всему городу, что китайский парламент грозит державам вовсе отменить экстратерриториальность. Глава МИД Китая — С. Т. Ван — ведет активные переговоры по этой проблеме. Британия хочет сохранить за собой консульскую юрисдикцию в Шанхае, Кантоне, Тяньцзине, Нанкине…

Эту новость я выслушала с некоторым интересом, размышляя о том, какая интересная штука — британский суд, который и дальше будет судить британца, где бы тот ни находился — даже в нынешней китайской столице Нанкине. Если, конечно, удастся уговорить господина Чан Кайши и его парламент.

— Британия — лишь пятая воздушная держава мира, — с плохо скрываемым удовольствием произнесла Дебби из-за обтянутого бежевой тканью полукруга репродуктора. — Вследствие общей экономической ситуации численность военных самолетов урезана до предела.

И продолжила чтение рейтеровских телеграмм, имевших к этой теме какое-то отношение. Рассказала о том, что «Империал Эйруэйз» получили право открытия рейсов до Милана, Римини и Бриндизи. А дальше можно было думать о полетах в Египет. Откуда авиация уже не раз летала на юг. Маршрут самолетов от Каира до Кейптауна — это всего лишь 27 посадочных станций на пути, и вот целый континент уже позади.

Передача продолжилась разговором об авиации в Китае: при господине Чан Кайши Эта страна быстро переставала быть цивилизацией рикш. Американцы хотят открыть там почтовую линию. С германской помощью правительство готовится проложить маршрут Нанкин — Берлин. «Юнкерсы» уже находятся поэтому в Шанхае для испытаний. Британцы тоже пытаются проникнуть на китайский рынок, но безуспешно, — с мрачным удовольствием добавила Дебби.

Затем она прочитала зачем-то краткую информацию о том, что предстоит спуск на воду нового японского авианосца «Рюито», водоизмещением в семь тысяч тонн, на церемонии в Йокогаме будет присутствовать император. (Ну и пусть спускают — кого волнуют японцы?). И вновь вернулась к британским новостям о том, как премьер-министр Болдуин ругается с лордом Бивербруком, бароном прессы. При этом неясна роль лорда Ротермира или позиция Черчилля, который уже примерил за свою биографию шляпы либерала и консерватора и теперь не знает, за какую сторону конфликта ему выступить.

Просить второй стаканчик чая было бы, пожалуй, чересчур — не говоря о том, что точно такого чая не будет уже никогда, что-то уже изменилось — или чай, или я сама, посетила меня философская мысль.

Новости завершались первыми — первыми! — в нашей практике коммерческими объявлениями. Одно оплатил загородный отель «Грасслендз» — слева от Ампанг-роуд, у самых скачек. Только для европейцев, первоклассная кухня, теннисные корты, гараж. 4,50 доллара в день, 125 долларов в месяц. Телефон — 974.

А второе объявление было частным, его оплатило местное спиритуалистское общество во главе с мисс Даффодил — общество сообщало о приезде в город некоего визионера, профессора Брауна.

— Вы не представляете, в какой ярости господин библиотекарь, — пробудил меня от задумчивости вернувшийся Робинс. — Оказывается, к поимке этого похитителя мотоциклов готовились несколько месяцев, еще кого-то подстерегали, у них тут в процессе подготовки начали пропадать пачками ценные агенты — и вот негодяя почти взяли, и упустили, благодаря этой чудо-машине. Все, забирайте ее, она снова ваша. Вы спешите обратно?

Я очень спешила.

— Тони, у меня мало времени. Пожалуйста, пожалуйста, дайте мне то, что у вас есть, любые выводы о нашем поэте. Магда? Как его рана?

Это был ужин, под скрипку и кларнет бэнда, в сторону которого иногда снисходительно посматривала Магда. Тони, поспав после прогулки в кресле и обеда, чувствовал себя отлично, сидел прямо, в отглаженном боем-коридорным пиджаке и цветном шейном платке. Бой-официант в свеженьком мундирчике подавал ему еду с трепетом: клиент отвечал на кантонском диалекте!

— Для начала, — сказал Тони, — расскажу вам историю, которой на самом-то деле уже несколько дней. И только сейчас, увидев в очередной раз этого патриотического аннамита, и вообще подумав — я понял, о чем тогда, несколько дней назад, шла речь и что сейчас происходит. Итак, дамы, история ареста клоуна Гу. И не перебивайте меня, это не просто имеет отношение к делу, а отношение прямое и серьезное.

Тут Тони покрутил головой в изумлении.

— И ведь я наверняка мог видеть эту замечательную личность, господина Гу. Он славился тем, что умел убивать, не оставляя следов. Но Зеленая банда… я говорил вам о том, что это такое?

— Да, — сказала я. — Вы говорили, что ненавистный вам генерал Чан Кайши в молодости, до того, как сам пошел на службу к Гоминьдану, доктору Сунь Ятсену и так далее, работал в Шанхае на Зеленую банду.

— Да, мадам Амалия. Да. И вот 1925 год, умирает доктор Сунь, через полгода после этого я бегу без задних ног из Кантона, где Чан Кайши как-то незаметно забрал всю власть в лапы — бегу в свой

227 последний приют на китайской земле, в Шанхай. Знал бы, что меньше чем через два года гражданин Чан возьмет и Шанхай, и большую часть Китая впридачу — сразу же пошел бы на пристань… А так — Шанхай, Зеленая банда, были и другие, но как легионер я общался именно с этой.

— Тони, дорогой, люди из Шанхайского легиона не общались с бандитами, как я помню — была там, играла на саксофоне, что-то знаю.

— Милый медвежоночек, а сколько людей в легионе говорит на языке? Меня, как новичка, послали делать самую грязную и сложную работу.

— Амалия уже выяснила, что ты, оказывается, тоже был шпионом. Ну, это придает тебе шарма…

— И вот достойные представители Зеленой банды за рюмкой рисовой водки мне сказали, между прочих разговоров, что есть такой человек — Гу Шуньчжан — бывший их убийца, который то ли внедрился в ряды коммунистов, то ли был ими нанят, в общем, переметнулся к красным. И теперь они за него больше не отвечают. Ну, обычная наша работа — вести такие разговоры. А я должен вам сказать, что самого страшного — 12 апреля — гражданин Чан Кайши в Шанхае тогда еще не устроил, он только готовился отправиться в Северный поход — так что в Шанхае было еще хорошо и красным, и Зеленой банде, всем как-то находилось место. Так вот, этот Гу, объяснял мне гражданин бандит, сгинул — говорят, что уехал во Владивосток, а это красная Россия, к вашему сведению. Ну, что ж, сгинул — и ладно. То был, если вспомнить, 1926 год. Много тогда было таких историй…

Тони попытался сесть поудобнее — нога его все-таки беспокоила, задумчиво посмотрел в сторону бара, потом мрачно перевел взгляд на Магду и решительно покачал головой.

— И вот, дорогие дамы, прошло пять лет, Китай для меня позади, я сижу всего-то на прошлой неделе вон за тем столиком, с несчастным нетрезвым Таунсендом, и он мне рассказывает — что? Ну, всякие шпионские истории. И в том числе о человеке, который в китайской компартии стал главным исполнителем кровавых дел. Главным по красному террору в тех городах, которые постепенно прибирал к рукам Чан Кайши, битва за битвой, осада за осадой, война без конца. Главным коммунистическим убийцей в борьбе красных с Гоминьданом. И это, начинаю я понимать, — тот самый Гу! Был зеленый, стал красный. Слышали бы вы, как Таунсенд его описывал. С придыханием. Мастер обмана и переодеваний, красноречивый плейбой, настоящий хамелеон… Мало того, он получил задание — убить Чан Кайши. А если Гу берется за дело, то будьте уверены — шанс есть. И тогда тайная служба Чан Кайши начала операцию по его захвату. Для китайской полиции китайцы, как вы понимаете, вовсе не на одно лицо. Его искали сотни агентов, трясли всех своих осведомителей — и все зря. Хамелеон, он и есть хамелеон.

Тони горестно покачал головой.

— Тут я пытался перебить Таунсенда, приврать ему, что я чуть не лично встречался с Гу, когда он даже еще не был красным. И представьте, Таунсенд меня не слушал и говорить мне не дал.

— Жаль, что его уже нет с нами, — сказала Магда. — Мог бы многому научить.

— Ты уже раза два поучилась, моя любовь, вот не перебивала бы меня, когда я пытался вспомнить — где я видел этого, с тонкими ногами? Может, все пошло бы по-другому. Но Таунсенд тогда, с профессиональной завистью, рассказывал, что подонок Чан Кайши — точнее, его мастер тайных дел Дай Ли — вдобавок ко всему заслал куда-то в красное подполье гениального агента. Бросил одного хамелеона против другого. Одиночку. Настоящую легенду, человека, которого и опознать-то нельзя — никаких особых примет, а как он умеет сливаться с обстановкой, исчезать в толпе, менять имена, работать совершенно самостоятельно!.. В общем, тайный китайский гений. Который нырнул вслед за Гу в темные воды китайского подпольного мира агентов и бандитов, и! И вот представьте себе сцену: апрель, то есть какие-то несколько недель назад, центр города Ханькоу, некий клоун день за днем показывает фокусы на крыше универмага Sincere, это как бы садик над городом, покупатели его очень любят. Я там бывал… Да, да. Продолжаю. Клоун с раскрашенным лицом, более того — одетый и загримированный иностранцем с большим носом и усами. К нему давно привыкли клиенты универмага и их дети. И вот этого клоуна аккуратно окружают полицейские со всех сторон — здравствуйте, господин Гу! И началось, и началось…

Если бы я была на скачках, то стала бы аплодировать. Я уже знала, как мой подопечный «сливается с обстановкой» — входит, берет в руки швабру и моет церковь, и даже сам отец Эдвард далеко не сразу задается вопросом: а кто это вообще такой и что тут делает? Вот, значит, где он применял эти свои таланты.

— И началось попросту нечто, — продолжал — Тони — а именно, тотальный разгром китайской компартии во всех городах. Провал всех явок и штаб-квартир. Конец Коминтерна в Китае. Взяли и уничтожили все и всех — кроме тех красных, которые сидели в Цзянси в сельской местности и превращали ее в освобожденный, понимаете ли, район. Во главе с неким товарищем Мао, он же… не помню. Гу сдал всех. Но это нашего общего друга Таунсенда волновало не в такой степени. Он сокрушался о другом. «Однажды я получаю сообщение, — рассказывает мне Таунсенд, — что этот великий китайский агент-невидимка послан из Нанкина с одним пустяковым делом сюда, к нам, в эту дыру! И вот он уже здесь, я селю его в отеле, и очень хочу сесть с ним вечером за столик и… и тут хоп! У него какие-то неприятности, он исчезает без следа. И тогда неприятности начинаются уже у меня — получаю телеграммы: найти чертова сына! Помочь посланному за ним второму человеку из Нанкина! Да я бы нашел, чтобы просто на него еще раз взглянуть, на этого гения, но…» Как вам история, дамы?

— Ничего себе, — сказала Магда. — Ну и история. Ну и страна. И ты молчал.

— Я был отвлечен. То перестрелки, то тюрьмы… Жизнь, полная опасностей. А потом, еще надо было сообразить, о ком речь. Таунсенд был тогда — как и всегда — несколько под влиянием напитков. Его вообще уже невозможно было понять. Послушать, так тот агент как бы раздвоился. То прибыл сюда прямо из Нанкина, то через Коломбо. То он попутно прославился в Кандагаре или Кабуле, что уже вообще невероятно. А Таунсенд сидит и бубнит: «Он не выходит на связь». Какая тут, к черту, связь?

— Ханькоу, — сказала я. — Полковник Херберт и Магда, вспомните, мы где-то видели название этого города.

Тони, похоже, ждал именно этой реплики.

— Что же тут вспоминать, мадам де Соза? Та самая приписка — из стихов, «написанных еще в Китае». Ханькоу, апрель. Ах, как мы живем…

— Боже ты мой! — сказал Магда. — Он там отлавливал убийцу, а сам писал… про коричные деревья. Какой мужчина, не правда ли, моя дорогая?

Дальше был пудинг из тапиоки с кусочками фруктов. И Тони, наконец, внял моим призывам рассказать хоть что-то из его свежих литературных изысканий:

— Но раз у нас сегодня день великих биографий, то послушайте о. моей находке. Мне с самого начала пришла в голову мысль: вам нужны данные насчет поэта Дай Фэя? Так почему просто не написать в газету, которая его печатает. Сделать запрос восторженного читателя. Я же у них купил несколько последних номеров со стихами, так почему теперь не спросить про их автора? И представьте, сегодня пришел ответ.

— Биография, полковник Херберт?

— Биография поэта, мадам Амалия. Только поэта. Итак, «уважаемый профессор Хэ…»

— Что такое, Тони? Тебе мало быть полковником? Это уже жадность.

— Да ничего, должен же я был как-то подписаться под своими восторгами по поводу стихов нового поэта? Итак, вот он, ответ, и не падайте со стульев: Дай Фэй, выпускник Линьнаньского университета в Кантоне. Изучал европейскую литературу в Женеве, Париже и Гейдельберге. Преподавал литературу в пекинском университете Цинхуа и Фуданьском в Шанхае — то есть лучших в стране. Профессор. Знаменитость. Три сборника стихов в Китае.

_ И это тоже он?

— Еще бы не он! Более того, имя, похоже, на стоящее. Не думаю, конечно, чтобы он проводил операцию против убийцы Гу под этим именем.

Я чуть не засмеялась нервным смехом. До этого момента исход своей работы я воспринимала так: выходи, маленький, не бойся. Мы твои друзья, мы тебя спасем и перепрячем заново.

Теперь я не знала — с кем же мне предстоит встретиться? Что я скажу такому человеку?

— Полковник Херберт, — справилась я с чувствами. — Но вы ведь заканчиваете свое изучение газет?

— Близко, — сказал Тони. — Конец близко. Я все систематизировал, сделал вырезки с датами, смысловые переводы. Всего в «Синчжоу жибао» двенадцать стихов Дай Фэя, некоторые из них идут в одном номере, парами и тройками. Осталось их окончательно систематизировать, выписать отдельные строчки, которые вас могут заинтересовать.

— Все, где виден окружающий пейзаж. Вдруг он описывает какую-то улицу, гору на горизонте? Разговор на улице? То, что он там в этот момент делал? Все, что касается того, где он сейчас находится.

— Вид из окна? Что-то было. Да, я скажу это завтра. Но вы только послушайте, какой я нашел там у него стих. Это посильнее цветов, которые плыли к веселым воронкам у сточных канав.

И Тони начал шарить по карманам, добравшись до брюк — оттуда и появилась мятая бумажка.

— Скачет размер, — пробормотал он. — Неправильное ударение. Предпоследняя строфа совсем никакая. Китайские стихи невозможно перевести, я же вам говорил. А эти и подавно.

— Тони, ты что, делал это в рифму? Как настоящий поэт?

— Да, моя прекрасная. Именно что «как», к сожалению. Но с этой историей про убийц с раскрашенными лицами и с беглыми профессорами литературы мы в итоге все станем поэтами. И наша жизнь никогда не будет прежней. Вот. Смотрите, что получилось.

О Феникс милый; Феникс грустный мой, Мы те, кто есть, и нам не стать другими. Изысканную роскошь — быть собой Мы, щедрые, друг другу подарили. Уже не месяцы, а много-много лет Мостам, что к нашим брошены порогам. В мостах живет любовь земли к земле, Полей к полям, что встретиться не могут. Что ж с нами стало? Изменились мы? Лишь чуть взгрустнем над песнею неспетой. Все те же мы, как иней средь зимы, Неуязвимые, храним свои секреты. Ты будешь той же, Феникс горький мой, Ты, небожитель с детскими глазами, Ты, что в стране, истерзанной войной, Не ощущаешь нас, проходишь между нами. И снова вспыхнет пламя на полях, И небо в сизых облаках воспламенится, Но скажешь ты с улыбкой: милый, ах! Смотри, смотри, какие странные зарницы!

Мы не аплодировали. Потому что каким-то образом знали, что это действительно куда слабее, чем строки Дай Фэя.

Два боя застыли в отдалении, следя за нашими лицами. Негромко играла скрипка на эстраде — индийский музыкант, наверное, почувствовал, что не надо мешать нашему разговору.

— Он ее очень любит, — тихо сказала я, наконец. — Упрекает. Прощает. Утешает.

— Я даже вижу эту женщину, — заметила Магда. — Хотя никаких, вроде бы, описаний. Внешности, в смысле. Как он это делает?

— Он это отлично делает, вот только…

— Что такое, Тони?

— Он именует ее фениксом, — сказал Тони, и было видно, что он искренне недоумевает.

— Но, полковник, перед нами неожиданный поэт. Мосты — это у него тоже неожиданно. И это красиво — женщина со странной судьбой, она сгорает и возрождается душой… Потому феникс, кстати, и грустный.

— Мадам Амалия, он не только неожиданный поэт. Он еще китаец, и не простой, а дважды профессор, причем не математики, а литературы. Это У вас, европейцев, фениксы сгорают. А у нас они значат нечто иное. И профессор литературы не может этого не знать. Любой школьник знает.

— Тони, дорогой, тебе пора отдохнуть. Ты окончательно азиатизировался. Что значит — «у нас»? Не оставляй меня, не уходи совсем в китайцы.

— Я отдохну, не волнуйся, мой желторотый птенчик. Совсем немного — и я закончу свой труд. И это даже жаль.

— Полковник Херберт, мне очень неудобно мучить вас, и вам действительно пора отдыхать. Но что у вас, истинных китайцев, означает феникс?

— Только одно, — сказал Тони с тем же недоумением. — Феникс — это императрица. Не в переносном смысле, а вполне прямом. Императрица, супруга императора Китая.

MEM ПИТЬ ВИНО

Быть мужчиной трудно. Нет, быть мужчиной очень трудно. Надо пить коктейли в неумеренных количествах, говорить о политике или древней истории и вылезать из сточной канавы. Содержимое канавы… лучше об этом не думать. И особенно важно не нюхать.

Если новоприбывший внимательно присмотрится к городам Британской Малайи, то может подумать, что здесь готовятся к Великой войне, которая закончилась уже тринадцать лет назад: роют рвы, да что там — траншеи, чтобы сидеть там и перестреливаться с германцами (кстати, очень милыми, по моему опыту, людьми). А на самом деле у нас тут — своя война, это сезон дождей, наступающий каждый год в ноябре, и даже если канава глубиной в два ярда, этого бывает недостаточно. В городах через канавы перекинуты каменные плиты от мостовой к магазинам. И только через щели между плитами можно увидеть мгновенный проблеск черной, как масло, воды и потеки зеленоватой слизи.

А в сельской местности, где я — волею Ричарда — сейчас помещалась, канавы чаще всего обходятся без ограждения.

Когда я была маленькой, то мама часто оттаскивала меня от края канавы в Джорджтауне, когда я снова и снова в ужасе вглядывалась в ее мутную глубину. Там обязательно есть какая-то жизнь, даже слишком много жизни — то ли жучки, то ли головастики, то ли рыбки. Но это только на поверхности зеленовато-черной, пахнущей протухшим болотом воды; а под ней… Вот я и сидела на краю на корточках и с ужасом ждала: сейчас эта страшная вода вздыбится серой мокрой чешуей кобры, и та начнет зигзагом карабкаться по пористым, обросшим склизкой зеленой плесенью камням, которые клали еще индийские каторжники в начале прошлого века.

Кобры, знала я сейчас, не живут под водой. Живет там кое-что другое — водяные кобры, ярдов в пять длиной, бледно-бежевого тошнотворного цвета, потому что им нравится песчаное дно чистых рек в джунглях. А здесь…

Распространяя гнусную вонь, я выползла из канавы и двинулась обратно к «роуял энфилду», чьи колеса крутились в пыли неподалеку. Над головой раздался нервный кашель на разные голоса. Обезьяны, шедшие с задранными хвостами по проводам, обменивались впечатлениями от моего падения и посматривали на меня с омерзением. Цвет их серых с зеленоватым отливом шкур заставил меня вспомнить кота без имени и подумать, что он будет рад постигшей меня катастрофе.

Я внимательно осмотрела то, что привело меня к этой катастрофе. И поняла, что мне очень здорово повезло. Если бы я была трезвой, как обычно, то пронеслась бы здесь на немалой скорости — набирая ее, как всегда, перед поворотом на Стоунер. А так я ехала расслабленно… и еще обманчивый свет сумерек, нескольких странных минут перед внезапно рушащейся на мир ночной тьмой — и поэтому я все-таки увидела эту призрачную, похожую на луч смерти, нить. И резко наклонилась вместе с мотоциклом влево, отчего и свалилась, ударившись боком, в ту самую жид кость у обочины.

Нить, оказывается, тщательно и очень туго натянута, привязана одним концом к стволу кокосовой пальмы слева от дороги, а вторым концом — вот, к ржавому железному костылю в каменной стене по другую сторону. Шелковая, тонкая. Высота — если бы я была в седле, и не пригибалась к рулю… А ведь на хорошей скорости, можно предположить, такая штука отрежет голову.

Я действительно много выпила перед тем, как отправиться в путь, что помогло мне немедленно предположить, что она ее все-таки не отрезала бы. (Эта нить иногда снится мне по ночам до сих пор.)

Мотор завелся. До каменных столбов у въезда в дом Ричарда оставалось немного — пара минут пути в мерзко хлюпающей одежде.

Мотоцикл я прислонила к стоявшему у ограды древнему «форду Т» (Онг на нем куда-то ездит). Покачиваясь и оставляя следы (туфли пришлось подарить канаве), пошла к одноэтажному домику для слуг.

— Ай-и! — сказала А — Нин, загораживая от меня своим телом не совсем одетого Он га, с бычьей шеей и вздутыми мускулами.

Я повернулась и побрела к крыльцу дома. А-Нин неслась вслед с какой-то мешковиной, на которую собиралась поставить мои ноги перед тем, как снимать с меня все, что было, а потом с отвращением вышвыривать все снятое — в мешковине же, завернутое — куда-нибудь за порог. Мыть пол темного дерева слишком тщательно ей явно не хотелось.

— Мем пить вино, — радостно подметила А-Нин. При этом она посмеивалась, чтобы я не потеряла лицо: если смеешься, значит, все происходящее — это шутка.

— Пить, — устало согласилась я.

Не вино, к сожалению, но плохо подсчитанное число джин-пахитов, и, кажется, что-то еще — причем до ужина, которого я так и не дождалась. Пила все там же, в «Колизеуме», с благородной целью познакомиться, наконец, с господином Эмерсоном поближе. Пила, соответственно, с Эмерсоном и теми же Робинсом и Джереми, которые с самого начала сообщили друг другу, что сегодня — вечер пятницы, и жажда их мучает необычайно.

Начиналось все с неохотного разговора о том самом исчезнувшем докторе Оуэне — трупа так и нет, женщины, которая увела бы его из дому, тоже никак не найти — и что теперь делать?

Продолжилось чисто мужской темой — политикой, в виде надоевших и очень старых шуток по поводу зарящихся на китайские земли японцев, чьи пилоты, как всем известно, никуда не годятся, поскольку все как один близоруки, зато китайцы боятся дивизионов БР — бронированных рикш. Сколько раз еще придется выслушивать это?

Но я стойко, как и положено тертой полицейской собаке, поддерживала мужскую беседу. Потом рассказала господам полицейским про первые авто в Малайе — они назывались «эдамс-хьюит», на одном таком миссис Оуэн, первая вошедшая в историю мотористка страны, предприняла длинную поездку по малайским штатам. Рукоятка у этой машины была длиной в полметра, моторист приносил ее с собой и втыкал где-то сбоку. Дату я не помнила: 1901 год? Или раньше?

Одним из первых американских авто здесь была «дурейя», очень мощная, сам владелец ее боялся. Но одновременно в штате Селангор доктор Лок Ю (величайший из китайских тоукаев, он построил самые знаменитые здания в этом городе) первым начал использовать автотранспорт для доставки почты. То были паровые локомобили. Они очень часто ломались, и так было, пока не появились французские «дионы».

Робинс, заказав новый круг коктейлей, рассказал о главном в Куала-Лумпуре событии, случившемся пять лет назад — о наводнении 1926 года, с тех пор время в городе исчисляют до наводнения и после. Робинс заявил, что то была «мать и отец всех потопов». Вышедшая из берегов река залила даже сейфы «Чартерд банка». Когда она ушла, то господин резидент дал приказ сушить несколько миллионов долларов на паданге, под недобрыми взглядами вооруженной охраны. После этого у Кланга и Гомбака начали углублять русло и делать каналы. И уже потопы прошлого, 1930 года пощадили город, хотя, как напомнил Робинс Джереми, это именно тогда в центре заметили тигра, которого нес поток. А еще господин Робинс вспомнил, как он лично в декабре 1926 года проплыл от веранды длинного бара в Селангор-клубе до статуи короля Эдварда под башней с часами, не касаясь ногами дна, то есть того самого паданга. По Ява-стрит джентльмены плыли брассом с комфортом, также не касаясь дна.

Слишком поздно я вспомнила, что англичане — необычный народ, у них не принято в пятницу вечером говорить друг с другом о работе. Так что я попросту ошиблась. И мне надо было уйти, но вместо этого я совершила новую ошибку — достала из алюминиевого портсигара длинную «Ла флор де ла Изабела» и, обрезав кончик, начала водить перед другим кончиком пламенем толстой спички.

Господин Эшенден, величайший из писателей и драматургов империи, это ведь вы сказали мне при первой нашей встрече: неправда, что женщины не любят сигар, это сигарам не нравятся некоторые женщины. Что же, вот результат — Амалия де Соза, невозмутимо выпускающая клубы пряного дыма под уважительными взглядами трех полицейских. Эмерсон, начавший поглядывать на меня с интересом после моих рассказов насчет первых авто, сейчас окончательно завоеван. Я в его глазах теперь экзотична и загадочна.

Господин Эшенден, вы, заманивший меня своим кратким письмом сюда, в этот зависший во времени и пространстве город среди мокрых джунглей, среди тоскующего мира — где вас найти, как вас призвать к ответу за вот это «и еще прошу поверить, что вы не пожалеете о своем согласии. Ваш У. Э.» Нет, я не жалею, но я хочу знать, почему я здесь на самом деле, почему историю поэта не расследуют вот эти три умеющих пить джентльмена. А должна расследовать я.

Сигара — вполне дамская вещь, потому что ее не курят, а только окутываются дымом. Так что я нравилась этой сигаре, но не понравилась последнему коктейлю (за этот раунд должна была платить я, что я и обозначила бою неуверенным движением руки, подписывающей чит). Этот коктейль, впрочем, навел меня на мысль, что шпионская работа тяжела, еще немного — и я пойду наверх, отсыпаться, в ту самую комнату, где это проде лывал много раз несчастный господин Таунсенд. Лечь на ту же кровать, уплыть в облака в ожидании того, когда войдет так и оставшийся нераскрытым убийца и вытащит маузер, как у Тони. Как тяжело быть мужчиной.

В общем, надо было срочно очаровать трех собратьев неуверенной улыбкой, сказать им, что для меня вечер пятницы оказался законченным еще до заката, и после этого попытаться удержаться в седле. Но если ехать очень-очень медленно, то все будет хорошо, хорошо, какие странные зарницы перед глазами…

Я решила отправиться домой по обычной дороге, через мост, почту и мимо Букит Нанас, но где-то по дороге остановилась у квадратного раструба на столбе — посмотрев на часы, захотела узнать, какДанкер зарабатывает свое жалованье. И группа мирных малайцев в юбках-саронгах и шапочках-сонгкетах, сидевших на корточках у входа в соседний дом, насладилась замечательной сценой: свихнувшаяся женщина в седле, разговаривающая даже не сама с собой, а со столбом, или с беспроводной связью, в основном на темы о здоровье.

«Будущее империи — в руках каждой матери», сказал со столба голос Дебби, рекламирующей «Глакео», искусственное молоко. «Молодец, дрянь», ответила ей я. «Одна капля „Гетс-ит“ на мозоль — и боль проходит, можно снова танцевать», не убоялась Дебби. «Танцуй», разрешила я. «Самый красивый ребенок в мире получал „Вирол“ с рождения. „Вирол“ укрепляет кости, делает упругими мышцы», триумфально сообщила она. «Да неужели?» со сладкой улыбкой отозвалась я. «А у тебя самой есть дети?»

В результате этого диалога странные зарницы несколько погасли, я медленно обогнула заросший джунглями холм, миновала дом господина Бока на Ампанге (то есть немножко заблудилась), вернулась и поехала по пустынной аллее к Стоунеру. Это, собственно, уже полудеревня. Помню, я проехала небольшую столярную мастерскую (дерево тимбусу — для пеньков, где рубят мясо и т. д., дерево нибонг — для строительства, хворост мангровых зарослей годится только для очагов…). За ней было рисовое поле, я обогнала группу малайцев, несших серпы для риса — не сильно изогнутые, похожие скорее на ножи. Один из них медленно ехал на древнем велосипеде рядом, балансируя перед седлом аккуратно сложенную пачку уже обрезанных квадратами банановых листьев, с их бледными параллельными линиями прожилок. А вот растут рядочком и сами бананы, у каждого на гроздь плодов надет джутовый мешок, для правильного созревания. Тут я подумала, что пить джинчик вообще-то иногда хорошо, он делает тебя добрее, а мир сказочным, но — черт, надо попытаться ехать быстрее, свет становится странным, вот сейчас упадет ночь, и джунгли возьмут у города свое: сверчки, лягушачьи вопли…

Тут перед моими глазами и мелькнул этот луч смерти поперек дороги, я резко наклонила мотоцикл, и…

Первые два тазика с мыльной водой, скатившейся с меня, хихикающая А-Нин выплескивала куда — то за ограду. Потом стало легче. Голова очистилась — вот польза от купания в канаве.

— Мем ест горячий острый суп, хорошо после вино, — сообщила мне А-Нин. Я вспомнила мелькнувшую в окне черную круглую голову повара Чунга, вдруг заранее ощутила этот его горячий острый суп — с маленькими усатыми креветками, кусочками рыбы, кисленький, пахнущий перцем — и мои ноздри начали раздуваться.

— Горячий суп очень вовремя, — согласилась я, и тоже вежливо похихикала.

А после него я поняла, что спать уже не хочется, у меня впереди длинный вечер, и деваться некуда. Пришла работа.

Один год и восемь месяцев назад я была брошена лицом если не в сточную канаву, то в кое-что похуже — в расследование дела убитых спецагентов из Калькутты. Первый в моей жизни опыт такого рода.

Я помню, как это было: сначала ты ходишь, задаешь вопросы, думаешь, с тобой не происходит ничего. И кажется, что все время на земле — твое, все будут ждать, пока ты разберешься, сосредоточишься, подумаешь. А потом выясняется, что наоборот — никто тебя не ждет, происходит множество событий, по большей части к тебе отношения не имеющих. Но часть их — очень даже имеет. И я помню этот момент, когда время становится самой большой ценностью в мире. Когда просто надо сесть и подумать, прогуляться по улице — и привести мысли в порядок. А времени на это уже нет.

Вот он и пришел, такой момент, подумала я, слушая хор насекомых за окном. Пора. Пора подвести некий предварительный итог массе событий, уже случившихся со мной и вокруг меня. Где опять чертова бумага? Ладно, обойдусь без нее.

Начнем с конца, с только что происшедших событий. Вопрос: кто знает, что я езжу домой по этому маршруту, и что кроме меня на улице попросту никто не живет? Ну, мой сосед Джереми может проехать в полицейском «форде», или Онг в другом «форде», в город за припасами, но им эта веревка вообще нипочем, они порвут ее на ходу и не заметят. А больше здесь попросту нет домов.

Ответ: знать это может кто угодно, хоть весь город. Адрес «Кокосовой рощи» Ричарда Суна известен многим, известно и то, что я живу именно у Ричарда.

Кто знал, что сегодня я сидела и долго пила коктейли в «Колизеуме», а потом поехала домой? Ответ: кто угодно, достаточно подкупить боя из отеля… да нет же, просто постоять у дверей, посмотреть, как я выхожу (не в лучшей форме). Потом — потом войти в тот же отель, или соседний магазин, попросить там телефон, положив на прилавок монетку в двадцать центов, и вот кто-то другой подъезжает к повороту на Стоунер за десять минут до меня и аккуратно привязывает поперек пустой дороги шелковую нить. Если ее обнаружат раньше — что за событие, хулиганят дети-негодяи, и не более того.

А вот теперь самое интересное. Стиль, почерк. Их явно два. Шелковая нить — очень робкое, трусливое покушение. Импровизация. И не такая уж умная. В целом напоминает историю с маузером Тони, подкинутым в блюдо с карри: умно, но не очень. Скорее попытка сделать со мной что-то по принципу «а вдруг получится».

А еще у нас — грамотно и беспощадно подготовленное убийство Таунсенда, с немедленным устранением единственного свидетеля. Совсем другой почерк.

Но об этом чуть позже.

А теперь у нас получается… пожалуй, три группы вопросов.

Первая — это дело поэта Дай Фэя.

Окончательный доклад Тони ожидался завтра. И я уже понимала, что многого этот доклад не даст — если говорить о первоначальной цели, о том, где искать в нашем городе спрятавшегося поэта-шпиона.

И тем не менее, удивительным образом, про его исчезновение я уже знала много, очень много.

Например, сначала я думала, что Дай Фэй сидит где-то в городе потому, что ему некуда бежать, у него нет денег, документов и так далее. Но теперь я хорошо понимала, что для этого человека отсутствие денег, документов или одежды — вообще не проблема. И здесь мой единственный шанс, что он пока в Куала-Лумпуре, а не сбежал в Сингапур или еще куда-то. Потому что — возможно — он просто не считает необходимым куда-то бежать. Возникнет такая необходимость — побежит, и так, что не догонит никто.

Тут я попыталась себе представить раскрашенное лицо убийцы Гу, ежедневно показывавшего фокусы в самом людном месте города, в котором вся полиция искала его каждый день. Но нашелся человек, оказавшийся умнее Гу-хамелеона, легко раскрывший его. Как же этот человек может теперь сам спрятаться в нашем маленьком городе, где отлично работающая полиция продолжает его искать, где каждый зарегистрирован и просто так существовать не может?

А если он вовсе не прячется, а придумал примерно то же, что и убийца Гу — сделал так, чтобы его видели полгорода каждый день?

Спрятаться у всех на виду? И еще, возможно, зарабатывать этим? Улица за улицей я начала представлять себе город. Мимо кого, мимо какого человека я проезжаю по улицам каждый день — въезжая на мост через Кланг и Гомбок, минуя Святую Мэри и пустое пространство паданга? Проезжая магазины и храмы китайских богов?

С богами тут может происходить все что угодно. Бог-покровитель пионеров и поселенцев носит два имени, точнее — одно и то же имя, на мандарине и на кантонском. Цзе Я — Сен Та. Этому богу первый из поселенцев, бандит Яп А Лой, построил храм еще в 1864 году, и храм стоит до сих пор. Более того, храм был построен тогда еще живому человеку — господин Цзе был родственником какого-то видного мандарина в Китае, а здесь, в Малайе, приходился родственником «капитану Чайна» — то есть такому же главе китайской общины, как и Яп А Лой — в Сунгей Уджонге. Живой бог по имени Цзе давал предсказания во время гражданской войны за оловянные шахты, советовал, как готовить битвы, лечил больных — и брал всего 50 центов. Делал он все это, входя в транс и издавая звуки, подобные крикам птиц. А послуш ники храма толковали эти вопли, после чего выдавали рецепты для больных и предписания для воюющих.

Поэт Дай Фэй — новый бог какого-то храма, по вечерам сочиняющий стихи? О, нет, это уж чересчур.

В том числе и потому, что история не повторяется. Ведь наверняка по всем Стрейтс-Сеттлментс, а также Федерированным и Нефедерированным Малайским Штатам (все вместе — Британская Малайя, под одним губернатором) полицейские по секрету рассказывают друг другу эту легенду — как один британский шпион десять дней укрывал ся в…

Я вздохнула, потом взяла себя в руки.

Эту историю, вполне возможно, Эмерсон вот сейчас излагает двум своим несекретным коллегам, если они еще способны слушать. И понятия не имеет, что история подлинная, зовут последнего уцелевшего шпиона из Калькутты… его зовут Элистер Макларен, это тот, кому я подарила новую жизнь. И уж тем более не представляет, что к истории этой имеет отношение не очень трезвая евразийка, не выдержавшая их мужской компании.

В общем, теперь новые живые боги и пророки уже не пройдут мимо внимания полиции.

Что же может мне рассказать завтра Тони? Если не нынешнее местонахождение поэта, то — возможно — его историю. Что он все-таки сделал? Наступил на ногу китайским коммунистам — уже понятно. Но тогда они — те, кто уцелел — и должны за ним гнаться (а может быть, и гонятся). А вместо этого сюда совершенно официально приезжает посланец Чан Кайши из Нанкина, я сама видела этого жуткого длинного китайца. И открыто требует — и получает — содействие британских коллег. То есть гонятся за поэтом свои, для которых он должен быть знаменитостью (внутри секретного мира, конечно), настоящим героем.

Вот это загадка.

Тони, Тони — что это за странная история стихов поэта к «императрице Китая», страны, которая уже девятнадцать лет как республика? Может быть, разгадка здесь?

Но есть загадки посерьезнее. Да, история с поимкой убийцы Гу — грандиозная. Но это — для Китая. Какое же дело до этих китайских потрясений таким людям, как Эшенден и новый губернатор всех СС, ФМС и НМС, вместе взятых? Почему они считают это дело настолько важным, что не доверяют его даже спецподразделению полиции?

И вот эту загадку мне просто придется разрешить, потому что она меня касается более чем непосредственно.

Тут я походила по гостиной притихшего дома (сверчки звенят за окном, Мануэл шуршит журналами в своей комнате), и сформулировала второе правило Амалии. Первое, помнится, заключалось в том, что если хочешь кем-то быть (расследователем загадочной истории, например), то надо быть кем-то другим, человеком, которому легко задавать всем вопросы. А вот второе правило, видимо, должно звучать так: если хочешь что-то загадочное расследовать, то тебе придется разобраться во всей истории целиком, а не только в той ее части, которая якобы касается тебя непосредственно. Потому что если не видишь всю картину происходящего полностью, то проблемы становятся неприят ностями, а последние — чем-то похуже. Зрячий человек — это тот, что видит весь мир, до самых звезд над головой.

Потому что представим себе, что вот сейчас я знаю, знаю, знаю, где скрывается поэт Дай Фэй. И что же — я могу спокойно начать планировать его освобождение из добровольного заточения?

Но тогда меня попросту уничтожат.

Потому что кроме дела исчезнувшего агента Чан Кайши еще есть дело коммунистического агента — убийцы вот здесь, в этом городе.

Да, да, именно так.

Это совсем иное дело, с которым связана вторая — и очень большая — группа вопросов.

Начнем с самых простых.

Вопрос: зачем приехал в Куала-Лумпур Дай Фэй — если говорить об официальной цели его появления? Кажется, тут картина ясная, и можно верить словам Таунсенда, сказанным Тони: приехал по «пустяковому делу». То есть пустяковому для агента такого класса. И что это за дело?

Слово «Франция» возникало в этой истории уже не раз. Французские булочки, которые пек в Сайгоне господин Нгуен. Франция, где этот действительно уникальный аннамит, как вскользь сказал Тони, долго жил, создавал коммунистические организации — и уже только потом оказался в Москве, Кантоне и так далее.

А вот теперь вспомним блестящий французский язык поэта Дай Фэя, который изучал литературу _ где? в Париже, так же как в Женеве и Гейдельберге. Томик то ли Рембо, то ли Верлена, оставленный им в комнате. (Вот, кстати, вам доказательство того, что этот исчезнувший из отеля постоялец и есть тот самый профессор двух лучших китайских университетов, и гениальный агент по совместительству.)

Итак, что должен был сделать этот человек здесь? Ответ очевиден. Да, Дай Фэй не говорит на местных диалектах, то есть в городе Куала-Лумпуре он — немой и глухой человек. Но у него остается зрение. То есть он попросту знает кого-то очень важного в лицо. Знает, конечно, еще по Франции. И без малейших сомнений, этот кто-то — Нгуен Патриот.

Но это, между прочим, означает, что мне досталось какое-то побочное дело — побочное по отношению к другому делу, очень большому и серьезному.

Действительно, что происходило с поэтом Дай Фэем после его прибытия? Он исчез, и — какая-то британская операция немедленно развалилась. И без того уже уходивший в отставку Таунсенд превратился в полное ничто, пил без перерыва. Да и Эмерсон, с его судорожным арестом Тони, смотрится не лучше — а ведь, если я правильно понимаю, его глупым человеком коллеги не считают. В общем, хаос и отчаяние.

Тут я нахмурилась: а что это за странные — и постоянные — разговоры насчет того, что пропадают агенты — не агент, а несколько таковых? Как бы ни был пьян Таунсенд… а еще вот Робинс упоминал что-то похожее… Но я вообще ничего не знаю про операцию, для участия в которой сюда прибыл Дай Фэй. В любом случае одна из частей этой операции заключалась в том, чтобы опознать в лицо Нгуена Патриота, и дальше действовать исходя из этого. А раз так, хорошо бы поинтересоваться — а зачем приехал сюда этот худой, на вид похожий на юношу, человек из Парижа, Кантона и Сайгона? Что он тут делал или собирался делать?

Ответа нет.

Но убийство есть. Убийство человека, который и так уже через несколько дней уходил, готовясь сдавать дела Эмерсону. И не только это убийство, а поспешная попытка убрать с дороги — пусть на время — Тони, косвенно также и Магду, меня. И вот кто-то хотел избавиться от меня еще и сегодня. Но в отношении меня, видимо, сегодня всем и все уже ясно. А вот почему никому не известный в городе человек, Тони, как все тогда наверняка думали — беспомощный инвалид, кому-то помешал буквально через пару дней после приезда?

Ответ — или как минимум интересный вывод — есть. Так же как и Дай Фэй, Тони знал кое-кого в лицо. Даже помахал рассеянно ему рукой. Правда, несколько дней потом не мог вспомнить, кого же это он приветствовал — но об этой забывчивости Тони знала только я, а некто другой видел лишь взмах руки. И где же сидел в этот момент Тони? За столиком главы секретной службы Куала-Лумпура! Понятно было, что после этого оба должны были быть быстро обезврежены. И мы с Магдой заодно.

Кстати! Ведь Тони таким образом без малейшего усилия сделал ту самую работу, для которой британцами сюда был вызван, с любезного согласия господина Чан Кайши и его соратников, знаменитый Дай Фэй. Но кто же мог знать, что в городе окажется американский советник, видевший Нгуена еще в военной академии в Кантоне? Вот уж случайность, так случайность.

Тут я вспомнила Нгуена Патриота, несущегося к выезду с площади на моем черном звере. А как он не побоялся появиться в самой середине толпы тех людей, что искали его, сбиваясь с ног?

«Кто-то недоработал, — подумала я. — Кто-то не думал, что Тони выпустят из тюрьмы, что он уже через день будет вывезен на прогулку, несмотря на рану».

И тут мы переходим к очень печальной проблеме — кто же этот «кто-то»? Совсем, совсем печальной проблеме.

С одной стороны перед нами — бесспорно фигура, связанная с Коминтерном, и занятая, в частности, тем, чтобы видный агент Коминтерна остался нераскрытым. И наверняка еще множеством других дел, тех самых, из-за которых сбиваются с ног люди из спецподразделения, полиции.

И кто же это может быть? Кто-то опытный, знающий здесь всех и все, способный выйти на контакт с преступным миром, знакомый с Вонгом. Способный разработать операцию по устранению Таунсенда, Тони, косвенно — нас с Магдой. И потом спокойно убрать еще и Вонга. Личность, в общем. Знаю ли я ее? Очень, очень возможно. И это так огорчительно, не правда ли, господин Робинс? Другое дело, с какими целями вы это делаете — если это вы. Но кто еще, кроме вас?

Просто для проверки: а Робинс знал, что Тони — не инвалид и может сорвать всю планировавшуюся операцию? Нет. Знал ли он, что Тони будет на паданге? Нет, он был занят бумагами по убийству Вонга.

Конечно, тут — как я уже говорила — есть и другой стиль работы. Робкий, мелкий и неудачливый. Кто по вдохновению спрятал маузер, создав глупую ситуацию? Итак, один, умный, убирает господина Таунсенда, другой — нервный, мелкий, глупый — все ему портит, и так же глупо покушается на меня.

Их двое? Они дружат между собой или не очень?

Случайность, случайность. Сколько раз случайность вела к катастрофам? Сколько раз десятки, сотни умных людей вели дело к великой цели, но их усилия уничтожала какая-то глупость и мелочь?

Это было в прошлом году. Ричард Сун, с упоением рассказывавший мне о том, как изменится мир: англичане строят потрясающий воздушный корабль, который поплывет через океаны, над трубами лайнеров и волнами. Ему не требуется аэродромов. Подъемность — куда больше, чем у любого аэроплана. Бальная зала, обеденная, курительная, кабины, как в поезде, для 100 человек. Пять громадных, как у лайнера, дизельных моторов. И таких кораблей должны были создать еще десяток.

Но гигантов не будет, ни одного, остаются только ненадежные аэропланы, как у Ричарда, потому что первый из воздушных кораблей империи погиб в прошлом году возле Бово, под Парижем, совершая парадный полет. Погиб госсекретарь по авиации, множество инженеров, гостей, поднявшихся в его салон. Сгорел дотла в какие-то минуты самый большой и дорогостоящий воздушный корабль мира, его строили пять лет. А дело, как сейчас, наконец, выяснили, было просто в том, что громадная кабина слишком долго терлась о землю, когда корабль заблудился в тумане и пытался сесть. Трение высекло искру, искра подожгла водород там, наверху. Этого не должно было быть. Это была случайность.

Итак, их двое. Второй злоумышленник, случайно или намеренно портящий жизнь первому, существует. Но вот уж тут — никакой ясности.

Например, что это за молодой европеец, спускающийся по винтовой лестнице сзади «Колизеума», сразу после того, как там раздался первый выстрел, убивший господина Таунсенда? Этот второй человек, конечно, там был, хотя бы потому, что господин Робинс все это время просидел со мной за одним столиком. Но — молодой человек с усиками и в шлеме-топи, скрывавшем лицо? Это — на закате солнца, когда шлема не надо? А кто описал его таким образом? Малаец? Если так, то малайцу — уборщику синема по соседству — незачем врать, он сказал то, что видел.

Но к сегодняшнему дню я точно помнила каждое перемещение по «Колизеуму» всех, кто там был. Никакого молодого человека с усиками и в шлеме в зале не наблюдалось. Хотя — на кого этот молодой человек более-менее похож? Как ни странно, на Эмерсона. Которого не было в этот вечер в «Колизеуме».

Точнее — не было внизу. Спрятался в какой-то из комнат, застрелил коллегу, спустился по задней лестнице и исчез с маузером. Получается?

Но все может оказаться проще, куда проще. Кто мне рассказал о рассказе малайца? Робинс, к сожалению. Опять Робинс.

Не говоря о том, что был в «Колизеуме» кто-то еще, более — менее понимавший, что происходит, и утопивший маузер Тони в блюде с карри. Это что же __ третий злоумышленник? Не многовато ли?

И теперь последняя и очень маленькая группа вопросов, возвращающая дело к исходной точке — к моей собственной миссии.

Единственное имя, которое мне было названо его превосходительством, было имя инспектора Робинса. Названо как имя человека, который мне поможет. Но, может быть, то был намек на что-то иное?

Робинс — в самом центре всех событий. Почему? Он же передал мне браунинг. Зачем?

Вернемся к моим мыслям насчет большой, очень большой истории, в которой мне очень серьезными людьми отведена роль — найти китайского агента, из этой истории вдруг вышедшего. И что бы это, все вместе, значило?

Так, а теперь — нет ли фактов, которые вообще никуда не вписываются: кто, например, поставил второе кольцо охраны вокруг моего дома в Джорджтауне? Эшенден? Когда это он занимался такими частностями?

Еще факт: странная история с исчезновением доктора Оуэна. С женщиной, которую якобы видел в его бунгало малайский уборщик… ах, извините, садовник. И при чем это здесь?

Все вместе — плохо, очень плохо.

В чем моя главная ошибка? В том, что я не следую второму правилу Амалии — видеть всю картину в целом.

Например, зачем это я сама себя замкнула в кругу одних и тех же людей? И если я буду искать своих злодеев исключительно в этом кругу… То мне будет жаль не господина Робинса, а себя.

Детективные романы я не люблю потому, что они — всего лишь игра. Автор создает замкнутый круг людей (зловещий замок, штормом отрезанный от внешнего мира), и делает так, что злодеем может быть только один из нескольких находящихся на сцене персонажей. А в жизни так не бывает. В жизни ничего от внешнего мира не отрезается, а как раз наоборот.

И вот вам факт: в городе Куала-Лумпуре как раз сейчас оказалось множество недавно или только что прибывших сюда людей. Визионер профессор Браун из спиритического общества. Целый любительский театр из Лондона. Хлебный конгресс из Сингапура. Плантатор с малярией, который жил какое-то время у Джереми с Дебби (плантаторы — это еще ладно, они тут все знают друг друга, и еще знают, что пикирующие цены жестоко уменьшают их ряды). И что делать с этим подозрительным нашествием чужаков, любой из которых может иметь отношение к моему делу, а может — к каким-то совсем другим делам?

Хаос, хаос. Множество неясных вопросов.

Я выставила за дверь миску съеденного подчистую горячего супа (кажется, чуть не сгрызла еще и прилагавшиеся к нему палочки) и подошла к телефону, чтобы позвонить домой, в Джорджтаун. Но телефон зазвонил у меня в руках, деревянный голос хелло-гёрл назвал имя Магдалены Ван Ха-лен. Неужели и до нас дойдет лондонское новшество — автоматический набор? Хелло-гёрл, мне будет тебя не хватать.

— Моя дорогая, — осторожно сказала Магда. — Не хотела тебя беспокоить, но просто на всякий случай — ты вооружена?

— Интересный вопрос, Магда. Почему ты задаешь его именно сегодня?

— Потому что какой-то поганый крыс тихо-тихо копался в бумагах Тони. Ничего не взял.

«Так, — подумала я. — Если поганый крыс читает по — китайски, то ему уже точно известно все, что Тони делал все это время. То есть он обогнал меня на сутки».

— Маузер? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Ну, два раза одну и ту же глупость мы не сделаем. Тони посещал меня в моей комнате вооруженный.

Так, он уже посещает дам в их комнатах. Это была хорошая новость. Все прочие — плохие.

— Магда, завтра я попрошу полицию посадить в этом коридоре, где происходит столько интересного, констебля. Мне, помнится, кое-кто обещал это сделать по первому требованию. Если надо, мы поменяем отель. А пока…

— А пока мы спим с Тони вместе, хотя свадьбу наших духов мы еще не организовали. Тони, правда, обещал, что как только попадем в Сингапур, то сразу. И спим, естественно, по очереди. Тони — утренний человек, как и всякий военный, а я вечерний. Это легко. Но с нами все будет в порядке. Если ты заметила, я интересуюсь тобой.

— Думаю, что на сегодня они ничего нового уже не придумают, — заметила я.

— Нового? Интересно, — мрачно отметила Магда.

— А вот завтра будем действовать очень быстро, — завершила я. — Нас кто-то торопит? Ну, мы можем и поторопиться.

Положив трубку, я выглянула в окно и увидела…

Сикхского охранника на раскладушке у ворот.

Вот интересно, его тут, помнится, еще вчера не было.

МАРШ ТАРАКАНОВ

Торжественный день пришел. Помню, как покидая спешно «Кокосовую рощу» на Стоунер-роуд, я вдруг в панике подумала: а если работа Тони окажется полностью бесполезной, и сегодняшний доклад его — пустым?

То и в этом случае я найду вас, господин поэт, сказала себе я, просто буду действовать еще осторожнее.

Еще помню, что утром я так торопилась, что почту — два письма и одну бандероль — взяла с собой, и засовывала их в сумочку на ходу. При этом посматривала через забор вправо, где жили мои полицейские друзья, и где улавливалось какое-то движение: ама вывешивала сушиться длинные, некитайского размера мужские штаны и рубашку. Плантатор еще здесь? Может, ему уже некуда возвращаться — еще одна плантация разорилась?

Трава и цветы в это утро пахли особенно сладко, а безымянный кот примеривался к забору, разделявшему меня и Джереми с Дебби, рассчитывая взлететь на него одним прыжком.

Кажется, будет жаркий день.

— А ты знаешь, что в «Колизеуме» теперь меряют время двумя неравными отрезками — до стрельбы в баре и после? — спросила Магда, встречая меня внизу, среди пустых столиков, хрустящих скатертей и салфеток, выстроенных в полутьме белыми пирамидами. — Мы теперь — часть их истории. Спасибо за констебля, его присутствие в коридоре как-то все же успокаивает. И, помня вчерашний разговор, покажи-ка, дорогая, свое оружие, если оно у тебя вообще есть.

Оружие? У меня? Тут я вспомнила, что ведь было что-то такое. И полезла в сумку, просовывая руку между утренней почтой и пудреницей.

— Это что, зажигалка? — издала Магда непристойный звук, ознакомившись с подарком от Робинса. — Если только чтобы застрелиться. Заряженный, к счастью. В полном порядке. А предохранитель ты специально держишь спущенным?

Боже ты мой, у этой штуки есть еще и предохранитель. Хорошо, что она не выстрелила мне куда-нибудь в ногу, когда я, например, летела в канаву. А то, что он в порядке — интересный факт.

Мы двинулись наверх, стуча в гулкой пустоте полутемной залы каблуками. В комнату к Тони Магда ввела меня, как адъютант. И сразу попросила моего разрешения, чтобы Тони докладывал лежа: рана начала заживать и чесаться, что создавало новые неудобства.

Это был действительно серьезный день: Магда сидела в кресле в углу в легком утреннем платье бледно-зеленого цвета, подчеркивавшем веснушки и тот факт, что все-таки она была рыжей до того, как стать вечной блондинкой. Тони лежал на кровати в большой, плотной рубашке из какой-то индийской ткани, и из застенчивости даже не снял мягкие кожаные туфли — они торчали между прутьями никелированной спинки.

Я подумала, что сейчас что-то в моей жизни кончится. Ах, если бы отложить это событие, еще раз прогуляться по Бату-роуд, где уже начинает сладко пахнуть горячим маслом жаровень, в соседнем синема опять новый фильм, а я и старые не видела. Сзади обоих «Колизеумов» можно было бы просто пройтись, пока не так жарко, постоять под растущим там олеандром — он же франжипани, дерево китайских кладбищ. Голые мертвые ветки и веточки, а на них как бы вопреки всему торчат живые цветы и листики, лакированные, толстые. Цвет стволов — кофе-кремовый, цветы же какие угодно, от желтого до сиреневого. Маленькое чудо, а сколько таких чудес в этом городе.

Доклад Тони зачитывал кратко и сухо, иногда перебирая странички с иероглифами, откладывая некоторые из них себе на живот. Всего в «Синчжоу жибао» обнаружено даже не двенадцать, а четырнадцать стихов Дай Фэя. Описаний окружающего пейзажа — почти никаких, не считая упоминания «его единственных друзей», трех пальм за окном.

— Ну, знаете ли, — заметила Магда. — Их тут чертова туча.

— Двадцати с лишним пород, — подтвердила я. — У меня под окном пять пальм, по ним даже дом назван.

— Но есть и такие строки: здесь, в тропиках душных, ты станешь лианой, а я — джакарандой огромной, — заметил Тони. — Вот это уже кое-что.

Потому что пальмы на юге Китая есть, а вот джакаранды — это только здесь. Там и слова такого не знают.

— И еще они не знают, что лианы по джакаранде не вьются никогда, — заметила я.

Вообще же, продолжал Тони, все стихи, кроме одного (про цветы корицы), чем-то смутно похожи, то есть явно написаны прямо здесь и подряд. Все они — обращение к женщине, той самой. И это не просто стихи. Он ждет ее, он предлагает ей бежать, один стих так и назван — «Побег», зовет присоединиться к нему. И важнее этих уговоров для него нет ничего на свете.

— Поэт, дорогие дамы, любой поэт, устроен так: в некий особый момент его заботит лишь одно — чтобы не помешали писать. Это такой запой. Он пишет и шлет в Сингапур очередной стих, пишет и шлет, — объяснил Тони. — Все прочее для него вторично. Да и вообще, мои уважаемые, после того, что он пережил, ловя этого клоуна Гу, здешние проблемы для такого человека — просто отдых. Сегодня — не мешайте писать, а завтра — неважно, что-нибудь придумаем.

Ручки, вспомнила я, ручки с каплей чернил у кончика пера, которые он оставляет с каждым своим очередным бегством.

Наступила пауза.

— Феникс, — сказала я, вздохнув. — Который означает императрицу. Полковник Херберт, бывший император Китая женат?

По его глазам я поняла, что здесь поддержки не найду.

— Две жены, — ответил он. — Для императора не так и много. Одна, судя по вот этой газете, только что попросила о разводе, что вообще было бы немыслимо в доброе старое время. Она еще и клянчит у этого Пу И деньги на содержание, в чисто британском стиле. И эта история была бы интересной. Но, мадам де Соза, признайте, что вы не всерьез. Да, плейбой из Тяньцзиня чертовски богат. Но у него, даже с его деньгами, не настолько длинные руки, чтобы дотянуться до любовника одной из двух жен в этом городке, в другом государстве. А причем тут тогда тайная служба главнокомандующего, господина Чан Кайши? Только она могла бы официально работать с британскими властями. Нет, нет, давайте уж скажем вслух то, о чем мы все думаем.

Я сделала глубокий вздох, посмотрела на Магду, вяло шевелящую воздух алым китайским веером из плотной бумаги — и ожидающую, когда же я это скажу. И я, наконец, сказала:

— Тони, где могла познакомиться и подружиться с профессором Дай Фэем Сун Мэйлин, первая леди Китая, супруга Чан Кайши?

Кажется, все трое, одновременно, сделали глубокий вздох, мы с Тони полезли за сигаретами, Магда мрачно поставила на табуретку между нами керамическую селадоновую пепельницу с драконами на дне.

— Мы говорим о такой ситуации чисто теоретически, не правда ли, — чуть подрагивающим от удовольствия голосом уточнил Тони.

— Все, чем мы тут заняты — чистая теория, — подтвердила я.

И получила четкое перечисление сразу нескольких абсолютно реальных ситуаций, когда такое знакомство могло бы состояться.

Ну, например, первая леди и первая красавица Китая, Сун Мэйлин, занимающая множество должностей в нанкинском правительстве своего мужа, основала, кроме клуба армейских офицеров и офицерской ассоциации моральных достижений, еще и две знаменитые школы для солдатских сирот — мальчиков и девочек. Она не только привезла туда молочных коров из Америки, но и сама подбирала учителей для сирот. И понятно, что хороших. Почему среди них не могло быть профессора литературы из лучшего шанхайского университета? Они еще и встречаться могли по этому поводу хоть каждую неделю, якобы для доклада. Далее, она до замужества много писала для «Шанхай газет». Там тоже могла познакомиться с литературной знаменитостью. «Но вообще, мадам Амалия, это давняя, очень давняя история».

— Почему? — быстро среагировала я.

— Потому что… — тут Тони зашуршал листками, лежавшими у него на животе, — потому что вот:

Деревья будто незнакомы, Но под землей, в кромешной тьме, В тугой клубок сплелись их корни, Невидимые на земле.

— Так, а это что такое, дорогой Тони? Ты опять писал стихи? Боже ты мой, что творится с человеком!

— Что я, что я? Это Дай Фэй, дорогие дамы, Дай Фэй. У него, в отличие от меня, рифмы — точные, и какие! Так вот, история их знакомства с этой дамой, кодовое обозначение — «Феникс», явно давняя. Достаточно давняя, чтобы тут разрослись подземные корни и так далее. И это достаточно эффектная история, если Дай Фэй пишет на счет того, что они — «на феерических скрещениях судьбы, неуязвимые, хранят свое молчанье». Я бы сказал, что они знакомы с юности или детства, вот только об их истинных отношениях мало кто догадывается.

А еще, сказал Тони, они могли встречаться в церкви — ведь этот Дай Фэй, видимо, христианин? Это важно, потому что вся китайская революция делалась христианами, «и не такими классическими, как вы, мадам Амалия, а нашими с Магдой собратьями, методистами». Папа мадам Сун и двух ее знаменитых сестер — это же Чарли Сун. Чарли Сун, которого крестили в Североамериканских Штатах, откуда он вернулся миссионером — и уже с какими-то деньгами. Он первым начал печатать в стране библию в переводе, а потом разбогател на военных поставках и стал самым богатым из китайцев. Это он давал деньги на революцию доктору Сунь Ятсену и его странной партии, а с деньгами вместе отдал за него замуж свою дочь Цинлин, сестру Мэйлин. И стоит ли говорить, что и доктор Сунь, отец китайской революции, был христианином. А когда решено было, что в эту семейку надо принять гражданина Чан Кайши, то тому тоже быстро пришлось обратиться в христианство. «После чего у нас в Шанхае — уже потом, после меня — говорили: он безумен, но в его безумии есть методизм, хе-хе». Так что если Дай Фэй тоже верует в господа нашего, то они с искомой дамой еще и брат и сестра по вере. В общем, сколько Угодно поводов для знакомства.

Зазвучали китайские голоса в коридоре, из окна повеяло первым жаром улицы. Магда встала и повернула рукоятку на стене — над нашими головами вяло повернулись лопасти вентилятора.

— Полковник Херберт, ведь наверняка про первую невесту Китая ходила масса историй, сами понимаете, каких?

— Не только ходили, но и печатались в газетах. Женихи выстраивались в очередь — последняя незамужняя из трех дочерей самого богатого семейства страны, вы же понимаете. Эта семья — попросту вся власть в Китае, это те люди, которые решают судьбы руководителей государства. Ну, она была помолвлена с неким Питером Ли из провинции Цзянсу, но это явно не наш поэт. Был один человечек, у отца которого — крупнейшая в стране оружейная фабрика и частный арсенал на продажу. Был некий господин Ян. А дальше все, как вы и говорите — масса газетных сплетен уже не про женихов, а про какого-то голландского архитектора, или про двух других персонажей, тоже иностранцев, с которыми она встретилась на корабле, когда плыла из Америки, а дальше, после прибытия корабля, домой пару дней не являлась. Или это был один и тот же тип. Родители ее были в ужасе от самой мысли об иностранце, и завернули их всех вон. И еще, еще…

Тони сделал эффектную паузу.

— Упорные слухи о романе с женатым мужчиной, какая-то большая, настоящая любовь. Якобы с ним она говорила только по-французски. Национальность неизвестна, и газеты подозревали, что опять иностранец, но…

— Так, — сказала я. — Опять Франция.

— Бедная женщина, — заметила Магда. — Это же надо — быть богаче всех, и не иметь шанса просто полежать в постели с…

Тут она взглянула на меня, встала со своего кресла и сделала вид, что ищет у Тони на столе что-то важное.

— Бедная женщина? — повернул к ней голову Тони. — А что эта бедная женщина делает в одной постели с этим негодяем и ничтожеством, Чан Кайши? А я бы сказал, что бедный — это Дай Фэй, которого угораздило втрескаться в эту дрянь. Да еще и вот так, с риском для жизни.

— Почему она — дрянь? Ну, не хочу тебя огорчать, Тони, но все же — полководец и главнокомандующий. Знаешь ли, женщинам это обычно нравится.

— Полководец, — с бесконечной иронией сказал Тони. — Хотите, расскажу вам про первую битву Чан Кайши? Это было как раз перед тем, как я драпанул от него в Шанхай. Помните, я рассказывал вам о кантонском командующем Чэнь Цзюнь-мине, который вышвырнул письмо Чан Кайши, испакостив его всяческими иероглифами. И вот как-то раз русский советник нашего военного гения, генерал Галин, он же товарищ Блюхер — а коммунисты так и кишели вокруг Чана первое время, пока он не поубивал одних и не выслал других — предложил: а не атаковать ли нам этого командующего, пора показать силу и взять всю провинцию под свой контроль.

Так вот, зрелище было веселое. Выползли солдаты господина Чан Кайши в поход в полном обмундировании — в лаптях, обмотках, синих гимнастерках, соломенных шляпах. И с зонтиками от дождя. Захватили вокзал, двинулись дальше. И тут встретился им городок, обнесенный средневековой стеной, а в нем — полтысячи солдат Чэнь Цзюньмина. Чан хотел поосаждать его пару дней, русские же предложили атаковать сразу. Атака началась, но оказалось, что нет лестниц. И что делать? Так вот вам зрелище: Чан в пальто ходит туда-сюда позади пушек. Иногда поднимает руки — полы пальто распахиваются — и издает крик, как хриплый ворон: карр, карр! И смотрит на советников с ненавистью.

Но эти русские мгновенно научили китайцев, как один солдат может складывать руки и подсаживать другого солдата на стену. Вот так твой любимец добился первой победы. А поскольку под командой у него тогда была разве что пара тысяч человек, то в мировую историю войн эта битва не вошла.

— Пара тысяч? А сколько, дорогой мой, у него было, когда он устроил свой большой поход на север?

— Первый северный поход? Ну, у генералов, которых он шел завоевывать, было тысяч шестьсот-семьсот солдат. А этому хватило двухсот тысяч, для начала.

— А, так ведь был и второй северный поход, когда твоему Чан Кайши сдавались бронепоезда, выстраиваясь в цепочки у станций? Когда он дошел до Пекина, правильно? И какая у него была армия тогда?

— Миллион или около, — злобно сказал Тони. — Четыре армии, чтобы быть точным.

— Ну, вот видишь. Настоящий генералиссимус. Как же за такого не выйти замуж?

— А за подлого убийцу и палача ты бы вышла замуж?

Я давно могла бы прервать это выяснение отношений, но что-то подсказало мне, что этого делать не надо. И что вот здесь, возможно, и крылось что-то важное.

— Подлый — потому что никто, как он, не умеет выжидать, врать, улыбаться. Вы представьте, дамы, как это было: в 1923 году гражданин Чан Кайши отправляется в Москву, общается там с самим Троцким, с этим вот — Нгуеном Ай Куоком, это у красных совсем не маленький человек… сам чуть не вступил в компартию. Возвращается. Возглавляет в Кантоне военную академию, где преподают сплошные русские, а в его партию, Гоминьдан, коммунисты вступают толпой. Чан ненавидит их, беснуется и бьет жену, эту несчастную Дженни. Но терпит. В результате возникает проблема: когда Чан все-таки пошел в свой поход на север, то как его называет иностранная пресса? «Красный генерал» и «красный генералиссимус». И, вот поход, война, опять война, вонь везде, черные лица трупов — потому что мухи…

Тони остановился, посмотрел на нас, снова заговорил своим чуть скрипучим голосом:

— Но когда он подошел к нам, к Шанхаю, то тут дела оказались для него совсем серьезными. Потому что Британия поддерживала вовсе не Чана, а У Пэйфу, а тут, понимаете ли, красный генерал подходит к стенам иностранной концессии Шанхая. А там — мы, то есть легион, и еще британские и французские канонерки на реке. И вот я сижу и удивляюсь: что такое, почему все так спокойны, почему никто ему не сопротивляется? Вы знаете, дамы, когда он брал город, то ощущалось много странностей. В Шанхае был русский бронепоезд «Великая Стена», раскрашенный в небесно-голубой, кремово-желтый и черный цвета. Так вот, он ездил туда-сюда, стрелял, но никто его попросту не трогал. Он поездил, пострелял и сдался. Шанхай взят, иностранцы почему-то не очень взволнованы, наш легион так и сидит за мешками с песком — но офицеры не беспокоятся. Вот только коммунисты пытаются взять город под контроль и создать там, представьте, совет. И — что такое? Гражданин Чан Кайши, «красный генерал», покидает Шанхай. Все тихо. Но я знал, знал, что сейчас начнется.

— Двенадцатое апреля? — спросила Магда вполголоса.

— Оно, моя певчая птичка. Некто Болынеухий Ду из знаменитой «Зеленой банды» — той самой, где Чан бандитствовал в молодости — выводит своих людей на улицы в брезентовой спецодежде с белыми повязками «рабочий». С канонерки на реке звучит сирена — сигнал. Эти «рабочие» рубят красным и еще кому угодно головы, гоняют их по всем улицам и добивают. Солдаты бросают прочих в грузовики и везут в только что созданный концлагерь Лунхуа. И так по всему Китаю, тому, который уже перешел под Чан Кайши — как на бойне. Тысяч тридцать коммунистов и левых, общий счет. Начали казнить коммунистов на плацу для парадов в Кантоне. Женщин с западной прической — тоже, заодно, как радикалов. В итоге компартии, которую там создавал Коминтерн и полностью ее финансировал — почти нет. Русские советники уезжают домой. Вот так, дамы. «Красный генерал» долго, долго готовил свою месть красным. Годы. Он властью не делится.

— Подождите, полковник. А откуда тогда взялся коммунистический убийца с раскрашенным лицом?

— Кто, этот Гу? Компартия после 12 апреля перешла в подполье и попыталась ответить террором на террор. Вот откуда он взялся. И наш поэт, среди прочих, эту попытку пресек. Настоящий герой, прямо скажем.

— Дорогой Тони, так ты все-таки любишь или не любишь коммунистов?

— Не люблю. Они тоже умеют уничтожать и зверствовать. Но так уж получилось, что двенадцатого апреля не они убивали людей, как скот, тысячами, это их убивали. И вот когда гражданин Чан доказал таким милым образом свою надежность всем, кому следует, он и получил все прочее. Весь Китай, три миллиона долларов от шанхайских банков, и — в жены нашего с вами Феникса, тогда еще мадемуазель Сун Мэйлин. Вот тогда и была эта свадьба века, тринадцать сотен гостей в «Мажестике», русский бэнд, поклоны жениха и невесты гостям и портрету Сунь Ятсена… Хорошо, что нас с тобой, сердце мое, там уже не было. И в Пекине нас, особенно меня, никогда уже не будет. А эту сцену в Пекине надо было видеть — господин Чан Кайши на своем первом приеме иностранных посланников. Мэйлин первое время пыталась учить его английскому, и вот научила. Подходят к британскому посланнику, сэру Майлзу Лэмпсону, и эта негнущаяся деревянная жердина Чан тщательно выговаривает на чистом английском: «поцелуй меня, Лэмпсон». Перепутал немножко. Как же беднягу потом затравили собратья-британцы в клубе…

— Тони, дорогой, черт с ними. Может, ты расскажешь мне — нам — наконец, как же ты спасся из Шанхая? Вовремя вспомнил, что не надо было тебе раньше бросать вызов будущему хозяину Китая, намекать, что ты помнишь про его бандитское прошлое?

— Вызовы бросать вообще глупо, — как бы между прочим заметил Тони. — В Азии — особенно.

— А я тебе расскажу, Магда, как это было, — негромко сказала я. — Полковник Херберт сказал нам, что он в легионе работал как раз с «Зеленой бандой». Кто-то там, в этой банде, оказался не самым плохим человеком и предупредил, что вы в списках, Тони, ведь так?

Тони, поправив под головой подушку, смотрел на меня некоторое время без всякого выражения на лице. Потом спустил очки;на нос:

— Видите ли, мадам Амалия. При империи казни в Китае были серьезным делом. На человека надевали белую безрукавку с черными иероглифами «бандит» или «убийца», скручивали руки за спиной, возили его в открытой повозке по городу или деревне, впереди шли солдаты с ружьями или саблями. Осужденному полагалось петь песни или выкрикивать лозунги, толпа говорила: «хорошо!». Потом приезжали на площадь. Один солдат отдавал саблю товарищу и становился перед преступником на колени, кланялся, прося простить за то, что должен был сделать, это чтобы душа казненного его не преследовала. Так сохранял лицо и сам смертник — ему оказывали уважение. Потом его ставили на колени, солдат брал саблю обеими руками и отсекал голову. Ее выставляли в фанерном ящике без двух стенок. Насаживать голову на копья или шесты — это средневековье. Короче говоря, все делалось весело и пристойно. Так — я согласен. А чтобы меня забили, как свинью — нет уж. И поскольку мор ской порт Шанхая был уже под наблюдением, то мне оставалось тронуться в самом неожиданном направлении. На запад, в глубь страны. Где мы с тобой, птичка моя, и встретились. В городе Чунцине.

Магда наклонилась и погладила его по седому ежику волос.

— И еще, Магда, — добавила я. — Ты мне как-то рассказывала, что для побега Тони стащил какие-то деньги легиона. Ты не верь. Потому что тогда его бы здесь нашли и деньги попросили отдать. Вам ведь дали их коллеги, сами, из черной кассы для особых операций, так, полковник?

Тони снова замолчал. Потом долго и тихо кивал головой. И проговорил с неудовольствием:

— Дайте же неудачливому военному советнику побыть вором и авантюристом хоть с близкими людьми, мадам Амалия. Это так весело и мило. Когда мы с ней пробирались самым невероятным маршрутом в славный город Джорджтаун, ее так развлекали рассказы о моем якобы криминальном прошлом. Женщины…

Магда села к нему на кровать и взяла его руку в свои.

— У этого подонка с детства интересная привычка начинать день — стоять очень прямо на веранде, сложив руки на груди, полчаса, не меньше, — сказал Тони, глядя в потолок, на медленно вращаюшиеся лопасти. — Так он готовится к великим делам, которые у него всегда заранее записаны в дневник. Он и у министров требует, чтобы они вели ежедневники. И проверяет.

— А ты прости его, Тони, — сказала Магда. — И забудь. Потому что каждому свое.

Тони помолчал, потом нехорошо улыбнулся:

— Сейчас я тебе кое-что скажу, мой верблюжоночек, и мы с мадам Амалией послушаем, что ты ответишь. Вон там лежит «Малай мейл», и в ней анонс: скоро в этом Куала-Лумпуре, начиная с «Плазы» и далее везде, появится Пол Уайтмен в фильме «Король джаза».

Магда бросила его руку, встала и растерянно сделала несколько шагов по комнате.

— Пол Уайтмен — король джаза? — наконец сказала она подрагивающим голосом. — Этот… эта бездарь, которая не способна даже на нормальную импровизацию? Этот рабовладелец, за которого музыку делали мы, а он только… И этот фильм покажут здесь? Всем?

— Вот такой вот джаз, твоя жизнь, — назидательно сказал Тони. — Теперь ты меня понимаешь.

— Надо выпить, — обратилась Магда к вентилятору.

Я молчала и думала о том, что и не ждала, чтобы Тони выкопал из стихов Дай Фэя нечто вроде: о Феникс милый, я живу в Куала-Лумпуре, на улице такой-то, дом номер шесть, и не уеду, пока не вытащу тебя из этого кровавого ужаса. Зато теперь я знала, в общем, все, что произошло. Кроме одного: почему для распутывания этой потрясающей истории пригласили меня, причем здесь удивительный британский губернатор, и почему нужно было…

— Тони, — сказала, наконец, Магда. — Моя жизнь — это, конечно, джаз, но твоя — это опера! И какая… Знаешь, моя дорогая, — обратилась она ко мне, — жалко, что я не сказала этого, когда шла моя передача. Сейчас я наконец-то буду рассказывать о джазе, и поздно уже… Хотя — почему нет. Я объясню им всем, что джаз — это такой нескончаемый праздник, а опера — это нечто другое. Это когда все, как в жизни: резня, мордобой, всех героев закалывают мечами, героиня бросается со стены замка — но какая музыка! Чертовы итальянцы, они делают ужас прекрасным…

— Да, — сказала я. — А я знала, что мы в опере. Спасибо тебе, Магда. Потому что это ты раскрыла дело. И рассказала о нем сотням людей. Мы в «Тоске», понимаешь? Помнишь, ты сначала заставила нас всех послушать эту арию — несчастного поэта, то есть, прости, художника, в которого влюблена Глория Тоска, не последняя дама в Риме. Потом арию самой Тоски, которую пытается взять в лапы хозяин города, и поэтому поэта ничего, кроме расстрела, не ждет. Вот это и происходит. Для Чан Кайши неважно, что Дай Фэй — герой, или поэт, или художник. Для него важна его собственная жена. Поэтому поэта высылают подальше от Китая, к британцам, чтобы тут догнать его и без помех убить. А он сидит и пишет о любви, и о том, что на небе все равно будут сиять звезды. Вот это опера!

— Я понимаю, о чем вы, — сказал лежавший на кровати Тони. — Глядя на луч пурпурного заката, их руки как бы случайно встретились. И произошло непоправимое.

— Амалия, подожди, посмотри, какое у него лицо. Он что-то еще нарыл, — повернулась ко мне Магда.

— Я нарыл, — подтвердил Тони, и сделал долгую садистскую паузу. — Я заново пересмотрел все газеты. И нашел там кое-что еще. Их там двое, дорогие дамы. Он пишет не в пустоту. Она отвечает ему стихами. Они ведут переписку на страницах «Синчжоу жибао», на весь Сингапур и всю Малайю. Это очень открытый роман.

— Браво, браво, — сказали мы с Магдой одновременно.

— Вот вам, послушайте. Она называет себя — Весенняя Слива, Чунь Мэй. Ну, неважно, как она себя называет. Хотя этот иероглиф, Мэй, как-то весьма очевиден. Вот хотя бы стих — «Обмениваемся подарками с Дай Фэем». Если бы не название, я бы, возможно, вообще все пропустил.

Тони прочистил горло и взял новый листок из отдельной пачки.

Я Феникс, мое место в облаках, Но Феникс землю и цветы отлично знает. В полете мне знаком холодный страх — Куда лететь мне, если небо запылает? Мечтаю о приюте на земле, О тихой комнате среди цветов и сосен, Об отдыхе и у окна столе, Там, где меня никто и ни о чем не спросит. О ты, чье имя — дарящий полет, Благодарю за небо в звонах, стонах. Позволь и мне подарок сделать — знак земли и вод, Американский берег весь в холмах зеленых.

Тут Тони сделал паузу и признался:

— Дальше у меня совсем ничего не получилось, я только начал переводить по две первые строчки четверостиший, и не смог срифмовать все прочее. Ну, что есть, то есть. Примерно так:

Я подарила жизнь тебе — прими и новый дар, Пусть этот дар для нас двоих послужит. Я подарю тебе веселый пароход, Ну пусть не весь, пусть лишь одну каюту. И если есть для нас хоть шанс один — То шанс считай твоим ответным даром.

Мы с Магдой вежливо похлопали.

— Если бы я переводил Дай Фэя, вы бы не аплодировали, — заметил Тони, сморщившись. — Вы сидели бы, открыв рот. А здесь мой весьма скромный перевод, честно скажу, адекватен стиху. Ну, как бы это описать. Женщина очень старается тоже написать стихотворение. И у нее вроде все правильно получается. Но — слишком правильно. Гений, дорогие дамы — это неожиданность. Он произносит слово — и вы стоите, не зная, что вам делать. А тут…

— А веселый пароход — это хорошо, — сказала Магда.

— Небо в звонах и стонах — тоже, — недобро сказала я.

— Да нет же, нет, — снова сморщился Тони. — Он не веселый даже, а как бы это сказать — счастливый, беззаботный. А уж насчет неба — это я тут себе позволил лишнего. Лучшей рифмы не подбиралось. На самом деле оно как бы грозовое. Но главное не в этом. Понимаете, женщина просто пишет деловое письмо. Но ритмично и в рифму. А Дай Фэй устраивает ей в ответ фейерверк красок, мыслей, звуков. Это, чтоб меня черти взяли, щедро. У нее — все ясно: уважаемый возлюбленный, я сейчас высоко — кстати, это во многом благодаря тебе, спасибо. Но если что случись — хочется иметь запасной вариант, куда бежать. А не случись — тогда извини. Это только шанс для нас, но лучше так, чем никак. Поэтому хватит рисковать, вылезай из убежища, бери у меня деньги на билет в Америку, и будь доволен. Буквально вот так, чуть не с инструкциями. А Дай Фэй в ответ… «И двух судеб немыслимых слиянье». М-да. Никогда не догадаться, что у него в следующей строчке. Ах, что говорить. Хотя надо признать — она пишет мило, изящно, и это, конечно, на голову выше здешних имитаций классики. Это — все-таки стихи. Но там — поэзия.

— А другие ее стихи? — напомнила я.

— Да, — вздохнул Тони. — Честно говоря, не стоит вашего внимания, все то же самое. Сплошные уговоры, чтобы не занимался ерундой и собирал вещи, отправлялся за океан. Квохтанье озабоченной курицы. Ей действительно не хочется, чтобы его тут настигли, это чувствуется.

— Я не ослышалась — она в вашем переводе, полковник, что-то говорит насчет того, что подарила ему жизнь?

— Не ослышались, мадам Амалия. Но нет никаких признаков того, что пишет его мама.

— Одной загадкой меньше, — сказала я. — Я еще проверю… Вот вам и сама Тоска нашлась.

— Осталось послушать арию Чан Кайши из оперы Пуччини «Тоска», — сказал Тони с непередаваемой интонацией. — Припомни, мой мышоночек, как его зовут, там, в опере — барон Скорпионе? Это та самая сцена, когда господин в военном мундире возвышается на балконе над толпой каких-то католических прелатов, чуть ли не в самом Ватикане, и поет зловещим басом под хор, звон колоколов и грохот полевой артиллерии?

— Я припомнила, — сухо сказала Магда. — Ты отлично знаешь, что его зовут не Скорпионе. И это не артиллерия, а большой барабан. Гениальная ария. Не хватает только волчьих зубов у баса.

— Красиво, — сказал Тони, и сокрушенно вздохнул. — Как мы живем, как живем! Наконец-то мы достигли вершин духовности. Дорогие мои дамы, как я вас понимаю — оказаться в настоящей опере, пролить сладкую слезу над неземной красотой собственного вымысла. Дайте я прочту вам кое-что еще… нагло украдено у одного гения, не помню какого: ч

О великом Дай Фэе Спорил я и две феи, О печальном поэте Мы грустили с тобой.

— Боже мой, полковник! Еще немного — и мы увидим рождение новой звезды!

— Дорогой, спасибо за «фей».

— Вы лучше фей… Бродить по хрустальным залам вашего воздушного замка и любоваться странными зарницами на горизонте? Мне там было с вами хорошо. Но. Но.

Тут Тони спустил на пол одну ногу, здоровую, потом, помедленнее, вторую, простреленную. Легко, со вкусом, поднялся, как юноша. Чуть помедлив, перенес часть веса на ногу, не вызывавшую у него сомнения, взял новенькую полированную малаккскую трость светлого дерева с закругленной рукояткой, висевшую на спинке кровати. Оперся на нее обеими руками.

Когда Тони лежал, перебирая бумаги — это был профессор, пусть с необычайно желчным характером. Сейчас передо мной, несмотря на трость, стоял профессиональный военный. Парикмахер из Селангор-клуба, тот самый, с волшебными руками, привел накануне в порядок его прическу, сделав ее очень короткой, и тщательно подстриг бородку. Но это было не так важно, как нечто иное: никто, кроме военных, не может так держать голову, спину, шею, плечи.

Мы с Магдой смотрели в его строгие глаза за стеклами очков и понимали, что Тони искренне огорчен тем, что собирался нам сказать.

— Но, дорогие дамы, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Ваша китайская Тоска не смогла бы писать ответные стихи своему гениальному Каварадоси. К сожалению. Мадам Сун Мэйлин, первая леди Китая, имеет одну необычную особенность биографии. Она, после обучения в Америке, говорит не просто на отличном английском — у нее еще и южный акцент. Жители Луизианы позавидовали бы. Зато…

Тони аккуратно поднял трость на дюйм над полом, посмотрел вниз, чуть покачался на обеих ногах.

— Зато она очень плохо знает китайский. Шанхайский диалект — да, говорит. Но когда она сердилась на слуг, то ее заклинивало — переходила на английский, прибегал мажордом и переводил провинившимся ее речи. Об этом газеты писали постоянно, тут нет никакого секрета. Она занималась с учителем, чему-то научилась, пыталась писать. Но стихи? Увы. Использовать труд секретарей? Только представьте себе всю эту ситуацию. Слишком сложная конструкция. Слишком много доносчиков.

Тони постарался с легкостью опуститься на кровать — немножко боком, и держа голову так же прямо. Вторая нога последовала за первой, пусть и с отставанием.

— Так что все, что у нас есть материального — вот это. Несколько газетных страниц, покрытых рядами иероглифов. Я безмерно сожалею, что не смог оказаться вам полезен, мадам де Соза. Вы открыли не просто хорошего поэта. Это великий поэт. Но одна из присутствующих здесь дам называет наше с вами единственное доказательство тому — как? Несколькими рядами марширующих по бумаге тараканов. Боюсь, это не то, что вам было нужно.

O MAR!

И я начала метаться по городу. Но поскольку город совсем маленький, а «роуял энфилд» — большой и сильный, то, боюсь, нечто черное и ревущее, мелькающее мимо лавок, в очередной раз стало там предметом общего обсуждения.

Сначала я пронеслась через мост и мимо Букит Нанас почти домой, к Стоунеру, но вместо этого выехала на Ампанг, миновала величественный дом Бока, еще пару не менее грандиозных китайских дворцов и затормозила у «Грейт истерна». Названия отелей все одинаковы, но уже внутри становится абсолютно ясно, что это за заведение. Здесь китайское — все, от мебели до запаха. Что неудивительно — такое уж место Ампанг-роуд. Хотя дальний конец ее упирается в ипподром, и тут уже китайский мир встречается с британским.

— Господин управляющий, — сказала я толстолицему китайцу, встретившему меня поклонами. — Инспектор Робинс шлет вам привет. Это тот самый полицейский, который…

— Ну, конечно, я знаю господина Робинса, — заверил меня управляющий.

— Если надо, спросите его, знает ли он Амалию де Соза — то есть меня, — сделала следующий ход я. — У меня здесь инвестиции в беспроводное сообщество, но дело не в этом. А в том, что я ехала мимо, а он ранее попросил меня кое о чем. Телеграмма, господин управляющий. Робинс не может найти телеграмму, которую прислали тому китайцу из Китая, который исчез, помните? Он получил ее, видимо, сразу же после приезда. И вот Робинсу непонятно… да вы вообще отдавали ее инспектору? Кстати, я бы позвонила от вас, узнала, на месте ли он сейчас.

— Беспроводное сообщество? Мадам Магда? — с восторгом отозвался управляющий. — Вы знакомы с мадам Магдой?

Я мрачно замолчала, и он тоже чуть поник:

— А телеграмму я инспектору Робинсу вообще не отдавал. Потому что тот исчезнувший господин ее, кажется, сжег в пепельнице, там был какой-то пепел. Телеграмма ждала его, когда он приехал, я ее поэтому помню — она была из-за границы.

— Из-за границы?

— Из Китая, кажется.

— А на каком языке?

Вот здесь управляющий напрягся, потом пожал плечами:

— Английскими буквами, но я не читал… Конфиденциальность..

Угу, на французском, конечно, поняла я, рассыпаясь в благодарностях и одновременно звоня Робинсу. Он был на месте и согласился встретиться в очередной раз.

Итак, все подтверждается. Она и правда предупредила его.

Впрочем, а как оно еще могло быть? Картина понятная. Приехал — получил предупреждение от той, которая таким образом «подарила ему жизнь» — принял меры предосторожности — мгновенно исчез, как только ему сообщили, что его спрашивает «господин из Китая». Это все — не загадка. У меня есть загадки посерьезнее этой. Например, переписка на страницах сингапурской газеты. Дело не в том, кто умеет, а кто не умеет писать стихи. Вопрос в том, как их передать. Телеграф из Нанкина? На китайском? А как эта штука работает, с их иероглифами? Есть ли в Китае телеграф на китайском? Понятия не имею. А если авиационной почтой? А откуда на столе некоей дамы из Нанкина, кодовое обозначение «Феникс», газета из Сингапура? Хотя — вот это еще можно себе представить. Но скорость, с которой такая переписка ведется — на немалом расстоянии — вызывает подозрения.

«Роуял энфилд» понесся обратно через мост — и налево, в полицейское депо на Блафф-роуд.

— Господин Робинс, — сказала я, глядя на висящий на стене портрет его превосходительства, в орденах, с длинным острым подбородком, подпертым беспощадно жестким, расшитым листьями воротником. — Я хотела пригласить вас куда-нибудь в город, на ланч, потому что… Скажем, просто съесть хороший наси лемак — кто, кроме вас, знает, где это здесь умеют делать?

Робинс, избегая моего взгляда, начал отказываться. Понятно, почему: время после ланча у него теперь бывает занято кое-чем важным. Не каждый день, конечно. Допустим, по вторникам и четвергам — мужчины, как я слышала, планируют свою жизнь именно так. И некоторые женщины тоже.

— Ну, понятно, что у вас много дел, и даже неприятностей, — продолжила я. — И если я скажу, что, возможно, решу скоро некоторую часть последних — вы очень удивитесь?

Он помотал головой, и я поняла, что этому человеку сейчас действительно плохо, и только я знала, почему. Да, да, я уже знала… очень многое… или просто догадывалась…

Мое сообщение насчет сожженной телеграммы Робинса никак не заинтересовало — похоже, что дело исчезнувшего поэта его интересовало сейчас в минимальной степени. Вот и отлично.

Мне надо было уходить. Я поблагодарила его за констебля у дверей Тони и Магды, и уже в последний момент — по наитию, и только — задала вопрос, снова взглянув на острый профиль сэра Сесила:

— Господин инспектор, любопытства ради: вы ведь встречались, как я знаю, с его превосходительством, и неоднократно. В последний раз — накануне моего приезда сюда. А нельзя ли узнать, что вы обсуждали? Ведь мы все знаем, что колонии предстоят большие перемены. Это как минимум интересно.

Робинс страдальчески поднял свои черные брови, потом погладил ниточку усов над верхней губой.

— Я огорчу вас снова, госпожа де Соза. Мы не говорили о его великих планах. Понятно, что из этого лоскутного одеяла — ФМС, НМС, Стрейтс Сеттлментс — надо делать что-то единое и управляемое, одну Малайю. И он это делает, а все прочие протестуют. Но мы с ним говорили в последний раз о чем-то куда более прозаичном. О палках, представьте себе. Вы ведь знаете, что такое палка-кандар?

— О, да, — сказала я. — Я местная леди. Еще бы не знать.

Констебли, опора всей и всяческой власти, редко ходят здесь с оружием — этого не нужно. Зато темная, отполированная шершавыми руками палка в полтора с лишним ярда длиной и в три дюйма толщиной — другое дело. Это, собственно, такой же символ власти, как и портрет его превосходительства над креслом инспектора. Ей можно убить, ей можно врезать злоумышленнику по голове, и, в общем, никакого другого оружия полиции здесь не нужно.

— Так вот — и надеюсь, что вы не будете повторять все очевидные в таком случае шуточки — у полиции штата Селангор истерлись или потрескались эти самые палки. Да, да, спасибо, что ничего не говорите. А дерево кандар, как вы знаете, здесь не растет, оно из Индии. И я уже полгода не могу заставить свое селангорское начальство вытрясти из Генри Онраета деньги на новую партию палок-кандар из соседней колонии. Вы знаете, какая сейчас ситуация, плантации закрываются, цены на олово и каучук скоро упадут еще ниже, если это вообще возможно, и бюджет плачет. Но ведь как раз в такой ситуации, когда толпы бывших рабочих с шахт и плантаций начали уже воровать овощи с чужих огородов, палки нужнее всего! Потеряв терпение, я напрямую сказал об этом…

Робинс дернул головой в сторону портрета над креслом.

— И вы бы видели выражение этого умного лица! Он, с его талантами в китайской литературе и поэзии, с его потрясающими планами — для которых тоже нет денег — минуты две пытался сообразить, о чем я вообще. Потом пообещал спросить — спросить! — Генри Онраета. Круг замкнулся.

Нет, это, конечно, не тот ответ, которого я ждала. Но…

Кивая в такт своим мыслям, я снова оседлала зверя и начала думать о наси лемак. Поскольку время ланча действительно пришло.

Есть такой народ, о котором, живя в Малайе — и, особенно, как я, в Джорджтауне — часто забываешь. Как ни странно, это матайцы, дети этой земли. Которые выращивают на ней отличный рис, то есть «наси». А наси лемак — это рис, сваренный в кокосовом молоке. Подается в банановых листьях. А в серединочке белого, дымящегося риса, если этот темно-зеленый лист аккуратно развернуть, должно быть вареное яйцо, чуть-чуть маленьких жареных рыбок, креветок или мяса, чуть-чуть карри и самбала. Просто еда, крестьянская малайская еда, но если ее сделать правильно… и проголодаться к моменту, когда солнце бьет прямо сверху по полям шляпки… И съесть этот рис, купленный у уличного торговца с его коромыслом — съесть пальцами, стоя посреди улицы… И еще если попросить, чтобы малаец большим, как топор, ножом с хрустом срезал верхушку кокосовому ореху (прозрачный сок щедро брызжет из-под лезвия), воткнул туда темной рукой кок-тейльную соломинку…

Я въехала на Бату-роуд, уперлась в множество тележек, с которых разгружали ткани, тихо зашипела от голодного нетерпения, начала оглядываться.

И перед носом ползущего мне наперерез ободранного «хадсона» свернула вправо, где была не Бату-роуд, а Бату-лейн. В другой мир, кончавшийся очень странным и даже страшноватеньким, но всеми любимым зданием мохаммеданского храма, куда по большей части ходят индийцы этой веры. Въехала в маленькую, яростно шумящую и пахнущую жасмином Индию.

«Зачем я еду сюда? Может, все-таки — наси лемак?» — мелькнула у меня мысль. «Неужели я опять буду это есть?»

Еще как буду, ответила я себе. Вот именно это и съем, прямо сейчас. Да, вредно. Да, я буду когда-нибудь безобразно толстой. Но…

Ресторан «Джай Хинд» — очень узкий, длинный, уходящий внутрь, весь в кафеле цвета розовых женских трусов. Красоты — ноль, зато обаяния… и уюта… И он бедный, совсем бедный. Здесь едят с жестяных подносиков-тали, например, вот это — большой хлеб с темными пупырышками, который по кусочку макается в три углубления в подносике, с разными соусами. Справа у входа, почти на улице, добела раскаленный изнутри мощный тандур, из него как раз сейчас извлекают, как букет цветов, шпаги с рыжими тандури-чикенами. Ну, курица — это для местных богатых.

А мне давно уже надоело проходить мимо этого десятицентового рая и вспоминать потом запах хлеба, чуть с дымом, из вот такого тандура.

— Элистер, — сказала мысленно. — Какой хлеб бы ты выбрал? Тут есть чапати, с соусом из дала, нан обычный, нан с чесноком, или сыром, и парата с далом или сыром, роти чанай с далом, тоса с ним же, а если не хлеб, то рис-брияни. Так что?

Ты не все знаешь в этой жизни, Элистер. Есть такой хлеб, если это вообще хлеб, который у вас в Калькутте не делают. Вот его-то…

— Роти чанай, — сказала я, — две штуки, соус дал.

Через головы индийцев, погружающих длинные пальцы в рассыпчатый шафран риса с соусом, я смотрела за любимым спектаклем: юноша сначала элегантно швыряет комочек теста о металлический стол, блестящий от топленого масла священной коровы, потом начинает превращать его масляными пальцами в тонкий блин, потом этот блин, как белый платок или даже шаль, летает в его руках, становясь полупрозрачным. И тут уже эту шаль надо сворачивать в несколько раз, превращать снова в блин обычного размера, и бросать на обычную сковородку, без всяких тандуров. Сейчас, сейчас юноша перевернет его, а готовый — похлопает руками с боков для пушистости… А пока первый роти жарится, уже второй шарик теста начинает превращаться в белую шаль, летающую над его головой.

Вот в таком заведении мы с Элистером сидели в наш самый первый день в Джорджтауне, он держал сигарету большим и указательным пальцем, я, кажется, уже тогда любила его так, что помню только эту сигарету и гордое нахальство лучшего из лучших.

И вот они передо мной, упругие, с хрустящей слоеной корочкой, на зубах — между каучуком и слоеным тестом из Вены, где я не была. Соус, желтоватый с зеленью, обжигает, обжигаются и жадные пальцы, макающие в него кусочки горячих роти.

Хозяин «Джай Хинда» окидывает меня удовлетворенным взглядом, внимательно осматривает мой португальский профиль и несет к моему столику… что это? Целый поднос маленьких, круглых, с зазубренным краешком, португальских яичных тарталеток, с матово блестящей цыплячьего цвета серединкой.

— Нет, — говорю я, — нет, нет…

— На вынос, с собой, — утешает меня он, и, сверкая откровенно издевающимися глазами, как дьявол-соблазнитель пододвигает поближе жестяной лопаткой шесть кружочков.

— О, боже ты мой, — говорю я.

Жара на тротуаре становится уже нечеловеческой, но в этом квартале никого жарой не напугать, муравейник темноликих индийцев гудит под несущиеся до самого мохаммеданского храма бодрые звуки старого граммофона: Хэри Ризер и Клубные Эскимосы. «Каждая маленькая птичка дает отдохнуть перышкам в гнездышке на закате, каждый маленький ветерок вздыхает об умирающей любви на закате…» — пою я под нос с энтузиазмом, и мне отвечают квакающие трубы, полный оркестр, да еще и веселые ксилофоны.

Последнее усилие — и я все окончательно пойму и все правильно сделаю. Нет, я ни о чем не жалею, господин Эшенден. Я вам очень благодарна за ваше письмо. И скоро дело будет завершено. Что мне остается сделать? Понять, как могла женщина-Феникс писать ответы своему поэту с такой бешеной скоростью, пусть даже авиапочтой. А если не она, то тогда… Тогда вообще все интересно.

Так, а кстати — о почте.

Распечатываю письма (когда доставала их, коснулась пистолета и быстро отдернула руку). Одно от Бока, к которому завезли новые автомобили, второе — от Ротари-клуба, мне напоминают, что по пятницам у них танцы (но с кем я приду?), а через два дня меня ждут туда на вечеринку в саду, и вот оно — третье…

Третье — доставлено курьером селангорской администрации, это та самая бандероль. «Дальневосточные рассказы» господина Уильяма Эшендена, все как в первый день этой истории, но тут уже второй том, а в нем…

Обратный билет до Сингапура. На завтра. То есть как это — я доезжаю на знаменитом ФМС-экспрессе до Сингапура, потом, не выходя в город, перехожу… а может, и не перехожу на ту сторону перрона, а просто остаюсь в этом поезде и еду обратно в Куала-Лумпур?

Что ж, как раз вовремя. Завтра. Пора получить ответы на давно накопившиеся вопросы.

А пока что — ну, я же знала, что сегодня будет тяжелый день. Так и получается.

Обратно в «Колизеум», отсюда всего сотня ярдов.

Потому что, как сказал мне Робинс, Эмерсон сейчас должен быть именно там — никак не мог раньше вырваться на ланч. А у меня к нему накопилось очень много вопросов. Которые, конечно, нельзя было задавать. Хотя один, один вопрос — может быть, все-таки можно?

— Господин Эмерсон, — сказала я, всматриваясь в его лицо — да, умное, нормальное, человеческое лицо, выцветшие усы и брови, светлые глаза. Если бы я родилась в Португалии, мы с ним могли бы быть друзьями, играть в теннис. Но в колонии, где малайская и сиамская кровь давала повод называть меня «помеченной смоляной кистью», я в его глазах могла лишь быть экзотическим созданием. Ну, и пусть. — Господин Эмерсон, я давно мечтала подкупить офицера полиции Его величества. И вот, наконец, случай представился. Это вам.

— Вы думаете, вы меня подкупаете, госпожа де Соза? — спросил он, рассматривая картонную коробку, сквозь которую проступали пятна масла. — А если всего лишь подкармливаете? И, кстати, что там, внутри?

— Я понимаю, что португальские яичные тарталетки делают по всем Стрейтс-Сеттлментс, но вот эти, кажется, неплохи. Как раз на десерт.

— Я, кажется, досидел тут почти до времени чая, и раз такое дело… Подкупайте. И задавайте ваш вопрос — не говорите, что принесли эту коробку просто так.

— Только один вопрос? Здесь целых шесть тарталеток, — запротестовала я.

— Нет уж, едим их пополам. И я тоже вас о чем-нибудь спрошу. Хотя и знаю, что не должен этого делать, что мы работаем с вами отдельно… Бой — два чая, индийских, настоящих!.. Но, с другой стороны, мы же оба понимаем, что никогда не надо воспринимать инструкции слишком буквально, бывают особые ситуации. Ну, допустим, я вам оказываю содействие, так?

— Заранее спасибо. А вы меня можете спросить, чем я тут вообще занимаюсь, но тогда я точно не отвечу. Нет уж, ешьте все шесть штук.

— Да не так уж сложно понять, чем вы тут заняты. Пасете наших американских собратьев. Замечательные ребята, причем оба, но им и правда вредно соприкасаться со мной и моей работой слишком тесно. Потому мы с вами и делаем вид, что как бы не знаем друг друга. Хотя на самом деле я понимаю, с кем имею дело — и если бы вы слышали, как о вас говорил Генри Онрает… Ну, ладно, это вряд ли секрет.

Что, обо мне хорошо говорит главный полицейский ум всей колонии? Амалия де Соза делает успехи. Или некто Оливер из Сингапура постарался.

Я посмотрела на краешек стола: и ведь действительно господин библиотекарь везде таскает с собой пару книг!

— Это что, футляр для пистолета? — поинтересовалась я.

— Зачем мне футляр? В последний раз, когда я к этим томам прикасался, то был Гиббон — закат и гибель Римской империи… Это был первый вопрос, госпожа де Соза.

— Очень своевременная книга… Мой второй вопрос — мы с вами случайно не встречаемся завтра в некоем поезде в Сингапур?

— Ах, этот поезд? Нет, меня никто туда не зовет, и слава богу — не хотел бы я признаваться в том, как у меня идут дела. А вас, значит, кто-то уже хочет расспросить. Удачи вам.

Этот парень, с его быстрой реакцией, нравился мне все больше и больше.

— Третий и последний вопрос: а вот этот длинный китаец, который приехал в гости из Нанкина, он все еще здесь? И чем занят?

Эмерсон удивился.

— Боже мой, а он-то вам зачем? Да никаких секретов, он еще здесь, я отпустил его якобы гулять по китайским кварталам. Уже второй день. Чертовски не хотел этого делать, там и без того в каждом доме хранится по гоминьдановскому флагу или портрету этого их новоявленного бога — Сунь Ятсена, а тут приезжает его пророк из новой китайской столицы… Но не могу же я запретить ему то, на что имеет право любой турист. Ну, а потом у меня от него мурашки по загривку, вдобавок его дела несколько потеряли актуальность, ну, и пусть там ищет то, что ему надо.

— А тот человек так и не выходит на связь? — наугад спросила я.

— К сожалению, нет. А когда теряется такая знаменитость, то это плохо Влияет на моральный дух наших рядов… стоп, госпожа де Соза, это что — четвертый вопрос? Плохой крикет. Надо поразмыслить о влиянии сладкого на скорость мышления.

— Ну, тогда я его не задавала, — сказала я, чуть не опрокинув чашку.

Что значит — знаменитость? Как это так — знаменитость? Дай Фэй, может быть, и знаменитость — но какое он имеет отношение к моральному духу — кого? Чьих рядов? Спецподразделения британской колониальной полиции?

Я оставила Эмерсона с тарталетками наедине и пошла вверх по лестнице. У меня начала кружиться голова, и жара была ни при чем.

Что все это значит? Зачем Эмерсону вообще нужно, чтобы Дай Фэй выходил на какую-то связь? Я бы подумала, что мой поэт вообще никому, кроме китайского убийцы, уже не интересен, да вдобавок Эмерсон только что это подтвердил — «его дела несколько потеряли актуальность». Простая логика: за Дай Фэя сделал работу Тони, опознав Нгуена. Неважно, что тот сбежал — это уже второй вопрос, приметы его теперь известны, и, в общем… А раз так, пусть длинный китаец обойдет хоть все китайские кварталы.

Но тогда каким образом исчезнувший Дай Фэй может быть сегодня моральной проблемой для англичан?

Неужели, неужели…

Я сейчас лишу вас дневного сна, молча пообещала я Тони и Магде.

Но они уже шли мне навстречу по коридору — они шли! То есть шел и Тони, мелкими шагами, опираясь на трость.

А дальше он начал медленно спускаться по лестнице со мной под руку.

— Завтра он обойдется уже без повязки, — сообщила мне Магда. — А давай засадим его для конспирации обратно в инвалидное кресло. А то он что-то очень оживился.

Эмерсон радостно замахал из бара «американским собратьям», но я потащила обоих мимо него в соседнюю залу, там, где по вечерам играл бэнд.

— Тони, — шептала я по дороге. — Решите одну загадку. Вы не говорили случайно как с Таунсендом, так и с Эмерсоном насчет некоей исчезнувшей знаменитости, без которой все пошло не так?

Что про этого человека вам говорили, дословно? Вспомните, Тони!

— Да что там вспоминать, дорогая мадам де Соза, — зашипел он, оглядываясь. — Знаменитость и живая легенда. Он действительно должен был здесь появиться, но сгинул. Его зовут «капитан Энди».

— Тони, он что — не китаец? Это не наш китаец? Здесь пропало два агента, а не один? Два агента — и оба пропали в одном городе?

— Такой здесь климат. Или тигры. Нет, это никакой не китаец, он англичанин. Действительно легенда. Никто его не видел, работает всегда один. Его еще зовут — шпион из Калькутты.

Я подняла пальцы (вместе с рукой Тони) к горящим ушам. А потом мне стало холодно.

— Чего про него только не рассказывают, — продолжал Тони, ничего не замечая. — Блестяще знает малайский, говорит с султанами, начал здесь карьеру много лет назад, потом был переведен в Индию… Провел только что какую-то потрясающую операцию в Кабуле…

Как — знает малайский? Как — много лет назад? Значит, это не он! Да нет же, нет — сколько их там, в Калькутте, которые стоили бы такого восторга британских собратьев? Это просто легенды, которые вьются вокруг твоего славного имени.

Нет, Элистер, ты у меня не исчезнешь, молча говорила я себе. Если это ты. Что за странные все-таки легенды — откуда взялся малайский язык, почему тебе добавили возраста? Неважно. Что со мной — я в пустоте. Вокруг меня тени людей, которых нет, они исчезают среди колонн и лиан этого города. Они пропали вместе? Или отдельно? Bee надо ускорить, всех рассердить, расшевелить, заставить делать ошибки, говорила мне моя голова.

— Мой дорогой, как тебя любят эти секретные британцы, — шептала тем временем Магда на ухо Тони, не замечая, что со мной творится. — Как это они тебе рассказали такую страшную тайну?

— Элементарно, дорогой молочный жирафик. Я сдал за это Эмерсону всю американскую резидентуру в Пенанге.

— Что? — начала я поворачиваться к нему.

— Мадам Амалия, вся резидентура — это старина Хомер, который уже полгода не получал своего секретного жалованья от наших с Магдой любимых Штатов. Он будет только рад. Наше отечество сейчас вообще очень мало интересуется чем бы то ни было за своими пределами, у отечества и армии-то нет, дивизии две, только вот остались какие-то линкоры в Перл-Харборе… Да и вообще про Хомера британцы в Джорджтауне знают все, этот Эмерсон всего лишь сможет теперь сравняться с ними в информированности…

Я с ужасом подумала, что загадочному Оливеру из Сингапура, тому, которому звонят в крайнем случае, придется еще долго разгребать за мной остатки всей этой истории. А впрочем, черт с ним.

— Хорошо-хорошо-хорошо, — сказала я (моя голова совершенно самостоятельно вспомнила, о чем я еще хотела поинтересоваться у Тони). — Следующий вопрос. Скажите, полковник — и сядьте вот сюда — если человек талантлив, то талантлив во всем?

Тони — и Магда — кажется, начали понимать, что со мной творится что-то не то.

— Как бы вам сказать, — задумался Тони, медленно усаживаясь и с подозрением поглядывая на меня. — Вообще-то мысль в целом верная. Вот, например, есть такой генерал по кличке «Собачье мясо» — Чжан Цзунчан, правивший Шаньдунским полуостровом, пока туда не пришел Чан Кайши и не навел порядок. Так вот, этот слоноподобный полководец мог пить литрами, без особого эффекта. Его солдаты были известны как любители «открывать дыни» — раскалывать головы одним ударом. Своим наложницам он присвоил номера, так как имена их запомнить не мог, особенно двух француженок. А вот другой такой же властитель целой провинции, генерал У Пэйфу — он писал стихи, имел кличку «генерал-философ», сравнивал себя с Джорджем Вашингтоном, и вывесил над столом его портрет. Любил хорошее бренди, и помногу. Националист, считал для себя недопустимым заходить на территорию иностранных концессий — даже к зубному, от зуба и умер. Еще есть «христианский генерал» Фэн Юйсян, который закрыл у себя в феодальной вотчине все бордели, он уважал, наоборот, Глэдстоуна и Бисмарка. И он послал У Пэйфу, когда тот еще был жив, в подарок и в знак упрека бутылку воды. Солдат он подвергал крещению из шлангов, строем. Как видите — все отличались весьма разнообразными талантами.

— К черту всех ваших с Амалией китайцев, — сказала Магда, всматриваясь в мое лицо. — Давайте о прекрасном.

— Хорошая идея, мой милый мангустеныш. И, поскольку мы тут упомянули неких француженок, то я утром лежал и думал — какой же прекрасный у лягушей язык, как нежно на нем звучит это слово, обозначающее женское белье. Лан-же-ри. Нет, даже так: ланж-ри.

— Омлет, — сказала я. — Ом-ме-лет-тт.

— Так, моя дорогая, ты заговорила о еде. Какой хороший признак. Что с тобой — тебе принести что-то поесть или лучше выпить?

— Нет, нет… Только не это. Ля-ля-ля… Дзынь, дзынь. «Каждая маленькая птичка дает отдохнуть перышкам в гнездышке на закате»…

— Ну, наконец-то. Я просто боялась за тебя, когда ты все эти месяцы ходила и пела вот эту жуткую песню про морскую еду.

— Какую, к черту, морскую еду? О, шаг, о таг — это про море, Магда! Это называется Traz d'Horizonte — о, море, принеси мне новости о моем возлюбленном, он уехал туда, где небо сходится с твоей водой, и оставил меня на берегу с… с шарфиком в руке. Ах, как грустно. Как они это делают, в Лиссабоне — когда гитара и мандолина рыдают вместе!

Я всхлипнула, но мгновенно застучала пальцами по столу в пустом зале:

— А сейчас — другая песня. «Каждый розовый бутончик — спи-и-ит!! Когда тени — по-о-олзут!!!»

— Так, — сказала Магда. — Мальчик нашелся. Ну, наконец-то.

— Может быть, нашелся, а может быть, и нет. Нет, я просто пою песенку. Потому что завтра я поеду кататься на поезде. В Сингапур, где устраивают свадьбы духов. Где распродажи платьев уже — даром, за доллар. Каждая маленькая птичка, ля-ля-ля…

И только выйдя из «Колизеума», я поняла, что страшно устала. А ведь еще надо заехать к Данкеру и запугать его чем-нибудь. Это так отлично на него действует.

Дебби, узнала я от Данкера, сегодня отпросилась, у нее очень важные дела. Будучи в сущности доброй и снисходительной тварью, я взяла у Данкера пачку рейтеровских листков и села в раскаленную душегубку читать новости о сумасшедшем кровавом мире, где нет и не может быть большой войны, но где людей и без войны убивают сотнями.

Главнокомандующий Чан Кайши едет в Цзянси руководить операцией по подавлению коммунистов. Это уже третья кампания в этой провинции, две первых кончились для Гоминьдана катастрофой. Чан Кайши заявляет — победа или смерть. Вместе с немецкими советниками он прибыл в свой штаб в Наньчане, у озера, этот городок уже превратился чуть ли не во вторую столицу Китая. Там же пройдет съезд партии Гоминьдан, там же будет представлена публике книга главнокомандующего — «Размышления в поисках души».

В Лондоне король Джордж вновь на пути к выздоровлению, он прогуливался по лужайке Виндзорского замка полчаса, а потом прошел полями до Фрогмора. Принц Уэльский (человечек с большими грустными глазами, которого действительно любит Англия и полмира в придачу, вспомнила я) играет в гольф в Суррее.

Бунт на Мадейре подавлен, об окончательном числе жертв не сообщается. Уничтожена землетрясением столица Никарагуа — жертвы в городе составляют 2500 погибших.

Я сделала глубокий вдох и, глядя в потолок, сказала вечернему городу:

— Частные объявления. Говорит Амалия де Соза. Молодая леди по имени А. передает своему возлюбленному Э. — ожидание подходит к концу, в ближайшие пару дней состоится наша встреча.

Пауза.

— Вы можете сделать подобные объявления на наших волнах всего за три доллара, — сообщила я. И, уже за дверями душной комнаты, Данкеру: попередавай такие извещения пару дней — и возникнет новый источник дохода. Все идет хорошо, Данкер.

— Они передают вечером спектакль в живом эфире, прямо из Селангор-клуба, — сказал он несчастным голосом. — Я имею в виду любительское сообщество.

— Найди то, что ты можешь сделать лучше них, — ответила я. — До свидания.

Музыка и далекий смех были слышны даже отсюда, через речку. Я снова вернулась в британскую часть города, через мост, остановилась в толпе на краю паданга, у подножия башни с часами, и — у репродуктора, установленного здесь нашими конкурентами, куала-лумпурским любительским радиообществом во главе с доктором С. Т. Майлзом.

— Одну минуточку, — отчетливо, с хорошим произношением, сказал из репродуктора во тьме знакомый голос Дебби. — Скажи мне, мой милый друг — вот теперь ты наверняка запомнишь Вену?

Ах, вот, значит, какое у тебя дело, подумала я. Ты еще и в театральной труппе.

Нестройно вступили струнные, застучал барабан, и хор весело запел: «Ты будешь помнить Вену, мой дружок».

Я, через головы десятков людей на паданге, окинула взглядом эту сцену — старые деревья, опутанные феерическими огоньками, серые зигзагообразные траектории полета летучих мышей, носящихся над головами, теплый желтый свет под тяжелыми крышами Селангор-клуба, там, где приглашенные сидели в рядах кресел у самой сцены, на возвышении.

А потом наверняка будет фейерверк, почему-то подумала я. Но я сейчас доеду до Стоун ера и буду спать, спать.

Какой же хороший был день. В мир вернулись цвет, звук, вкус. И он снова стал прекрасен, этот мир.

Ночью мне снилась незнакомая плоская, голая, полутемная равнина под тяжелыми башнями облаков. Только узкая золотая полоска света оставалась еще между этой безысходной землей и давящими небесными горами. И вот туда-то, к свету, и пытался прорваться бронепоезд — тяжкое чудовище, железная тропическая змея, голубая с желтым и черным. Но к горизонту, к этой пылающей полосе оранжевого света, не шли рельсы, и бронепоезд обиженно ревел, ревел голосом отчаявшегося зверя. И тогда щели в его неуязвимых боках начали беззвучно изрыгать полоски белого огня. Трехдюймовые снаряды врезались в облачные бастионы и освещали их багровым пламенем. Я смотрела на него из окна, а рядом со мной был профиль женщины, глядящей на пылающий горизонт детскими глазами и шепчущей: какие странные зарницы!

ЭКСПРЕСС ДО СИНГАПУРА

Душная тень сказочного Багдада — все эти сахарные шпили и минаретики, тонкие колонны и купола куала-лумпурского вокзала — эта тень милостиво укрыла меня. Мерно стуча каблуками, я шла туда, где пахло углем и смолой, где перрон стал улицей. Улицей из одинаковых, выстроившихся в цепочку домиков веселого цвета — аквамарин с желтым. Домиков, украшенных косыми ребристыми скатами одинаковых крыш. Фасады их были прорезаны чернеющими дверьми с поручнями, из некоторых высовывались любопытные головы в светлых шляпках и шляпах, за толстым стеклом квадратных окон смутно виднелись одинаковые вазочки с орхидеями. Скоро эта улица мягко тронется с места, продолжая свой путь в Сингапур.

Я остановилась у крупной и загадочной надписи на боку экспресса — SE 339 — и сверилась с билетом. Никаких сомнений — первый класс. Мне туда, где разговоры и смех, где по перрону прогуливаются люди в белой фланели, сверкая лаком ботинок, где шуршит шифон легких платьев и шелк чулок. А мимо, в руках носильщиков в круглых шапочках, плывут чемоданы с латунными замочками и уголками.

Станция Куала-Лумпур, на пути этих людей в Сингапур из Баттеруорта или, возможно, с курортов Хуахина в Сиаме.

Так. А вот тут уже не обычная толпа пассажиров этого знаменитого экспресса. Немалый участок перрона как будто окружен невидимой оградой. Она живая — много одинаковых на вид мужчин с серьезными лицами. Инспектор Робинс неторопливо курсирует между ними, бросая короткие фразы то одному, то другому. Тут Робинса вежливо оттесняет другой британец, с военной выправкой — по виду сингапурец — и начинает распоряжаться на перроне сам.

Меня ведут в поезд, проверив билеты, подняв брови и сверившись на всякий случай с очередным военного вида мужчиной. Тот кивает. Я оказываюсь внутри абсолютно пустого вагона (красное дерево и начищенная бронза). Меня эскортируют по тесному коридору дальше, в похожий на библиотеку обеденный вагон — низкие потолки, белый крахмал скатертей, украшенные по центру сафьяном стенные панели темного дерева, лампы с абажурами на столах (сейчас погашенные), вентиляторы под потолком.

Обеденный вагон пуст, не считая двоих. Темноликого индийца в темном же костюме со стоячим воротничком, замершего на фоне деревянной стенной панели — его выдают только блестки света на скулах. И того, кого мне все это время так нехватало. Он, задумавшись на мгновение, сидит за столом, глядя в окно — туда, где вдруг дернулись и поплыли в нашу сторону серые с черными потеками каменные опоры моста, держащие тяжелые ажурные полуарки чугуна.

Сейчас этот маленький город беззвучно отодвинется вправо, уплывут возвышенности Даман-сара и сразу же за ними начнутся кудрявые холмы джунглей до самого горизонта.

Человек поворачивает ко мне голову, легко встает и страдальчески поднимает брови, сморщив этим движением лоб.

Это означает, что он рад меня видеть.

— Наконец мы можем поговорить, дорогая госпожа де Соза.

— Вы называли меня, помнится, просто Амалией. Не предложите ли мне сигару, господин Эшенден? — осведомилась я. — Потому что если нет, то ее предложу я. Не «Табакальера Суматра», а «Ла флор де ла Изабела». Тоже манила, но еще более мягкая. Хотите?

— Сигара обычно означает победу, ну — в лучшем случае, успешно проведенный день, — заметил он своим необычно глубоким для такого хрупкого человека голосом. — А у нас с вами пока что нет ни того, ни даже другого, вы не находите?

Раздраженно я захлопнула портсигар и достала из сумочки сигарету — просто для того, чтобы он зажег ее для меня и этим позволил отыграть часть моего маленького поражения. Победы и правда пока что никакой не видно, но все же…

— Сразу о главном, — сказал он, снисходительно чиркая спичкой, — причем о главном для вас.

Он на мгновение снова отвернулся к окну, став похожим на парижскую горгулью — черный крючконосый силуэт на фоне стекла, за которым текли, как морские волны, зеленые холмы, заросшие гевеевыми деревьями.

— Вы, конечно, прочитали за это время мою книгу, первый том, и все уже поняли? — поинтересовался он.

Повисла пауза.

— Я надеюсь, что вы не сочли, что книга — это просто футляр для письма? — каким-то особым голосом сказал Эшенден.

Тут я поняла, что даже у самых сильных людей существуют свои, скажем так, особенности, и что есть вещи, которые упускать не стоит — но было уже поздно.

— Господин Эшенден, — начала объяснять я, — ваше письмо, и звонок вслед за этим, сдернули меня с места и отправили за пятьсот миль. Причем мгновенно. Вы не находите, что здесь не та ситуация, чтобы читать именно ваши рассказы? Я взяла с собой «Императора Америки» Сакса Ромера, если вас это интересует.

Тут его лицо как-то изменилось — он почти улыбнулся.

— Что ж, все правильно. Это произведение можно после прочтения спокойно выкинуть в мусорную корзину и ехать обратно налегке, — милостиво согласился великий писатель. — Письмо вы, значит, вынули, а оно было вложено как раз там, где рассказ… о, я уже забыл, как назвал его. Потому что было и настоящее название: история Элистера, шпиона из Калькутты.

Тут в обеденном вагоне стало тихо. Индийца у стены давно уже не было.

— По крайней мере, он все-таки Элистер, — сказала я с некоторой горечью.

— О, да, — отозвался Эшенден. — А вот прочее…

— Родители, выращивающие чай в Дарджилинге?

— Это тоже правда. Выращивают.

— Университет в Калькутте? Это ложь? Но он же при мне говорил минимум на двух языках Индии. Он читал проповеди сикхам в их собственном храме, и они сделали его чуть ли не святым.

— А вот это одна из его особенностей — мгновенно учить какие угодно языки. Ну, и он некоторое время действительно работал в тамошнем университете. Он, случайно, не шутил насчет его исследования о влиянии санскрита на тамильскую литературу?

— О, святой Франциск…

— Его любимая шутка. Санскрит никак не связан с тамильским. И вообще, чего не скажешь женщине, которой очень, очень хочется понравиться… Впрочем, подождите, не спешите узнать все сразу. Рассказ у меня вышел длинный и подробный, потому что… Потому что не так уж много я слышал историй, которые бы меня действительно задевали, которые я так долго не мог забыть… Итак, молодой человек, засланный в самую глушь вашей Малайи, на очень серьезную работу — Д.О, дистрикт оффисер. Районный офицер. Местный бог и начальник на территории, равной иногда небольшому европейскому государству. Бельгии, скажем. И — блестящий, блестящий молодой человек. Я не говорю о том, как он за четыре месяца выучил малайский…

— Значит, это все-таки он…

— Я писал о том, как его — и его жену — бессильно ненавидели все соотечественники. За то, что у них были прекрасные книги и альбомы, за то, что оба играли не только в теннис, но и на фортепьяно, и старались, очень старались никоим образом не показывать никому свое превосходство. У нас, как вы знаете, не любят интеллектуалов. У нас любят спортсменов.

— Жена, вы говорите. Ах, вот как.

— Говорю. Жена. И вот однажды произошла довольно типичная для этих мест история. Погром на плантации. Китайские рабочие взбунтовались, убили плантатора, взяли в заложники его жену или подругу — местную, кажется, женщину — и понятно, что такие случаи тоже по части Д.О. Как и все остальные случаи, включая даже медицинские. Что ожидают в наших клубах от настоящего англичанина, когда происходит бунт? Что он возьмет револьвер, выйдет один на толпу бунтовщиков, двух уложит на месте, прочие разбегутся. Что же сделал наш молодой человек?

Тут господин Эшенден тяжело вздохнул и развел руками:

— Он испугался. И этот страх увидела у него в глазах эта его… жена.

Мы помолчали.

— Но он не сидел, парализованный страхом. С ним произошло нечто другое. Он превратил страх в источник своей силы, вызвал подкрепления из… где же это было, из Ипо, что ли. Пока оно шло, он составил план окружения и захвата плантации. Он абсолютно разумно рассудил, что беднягу-плантатора уже не оживишь, а если его женщину сразу не убили, то она может подождать до утра. Он возглавил экспедицию, которая пошла по воде и по суше, как клещи, не давая ни одному бунтовщику шанса спастись. И все было бы хорошо, если бы не одна мелочь.

Господин Эшенден чуть склонил к скатерти стола голову с редкими, зачесанными назад от высокого лба черными волосами.

— На плантации его и экспедицию встретил сосед плантатора, голландец, кажется. Который, оказывается, через час после начала бунта сделал то самое — вышел на толпу с револьвером, в одиночку. И толпа разбежалась. Голландцу повезло. Элистеру не повезло.

— Бедный мальчик, — тихо сказала я после паузы. — Теперь я понимаю…

— Вы не понимаете, что он далеко не мальчик. Он старше вас на одиннадцать лет, дорогая Амалия. Это его вторая особенность — чертовски молодо выглядеть. Удивлены? Понятно, что тогда, в Пенанге, вы считали его мальчиком — своим ровесником или младше — потому что бог послал ему почти такую же ситуацию, как раньше, на плантации. Остался в вашем городе один, когда все товарищи убиты — и ваш план, спрятать его, оказывается самым разумным из всех. Потому что утечки информации как раз и шли от полиции — что уже тогда было вам обоим ясно, а прочее вы знаете. Но ведь опять надо оказываться трусом.

И я снова вспомнила: Элистер, чей стул толкнула моя нога, падает, и одновременно стреляет — не в своего, а в моего убийцу.

Это — трус?

— В общем, понятно, что вы тогда, в Пенанге, казались себе как бы старше его… Но закончим ту часть истории, которая есть в моем рассказе. Так вот, губернатор вышвырнул его вон со службы, потому что в клубе смеялись за его спиной, а то и в лицо.

— Старый идиот! Кто это был — сэр Хью?

— Нет, кажется, еще Гиллемард… Но неважно. Он, как и все, был бы бессилен против клуба. А Элистер… он все не желал признавать, что шансов больше нет. И отлично держался, пока… Пока — уже когда лайнер подходил к Лондону — жена не сообщила ему, что уйдет от него. И тогда, написал я, лицо его обрушилось так, как падает дом — или что-то в этом духе. Очень удачная фраза. И тут я поставил точку.

— А, — сказала я. — Жена уходит со сцены. Навсегда, надеюсь?

— Бесспорно. Лишь одна деталь, которой не было в рассказе: она была из богатой семьи, он из бедной. Она давала ему деньги на сигареты, зная, что его ждет блестящая Карьера, но когда карьера закончилась…

— Боже мой… Он ведь никогда в жизни этого не забудет — когда женщина дает ему деньги на сигареты… Ее уже нет, но…

— А дальше было то, что в рассказе вы не прочтете, — сказал господин Эшенден. — Я услышал эту историю здесь, в Малайе. Тогда я был чуть моложе, но достаточно взрослым, чтобы понимать, что с нашей любимой империей происходит что-то не то. Девятнадцатый век давно ушел. А мои соотечественники этого постарались не заметить. Империя не обрушится, если еще один идиот с револьвером пойдет на толпу бунтующих китайцев и будет забит бамбуковыми палками. Но если сто идиотов с упорством маньяков готовы принять только такой стиль поведения настоящего англичанина… в наш, совсем другой век, когда империю надо держать еще и умом… То нас ждут какие-то неприятные испытания. И когда они придут, люди типа вашего Элистера будут очень нужны. А еще нужнее они сейчас, пока испытания только на горизонте. Вот только хватит ли таких людей, если они так долго отторгались клубами…

«Только бы эта его жена не вернулась во второй части рассказа», — подумала я, не особо интересуясь разговором о клубах: я знала, что это такое. Когда сто, англичан — прекрасных людей, пока они поодиночке — собираются вместе, то и получается то самое. Клуб.

— Но, впрочем, это сегодня я так говорю, — продолжил он. — А тогда я просто хотел… В общем, в Лондоне я нашел его.

Я вдруг подумала, что если поцелую эту жесткую щеку в складках, то оцарапаю губы. И ничуть об этом не пожалею.

— Скажу, чего он не умеет. Это спиваться и деградировать. И это его третья особенность. Поэтому он относительно неплохо выглядел при нашей встрече — не считая гардероба — и довольно легко, поглядывая поверх моей головы, отозвался на мою просьбу. То есть набросал на какой-то не очень чистой бумажке из паба тот самый план захвата плантации, который оказался ненужным. И я понес его… некоторым моим друзьям. Которые вместе со мной вынесли приговор: план был попросту блестящим.

Я подумала, что глупо будет сейчас захлопать в ладоши. И все-таки сделала это. В дверь просунулась темная голова стюарда в белой, вышитой золотом шапочке, потом исчезла.

— Так началась новая жизнь того, кого вы знаете под именем Элистера Макларена, — скучным голосом сказал господин Эшенден. — Не буду утомлять вас подробностями. Он был послан в Калькутту. Вы увидели его на первой операции, абсолютно провальной. Но были и другие операции — после того как, благодаря вам, ну и некоторым другим людям, он вернулся из вашего Пенанга героем. Вы ведь о них слышали? Про Кабул и Кандагар?

Я молча кивнула.

— Слава распространяется быстро, пусть и очень секретная слава. И вот два месяца назад он был послан на еще одну операцию. Сюда. Да-да, именно сюда. К тому моменту все уже точно знали, что «капитан Энди» лучше всего работает, когда он один. Никаких контактов с коллегами, до финальной стадии. Он уже может себе позволить диктовать это правило. Он также не рискует по глупости. Но каждое его погружение в иную, что ли, среду оказывается чертовски опасным, и — блестящим по результату. И вот он этак погрузился в очередной раз на Цейлоне, пытаясь подружиться с людьми Коминтерна — а это не самая приятная и не самая глупая публика — и не всплыл на поверхность, как это от него ожидалось, в том городе, от которого мы с вами сейчас удаляемся. Вот и все, дорогая Амалия. К сожалению.

— Все, как в тот раз, — горько сказала я. — Сейчас вы скажете: найдите мне его, верните, не дайте ему пропасть. И я вам отвечу: спасибо за еще один шанс.

Он молча смотрел на меня неподвижным взглядом рептилии.

— Коминтерн, — еле слышно сказала я. — Он ехал сюда, в Куала-Лумпур, по заданию агента Коминтерна? Или…

— Я не знаком с операцией в подробностях. Я занят совсем другим делом, и мы об этом тоже сейчас поговорим, — кивнул Эшенден. — Кто этот агент, как и с кем связан — ничего не известно. В Коломбо речь шла о связном, одном из нескольких человек, которые сейчас едут из Европы сюда, в эти края. И встречаются здесь с теми, кто уже укоренился и работает. Нам нужны они все. Те, что в Гонконге, Сингапуре, Сиаме… и в этом городе. Где разворачивается совсем другая история, возможно — куда серьезнее. Та самая, для участия в которой я пригласил вас. Не имеющая прямого отношения к Коминтерну история. Но вы верите, что в одном маленьком городе пропадают два человека — и это никак не связано? Вы верите в совпадения?

— Верю, — сказала я после краткого размышления. — Это в книгах не бывает совпадений. Как и лишних персонажей. Все обязаны как-то участвовать в сюжете.

— Да, — подтвердил он. — Потому что читателю так проще. К сожалению.

— А в жизни — настоящий хаос из людей, которые просто случайно оказались тут, и сплошные совпадения. Но давайте уточним некоторые вещи. Сначала Коминтерн. Если его агенты Элистера раскроют, то ему угрожает опасность, ведь так?

— Без сомнения. Там идет игра на очень большие ставки.

— Но кто-то должен был встретить Элистера, помочь ему, кто же — а, ну да, Таунсенд, человек, который был убит. Боже ты мой, все как в тот раз. Не стало человека, к которому Элистер ехал. Он боится, что если будет неосторожен, его предадут или случайно раскроют свои — опять все как в тот раз. «Он не выходит на связь». Так, теперь это ваше совсем другое дело — то есть китайский поэт. Его вызвали сюда, чтобы он участвовал в той же, по сути, операции — надо было кого-то узнать в лицо. Не может же тут быть двух операций против Коминтерна. Но связи между Элистером и поэтом не могло быть никакой, друг о друге они не знали. Это совпадение, не так ли?

— Возможно.

— А теперь совсем пустяк, просто проверить одно предположение. В начале операции я получила вот эту дамскую принадлежность — браунинг, — похлопала я по сумочке. — Возникает вопрос: инспектор Робинс?… Что вы можете сказать про него?

— Мой старый друг, — энергично кивнул Эшенден. — Множество моих малайских историй начинались с его рассказов. Например, про англичанку из Малакки, которая отлично играла в бридж…

— Отлично, — сказала я. — Хоть кто-то вне подозрений. Или — почти. У Робинса неприятности, господин Эшенден. И я могла бы…. Но, пока не забыла — еще один мелкий вопрос. Кто поставил охрану вокруг моего дома в Джорджтауне — не вы ли?

Лоб мгновенно покрылся мелкими морщинами. Было очевидно, что он искренне удивился. А я — нет.

Мы помолчали.

— Что-то там затягивается беседа, — сказал он. — Этак экспресс уже скоро доедет до поворота на Малакку.

Снова повисла пауза.

— Но это только первая история, господин Эшенден, — сказала, наконец, я.

— Ну, вторая — это очень длинная история. Она началась в прошлом веке, когда два молодых человека, большие друзья, изучали китайскую культуру в вашем Оксфорде. Одного звали Реджинальд Джонстон, и я даже не уверен, что вы слышали эту фамилию.

— Еще как слышала. Это человек, которого последний император пришел проводить на пристань в Тяньцзине.

— Что ж, верно. Именно он, наставник юноши Пу И. Ну, а его друг, с которым они вместе пошли на колониальную службу…

— Едет сейчас в этом поезде и ждет меня с докладом…

— Вы просто пугаете меня вашей прозорливостью, дорогая Амалия. Итак, два блестящих ума, лучшие люди из тех, кого порождало наше, прямо скажем, сложное общество. Два умелых колониальных губернатора — Джонстон в Вэйхайвэе, а этот, как видите, здесь. А до того — на Ямайке, в Гонконге. Я повторяю, это удивительные, потрясающие люди, и именно потому для меня важны все повороты их судьбы так же, как судьбы Элистера Макларена. Да что там, мы просто друзья, особенно с этим человеком, который настолько умен, что даже не держит на меня зла за рассказ «Его превосходительство». Но дело не в рассказе. Видите ли…

Он снова повернул профиль с совиным носом к окну, за которым мелькали двухъярдовой высоты серо-зеленые гейзеры слоновьей травы.

— У всех нас свои проблемы с той страной, которая нас породила, но есть вещи, которые заставляют забыть о многих обидах. Вы обижаетесь на людей, с их глупостью и жестокостью, людей, что портят столько прекрасного, которое могло бы случиться с нашей жизнью. Но это все же — только отдельные люди, пусть даже они всегда в большинстве. А есть нечто большее, сама страна и вообще тот мир, который вас окружает. На это нельзя обижаться. Бессмысленно обижаться. Надо просто помогать лучшим, умным, талантливым — авось благодаря им в вашей стране и мире будет меньше глупости и мерзости. Это умнее, чем заранее опускать руки. И потом, умные и замечательные люди — благодаря им получаются отличные истории, а с дураками истории выходят глупыми и одинаковыми. И вы знаете, Амалия, мне кажется, что и ваша жизнь… когда я врываюсь в нее таким неожиданным образом… она становится другой, в ней появляется больше смысла. Ведь так?

Боже мой, подумала я, как мне тяжело говорить с этим человеком — и как хочется говорить еще и еще.

— Ну, вот, два друга, два губернатора колоний, как бы врезавшихся в тело Китая на его границах. Джонстон, правда, уже оставил колониальную службу, да и этот ваш замечательный человек уехал далековато от Китая, но это неважно. Потому что Китай догнал его даже здесь. И затянул его в историю, которая может принести ему немало неприятностей, а может… Понимаете, Амалия, чем отличается действительно умный человек от посредственности — умный не боится думать о невозможном. О войне, например. Большой войне. Которую некому будет остановить.

Я могла бы догадаться, что если на сцене появляется господин Эшенден, то происходит что-то очень, очень серьезное. Я знала, что неумеренное поглощение коктейлей в «Колизеуме», изучение китайской поэзии, даже бешеная перестрелка и опознание красных агентов — это все был пустяк, потому что тут происходит — готовится, ожидается? — что-то большое, пугающее, почти неотвратимое. И вот теперь это слово прозвучало.

Война.

У меня сдавило холодом сердце. В каком мире живет этот человек, почему ему не хочется убежать, уехать на свою виллу на юге Франции и сделать вид, что войны — это не по его части?

Но что значит — война, какая, где?

— Да я в последние дни только и слышу о несчастном Китае и той бесконечной войне, в которой он живет вот уже сколько лет. Раньше между собой воевали генералы. Теперь готовится какое-то наступление на коммунистов. И я понимаю, что даже говорить об этом бесполезно. Никто не может и никто не хочет помогать Китаю.

— Китай? — углы рта господина Эшендена опустились вниз в его странной улыбке. — Вы, конечно, правы. Речь о Китае. Но я совсем о другой войне, она может оказаться хуже, чем нынешняя. И пострашнее, чем склоки феодалов в эффектных генеральских мундирах, разодравших было страну на части — до появления этого Чан Кайши. Кроме феодалов, видите ли, есть еще японцы — наши друзья и союзники. Мы сделали им флот, мы обучили их моряков, которые потом потопили все русские корабли. Мы были на одной стороне с ними в годы Великой войны. Мы с ними и американцами правим сегодняшним миром, другие не имеют значения. Японцев в Лондоне и сейчас считают по привычке друзьями, хотя иногда и чересчур обидчивыми и скандальными. Поэтому Реджинальд Джонстон напрасно потратил годы своей жизни на то, чтобы обучать последнего императора Китая. Один Джонстон ничего не смог против множества японцев, которые так и вьются вокруг этого отвратительного, прямо скажем, юнца с громким титулом. Лондон не поддержал бывшего наставника Пу И. Джонстон больше не в игре. Его отправили профессором туда, откуда они пришел — в Оксфорд. И вот теперь… я так и жду сообщений, что последний император пропал из своего дома в Тяньцзине и отправился в Манчжурию. Рядом с которой у японцев очень-очень немаленькая армия. Сопоставьте два этих факта — и… Скажите, Амалия, вы не задумывались, а что мы или американцы реально можем и хотим сделать против прямого, наглого захвата японцами Манчжурии? И восстановления там китайской империи, для чего юноша Пу И может очевидно пригодиться?

Я молчала и недоумевала.

— Вы не умеете думать о немыслимом? Вы не представляете, что у нас в этой части света нет ничего, что можно было бы противопоставить довольно мощному японскому флоту, немалой армии, которая уже стоит на континенте? Где наши линкоры? Их здесь нет. Сколько у нас здесь войск? Больше, чем у японцев? Вы уверены?

— Но зачем вообще… — попыталась сопротивляться я.

— Вот так и говорят в Лондоне, — энергично кивнул Эшенден. — Зачем? Японцы — давние друзья. Форин офису вдобавок стало не по себе, когда Китай вдруг перестал быть залитым кровью лоскутным одеялом. Когда этот малоприятный субъект Чан Кайши начал объединять Китай с удивительным успехом. Что это за неожиданность такая — на карте мира вновь появилась новая большая страна? И долгое время наша дипломатия искренне надеялась, что японцы найдут занятие для китайцев, и наоборот. Пусть начнется новая война в Китае — уже другая война, с японцами. А за этим стоял страх — ведь если нам все-таки захочется остановить японцев, то у нас в этих краях нет никаких сил. Это новая ситуация, очень новая. Страшно даже представить себе, к каким выводам она может привести именно японцев. Наши великие лондонские умы боялись нового, единого и сильного Китая? А про другой вариант хода событий они не могли подумать? Вы слышали про меморандум Танаки от 1929 года? Одну фразу оттуда я помню наизусть. «Для того, чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Манчжурию и Монголию. Для того, чтобы завоевать мир, мы сначала должны завоевать Китай. Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы». Ну, Европа — далековато, но захват Японией Китая, с его ресурсами, появление мощной и уверенной в себе Японии не оставляет шансов Британской империи на Дальнем Востоке. Вот здесь, где мы сейчас едем.

Я неподвижно смотрела в окно. Кажется, хозяева этого мира слишком долго смеялись над близорукими и кривоногими желтыми человечками с дивизионами бронированных рикш.

— Но давайте вернемся к этому тихому городу, где исчезают люди и гуляют на свободе какие-то неприятные гости из Коминтерна, — напомнила я. — И тут появляется Амалия де Соза… И каким образом Амалия де Соза должна предотвратить войну в Китае и спасти Британскую империю — помимо того, что мне надо найти теперь уже двух исчезнувших агентов?

— До Амалии де Соза мы еще дойдем. И, чтобы это сделать, попытайтесь понять, что восточную, и всякую вообще, политику империи делают два министерства. Форин офис занимается дипломатией с независимыми странами. Китаем, Японией… А наши два друга-губернатора подчиняются совсем другому офису — Колониальному офису. Который просто администрирует наши заморские владения. Но ваш губернатор, сидя в Гонконге, был по уши в китайской политике. Она вся сбегалась к нему, под его крыло, в эмиграцию. Он знает всех в Китае, кто имеет значение. И в результате он, и его друг Реджинальд…

Я начала понимать.

— Проводят здесь свою собственную британскую внешнюю политику… — сказала я негромко.

— Умную, тонкую, верную, — кивнул господин Эшенден. — В надежде преподнести ее однажды Уайтхоллу, не за очередной орден — их у него, у них обоих, достаточно — а потому что это правильная политика.

— Я слышала об одном человеке, который вот так же преподнес Лондону новый город-порт, будущую столицу азиатских колоний… Порт он назвал Сингапуром. Мы с вами едем туда вот как раз сейчас. А сам он умер в долгах, которые его начальство повесило на него за плохое администрирование этой… жемчужиной британской короны. Вы, говорят, очень любите останавливаться в сингапурском отеле, который носит его имя — в «Раффлзе». Так, дайте я догадаюсь, что сделал ваш друг сэр Сесил. Лондон связан какими-то договоренностями с нанкинским правительством. Поэтому официально сэр Сесил отдал распоряжение искать этого сбежавшего агента Чан Кайши, неважно, зачем и почему тот сбежал. Ведь вы знаете, в чем настоящая причина его побега? Я тоже уже знаю. А неофициально его превосходительство хочет, чтобы я, в обход его собственной секретной службы, нашла этого агента и укрыла…' Укрыла даже от британской полиции. Да, он рискует — он, а не только я. Но почему? И причем тут война? Осталось какое-то последнее звено. И я его уже, конечно, знаю. Но об этом не догадываюсь, простите, господин Эшенден. Что же это такое, что я знаю, но не осознаю?

— Кто занимается внешней политикой нанкинского правительства Чан Кайши? — тихо подсказал мне он. — И не говорите, что министр иностранных дел, как там его зовут — Ван, просто Ван. Он ничего не решает. И не сам Чан Кайши — его дело командовать армиями. Он не умеет даже нормально общаться с иностранцами.

— Поцелуй меня, Лэмпсон… — подсказала я.

— А, вы знаете эту историю… Вы очень хорошо поработали над этим делом, это очевидно. Вот так все может и кончиться, — согласился Эшенден. — Китайским поцелуем на прощанье. Чан Кайши мыслит просто. Хорошо, что он покупает у Англии хотя бы «Ли Энфилды», но прочие, кроме винтовок, вооружения — у кого угодно еще. Его военные советники — это германцы, он чуть не уговорил приехать самого Людендорфа. А еще там есть толпы американцев, наших дорогих друзей. И где Британская империя? Ее нет. Она с улыбкой благословляет азиатов, уничтожающих друг друга. Но стоит только некоторым или всем этим азиатам понять, что мы попросту бессильны проводить любую другую политику, как завтра они войдут на территорию любой нашей колонии на Дальнем Востоке, заберут ее себе и даже не извинятся. Вы думаете, это невозможно? Вот это наивное и всеобщее убеждение — единственная пока наша защита в этих краях. Идиот с револьвером, идущий на толпу взбунтовавшихся плантационных рабочих — это мы. Пока что это иногда получается — потому что рабочие знают, что в таких случаях надо разбегаться. Но ничто не вечно. К сожалению.

— Вы говорили о каком-то другом человеке, который занят внешней политикой у Чан Кайши…

— Есть такой другой человек, и у человека этого возникла в жизни деликатная личная проблема. Вот с кем ведет очень красивую игру ваш губернатор. И очень опасную для него игру. Если проиграет, и обо всем происходящем станет известно — самому Чан Кайши, Форин офису или обоим вместе — лучше не думать об этом. Если выиграет — то есть вы выиграете, Амалия — то империя получит подарок в виде настоящего союза с Китаем. Который империи очень даже пригодится. Если все-таки начнется…

Он помолчал.

— Большая война.

Стук колес, секунды. Вот теперь все ясно.

— Единственная проблема, что мне пока нечем ее обрадовать, — сказала я, наконец.

— Ее? То есть теперь вы знаете, кого сейчас увидите там, в салон-вагоне? — поднял брови господин Эшенден.

Я знала.

Тут и появился британский офицер с ничего не выражающим лицом и пригласил меня к непрозрачным дверям.

Господин Эшенден остался сидеть на месте.

В тихо раскачивавшемся под стук колес салон-вагоне горели неестественным светом электрические лампы, окна были тщательно зашторены от внешнего мира, пахло табачным дымом. Сначала мне показалось, что там никого не было, кроме только одной женщины.

Она сидела в центре длинного, обитого золотистым бархатом дивана, плотно сжав колени, и казалась очень одинокой, маленькой, уязвимой — и красивой, еще бесспорно красивой и для китаянки, и для любой другой национальности. В пальцах ее левой руки была зажата большая бензиновая зажигалка, в правой — дымящаяся сигарета в мундштуке. Я также заметила подчеркнутую простоту ее одежды, кажется, то были широкие брюки, темная, под горло застегнутая блузка и туфли на толстой подошве.

А еще у нее были большие, сияющие умом глаза.

«О Феникс милый», чуть не сказала я ей.

— Госпожа Амалия де Соза, — представил меня высокий, чуть задыхающийся мужской голос из полутьмы.

Его превосходительство встал с дивана напротив во весь свой немалый рост, он выглядел совсем худым и сутулым. Я зачем-то протянула ему руку (можно ли это делать с рыцарем империи?), и его ладонь показалась мне прохладной и слабой.

— Это мой друг, не правда ли, сэр Сесил? — ответила одинокая женщина на диване, и я подняла брови: она говорила не просто с американским акцентом, то был вкусный акцент американского Юга, который наверняка вызвал бы пару комментариев Магды. — Мне нужны друзья. Очень много друзей.

— У вас здесь много друзей, — подтвердил он.

— Сядьте ко мне поближе, — сказала мне женщина, указывая, однако, на диван напротив. — Вы нашли его?

Я ощущала слабый лавандовый запах справа от себя — рыцарь стоял сзади моего дивана, я видела краем глаза его руку с длинными пальцами на бархате спинки. Он, конечно, знал, что мой ответ будет не самым обнадеживающим.

— Я потратила много времени, чтобы пройти тот путь, который до меня прошли другие, — вздохнула я. — И теперь знаю точно — он там, в городе, который мы только что оставили, он жив, он продолжает писать стихи. Он в безопасности — на данный момент. Его не могут найти. К сожалению, и я тоже пока не могу. Хотя и знаю, что я близко, очень близко от разгадки. Но боюсь рисковать, чтобы за мной не проследили другие. Он… он очень хорошо спрятался.

— О, это он умеет, не сомневайтесь, — оживленно отозвалась женщина и клюнула быстрым движением мундштук.

А потом улыбнулась, на мгновение повернувшись к сэру Сесилу — и я вдруг поняла, что они давно знают друг друга.

— Я могла бы, пожалуй, ускорить события — заставить его выйти из норы, — неуверенно заметила я. — Но тогда придется очень быстро действовать, а попросту убегать. И я хотела бы спросить — а куда? Вы ведь хотите, чтобы он покинул наш полуостров?

— А, — сказала женщина, вытаскивая окурок из мундштука (с зажигалкой между пальцами левой руки она так и не рассталась). — Ну, это просто.

Есть много способов погасить окурок. Меньше всего мне нравятся люди, которые нервно размочаливают его в пепельнице, притом что табак продолжает там дымиться.

Эта дама мгновенным движением о дно отломила дымящийся кончик под девяносто градусов, после чего он сразу же погас возле аккуратного, ровного, несмятого, но обезглавленного окурка. И еще тремя точно такими же, лежащими в рядочек.

В мундштуке была уже новая сигарета, и она чиркнула колесиком, издав при этом тихий звук «ум».

— В Америку, конечно, — сказала она, выпуская струю свежего дыма. — Билет на лайнер в Сан-Франциско. Я перевожу на ваш счет в Сингапуре, госпожа Амалия — в «Гонконг-Шанхайском банке», так ведь? — сумму, которой хватит на все расходы, документы и все прочее (при слове «документы» она подняла лицо к неподвижному сэру Сесилу и, видимо, он уверенно кивнул). Ну и, конечно, с запасом. Каюта второго класса. После отхода лайнера вы даете телеграмму одному человеку в Сан-Франциско, сейчас я напишу его адрес. Они знают друг друга. В телеграмме только одно слово — название корабля. Дальше он подготовит встречу и поможет ему начать…

Она сделала паузу, извлекая откуда-то с сиденья рядом с собой карандашик.

— Начать новую жизнь.

Женщина снова улыбнулась, но уже не очень радостно. И стала писать адрес.

— Одна вещь меня беспокоит, — сказала я, получая от нее бумажку. — В его бывшем отеле просто не могут описать его внешность. Ее, в общем, не представляет никто. Насколько я знаю, даже те, кто был послан его искать, не могли его внятно описать. Мне было бы спокойнее, если бы была хоть какая-то примета, хоть что-то…

— Мы, китайцы, так похожи друг на друга, — попыталась пошутить она, но сразу поняла, что для двух ее слушателей шутка была неуместной. — Рост — вот на столько выше меня… Вы знаете, госпожа Амалия, это его особенность — никаких примет и особенностей. Хотя в любой толпе я узнала бы его за милю. А это движение, которым он надевает очки…

Она сделала какой-то странный косолапый жест, двумя руками.

Повисла пауза. Колеса тихо постукивали, поезд вез меня в Сингапур, хотя казалось, что мы висим в пустоте, чуть покачиваясь.

Сэр Сесил продолжал стоять справа и сзади.

— И в Сингапуре вы сразу поедете на поле? А как насчет отдохнуть? — прозвучал, наконец, его голос, из которого почти исчезло напряжение.

— Мой аэроплан готов, мои люди уже будут ждать возле него, — ответила женщина и сделала гримаску. — Я так и не могу привыкнуть к этой тошнотворной штуке — летаю лишь лежа. А мне ведь скоро предстоит возглавить какую-то комиссию по авиации. Что за ужас… Нет, я не смогу остаться в вашем городе даже на час. Потому что в долине Янцзы начинается какое-то очень большое наводнение, и еще… моя мать нездорова…

Она подняла глаза к его лицу.

— Что-то мне говорит, что пора покинуть вас, — поднялась я. — Может быть, когда-нибудь увидимся снова.

У красного с золотом дерева дверей я повернулась к провожавшему меня его превосходительству:

— Я сама никогда не смогу этого оценить, но мне говорят, что стихи Чунь Мэй — Весенней Сливы — очень изящны.

Он наклонил голову, вглядываясь, глаза его вспыхнули сдерживаемым смехом:

— Изящны — возможно, но рядом со стихами Дай Фэя… Увы.

Я снова подала ему руку — просто чтобы почувствовать, согрелась ли его ладонь.

БЕЗЫМЯННЫЙ КОТ ПО ИМЕНИ КАРТЕР

«Стоит ли спорить, что лондонская труппа „Полуночные безумства“ внесла струю неожиданной радости в привычную жизнь города Куала-Лумпура», начиналась рецензия в «Малай мейл». «Выбор пьесы — „Одну минуточку“ — более чем удачен для нашей публики. Любительская труппа д-ра С. Т. Майлза оказалась предельно профессиональна. Сцена охоты — хор и танцы, затем хор молодежи, мисс Форбс, поющая в стиле Софи Такер „Кто поздно приходит“ — все звучали великолепно. Отлична была музыка в „Ты будешь помнить Вену“, но все затмили кабаре „У ректора“ и „Красивый жиголо“. У г-на О. Стюарта — отличная дикция. Новичок, неожиданный местный талант, мисс Д. Карпентер, продемонстрировала молодость и силу театрального дарования — ей лишь нужно побольше отработки и полировки».

— Все правильно, — сказала я и осмотрела себя в зеркале: платье тонкого темного шелка, с летящими рукавами и отлично обрисованной талией. Потом прислушалась к звукам из домика для слуг: там звучал голос неожиданного местного таланта, Д., то есть Дебби, Карпентер. Звучал он из окна Онга и А-Нин, владельцев беспроводного аппарата, и излагал утренние новости. Отлично. Тут я посмотрела на наручные часы.

Сделала звонок в город, в полицию. Потом снова посмотрела на себя в зеркало, беззвучно сказала: «ля-ля-ля, а-а-а!» и вышла, проверив пистолет в сумочке, на горячие ступени. Постукивая по ним каблуками, преодолела, как в сладком сне, пятнадцать ярдов до ворот, вышла на улицу, повернула вправо и вошла в соседние, куда более скромные ворота, в жилище Дебби и Джереми.

Они были золотыми, эти косые лучи солнца среди вертикальных лиан, весело пахло подстриженной травой. «Ки-а!» кричали утренние птицы, атакуя манговое дерево с созревающими плодами.

Я знала, что он будет выглядеть как-то по другому, чем один год и восемь месяцев назад, но все же — что значат это отрешенное лицо и эти отрастающие жалкой неровной щетинкой волосы на его чуть удлиненной голове?

Элистер Макларен, кажется, ждал меня, ждал сидя в гамаке — он попытался встать, но ему помешал котище на коленях. Тот самый. Эта безымянная тварь даже не повернула в мою сторону голову, но все равно как-то чувствовалось, что мои мягкие шаги по траве газона ему неприятны. Ему хорошо было там, где он валялся.

— Eu sabia que tu finalmente vinhas, — сказал он. — Isso demorou muito.

— О que é que queres dizer com «demorou»? — выговорили мои губы. — E como tu sabes falar a minha lingua — и откуда ты знаешь мой язык?

— А как иначе я сказал бы тебе «ты»? Помнишь, как мы с этим мучились. Выход был простой — заговорить на твоем языке. Он красивый, и теперь наш. Я учил его больше года.

— Ты, — сказала я и запнулась. Потом присела перед Элистером на корточки, чтобы лучше видеть его лицо — и он, чуть покачивавшийся в гамаке, сразу же оказался выше меня.

— Голос, какой же у тебя голос, — сказал он, уже по-английски. — Страстный на низких регистрах, звенящий, как струна, на верхних. Он мне снился. Все, что я делал эти месяцы, было для того, чтобы снова услышать этот голос.

— А сообщить об этом было трудно, мой прославленный герой? Я ведь могла и не знать, что у тебя такие намерения. Могла бы в горе и тоске выйти замуж за китайца. Например, хозяина вот этого дома, где я живу. Он летает на аэропланах. Сам управляет ими.

— О, — сказал Элистер с пренебрежением.

Чего вы еще хотите от человека, который хорошо знает, что он лучший из лучших?

Я уже потерпела поражение — да вообще-то не очень и хотела побеждать — но по инерции продолжала, просто чтобы не сводить с него глаз:

— Для твоих подвигов и славы очень нужно было не писать мне? Не отвечать на мои письма в Калькутту?

— Дорогая Амалия, но я уже давно живу в Дели. Перевели в центральное управление.

— Получил свой белый домик? — с горечью спросила я. — А почему бы все-таки не сообщить мне об этом?

Он, наконец, начал улыбаться, знакомой застенчивой улыбкой.

— В Кабуле было плохо с почтой, и еще у меня там были сложные моменты в жизни.

— Про твои сложные моменты в Кабуле среди спецподразделения полиции ходят легенды…

— Но вообще-то я писал, это ты не отвечала. А дальше я уехал на Цейлон.

Так, поняла я. Ты не получил мои письма о том, что я переехала, и писал на старый адрес. Твои письма, возможно, все еще лежат в почтовом ящике моего старого дома со стеклянным шаром на крыше. Мартина там бывает раз в пару недель, но ящик уже не проверяет, потому что почта обещала доставлять мне все, что есть, в нынешний, новый дом. Но почта тоже ошибается, особенно если нет имени на конверте. Какой-то новый почтальон мог бросить письмо в старый ящик. А потом ты переехал сам. Так просто.

— Этот мерзкий полуобезьян без имени лежит у тебя на коленях, а ко мне никогда даже не подходит, — на грани слез сказала я, чтобы хоть в чем-то его обвинить.

— Без имени? Это у тебя он без имени, а так, вообще-то, он Картер, отличное кошачье имя. Хотя давай считать, что у него есть еще кошачья фамилия — Безымяу. Счастливый кот, большинство его собратьев обходится без фамилии. Это летающий кот, видела бы ты, как он обожает перелетать через всю комнату и цепляться за занавески всеми лапами. Мы с ним постоянно тренировались, как только я начал приходить в себя.

— Ты мог видеть меня из окна каждый день, — с горечью сказала я, не обратив внимания на его последние слова. — И чего же ты ждал?

— Я тебя и видел, а еще чаще слышал твой голос. Я тут попал в сложную историю, Амалия, чертовски не хотелось ошибаться, но когда услышал, что ты рядом — понял, что все в порядке, операция не сорвалась, надо просто еще немного полежать и подождать. А потом ты просто передала мне сообщение по беспроводной связи, вот я и сел ждать…

Я так и не сводила глаз с его странно чужого лица. Он, правда, почти уже начинал смеяться, потому что это такой человек — видит меня, и в глазах начинает дрожать смех.

— Полежать? — сказал мой голос. — Полежать, и еще — «начал приходить в себя»? Ты изображал плантатора с малярией, ах… Вот теперь все понятно… Мой бедный мальчик, ты ничего не изображал, у тебя и правда малярия!

— Ну, какой же ветеран Малайи — без малярии? А, но про Малайю ты не знаешь…

— Знаю, уже все знаю, капитан Энди. Это неважно. Тебе было плохо?

— Как всегда. Сначала положено трястись так, что сводит мышцы вот здесь, и трудно дышать. А потом — легче, тряска кончается, зато начинаешь уплывать и не можешь поднять руку, на градусник лучше не смотреть. Эти двое понятия не имели, что со мной делать. Хорошо, что я успел прошептать — «доктор, малярия, хинин».

Доктор, который исчез, подумала я. Доктор Оуэн. Понятно, что доктор не должен был знать — и болтать — а вдруг Элистер прошептал ему что-то… Одно дело, когда Джереми сам сболтнул Робинсу, что у него лежит плантатор, другое дело — всякие неожиданности.

Значит, все-таки труп в джунглях.

Я повернулась. Самые счастливые минуты моей жизни кончились. По траве от ворот, где поворачивал свою рикшу и уезжал пуллер, шла Дебби, совершенно не скрывая револьвер в руке — она беззаботно помахивала им. Поздно было лезть в сумочку.

Я ошиблась. Или она очень торопилась домой. Или я потеряла счет времени.

Золотые локоны на ее голове весело подрагивали в такт шагам. Птицы все так же пели — «ки-а!».

— Окончательно выздоровел, дружочек, — сказал она, выговаривая слова так, будто была еще на сцене. — Жаль, что уже не пригодишься. А ты так и сиди там, на травке, полицейская собака, и рукой не двигать.

Я посмотрела на длинные мясистые стебли травы на газоне, они были очень близко, между ними растут, оказывается, крошечные цветочки небесной синевы, ползают муравьи и что-то еще помельче.

— Ну, что ж, — остановилась Дебби в полутора ярдах от нас, — сейчас вы оба уляжетесь смирно рядышком. А я, пожалуй, поеду, вот только позвоню одному дураку. Кто из вас кого свяжет? Ну, допустим, так: ты, Роберт, или как там тебя зовут на самом деле, встаешь медленно, и дальше делаешь то, что я буду говорить.

Револьвер в ее руке походил туда-сюда, беря в прицел то мою голову, то Элистера, потом твердо остановился на нем.

Я посмотрела не него и увидела, что глаза Элистера смеются. Он как-то сразу перестал выглядеть больным. Я была готова поклясться, что он получает удовольствие от происходящего.

Правда, движения его были все так же неуклюжи. Он попытался нащупать ногой опору под гамаком, тихо выругался и начал с трудом вставать, бережно подхватив зеленоватого кота под лапы.

А дальше была сцена, которую я не забуду никогда.

В следующее мгновение по воздуху, пересекая разделявшие Элистера и Дебби полтора ярда, полетел кот Картер Безымяу, чуть раскинув лапы с оттопыренными когтями и прижав уши, с хищным восторгом на физиономии.

— А, — успела сказать Дебби перед тем, как когтистые лапы вцепились в нее, а кот превратился в нечто наподобие горжетки.

Руки жертвы в таких случаях делают инстинктивное движение, хватая зверюгу за шерсть на спине. Дебби, кажется, сообразила, что происходит, но поздно — дуло ее револьвера отклонилось и оказалось направлено куда-то в крону мангового дерева. А Элистер уже твердо стоял на траве, он успел вытащить из кармана такой же револьвер, и вот его дуло не качалось, смотря Дебби в лицо.

Потом он сделал шаг вперед, левой рукой избавил ее от оружия, пробормотав что-то вроде «извините, леди».

За долю секунды до того, видела я, она бы все-таки могла дернуть рукой и выстрелить ему в лоб. Но не успела.

Я вздохнула и поднялась на ноги. Затем все-таки залезла в сумочку и, порывшись, вытащила свое позорное оружие.

— А если бы она его ударила или нечто в этом роде? — спросила я Элистера с упреком.

— Что, англичанка? — удивился он. — Кошек она не обижает. Она по другой части. Лучше бы наоборот, если уж выбирать. И поэтому, Амалия, твою игрушку надо держать направленной вот сюда — ей в колено. Мой револьвер держи тоже, левой рукой, целься ей сюда, в живот. И если что, стрелять надо без жалости. Она убила двух человек, и никого не жалела.

— Итого, получается, четыре, — сказала я. — Еще твоего коллегу Таунсенда и некоего Вонга.

И, скорее всего, доктора, добавила я молча. Значит, пять. Неплохо.

— Таунсенд убит? Вот, значит, почему я не мог до него добраться. Мне следовало бы догадаться, — сказал Элистер, подходя к Дебби сбоку и вытянутыми руками избавляя ее от Картера Безымяу.

Честное слово, я видела краем глаза, что эта тварь не только не обиделась на Элистера за полутораярдовый полет — она еще потерлась о его щиколотку ушастой головой, перед тем как беззвучно удалиться в сторону бунгало.

— Продолжаем держать обе руки на курках, — сказал мне Элистер, отходя от Дебби и засовывая ее револьвер в карман. — Она сказала — мы уляжемся смирно и рядышком. Не очень хочется думать, что она имела в виду. А вот насчет связать — абсолютно правильная мысль… Амалия — держим прицел.

Он мягко, уже совершенно нормальным движением, присел со мной рядом, как бы случайно коснувшись моего бедра стриженой головой — да что там, прислонил к этому бедру голову.

— И не жмуриться, — строго предупредил меня снизу голос Элистера, почти шепотом.

Нет ничего более естественного и правильного на свете: две большие и теплые мужские руки поднимаются вверх по моей ноге, под юбку, и нащупывают никелированную скобочку, там, где эта скобочка прижимает невесомую ткань чулка к бугорку застежки. Поднимают эту, а потом вторую скобочку с большим знанием дела и, чуть задерживаясь сухими ладонями на коже, спускают чулок до самой пятки.

— Ах, вот еще, значит, как, — сказала Дебби, наблюдая за нашими лицами.

К твоей дрянной бледной коже, молча сообщила я ей, сейчас впервые в жизни прикоснется парижский чулок за двенадцать долларов. Вот только кожа эта будет не там, где надо, а на запястье.

Потом устыдилась.

— Шаг влево, и целимся вот в этом направлении, наискосок, — предупредил меня Элистер, складывая мой чулок вдвое и заходя Дебби за спину. А потом он совершенно не ласковым движением заломил ей сначала одну руку, потом другую.

Я наслаждалась сценой вплоть до того момента, как сзади меня, у ворот, раздался кашляющий стук мотора.

— Наконец-то, — сказала я, не очень искренне.

И только потом задумалась, а хорошо ли я выгляжу, стоя в одном чулке на газоне.

Их было двое — Эмерсон в полицейской форме, державшийся настороженно, и Робинс в белой шляпе и таком же костюме, которого все происходящее по очевидным причинам не радовало. И еще констебли.

— Позвольте вас представить друг другу, господа, — сказала я. — Элистер, это старший инспектор Робинс, и еще инспектор Эмерсон, которому пришлось заменить беднягу Таунсенда. А кто перед вами, Эмерсон, вы уже можете догадаться. Он, наконец, вышел на связь. И я уже назвала вам его настоящее имя.

— Капитан Энди, — выдохнул, чуть дергая щекой, господин библиотекарь. И я с восторгом поняла, что он сейчас, пожалуй, выпрямится и отдаст Элистеру честь. — Как же мы ждали вас, сэр.

А дальше я поняла, за что Элистера (и, черт возьми, его бывшую жену) ненавидели в той Малайе, которой уже нет.

— Для вас — просто Элистер, дружище, — сказал мой возлюбленный, возвышаясь на целую голову над Эмерсоном и всеми силами стараясь не смущать его. — И — (тут он понизил голос) вы ждали не только меня, а одного имени, которое я, пожалуй, назову немедленно, потому что слишком долго ждал. Серж Лефранк. Прибыл недавно из Франции. У него офис в Сингапуре. Занят хлебным бизнесом.

— Блондин, — уверенно и так же тихо сказала я. — Лет тридцати. Который щелкал кодаковской камерой. Ведь так?

— Великолепно, Амалия. Не считая того, что если ты все знаешь, то какого же черта я три недели свдел в своем подполье…

— Элистер, да я и сейчас не знаю, чем так хорош этот блондин и чем был занят. Я только знаю, что он здесь действительно недавно. Только такой человек будет фотографировать пуллера. Местному жителю это и в голову не придет. Вообще же я здесь совсем по другому делу, как тебе ни трудно в это поверить.

— Вы… Госпожа де Соза, вы что — лично знакомы с капитаном Энди? — прошептал Эмерсон, глядя на меня обожающими глазами.

— Вы не забыли про меня, джентльмены и вы, э-э-э, леди? — раздался хорошо поставленный голос Дебби, продолжавшей стоять со связанными сзади руками. — Я, наверное, должна бы предложить вам выпить. Особенно близким друзьям, — она выразительно посмотрела на Робинса, а тот отвел взгляд.

Дьявол бы ее взял, а что-то в ней есть, или могло бы быть, подумала я.

— Не забыли, — деликатно, чуть не с поклоном повернулся к ней Элистер. — Перед вами, Эмерсон, еще один человек, которого вы ждали и искали — связной Коминтерна, недостающее звено между Марселем и господином Лефранком в Сингапуре. Мне посчастливилось услышать некоторые их с этим французом разговоры, хотя главное, боюсь, говорилось уже на лужайке, у ворот, а встать я тогда никак не мог.

На лице Дебби появилось выражение бесконечной насмешки.

— Хорошая пьеса, Роберт, или сколько у тебя там еще имен, — сказала она Элистеру. — Но не пора ли все-таки сообщить мне, в чем конкретно я обвиняюсь? Насколько я знаю, в этой колонии не преступление — гулять по лужайке перед своим домом с револьвером в руках, и даже показывать его непрошенным гостям. Я, возможно, даже имела бы право из него выстрелить. А что касается, как вы выражаетесь, Коминтерна, то эта мифическая организация…

Робинс прочистил горло и сделал шаг вперед.

— Обвиняетесь вы, конечно, в убийстве Таунсенда и еще Вонга, — сказал он, и я уловила в его голосе тень сомнения.

— А если у вас есть улики, то что же вы меня не арестовали, скажем, в прошлый четверг? — нежно сказала ему Дебби, и Робинс стал еще печальнее.

— Вдобавок вы обвиняетесь, леди, в убийстве Джереми и Дебби Карпентер, — выручил его Элистер. — На Цейлоне, где мы с вами и познакомились. Что касается улик, то для начала хватит фотографий настоящих Джереми и Дебби, которые, как я понимаю, доплыли до Коломбо живыми, а дальше на Пенанг с их именами поплыли вы. У кого-то в Лондоне эти фото ведь найдутся. Не знаю, успели ли наши ребята на острове найти тела, но как минимум за мошенничество можно угодить в Австралию, не правда ли. Выдавать себя за других лиц даже только с целью получать их законное жалованье — это уже кое-что. А прочее подтянется, не сомневайтесь. Телеграф пока еще работает. Почта тоже.

На улице за воротами снова послышался стук мотора. Джереми, как и Эмерсон — в форме, бодро направился в нашу сторону, помахивая рукой в знак приветствия.

Потом посмотрел на Элистера, на меня, всех прочих. И, наконец, на Дебби, с руками, связанными моим чулком.

Повернулся и бросился бежать из ворот, выскочил на раскаленную улицу налево, туда, где не было ничего — никаких домов, только дорога среди пальм на пару миль — и припустил рысью.

— Что за идиот, — бессильно сказала Дебби.

— Так, это уже моя работа, — ни к кому не обращаясь, сказал Робинс и побежал за Джереми, доставая на ходу револьвер.

Я поняла, что улики против этой пары, наконец, появились.

— Полицейский, который, увидев в собственном доме своих коллег, бросился бежать? Да уж, инстинкт странный, — вновь вежливо повернулся к Дебби Элистер. И, сделав несколько шагов к воротам и сложив руки перед губами:

— Осторожнее, сэр, он умеет пользоваться ножом, это бывает неожиданно.

— Все началось, когда Робинс сказал мне, что «мы избавили Лондон от совершенно бездарного полицейского», — проговорила я. — После чего — правда, много позже — мне пришла в голову мысль, что Джереми, если так, и вообще не полицейский. И совсем поздно я вспомнила: а что за плантатор уже сколько времени не выходит из дома этого странного полицейского и его жены, которая демонстрирует дикцию профессиональной актрисы? То есть — человека, привыкшего выдавать себя за кого-то другого, да еще каждый вечер? А уж вчерашний спектакль и подавно поставил все на свои места. Тут, кстати, была одна загадка — что это за молодой человек с усиками, который застрелил Таунсенда, а потом спустился по задней лестнице и исчез. Для профессиональной актрисы — так просто: отклеить на ходу усики, выбросить их, вместе с мужским пиджаком, шлемом и так далее, в любое место на улице. Обойти здание и снова войти в двери «Колизеума», когда китайцы там начали бросать оружие, и все пришли в движение. Всем было уж точно не до нее. И надо же было, чтобы тем временем Джереми испугался собственных отпечатков пальцев и понес куда-то некий маузер! Действительно, что за идиот.

Ну, а темноволосая женщина в бунгало доктора Оуэна — просто парик — это и вообще просто, подумала я. Вошла, взяла его паспорт и что-то еще, вышла…

Она молча смотрела на меня — ее светло-серые глаза стали попросту белыми от ненависти.

— Сэр, то есть… Элистер, — вернул себе, наконец, дар речи Эмерсон. — У нас тут получается два автомобиля… дайте мне подумать… Мы ждем вас, если вам удобно, у себя в полиции хоть сейчас… И вечером с нас много-много коктейлей в «Пятнистой собаке», то есть в Селангор-клубе, то есть… — он нервно посмотрел на меня, — лучше в «Колизеуме»… Вот только как мы доставим арестованных…

Я глубоко вздохнула.

Мир был полон пения птиц и золотого солнца.

— Elistair, se tu consegues manter о equilibrio? — поинтересовалась я.

— Держать равновесие? А, это просто — тут за забором иногда слышится хриплый рев какого-то мерзкого механизма, — ответил он. — Кажется, я понял. Умею.

— И еще, — продолжила я на том же языке, — кто будет с меня снимать второй чулок, а потом надевать свежую пару? Арестованных они довезут и сами, правда?

Эмерсон, внимавший этому португальскому диалогу, смотрел на нас как на двух небожителей.

ДЖЕЙМС И АЛЕКСАНДРИНА

Я смотрела на вытоптанный газон полицейского депо на Блафф-роуд, над желтоватой травой дрожал горячий воздух. Меня здесь, в полиции, вроде как не было — я попросила, чтобы мое имя не фигурировало нигде, и Эмерсон с уважением согласился. А вот Элистер провел там часа два. И, наконец, вышел, измученный (мне сразу стало стыдно за то, что я проделывала с ним перед тем, как привезти сюда), присел рядом со мной на ступеньки в тени.

— Ну, вот, — сказал он без особой радости, — опять спасли друг другу жизнь — просто судьба.

— Что за пустяки, Элистер, не стоит и говорить об этом. А кто такой этот Серж, за кем и за чем вы гонялись?

— Лефранк? Ключевой человек Коминтерна в Южных морях. Ты и правда ничего не знаешь? А как тогда ты меня нашла?

— До позавчерашнего дня я даже не знала, что ты пропал. У меня здесь совершенно другое дело, хотя связь есть. Рассказывай, рассказывай. Что тут такое должно было произойти, в этом городке?

— Конференция, Амалия. Четвертая конференция компартии Малайи. По крайней мере, здесь ее готовили. Bee дело в Китае. Не то чтобы Москва совсем отчаялась восстановить свое влияние в Китае, но при загнанной в подполье тамошней компартии все не так, как раньше. Ну, например, раньше коминтерновский «Центр Южных морей» в Сингапуре контролировался из шанхайского комитета китайской компартии. А сейчас этот комитет еле дышит, сидя в подполье. Вдобавок года три назад здесь, у вас, всех красных отловили — и тех, кто устроил забастовку обувщиков в Сингапуре, взрывал небольшие бомбы, выкидывая их из обувных цехов на улицу, и тех, которые пытались убить в Сингапуре какого-то китайского министра… Надо было начинать все сначала. И Коминтерн начал.

— А почему они решили работать в этом городишке?

— Потому что в Сингапуре, видимо, они ощущали себя слишком на виду, все лучшие силы полиции там, а здесь — сонное царство. Так вот. Год назад коммунисты в том же Сингапуре распустили компартию южных морей и создали компартию Малайи. Куда вошли все соседи — сиамцы, подданные французов в Индокитае, еще кто-то. И все организовали заново, новые связи, новые каналы доставки коминтерновских денег. Мы знали, что сюда приедет один крупный человек из Москвы, некто Нгуен, как его там дальше зовут. Но этого обещали опознать китайцы, прислав сюда легендарного агента. А еще ждали прибытия в Сингапур какого-то крупного деятеля, который должен был стать тут главным от Коминтерна, не Нгуена — кого-то еще, выше. По сути, ключевую фигуру в этой истории. Ну, и вот…

Элистер, с блестящим лбом и усталыми глазами, похлопал себя по нагрудному карману, ничего там не обнаружив.

— А в таких историях главное — это курьеры, которые везут деньги. Штука вся в том, чтобы выявить всю цепочку, сначала ее не трогая. И мы у себя в Дели получили информацию, что через Цейлон, очень скоро, поедет вот такой курьер из Англии. Появилась слабая надежда — а вдруг удастся проследить за курьером и выйти на главного человека из Сингапура?

— Сержа Лефранка, — сказала я.

— Хорошая фамилия — Серж Француз, — заметил Элистер. — А как едут люди из Англии в Малайю? Через Коломбо. Вот туда и послали меня, уже после Кабула. И, после долгого, нудного разбирательства я понял, что одна английская пара ведет себя странно — непонятно чем занята, меняет отели.

— И?

— И с этого момента я полностью ушел на дно и попросил за мной не следить. Я работаю один. Это все знают.

— У тебя есть близнец, он китаец, тот самый, которого послали опознавать Нгуена. Если все будет хорошо, я вас скоро познакомлю. Тоже работает один. Тоже овеян славой. А как ты познакомился с этой парой?

Элистер дернул головой и скромно улыбнулся, а мне захотелось его немедленно поцеловать.

— Я пошел грабить их гостиничный номер. Так, чтобы это было совсем бездарно, чтобы наверняка им попасться. Я изображал разорившегося плантатора, который дошел до предела, сейчас, знаешь ли, много таких.

— И они поверили?

— Как ни странно, да. Эта леди долго надо мной смеялась. Ну, а еще до того, как я ушел на дно, ребята в Коломбо устроили мне якобы неудавшееся ограбление банка, в смысле — развесили по всему городу мои портреты. Так что, знаешь ли, я на полном серьезе должен был скрываться от ничего не подозревавших констеблей. Тогда эта… Дебби сделала мне предложение дружить, и обещала вывезти меня в Малайю, где меня никто не ищет. Вот когда я понял, что это и правда те, кто нам нужны.

— Интереса ради — как она тебя вывезла?

— Побрила мне голову. Подложила вот сюда вату. Приклеила усы.

— Она прикасалась к твоей голове? Ладно, некоторые вещи лучше не знать. Приклеила, значит, усы… Подозреваю, что кое-кому надо запросить лондонские театры, тогда можно узнать ее настоящее имя…

— Но только я попал на вашу милую землю, как меня начало трясти. Сначала я не повериЛ — ведь три года ничего не было.

— Элистер, дорогой, эта малярия тебя спасла — для Дебби ты был предметом одноразового использования, представляешь, как ей это было бы удобно — никому не известный тут человек без имени, его можно употребить для какой-то пакости, а дальше — неопознанный труп в джунглях. Как сказал один мой знакомый, тут такой климат — или тигры. Ты же это отлично понимал. Как тебе спалось в их доме — хорошо?

— Пока я ничего не сделал для них, спалось хорошо. А когда началась эта тряска всего тела, просто было не до страхов. Неделю вообще не мог вставать. И сейчас готов спать сутками. А насчет использования — так это было ясно. Кстати, Джереми тоже не следовало обольщаться. Она и его так же использовала и выбросила бы. И отнюдь не живым.

— А кто он вообще?

— Вор, — коротко сказал Элистер. — Плохой вор.

Я молчала и размышляла. Всегда полезно думать, что твой противник тебя умнее. И поэтому когда видишь просто дурака, то тебе долго не верится, что он не прикидывается. Я вспоминала, как долго гадала: кто же эти два преступника, из которых один умный, а второй дурак. Мешало мне то, что использовать Вонга, а потом ликвидировать его, как я думала, может только кто-то местный, очень опытный в этом городе человек. И лишь потом пришла мысль: как же все просто, за плечом умного и опытного человека день за днем ходит его напарник и ученик, а потом его находки использует Дебби. Правда, от его глупостей, типа маузера, брошенного в блюдо с карри — или шелкового шнурка поперек моей дороги — уберечься она не успевала.

Я вздохнула.

— Почему о тебе не сообщили сюда? Как ты потерялся?

— Потому что никто не знал, с кем я. До того, как я полностью ушел в одиночное плавание, ребята в Коломбо знали только одно: что курьер едет из Англии в Малайю. И там встретится с человеком из Сингапура. Какой курьер, мужчина или женщина — ни малейшей идеи. А уж что их двое…

В общем, гримом она владеет хорошо. Видимо, наши из Коломбо и правда не смогли меня опознать при выезде, несмотря на рост. Это все создавало неудобства, но не люблю рисковать — я трус.

— Да, — сказала я нежно, — я знаю.

Краем глаза я давно уже видела на галерее возникающие на минуту головы инспекторов или констеблей. С почтительного отдаления они рассматривали легендарного «капитана Энди» и его счастливую знакомую.

— С меня хватило твоего Пенанга на всю жизнь, — добавил Элистер; — Я хорошо там понял, что это такое, когда кто-то из своих не свой. А тут — Коломбо, где я никого из этих своих не знаю. Может быть, их там на Коминтерн работает человек десять. Дебби, вдобавок, заметила бы любую слежку издалека — для актрисы не догадаться, кто тут, в толпе, плохо играет свою роль, просто смешно.

— А здесь, в Малайе, у тебя был телефонный номер и имя…

— Я все же вырвался к аппарату в Коломбо, сделал звонок, сказал, как договаривались, одно слово — Куала-Лумпур. Получил имя главы специального отделения и номер. И если ты думаешь, что здесь, у вас, мне легко было по этому номеру звонить и слышать в ответ нечто невразумительное — его нет и неизвестно… Ты же понимаешь, что просто так звонить из их дома было нельзя. Для суб-инспектора полиции — никаких проблем проверить у девушки на станции такие вещи.

— Элистер, дорогой, а как же тогда ты все-таки звонил?

— Э, — сказал он знакомым тоном.

— Э — что?

— Я звонил из твоего дома, Амалия, когда ты уезжала. Умело скрываясь от твоих китайцев. Стоя у твоей постели, если ты не против.

Пауза. Какой-то малыш выбегает на полицейский паданг с воздушным змеем в руках и начинает сосредоточенно разбираться в бечевках.

— Кстати, Элистер, не ты ли раза два воровал бумагу с моего стола?

— Бумагу? Да ни в коем случае, — удивился он.

А я удовлетворенно кивнула своим мыслям.

— Правда, я один раз стащил сигарету, — вежливо сказал он.

Я посмотрела на него сбоку.

— Элистер, — сказала я наконец. — Я сейчас сделаю с тобой что-то страшное.

Полезла к себе в сумку и достала жестянку сигарет — не своих «Данхилл», а его «Плейере», о которых я помнила по тем нескольким дням один год и восемь месяцев назад. Чем-то же я должна была заниматься, пока он сидел в полиции.

А потом достала небольшой новенький кошелек с деньгами.

— Ты ведь этого мне никогда не простишь, правда? Я даю деньги на сигареты человеку, который… Элистер, а вдруг у тебя уже есть какой-нибудь орден?

И тут я увидела на его лице какое-то странное выражение. Ему хотелось что-то мне сказать.

— Что, мой дорогой?

— У меня есть медаль. И — если очень повезет — у меня будет что-то еще. Это близко, совсем близко.

— Что?

— За Кабул. Если получится — они будут называть меня «сэр Элистер». Ты тогда будешь «леди Амалия». Это все, что я тебе могу дать. Но это лучше, чем просто просить у тебя деньги на сигареты.

Своими здоровенными пальцами он подцепил крышку жестянки сбоку, она издала еле слышный вздох. Тут он обнаружил, что у меня следует просить еще и зажигалку, и стало как-то видно, что даже этого ему делать не хочется.

Я пыталась не улыбаться. Какой прекрасный голый, затоптанный газон. Какой милый мальчик бежит к нам со змеем, закинув голову и поднимая бежевую пыль.

— Дорогой Элистер, это что — предложение, наконец? То есть, извини, этого последнего слова я не произносила… Или мне следует подождать, когда твое звание рыцаря Британской империи все же утвердят?

Он молчал, делая вид, что зажигалка не работает.

— Элистер, аты представь себе: король Джордж только и делает, что болеет, и вот однажды он в очередной раз выйдет на лужайку у дворца, посмотрит на деревья и небо, и скажет: а что тут за бумага и кто там еще такой? Да ну его к черту, этого не известного мне Элистера Макларена, хватит с него еще одной медали. И что нам тогда делать?

— Очень просто, Амалия. Тогда можно в отставку. Хватит и того, что я уже сделал. Не стыдно.

— Леди Амалия. Которую все равно не будут пускать с первого раза в Селангор-клуб или в «Истерн энд Ориентл» у нас в Джорджтауне. Я-то так живу всю жизнь, и неплохо, но твоя жизнь кончится. Не рано ли?

— Знаешь, в Пенанге, те несколько дней с тобой я радовался, как мальчишка, которому случайно достался кусок торта. И просто его ел. Надо было оказаться в Кабуле, в той дрянной истории, чтобы понять: все, я теперь знаю, кто мне нужен. И я начал идти к этой цели шаг за шагом. А я очень упорный. Остался последний шаг, Амалия.

Я смотрела на него, наклоняя голову то вправо, то влево. Он, с его упорством, забыл только об одном — сообщить мне о своем хитроумном плане. И, самое смешное, он был абсолютно прав.

— Что ты смотришь на меня с грустью? — тихо спросил он. — Я уже понял, что ты говорила с… Эшенденом. И все знаешь про меня. Считаешь, сколько мне лет? Больше, чем хотелось бы, но что же делать. Умными сразу не становятся. А некоторые — и никогда.

Я глубоко вздохнула… потом вздохнула еще раз… и решилась:

— Да, я знаю, сколько тебе лет. И ты это знаешь. Но есть кое-что, чего ты не знаешь.

Я поняла, что сейчас могу заплакать, и поэтому засмеялась.

— Элистер, их зовут Джеймс и Александрина. Как видишь, совсем не португальские имена, чтобы тебе легче было их произносить.

Я подняла, наконец, на него глаза — и в очередной раз почувствовала себя маленькой девочкой.

Он смеялся. Он опять надо мной смеялся.

— Никогда не слышал о близнецах — мальчике и девочке, Амалия. Я даже сначала не поверил. Как тебе это удалось?

— А что ты хочешь от сомнительной евразийки? Элистер, так это ты поставил дополнительную охрану возле моего дома?

— А что, у меня разве есть еще дети? Конечно, поставил.

— Боже мой, как? Когда?

Элистер зашвырнул окурок далеко на паданг. Он был счастлив, как мальчишка. Да нет, он и был мальчишкой, и всегда им останется. Вот сейчас он отберет у того малыша воздушного змея и побежит с ним по траве…

— Потрясающая история. Наш корабль пришел из Коломбо, как и положено, в Джорджтаун. И, как плантатор, который якобы начинал свою карьеру с Малайи и ее каучука, я пошел показывать город этой паре. Которая, понятно, задумалась бы, если бы я сбежал от нее один, этого никак не следовало делать. И, среди прочих мест, повел их в тот самый сикхский храм, где благодаря тебе просидел больше недели. Увидел некоего Санджива Сингха и сказал ему на тамильском: не подавай виду, только скажи: как эта женщина? И ты не представляешь — этот ветеран полиции, не переводя духа, сообщил мне буквально следующее: у вас сразу мальчик и девочка, сэр. Заметь, не «у нее» — «у вас», то есть у меня. И добавил: но ее сейчас нет в городе, она уехала по важному делу.

— Этот маленький городишка, боже мой! Впрочем, я бы не скрывала ничего, я только гордилась — но кто такой Санджив Сингх?

— Полицейский со стажем, все и всех знает. А дальше — никогда так быстро не думал, Амалия, и еще лицо надо было держать в порядке. Успел сказать: Санджив, я знаю ее важные дела, поставь

12 Амалия и генералиссимус к ней дополнительную охрану, вернусь — заплачу. У тебя, кстати, они ни цента не возьмут, даже не думай. А я вернусь — им отдам. Хотя я не владею «испано-сюизой», но сейчас не так уж и беден.

— И ты все это говорил при Джереми и Дебби, как бы их ни звали на самом деле?

— А что такого? Секунд сорок разговора. Половина Цейлона говорит на тамильском, так что для плантатора мои способности были вполне нормальны — вот только Дебби в храме было скучно, она вообще была недовольна, что я их туда потащил. И она немедленно выволокла нас на улицу и потребовала обезьян.

Я продолжала смеяться.

— Элистер, ты их скоро увидишь, Джеймса и Александрину. Лучшие дети в мире. И заплатишь этому Сандживу. Дай мне только завершить дело. А больше мне от тебя не нужно ничего. Станешь рыцарем, а я — миледи, хорошо. Нет — значит, нет. Времени у нас сколько угодно. Вся жизнь.

Змей мягко упал с неба, а Элистер замолчал надолго.

— А знаешь, ты права, — сказал он наконец. — Все, к черту. Где здесь католическая церковь? Они там свихнутся, в Дели, когда узнают.

— Какая католическая церковь?

— Любая, чтобы ты не меняла веру. И все. Хватит с меня славы. Она уже есть. Идем сейчас.

— Церковь вон там, на склоне того холма. Элистер, признайся, ты просто решил выучить еще и латынь? А потом, мы не можем сейчас идти с тобой в церковь. Потому что если я пойду покупать тебе свадебный костюм, ты меня убьешь. Спасибо, что простил за сигареты. А, так ведь все равно убьешь, поскольку у нас завтра прием в «Ротари», а туда все же надо надеть что-то приличное, даже британцу. Ага, поехали покупать этот костюм прямо сейчас, пока ты слабый и не можешь свернуть мне шею. Отдашь деньги, когда станешь рыцарем Британской империи. И извини, что не выдержала сегодня днем и накинулась на тебя. Восемнадцать месяцев с меня никто не снимал чулок… А ведь ты еще слабый.

Он медленно поднялся на ноги.

— Хочешь, скажу честно? Больше всего я хочу лежать сейчас рядом с тобой и читать книжку. Иногда спать. И снова читать. А днем — это кто на кого накинулся?

— О, о, книжка у меня есть. Жаль, нет первого тома. Там один рассказ…

— К черту этот рассказ, Амалия. Я уже его читал. Сейчас пора делать другой рассказ. Ничего не будем ждать.

— О, Элистер — но ведь у тебя, или у нас с тобой, через час-другой много коктейлей с восхищенной полицией… До книжки точно не дойдет, ты будешь ужасно пьян, я знаю этих людей.

— Я уже отказался, — быстро и резко сказал он. — Этого я не делаю никогда. Мне хватило, что тут вся полиция меня рассмотрела в лицо, и сейчас смотрят нам вслед, пока мы идем. Мне надо просто исчезнуть. А то на эти коктейли набьется весь город, все будут знать, как я выгляжу. А потом, на следующем задании…

Мы сделали еще несколько шагов, он уже уверенно мерил дорожку своими длинными ногами.

Потом остановился и повернулся ко мне, перестав улыбаться. Я бы даже сказала, что он растерялся.

— Да, да, Элистер, на следующем задании. На которое католика, женатого на евразийке, не пошлют.

— Такого агента, как я, женатого на таком агенте, как ты? Пошлют. Они все проглотят, Амалия. Всегда и во всем бывает первый раз. Мы уже победили.

— Ладно, ладно, мой дорогой — поехали, пока не закрылся «Робинсон», я как раз стояла там и думала, неделю назад, что если бы ты вдруг появился в этом городе, и надел один из тех костюмов, то я шла бы рядом с тобой и показывала всем язык.

— Обязательно покажешь, Амалия. Прямо завтра. «Ротари» — это ничего, это не то, что в толпе счастливых полицейских.

Мы переехали через мост, я медленно и аккуратно вела своего черного зверя туда, в духоту узких улиц, где пахло в эту пору только что сваренным рисом, где звенели колокольчики, а уличные торговцы сворачивали свои товары под навесами. Элистер обнимал меня за талию, и не только талию, но, кажется, один раз он чуть не заснул на седле.

Мы и правда никуда не спешили.

А над нами, и над толпой, была музыка.

— И мечтай обо мне, пожалуйста, мечтай обо мне, — почти проговорил из репродуктора над головой голос Руди Вэлли.

Тут осторожно прозвучали две неуверенные ноты — и соскользнули в медленный, медленный, такой, как я люблю, и грустный вальс.

— Спокойной ночи, моя любовь, усталая луна спускается, спокойной ночи, моя любовь — мое время с тобой подходит к концу, — спел голос, и заурчали органным металлом торжественные трубы большого бэнда. Мышата Микки и Минни, мы с Элистером, цветы бунга райя, вечерний разносчик наси лемака с его коромыслами — всех кружил прощальный вальс.

Потому что дело исчезнувших агентов подходило к концу.

— Эта песня завершает нашу сегодняшнюю программу, — сказал низкий, задумчивый голос Магды из репродуктора над опустевшими рыночными прилавками. — Я посвящаю ее своей подруге Амалии, которая наверняка нас сейчас не слышит. Она хорошо поработала сегодня. Наверное, и вы тоже. Спокойной ночи, Куала-Лумпур, штат Селангор, Эф-эм-эс — Федерированные Штаты Малайи.

ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ГОСПОДИН БОК

Дальше был день ошибок. Больших, неприятных ошибок. День, потраченный черт знает на что. День, который я и сейчас вспоминаю со стыдом.

Мне казалось, что все главное позади, остался пустяк, немногое. И оно произойдет завтра, решила я.

А сегодня нет никакой необходимости просыпаться, лучше лежать рядом с Элистером и не шевелиться — нет, вообще-то можно потягиваться со счастливым урчанием, обвивать его ногой, утыкаться носом в лопатку и снова закрывать глаза.

Помню, как я вышла в круглую гостиную в халате, чтобы выслушать глупое и счастливое хихиканье А-Нин, которой я сообщила, что у меня гость. Как будто она сама не знала этого и не обсуждала это с самого утра со своим Онгом.

На стуле висел темный костюм Элистера, приобретенный у «Робинсона» на Ява-стрит, и еще тонкая белая рубашка, два галстука. Сам Элистер, когда, наконец, проснулся, долго и с недоумением смотрел на эти предметы. Потом вспомнил, что они принадлежат ему, и чуть поморщился.

Эта женщина всегда будет стоять между нами, просто потому, что предала его в тяжелый момент и исчезла, подумала я. Это из-за нее он никогда меня не простит за то, что я его богаче (в несколько тысяч раз, так?) и делаю ему подарки.

И пусть себе не прощает.

Далее я подумала, что если бы я была в своем городе, то мы поехали бы… На Чоураста-маркет, в рыбные ряды, которые поутру пахнут чистой морской водой и свежестью.

Посмотреть на голубые, похожие на римскую броню, брюшки перевернутых крабов со связанными клешнями. И на серо-лиловатый студень бэби-акул, на глянцевые зеленые панцири усатых лобстеров, усеянные красно-синими крапинками. На бесстыдно белые брюхи больших рыб. Выбрать одну из них, привезти на велосипеде домой, отдать на кухню. Никуда в этот день больше не ходить.

В Куала-Лумпуре я рыбному рынку не доверяла, хотя, может быть, и напрасно. Ах, если бы здесь было море…

Седые волнистые волосы Мануэла аккуратно причесаны, он моет на лужайке сияющие бока моего белого сокровища из шланга, и губы его улыбаются.

— Мануэл, — сказала я, — ты сейчас едешь в Сингапур И ждешь меня там завтра или послезавтра. Спрашивай в «Отель д'Юроп», как всегда. Как только я там появлюсь, можешь начинать дежурить у входа. Отправляйся прямо сейчас, не спеша. Так, деньги…

Я подумала, что если Элистер и правда решится когда-нибудь начать новую жизнь (в которой ему будет нечего делать), то мне придется покупать тогда еще одну машину. Потому что в «испано-сюизе» только два места, одно из них — для шофера. Завтра, пожалуй, мы с ним доехали бы в Сингапур и вдвоем, боже мой, какая это была бы поездка среди зеленых холмов — но для того, что я задумала, мне нужно еще третье место. А значит, авто должно отправиться в путь без нас.

Не говоря о том, что у меня нет ни малейшего права быть замеченной где-нибудь на выезде из города — а то, что выезды сторожат, я не сомневалась. Если так, то оставался только один выход, и от этой мысли у меня дрожало что-то в солнечном сплетении. Нет, нет, надо придумать что-то другое, посложнее, связанное с вокзалом… Но ничего подобного не придумывалось.

Вышел Элистер, задумчиво потрогал длинными пальцами золотую птицу, готовую взлететь в небо с носа моей красавицы.

— Не сегодня, — сказала я ему. — На прием в «Ротари» придется вызывать другое авто, как это ни смешно. Или возьмем рикшу на двоих, они в последнее время любят ждать чего-то там, за воротами.

— Плохой признак, Амалия. Ты же помнишь, что такое эти пуллеры рикш — без пистолета туда не садись.

— О, нет, нет, два раза такое не бывает. В этот раз враг придумает что-то еще.

— А есть враг? — поинтересовался Элистер с любопытством. — Только-только я начал отсыпаться. Скажи, когда начинать палить из револьвера и взрывать бомбы.

— Завтра, мой дорогой. Но, скорее всего, и вообще не надо. Вместо этого нам придется выбраться отсюда тихо-тихо. Чтобы никто и представления не имел, что мы исчезли. И с нами поедет еще кое-кто.

— О, тогда скажи хотя бы, когда надо начинать думать, Амалия.

— Не сейчас, мой дорогой, не сейчас. Хватит тебе думать. Мы отдыхаем.

Тут Мануэл заговорил со мной на португальском — рассказал, что утром пришли какие-то китайцы записывать слуг в какую-то ассоциацию, и на всякий случай хотели занести туда и его тоже — а я наблюдала за лицом Элистера. Он слушал Мануэла с полуоткрытым ртом, и всей фигурой выражал разочарование: явно начинал понимать, что учил какой-то не совсем тот язык, настоящие португальцы говорят немножко по-другому.

— Diga-me, о Manuel… — решился он, наконец, и у них завязался разговор.

Улыбаясь, я пошла в дом, к телефону.

— Магда, — сказала я, — могу я попросить вас с Тони сесть на поезд? Да, сегодня. То есть сейчас. Можешь оставить ненужные вещи, потом их тебе привезут, но успей на вокзал именно сегодня. Следующая стадия операции — в Сингапуре. Тебе ведь надоел этот карликовый «Колизеум»? Как насчет «Отель д'Юроп»? Да, да, нам всем пора получить некоторые удовольствия от жизни. А вы с Тони заслужили их в особенности. Я буду там завтра, в том же отеле. Скажи портье, что за вашу комнату и все расходы — да, да, вообще все расходы — плачу я, со своего счета в «Гонконг-Шанхайском банке». Они меня там знают. Да, Магда, скоро конец всей истории. Да, да, да, большая просьба — именно сегодня, Данкер обойдется сам, пора ему научиться справляться с такими ситуациями.

В ответ на это Магда рассказала мне, что «к Тони заходил китаец, длинный, жуткий, они говорили на квакающем языке. Тони был так мил и вежлив, что никаких сомнений быть не может — его от этого гостя просто трясло».

— Магда, спроси его при случае — он, надеюсь, ничего этому китайцу не сказал?

— Кажется, моя дорогая, тебе уже известно, что в Тони есть таланты, о которых ты раньше не догадывалась. Он, наоборот, сказал — столько всего сказал, его остановить было невозможно — что можешь быть уверена, длинный ушел в ярости. Потому что того, за чем длинный приходил, Тони не выдал бы никогда в жизни.

Так, кто это у нас там рылся в исписанных иероглифами бумагах на столе Тони? — напомнила я себе. Не Дебби же. Да, надо хорошо подумать, как отсюда уезжать. Потому что этот китаец вряд ли сидел просто так и мечтал о том, как бы убить Дай Фэя.

Я что-то, наверное, упустила.

А если…

Через открытое окно я послушала голос одинокого Данкера (он звучал, как всегда, в комнате Онга и А-Нин в домике для слуг). Данкер сбивчиво рассказывал о чем-то странном: были китайские похороны, настоящие, с большим медным бэндом на платформе грузовика, процессия медленно двигалась по Пуду-роуд к Петалин-стрит, катафалк на колесах волокли за десятки веревок. Все как всегда: на рикшах везли похоронные красные знамена с иероглифами… стоп, это уже я сама представляю себе эту картину, а о чем там вещает Данкер?

— Число раненых в драке уточняется, — сказал его голос с ужасным акцентом. — Полиция заявляет, что порядок в китайских кварталах должен быть восстановлен к ночи.

Похороны, переросшие в драку? Бывает, конечно…

Я бросила взгляд в комнату: крепко держа в руках книжку «Дальневосточных рассказов», Элистер спал, не сняв туфель, и я растаяла от нежности.

Прикрыв дверь, я сделала звонок в Сингапур (хелло-герл долго и противно перекликалась с оператором, требуя «Отель д'Юроп»). Поговорив, заказала Пенанг.

— Дорогой Ричард, — сказала я, — как хорошо, что ты дома. Ты не возражаешь против того, что теперь у тебя тут два гостя?

— Все, что угодно, чтобы вернуть блеск твоих глаз.

— Ричард, есть один маленький вопрос и одна большая просьба. Вопрос такой: кто поставил охранника у ворот?

— Ты еще спрашиваешь. У вас там стрельба и убийства — а что вы хотите, Амалия в городе. Но вообще-то тебя охраняет еще и Онг. Ты мало его знаешь, а это известная на Петалин-стрит личность.

Онг — известная личность? Я могла бы догадаться, что его бычья мускулатура означает не последнее место в какой-нибудь ассоциации физического и прочего совершенства, а все эти ассоциации связаны известно с кем.

— Спасибо, Ричард. Жаль, что мне придется покинуть твой дом довольно скоро, мне здесь очень хорошо.

— Если у тебя там селятся уже гости, то — вне всякого сомнения хорошо.

— А теперь большая просьба. Скажи, Ричард, а если мне потребуется исчезнуть из города незамеченной…

Тут наш разговор сделался весьма техническим и продолжался еще некоторое время.

А дальше жара стала относительно терпимой, я поняла, что пора одеваться к вечеру — и нежно гладить спящего Элистера по отрастающим волосам, которые будут издавать еле слышный шуршащий звук. Скорее бы они стали такими, как год и восемь месяцев назад.

Темный сад «Ротари-клуба» сиял, сверкал и переливался. Масляные лампы у самой земли, привлекавшие из окружающей темноты дрожащие облачка крошечных, почти несуществующих москитов, гирлянды электрических огней на невидимых деревьях… Фигуры, вплывающие в ореолы света и покидающие его…

— Все это еще лучше, чем балы-маскарады, на которые твои собратья-британцы почему-то всегда приходят в арабско-индийских костюмах, — сказала я Элистеру. — На этих балах, как мне рассказывали, еще постоянно ревет оркестр штата Селангор — музыканты в белой тропической форме, двадцать человек, из которых целых двое грохочут на литаврах.

Элистер медленно вел меня под руку по дорожке и явно думал, что это сон — ведь еще вчера он был больным плантатором, да и сегодня не ощущал себя вполне здоровым.

— Бок, дружище, где ты — ведь это и есть госпожа Амалия де Соза из Пенанга, о которой ты говорил? — улыбался мне и одновременно еще нескольким людям на редкость чистенький, добродушный и милый китаец неопределенных лет. — Госпожа де Соза, я — Чу Кин Фэн, сегодня я за председателя, а ваш спутник?..

— Капитан Макларен, — тихо сказал Элистер, — из Калькутты.

— Калькутта? — удивленно улыбнулся Чу. — Как это хорошо, наш буфет сегодня состоит из двенадцати разных карри, вот вы и скажете мне, чего стоит наш повар… И, опять же кстати о Калькутте, вот господин Махавар, который торгует в нашем городе лучшими тканями, и мы с ним только что обсуждали… Махавар, госпожа Амалия де Соза и капитан Макларен… обсуждали странное изделие, которое он собирается между делом тут продавать. Как он там называется?

— Фри-жи-дэр, от Патерсона и Саймонса, — с оттенком подозрения сказал толстый индиец.

— А, — вспомнила я, — это такой огромный белый шкаф, рядом горничная в белом чепчике сборочкой. Э-э, как это там — союз фарфора и стали, свежая белизна, как мерзлый снег на горном склоне, его легче поддерживать в чистоте, чем фаянсовые тарелки, даже лимонный сок не оставляет на этой поверхности следов. Мне кажется, я не удержалась и купила такую штуку для своего дома в Пенанге, кстати.

— Горничных не продаю, — басом заметил Махавар, блестя в темноте белками глаз. — Но чепчики — пожалуйста. Крупным оптом.

— Скажите честно, друзья, — перебил его неугомонный Чу, — ведь все кончится как всегда — самая большая империя мира, за всю его историю, которая раскинулась на всех пяти континентах, как всегда позорно уступит американцам рынок этих самых чудовищно дорогих фри-жи-дэров.

— Ну, «Дженерал электрик» называет эту штуку по-другому — «ре-фри-же-ра-тэр», — сказал подошедший китайский юноша. — Я бы выбрал его за уродство — что за странная конструкция на кривых ногах, а на крыше сверху — вся эта холодильная аппаратура, свернувшаяся там, как змея. Зачем мне нужно ее каждый день видеть? Но у американцев все как всегда дешевле…

— Речь, — сказал Чу. — Я сегодня произношу речь. Все, кому позволяет религия, возьмите себе выпить. Что касается выпивки, то, если капитан Макларен позволит мне невинную шутку над его соотечественниками, то она звучит так. В бар в Сингапуре заходит китаец и говорит: мне нужно нечто высокое, холодное и доверху залитое джином. Бармен кивает и ведет его в тот угол, где стоят англичане…

Дальше Чу возник на небольшом возвышении, окруженном факелами, где высилась тяжеленная железная штанга, на которой был укреплен такой же предмет, в который я совсем недавно сама читала новости городу. Квадратный, в металлическом круге. По пути Чу чуть не порвал ногой провода.

— Добро пожаловать на садовую вечеринку в «Ротари», — раздался над садом его неестественно громкий голос. — С 1925 года существует в этом городе наш «Ротари-клуб», единственный, где все расы встречаются вместе и неплохо проводят время. Не забывая при этом, что вообще-то ротарианцы — это люди, которые заняты благотворительностью.

Тень энергичного Чу при каждом движении ветерка качалась и ломалась о белые колонны скрывавшегося в темноте фасада. Слуги в белых мундирах справа от него застыли над длинным буфетным столом, на котором поблескивали металлические крышки над блюдами с карри. Под этими блюдами рядами горели маленькие свечи.

— И поэтому мы приветствуем сегодня в наших рядах редкого гостя, — продолжал Чу, то теряя британский акцент, то возвращая его на место с особым тщанием. — Не так часто видишь здесь евразийцев, не все они поднимаются до особого положения в обществе. Наш гость, Амалия де Соза из Пенанга — прекрасное исключение. И она известна своей деятельностью по оказанию помощи жертвам опиума, этого позора китайской расы.

Мне похлопали, я покачала своим евразийским носом в сторону ближайших соседей. Чу не забыл упомянуть моего «великолепного спутника, делающего честь британской расе», и продолжил:

— Расовые барьеры создаем мы сами, там, где их не должно быть. Клубы и места развлечений добровольно разделяются по расам. У китайцев…

Тут Чу развел руками, как клоун.

— …особое отношение к танцам. У нас женщины не очень-то могут общаться с мужчинами вне дома. И мы тоже предпочитаем развлекаться среди своих. Такова человеческая натура — тянуться к себе подобным. И — если бы все народы земли были бы смешаны вместе в единый социальный сплав каким-то гигантским большевиком, мир стал бы бесконечно беднее. Давайте ценить наши различия и говорить о нашей похожести. Здесь, в этом здании, в этом саду, мы говорим открыто…

Чу перевел дыхание и завершил, борясь с гудением и шорохом откуда-то из кустов, где большие зарешеченные коробки усиливали его голос:

— Вы знаете, что в этом клубе всегда проходит какое-то формальное заседание на определенную тему, и говорятся речи. И сейчас удивляетесь: а что за повод к встрече сегодня. Так вот, сегодня повода нет. Я его не придумал. Давайте просто поужинаем вместе среди этих огней и поговорим друг с другом без всяких поводов вообще.

Раздались аплодисменты.

— Чиу Кок Нам, — сказал у моего уха голос молодого китайца, которому не нравилась змееподобная конструкция сверху «рефрижератэра» из Америки. — Мой бизнес — напротив Центрального рынка, на Роджер-стрит, презервы фруктов и овощей из Китая, соленые яйца, мясо в банках. Ну, и мой отец немножко торгует рисом.

Я улыбнулась: в Селангорскую ассоциацию рисовых дилеров пускали далеко не каждого. Передо мной был серьезный человек, или таковым был его папа.

— А что у вас за бизнес? — вежливо интересовался молодой господин Чиу.

— Станции беспроводной связи, — сказала я, в очередной раз увидев на лице собеседника полное непонимание.

— Здравствуйте, госпожа де Соза, — сказал подошедший из темноты человек, тщательно выговаривая слова.

— Добрый вечер, господин Бок. Это вы пригласили меня сюда, я знаю. Спасибо.

— Но где же она? Я долго рассматривал все, что стоит у ворот… Ваш шофер увез ее домой? Досадно.

— Мой шофер увез авто из города, пришлось срочно послать его в И по. Но я обещаю вам, в компенсацию, что в следующий раз я попрошу вас сесть за ее руль и объехать квартал-другой.

Даже в темноте видно было, что Бок запомнит мои слова навсегда.

— А кстати, господин Бок, — продолжала я, — если вдруг мне понадобится на это время авто, скажем — на неделю, насколько быстро вы сможете доставить мне его к воротам?

— Двадцать минут, — мгновенно отозвался он. — В рабочие часы.

— А оплата…

— О чем вы говорите, все как всегда, платите, когда хотите.

Я задумалась, строя в голове разные интересные схемы.

— Госпожа де Соза сказала мне, что ее бизнес здесь — это беспроводное сообщество. Я не успел засмеяться, когда вы подошли, господин Бок, — с громадным уважением сказал Боку сын рисового короля. — Это объединяет вас и госпожу де Соза — странная любовь к техническим новинкам. Но называть эту музыку над улицами бизнесом… Просвещение — это благородно. У вас здесь то сообщество, которое вело передачи об опере, госпожа де Соза?

— Нет, — сказала я, бросив в его сторону взгляд. — То есть да, но не только оно. Я на прошлой неделе приобрела через своих агентов две студии с оборудованием в Джорджтауне, одну в Ипо, веду переговоры в Малакке, там я купила бы еще две.

И тут я ощутила, что вокруг меня стало тихо, а воздух как будто заполнили электрические искры.

— Это немалые затраты, — без выражения выговорил Бок с неподвижным лицом.

— Они были бы куда больше, если бы люди поняли, что беспроводная связь — это способ заработать деньги, — заметила я. — Тогда мне пришлось бы платить просто за право владеть вот этим невидимым воздухом — теми самыми средними волнами.

Небольшой кружок вокруг меня стал теснее. Я начала ощущать запахи — здесь джин, там чеснок. Все молчали, понимая, что происходит нечто важное.

— Вы берете деньги за устную рекламу, как газеты — за печатную? — наконец неуверенно спросил Чиу.

— Ну, да, газеты же зарабатывают деньги, и журналы тоже… Кстати, господа, посоветуйте, что делать. Мой менеджер говорит мне, что в метрополии брать деньги за рекламу нельзя, беспроводная связь — монополия правительства. В Америке это делать можно. Здесь же — юридическая пустота.

— Значит, если это не запрещено, то… — выговорил Бок.

— Но все-таки хотелось бы, чтобы здесь был для этого закон. У нас ведь не совсем те законы, что в самой Англии?

— А вон стоит раджа, — сказал незнакомый мне тамил справа. — Он у нас член Федеративного совета. Первый малаец, вошедший в его состав. Законы — это по его части. Попозже мы вас познакомим. Ему стоит только выступить с инициативой…

— Вопрос только в том, как его теперь называть, — заметил подбежавший к нам сияющий Чу Кин Фэн. — Его имя — Чулан. Или раджа Чулан. Но ведь теперь надо обращаться к нему — как? Сэр Чулан? Чертовски странно звучит. Вот, допустим, Чан Вина, у которого этот потрясающий дворец на склоне Правительственного холма, тоже сделают рыцарем Британской империи. Но ведь слово «сэр» приставляется к имени, а не фамилии. Значит, надо говорить «сэр Вин Чан», то есть все перепутать?

Я всмотрелась в темноту: мои собеседники показывали в сторону высокого, стройного человека с удивительным лицом — удлиненным, тонким, умным, нос его украшали простые круглые очки. Очень не сразу становилось видно, что он совсем не молод — это осанка и стройность делали его навечно юным.

А перед раджой стоял… Элистер, погруженный с ним в какой-то сложный разговор, причем было видно, что они нравятся друг другу.

Я не сводила с них глаз, с только что пожалованного рыцаря Британской империи и с того, кто это звание — если повезет — когда-нибудь получит тоже. Жаль, что Элистер не родился малайским принцем, подумала я. Тогда все было бы проще.

— Но вы не думайте, — продолжал Чу Кин Фэн, — что если сэр Чулан завтра внесет законопроект, то послезавтра его примут. У нас тут действительно не Англия. У нас — особенности. Закон о регистрации для водителей авто когда-то принимали два года, а в 1921 году пытались ввести регистрацию домашней прислуги — и эта инициатива не прошла на Федеральном совете. Потому что мы, китайцы, народ с особенностями, госпожа де Соза. У нас одна жена по британскому закону, но есть и другие законы. И вот эти все якобы служанки, и амы, и племянницы… Так до сих пор все и остается, без регистрации, чтобы не сердить нас, китайцев. Так что ваше беспроводное предприятие…

Регистрации домашней прислуги нет, подумала я. Регистрация до сих пор отсутствует. Вот так.

— Но сегодня утром какие-то китайцы их у меня как раз переписывали, — выговорили мои губы.

— Это не полиция. Это, может быть, их записывают в Гоминьдан, — пошутил молодой торговец Чиу.

— Гоминьдан в Малайе запрещен, — бесстрастно сказал Бок.

— Бросьте, Бок, не вводите госпожу де Соза в заблуждение, — покрутил головой в тесном воротничке Чу. — Как временный председатель клуба могу вам напомнить, что когда строили вот это здание, тут постоянно доходило до драк, потому что цапались не только хакка и кантонцы, но — одна фракция предлагала, чтобы особняк назывался «залом доктора Сунь Ятсена», другие же были в ярости, потому что были за империю. Но все-таки построили… Гоминьдан здесь и сегодня в каждом городе.

Кружок наш начал распадаться, и я увела Бока в темноту аллеи, мимо групп беседовавших людей, якобы эскортируя его к буфету.

— Господин Бок, — говорила я, одновременно пытаясь справиться со своими мыслями, — позвольте вас спросить кое о чем. Вы можете догадаться, что у меня в моем городе есть друзья из… дайте уж я прямо скажу, секретных сообществ.

— Если вы помогаете жертвам опиума, то, конечно, это так, — без малейших эмоций заметил он. — У вас тогда общий враг.

— Так вот, я никогда их не спрашивала — а сообщества на стороне коммунистов или Гоминьдана?

Бок молчал почти целую минуту, потом остановился так, чтобы я не видела его лицо в свете факелов.

— Секретные сообщества коммунистов не любят, — сказал он наконец. — Они любят Гоминьдан. Который, как вы знаете, и родился здесь, в этих краях, как секретное сообщество. А потом уже начал обновление Китая.

— И сегодня он здесь все-таки есть?

Кажется, Бок улыбался.

— Госпожа де Соза, здесь есть даже свежие устрицы в ресторане «Ритц» на Петалин-стрит, дом двести двенадцать. Почему же где-то не быть и Гоминьдану, пусть официально его и нет? Он может, например, собирать деньги на поддержку перемен в Китае. Гоминьдан в колонии не ведет преступную работу, не убивает, а ведет пропаганду лояльности китайцев к Китаю. И только.

— Я хорошо понимаю вас, господин Бок, — сказала я очень медленно.

— Я знаю, что вы это понимаете. Поэтому и говорю, — произнес он. — Но я не сказал вам ничего нового. Посмотрите у себя в городе, как 10 октября все китайские улицы расцветают красным, и какой бизнес делают накануне импортеры праздничных ламп и хлопушек. И синих гоминьдановских флагов. И какие песни поют круглый год в китайских школах, особенно тех, где учителя из Китая. Для этого не нужно нарушать закон и иметь здесь отделения Гоминьдана. Вас что-то беспокоит, госпожа де Соза? Вам не надо беспокоиться. Вы в безопасности.

Я подняла голову, всматриваясь в его невидимое в темноте лицо, и кивнула.

Он ушел, пригласив меня жестом к столам, где дрожали огоньки свечек.

Мне было о чем беспокоиться. И это что-то было написано на лице Элистера, который шел ко мне через толпу.

— В китайских кварталах какой-то погром, Амалия, — сказал он. — И все усиливается. У нас неприятности? Или это нас не касается?

— У нас неприятности, — повторила я. — Длинный человек от Чан Кайши, то есть из Гоминьдана. Китайские кварталы. Он попросил разрешения у Эмерсона походить по китайским кварталам. Он, значит, теперь не один, на него работают сотни человек. Стоило только зайти в неофициальную местную организацию Гоминьдана, и…

Я еще не понимала, причем и зачем тут погромы и драки на Петалин-стрит. Но, в общем, было ясно, что думать следовало быстрее — вчера, позавчера, раньше.

Потому что все китайские кварталы и секретные общества уже давно — день, два, три — разыскивают моего поэта.

ПРИНОСЯЩИЙ ПОЛЕТ

Домой нас подвозил Бок на фомадной «лагонде». Он сам сидел за рулем и наслаждался этим. И явно сожалел, что от его дома, на углу Ампанг-роуд, до нашего Стоунера — каких-то несколько минут.

А дома я сразу поняла, что все не так.

Охранника на воротах не было. Не было Онга и А-Нин, из гаража исчез древний «форд», и мой «роуял энфилд» выглядел там одиноко и сиротливо в свете голой электрической лампочки. Только в комнатке повара Чунга горел свет и угадывалось какое-то движение.

Я замерла в неподвижности. Итак, Онга, не последнего громилы секретных сообществ, здесь нет. И не будет в тот момент, когда… Конечно, ему тут лучше в этот момент не показываться, чтобы не оправдываться потом перед Ричардом.

Элистер молча наблюдал за мной. Он не волновался. Ему просто было интересно.

Звонок в штаб-квартиру полиции занял несколько минут, я уже была готова говорить с кем угодно, но нашелся тот, кто нужно — Эмерсон. Дорогая госпожа де Соза, сказал он, я вас уверяю, что завтра к полудню, когда подойдет подкрепление, мы восстановим полный контроль над всем городом. У нас тут уже немало добровольцев, основные силы полиции контролируют мост. Но если за вами надо послать команду, то найдем способ, придумаем, только скажите. Извините, если обеспокою вас этим вопросом — но… господин Макларен? Вы ведь знаете, где он?

Он со мной, сказала я, и не надо извиняться, а еще не надо присылать сюда команду — здесь… тут я секунду подумала… здесь очень тихо.

Я положила трубку и замерла над аппаратом.

— Любопытства ради, — сказал Элистер, — а почему не надо присылать команду? Я же вижу по твоему лицу, что здесь все настолько тихо, что…

— Потому, — сказала я в отчаянии, — что надо кое-что сделать так, чтобы никто, и особенно Эмерсон, об этом не знал. А именно, быстро выбраться отсюда, и прихватить кое-кого еще. А некоторые люди этому очень хотят помешать.

— Чтобы никто, и особенно полиция, не знал? Как это знакомо. Ну, хорошо, Амалия. Будем выбираться сами.

Я продолжала стоять у телефона. Наконец, я поняла, в чем смысл происходящего. Город перерезан пополам — полиция удерживает мост, но дальше пройти не может и не пытается до подхода подкреплений. еще она наверняка держит вокзал, чтобы это подкрепление могло туда прибыть, и административные здания, в общем, все, что на той стороне речки. На противоположной — китайские кварталы, где шли или идут до сих пор настоящие побоища, Ампанг и все прочее. Мы с Элистером в другой половине города, неправильной. Ну, или на его окраине. Обольщаться, что меня эта ситуация не касается, не стоит. Как раз меня, и только меня, она и касается — из-за меня и была подстроена. Меня саму еще, может быть, и не будут трогать, как намекал только что Бок, и — возможно — не тронут Элистера. А вот поэта не выпустят из города живым, притом что все участники погромов в китайских кварталах понятия не имеют, что и почему происходит. Это знает человек десять-двадцать, во главе с длинным китайцем. Который сам сейчас сидит, возможно, уже в полиции и вежливо улыбается.

Сколько у меня времени? Почти вообще нет. Потому что те, кто организовал всю эту историю, отлично знают, что завтра к полудню ситуация наверняка изменится, подойдут войска или что-то в таком духе. Значит — все произойдет до этого, допустим — утром.

А если — сейчас?

Я представила себе новенькую штаб-квартиру добровольческих сил ФМС, куда сейчас собираются поодиночке куала-лумпурские волонтеры. Сколько их? Все молодые европейцы, бозможно — десяток евразийцев, обязательно сикхи и прочие дети Индостана. Три двухэтажные галереи, довольно изящное сооружение на Максвелл-роуд, возле резиденции его величества султана Селангора, и напротив штаб-квартиры полиции. Большое крыльцо в центре, красная черепичная крыша, толстые стены из укрепленного бетона. На первом этаже арсенал «льюисов», мобилизационный запас, сигнальный склад, пошивочная, слева — ремонтные цеха. Там сейчас горят огни, мелькают красные точки сигарет, слышится неподражаемое «наглость какая».

Я посмотрела в окно — там была чернота, ночная птица визгливо прокричала что-то среди мрака.

Снова — к телефону.

— Ричард, — сказала я. — Еще не поздно? Тут кое-что происходит. Ты помнишь, тогда, когда убивали англичан палочками для еды, я попросила тебя кое о чем. Устроить мне встречу с одним человеком. Мне нужен такой же человек здесь, в этом городе. Который дал бы команду, и… Что? Сейчас! Я вижу, что ночь.

Мне нужно для этого пару дней, терпеливо сказал Ричард. Это все же не мой город. Я должен буду позвонить тем же людям здесь, в Джорджтауне. Потом встретиться с ними, потому что хелло-герл с ухом у трубки… А потом эти люди как-то свяжутся с такими же, как они, в Куала-Лумпуре. А ведь мы только недавно говорили, что я должен…

— Ричард, — перебила его я. — Тогда то, о чем мы говорили — не завтра. А сегодня. Прямо сейчас.

— Но это невозможно! — почти крикнул он. — Свет! Мне нужен свет. Хотя бы первые лучи солнца.

Я быстро закончила разговор, нервно оглянулась на Элистера — он с любопытством прислушивался и неторопливо стряхивал пепел в морскую раковину, стоявшую для этих целей на низком лакированном столике — и снова взялась за телефон.

— Господин Бок, я надеюсь, что вы еще не легли спать, — сказала я. — Помните, мы говорили, что мне может понадобиться авто на неделю-другую? Мне страшно неудобно, но возникла очень острая ситуация, и — нельзя ли получить авто в очень необычное время? Почти что сейчас. Около шести утра. Нет, даже раньше. В общем, с первыми признаками рассвета. И чтобы в баке был газолин.

Он думал ровно полторы секунды.

— Какая машина вам нужна, госпожа де Соза?

— Я помню, у вас там был новый «форд-тюдор».

— Продан сегодня, — хладнокровно сказал Бок. — Есть «воксхолл-кадет», готова, заправлена.

«Так, — подумала я. — Не моргнув глазом, он заработал лишнюю тысячу долларов. Более того, кажется, он мне просто продает авто, хотя я начала разговор с недельной аренды».

— Оплата?

— Да мы уже это обсудили, хоть через неделю, хоть через месяц. Итак, с первым светом авто будет у ваших ворот. Мне надо только сделать сейчас звонок тому, кто его доставит.

— Благодарю, и спокойной ночи, господин Бок.

Элистер погасил сигарету и сказал:

— Кажется, картина ясная. Ну, что ж, у Нас есть некоторое время… Так — у ворот там топчется человек пять. Это означает две вещи. Что они сейчас сюда не полезут, их мало, и еще что нам нет смысла метаться по газону, пытаясь перебраться куда-то еще, например, к Дебби. Нас увидят. Здесь — лучше, чем где бы то ни было. Мы хорошо выспались накануне — по крайней мере некоторые из нас. А раз так, то полежи, Амалия, мне надо кое-что сделать…

Переодевшись в свой брезентовый наряд, я прилегла на диван в круглой гостиной, которая находится в центре дома, а от нее несколько дверей выходит в разные комнаты. Здесь, в гостиной, есть еще окна, с видом на ворота, за которыми в темноте не видно никакого движения.

Элистер был занят делом. Он вышел и, спокойно вышагивая длинными ногами, включил фонари вокруг дома, на газоне и в саду, потом выключил все до единой электролампочки внутри дома, тихо шепча: «так, вот теперь мы их видим, а они нас — нет».

Потом зашел в гараж, вернулся и сказал: «если ты волновалась, то никто не проколол еще шины у двухколесного монстра, и не вылил газолин».

Мне стало стыдно. Потому что я волновалась о чем угодно, только не об этом.

Затем Элистер достал свой револьвер и начал щелкать металлом. Отобрал у меня мой браунинг, тоже пощелкал и засунул к себе в карман. Потом извлек из спальни какую-то холщовую сумку (как она там оказалась?), покопался в ней и повесил ее себе на плечо. Подвигал плечом и поставил сумку у своего стула.

— Я правильно понимаю, Амалия, что на рассвете надо просто-напросто прорваться сквозь эту кучку народа на улицу — а что потом?

Мы немножко поговорили, Элистер удивленно поднял брови, потом посмотрел на меня сверху вниз:

— Ну, хорошо. Если ты говоришь, что подробности потом, значит — потом. А теперь: я научился этому в Кабуле, и еще в Кандагаре. Слушать тишину, Амалия. Это лучше, чем пытаться что-то увидеть ночью. Мы замолкаем и начинаем различать все естественные звуки. Постепенно ты их перестаешь замечать, зато любой новый и посторонний звук ты тогда ощутишь мгновенно. Вот, слышишь? Там шаркают ногами китайцы за воротами, и еще хрюкают носами и плюются — и почему они это все время делают? Но стараются быть тихими, это хорошо. А вот этот звук — такое сухое шуршание, почти постукивание наверху — это что?

— Это, — сказала я, — это пальмовые листья… там…

Я перевела взгляд к окну, на звезды, просвечивающие сквозь почти невидимую гребенку пальм.

А дальше, вздрогнув, проснулась.

Элистер неподвижно стоял в темноте, беловатый свет из окна падал на его профиль, он был очень красив. Он прислушивался.

— На дереве? — прошептал он. — Странно. Зачем?

— Кот, — отчетливо выговорила я после паузы. — Конечно, он на дереве. Зовут Картер. Все-таки он немножко обезьяна.

И заснула снова.

И опять открыла глаза, села рывком, увидела в открытом окне, между ветвей деревьев на той стороне улицы, небо, превратившееся в черно-синий малахит рассвета, и только белесые прожилки его постепенно заливались морковной подсветкой: сначала самая нижняя, потом та, что повыше…

— Мы живы? — сонно спросила я.

— А почему бы и нет? — поинтересовался Элистер. — Ты отлично слушала ночь. Потому что проснулась от одного очень интересного звука. Вон там.

Со стороны ворот, справа, оттуда, где был Ампанг, доносилось еле слышное стрекотание мотора.

— Или это он, — сказала я, — или… кое-кто другой.

— Их там вообще-то уже не пять, а человек десять, — сказал наблюдавший за воротами Элистер. — Ну, начинаем.

И, не дожидаясь моего ответа, открыл входную дверь и, улыбаясь, сделал на длинных ногах несколько неторопливых шагов в сторону ворот и небольшой толпы.

«Это сон», — подумала я, выбегая за ним и поворачивая влево, в сторону гаража и домика для слуг.

В комнате повара еще — или уже? — горел свет.

— Дай Фэй! — крикнула я, врываясь в эту комнату, и мой звенящий голос заметался среди голых бетонных стен.

Стало тихо.

Повар Чунг, в расстегнутой рубашке, смотрел на меня без всякого выражения.

— Бежать, бежать прямо сейчас — они едут за тобой, — задыхаясь, сказала я.

Он продолжал молчать, он даже начал неуверенно улыбаться.

Язык, поняла я. Он же не знает английского. И еще местных диалектов, поэтому его не пускали на базар за покупками.

— Vite, vite, il faut s'enfuir immediatement, — чуть не затрясла я его за рубашку. Потом добавила, задыхаясь, еще несколько слов.

И тогда он взял со стола очки и странным косолапым движением быстро водрузил их на нос.

Потом, чуть присев, подцепил двумя пальцами пачку бумаги с иероглифами (бумага сворована у меня со стола, мысленно сказала я), сверху которых лежала ручка со стальным пером в бамбуковой вставке.

Ловко и резко дернул за эту пачку, засунул ее себе за пазуху.

Ручка, лежавшая сверху, все-таки покатилась по столу, свалилась вниз. С кончика ее упала на цементный пол маленькая капелька чернил.

Я не успела засмеяться — я уже неслась в гараж.

Но у меня все-таки ушло около трети секунды, чтобы оглянуться вправо и увидеть растущие вдоль ограды три пальмы.

Три, не пять — остальные две заслонял угол большого дома и его высокая черепичная крыша.

«Три пальмы под моим окном».

На звук заводящегося мотора «роуял энфилда» толпа у ворот не среагировала — потому что она окружала Элистера, который, улыбаясь, неторопливо подписывал бумаги у посланца Бока.

Их было человек, действительно, восемь-десять, все мужчины, у некоторых — очень неприятные лица. Одному Элистер, кажется, говорил что-то, улыбаясь. Интересно, на каком языке? На португальском?

Мотор «воксхолл-кадета» еле слышно урчал. Элистер, чуть прикоснувшись к руке одного из китайцев, уселся за руль и, подняв голову, снова что-то оживленно сказал нависавшим над ним людям.

Он хочет, чтобы все смотрели на него, поняла я, сидя на седле в открытых воротах гаража.

Звук другого мотора, сильного, донесся издалека — справа, от города. Один из китайцев повернул туда голову и что-то крикнул остальным.

Толпа имела шанс увеличиться на одного человека — повара в колпаке и переднике, который шел к воротам, неся за ручки двумя тряпками большую сковородку-вок. Полсекунды никто на него не обращал внимания — повар как повар. Да, да, целых полсекунды никто не спрашивал себя, зачем это повар поутру тащит вок с какой-то едой на улицу.

— Эй! — вдруг раздался азартный возглас из толпы. Но повар в переднике уже прыгал в авто слева от Элистера, отбросив вок (оказавшийся пустым). А я с диким ревом мотора выезжала в приоткрытые Элистером заранее ворота, чуть не поцарапав слева нос авто, тихо тронувшегося с места.

О, конечно, им никто не собирался давать проехать — лица быстро изменились, к двум седокам через борт авто потянулись руки.

А я резким движением дернула за рукоятки и откинулась назад, одновременно подпрыгнув и ударившись о сиденье.

Когда на тебя едет, стоя на одном заднем колесе, ревущее черное чудовище, когда оно фактически нависает над тобой, человек попросту падает назад.

— Как учили! — прошипела я себе под нос, а потом услышала собственный голос, громко выговаривающий «ха-ха-ха».

Я сделала, разбрызгивая по дороге пыль, полукруг среди расступающейся толпы, Элистер направил авто в эту брешь, у меня чуть не вырвали клок волос, но мы уже набирали скорость по совершенно пустой дороге.

А сзади звучал совершенно другой мотор, все ближе и ближе. Ему скорости набирать было не надо.

Я повернула голову: это был грузовик среди голубоватого утреннего тумана, в кузове размахивали руками люди, та небольшая толпа, что пыталась не дать нам выехать, отскакивала в сторону теперь уже от новой угрозы.

Можно было не пытаться испугать эту гору металла моей двухколесной машиной.

Элистер переключал рычаг на рулевой колонке, одновременно оглядываясь и озабоченно качая головой.

Потом он быстро нагнулся, полез себе куда-то под ноги (авто вильнуло), достал нечто, напоминающее… большую церковную свечку? Нет, сосиску, потому что я отчетливо увидела беловатую кожу на свечке, и даже ровный закругленный краешек этой кожи.

Из нагрудного кармана Элистер достал что-то маленькое, с усилием воткнул эту штуку куда-то в свечку, потом привстал и по широкой дуге кинул ее назад и вбок.

Я быстро взглянула вперед, поняла, что чуть не оказалась в канаве, выровняла курс, снова посмотрела назад — чтобы увидеть, что сбоку грузовика из джунглей вылетает серый воздух и клочья листьев и лиан. Грохот пришел позже. А Элистер уже кидал назад еще одну такую же штуку. И снова грохот, как при погрузке в порту.

В следующее мгновение я снова посмотрела назад и поняла, что грузовик все-таки едет за нами — но на очень приличном расстоянии.

Я поравнялась с авто, увидела, что оба пассажира невредимы.

— А все-таки, что это за китаец со мной рядом? — поинтересовался Элистер через шум двух

13 Амалия и генералиссимус моторов. — Ты сказала тогда, ночью — потом, потом…

— Повар! — крикнула я. — За которым гонится половина китайских кварталов.

— Что, неужели настолько плохой повар? А мне понравилось то, что он готовил!

— А еще этой твой брат-близнец! — крикнула я, снова и снова оглядываясь. — Тот знаменитый агент, тот самый!

— Спасибо, теперь хоть что-то понятно! — крикнул Элистер.

Мы описывали длинную, мили в три, дугу по абсолютно пустой и полутемной дороге, постепенно приближаясь к Ампанг-роуд. Я не имела понятия, будет ли кто-то нам мешать туда выехать.

Они не мешали, но грузовик все так же поджимал нас сзади. Это означало, что на выезде из города нам никто не собирался дать проехать. Но нам не надо было выезжать из города.

Когда убегаешь очень быстро, то это совсем не страшно, страшно было спать в замершем доме. Сейчас — весело, мир полон отчетливых линий и красок. А дальше, когда мы просто понеслись по Ампангу, стало холодно в середине живота. Потому что грузовиков оказалось уже два, они были далеко, но на пустой дороге, с ее черными, стелющимися по земле утренними тенями, их было хорошо видно.

Мы неслись на предельной скорости по чистому асфальту, справа и слева от нас были банановые листья, пальмы, акации, наглухо закрытые ворота и вымершие особняки с колоннами позади газонов. У будок охранников ощущалось какое-то движение. Ни полиции, ни барьеров поперек дороги не было.

Отлично — кончается Ампанг, мы делаем резкий поворот налево, туда, где расположился ипподром, отель «Грасслендз» — тот самый, только для европейцев, первоклассная кухня, теннисные корты, гараж и так далее. Я увидела длинные фигуры в пробковых шлемах и стволы охотничьих ружей. Но мы неслись дальше, к простому шлагбауму, рядом — будка, из нее навстречу нам выходит собранный и осторожный охранник-тамил.

Но Элистер… Элистер начинает говорить на этом странном языке, как будто сделанном из щелканья камешков, я кричу: «Сун! Ричард Сун!» — и показываю пальцем на небо, где живет бог. Тамил неуверенно открывает шлагбаум, за которым ничего нет — большая лужайка, и тут глаза его расширяются — он видит два несущихся грузовика в конце аллеи.

Перед нами, кроме лужайки, был еще кусок дороги, пересеченной резкими тенями деревьев, пара каких-то сараев — и все. Дорога начиналась из ничего и никуда не вела.

Я огляделась — кругом пусто, между ослепительно черных силуэтов джакаранд — пурпур с расплавленным золотом неба, и — в этом небе — повисшая над кронами деревьев косая темная полоска с утолщением в середине.

Потом эта полоска нырнула вниз, к асфальту странной, ведущей в никуда дороги, и я увидела эту машину — круг размытого воздуха перед носом, два приподнятых крыла и нечто вроде автобуса, или железнодорожного вагона, между ними.

Элистер перегородил новеньким «воксхолл-кадетом» въезд на поле, махнул повару Чунгу, тот

387 побежал навстречу приближающемуся автобусу, упавшему из облаков. Я все-таки успела направить своего черного скакуна вбок от въезда, он проехал пару ярдов сам, потом завалился. И побежала за поваром.

Элистер — холщовая сумка лежала у его ног — съежился, превратившись в небольшой комок в траве, лицом к шлагбауму. Руки его были сложены вместе и направлены вперед.

Раздался скрежет и шуршание какой-то железки по асфальту, в гофрированном боку автобуса открылась овальная дверь, из нее выпала складная лестница, мелькнуло круглое лицо Ричарда, в ужасе взглянувшего в сторону грузовиков. Лицо это немедленно исчезло.

Первый грузовик с грохотом врезался в мое новое авто, накренился набок и замер. Второй уткнулся первому в заднюю часть.

Мы с Чунгом, уже со ступеней лестницы, увидели, как Элистер бросает очередной свечкообразный предмет в сторону грузовиков, падает лицом на землю, доносится очередной грохот, но Элистер уже прыгает на первую алюминиевую ступеньку и, вслед за нами, оказывается внутри.

Я вижу толпу китайцев — у некоторых револьверы — рассыпающуюся по полю, но автобус, чувствую я, начинает двигаться по дорожке, а Элистер с поваром, мешая друг другу, борются с лестницей и дверью.

Вот она захлопывается, я чувствую себя в полной безопасности, в норке, автобус, прыгая и жутко трясясь, едет куда-то, ничего не происходит, а потом и тряска исчезает, только качает. Может быть, так и будет — может быть, Ричард знает проезд к шоссе, и туда-то мы по асфальту и направляемся?

В алюминиевой стене появляется дырка, сквозь нее внутренности нашего убежища пронзает горизонтальный острый луч света. Элистер с любопытством смотрит на эту дырку, а повар… да нет, он ведь уже не повар — и вообще не реагирует никак. Потом они поворачивают друг к другу головы, автобус мерно гудит и качается, похоже, Элистер, запинаясь, пытается говорить по-французски. Мне становится стыдно сидеть рядом с такими замечательными людьми, по качающемуся полу я пробираюсь вперед, к Ричарду.

Там я замираю, вцепившись в металл двери.

Передо мной — разделенная металлическими конструкциями стеклянная полусфера, впереди нее просто ничего нет, пустота, какие-то белые клочья мгновенно проносятся за стеклом. А в самом низу стекла… как будто мы выехали на верхушку холма и замерли там — косая земля, тонкая светлая нитка дороги, бело-сизая вата туманов, зеленые подушки, а выше везде висят небольшие облака.

Потрясенная, я молчала.

Ричард сидел в одном из двух кресел и делал вид, что управляет авто, но никакого авто не было. Он был в обычном легком сером костюме и даже почему-то в панаме: я не дала ему переодеться после вечера, виновато подумала я.

Стеклянный фонарь, внутри которого мы находились, качнулся и пошел вниз, горизонт прыгнул вверх, Ричарда это никак не впечатлило.

— Доброе утро, подружка, — приветствовал он меня. — Не заставляй меня быть невежливым, я не могу встать, так что сядь вон в то кресло — но учти: как только ты касаешься подлокотников, мы начинаем падать. Ха-ха.

— Что… это… такое? — выговорила я, глядя через стекло, позорные слова.

— О, это — это «Юнкере W-ЗЗ». На языке дилетантов — «Бремен». Потрясающая почтовая машина, какое-то чудо, обожаю немцев. Не ломается никогда. Ты не представляешь — я из-за тебя впервые в жизни взлетел ночью! И все было нормально. Понятно, что садиться в черноту я бы не смог, но — все в итоге вышло нормально.

Я села на кончик кресла, аккуратно положив руки на колени. Мне хотелось плакать.

— Ричард, — сказала я безобразно дрожащим голосом, — спасибо тебе.

— О, что за пустяки — если я с удовольствием лично вожу почту, то почему не могу покатать собственного повара Чунга? Я так и знал, что с ним все плохо кончится, уж слишком хорош был его болонский соус к спагетти там, на Мадрас-лейн, в ночь, когда я сманил его к себе из ресторана.

— Он не повар, — сказала я, пытаясь смеяться. — И не Чунг. Его зовут Дай Фэй. Приносящий полет.

— Ну, вот еще, ты начала учить мандаринский диалект? А, кстати, Амалия — ты выполнила свое слово, насчет того, что взлетишь со мной в небеса, а я, помнится, заманивал тебя покататься над крышами нашего с тобой Кембриджа. Так вот, туда мы еще как-нибудь поедем — а пока что как тебе крыши Куала-Лумпура? Смотри, вон там.

Внизу, под крылом «Юнкерса», был игрушечный городок на ладони. Обширное красноватое пятно крыш китайских кварталов. Расщелина двух сливающихся рек. Маленькая башенка и зеленый платочек паданга перед ней, крошечная цепочка коробочек — крыши Селангорского клуба — по ту сторону этого платочка. Вокруг какие-то еще редкие пятна белого и кирпичного цветов, вроде деревушек, но дальше — только бесконечные зеленые холмы под редкими облаками.

Мне в голову пришла мысль: а ведь этот странный и нежный город все-таки можно, наверное, полюбить.

Когда великий детектив завершает очередное дело, ему полагается собрать всех его участников, обязательно включая убийцу, в одной гостиной и начать хвастаться тем, как здорово он раскрыл это самое дело.

Ничего подобного в деле исчезнувших агентов не было — прежде всего потому, что меня никто ни о чем не спрашивал и ничем не интересовался. Ведь это нормально — Амалия де Соза, как всегда, все отлично сделала. Господин Эшенден уехал из Сингапура, показываться в приемной его превосходительства было бы верхом глупости, а с Элистером мы и так все время были вместе, не надо было тащить его в какую-то гостиную.

Собственно, это не он меня, а я спросила его об одной странной детали:

— Элистер, мой дорогой, а вот те странные свечки, которые ты бросал навстречу погоне…

— Обыкновенный гелигнит, Амалия…

— О, значит, обыкновенный? Как хорошо. Но я о другом. Мне показалось… может быть, я просто схожу с ума от своей безудержной сексуальности… но… хотя ты бросал эти штуки так быстро… ведь на них сверху были…

— С твоим умом и сексуальностью все в порядке, ты и вправду это видела. Хороший способ изоляции, чтобы взрывчатка не отсырела. Первый, впрочем, в истории случай использования противозачаточных средств в боевых действиях. Но не надо на меня так смотреть — это вообще не моя работа, это Дебби натянула на них эти штуки. Опыт.

— Дебби?

— Ну, ты же не думаешь, Амалия, что это я запасался гелигнитом на всякий случай еще в Коломбо? Дома у этой парочки были много интересного, кроме денег на революцию, я просто подумал, что хорошо бы кое-что позаимствовать просто на всякий случай, пока полиция не устроила там настоящего обыска. Большую часть взрывчатки они найдут и конфискуют, и тот городок сможет жить спокойно. Кстати, и револьвер был позаимствованным, я его давно заприметил — ты же не думаешь, что Дебби позволила бы мне разгуливать вооруженным? Думаю, она всегда допускала мысль, что все-таки я — полицейская ищейка, как и ты…

— Я? О, да, и не простая, а в шелковых чулках… Так ты просто стащил на всякий случай часть коминтерновского арсенала, укрыв от полиции? Но где же ты его хранил?

— Э… ну, под кроватью, вообще-то…

— Под моей… под нашей кроватью, Элистер?

— Элистер, дорогой, у меня все не выходит из головы — вот эти гелигнитовые штуки, похожие на…

— Ты хочешь, чтобы я покраснел? Сейчас попробую. Но, может быть, лучше покраснеешь ты?

— Да не о том речь. Я сейчас начинаю вспоминать… ты бросаешь эту штуку назад, но почему-то еще и вбок, в джунгли, и возле аэроплана тоже — как-то вбок. Просто из любопытства — скольких людей ты убил во время погони?

— Надеюсь, что ни одного, Амалия. Зачем убивать, если можно только ранить? И зачем ранить, если можно просто убежать? Как я понимаю, нашей задачей было убегать, и очень быстро. Или требовалось в процессе уничтожить как можно больше подданных короны? Я, значит, что-то не учел?

— О Sol da minha vida, как же мы похожи.

Впрочем, еще был разговор с Магдой и Тони.

Представьте, они не ждали меня в Сингапуре, как им было приказано. Они прибыли туда после меня, к ночи, выехав — вопреки боевому приказу, или, точнее, моей настоятельной просьбе — позже на сутки.

— Мадам Амалия, нас задержали непредвиденные обстоятельства, — с удовольствием выговорил Тони, демонстрируя мне свою почти ровную походку. — Китайский мятеж, видите ли.

— Но я же и хотела, чтобы вы… Хватит уже крови…

— Надеюсь, что не слишком расстроили вас. Но там каждый человек, владеющий оружием, был на счету. Как же вы хотели, чтобы мы покинули город в такой момент? Мой милый бурундучок, ты, конечно, не могла оставить своих слушателей в беде, ведь так? С твоим умением нажимать курок?

Госпожа Амалия, вы не поверите, но она всерьез собралась изобразить одну сцену с известной конфетной коробки — «Свобода на баррикадах».

— Тони, дорогой, хватит прикидываться неграмотным, какая еще конфетная коробка? Его зовут Делакруа. И ты это знаешь.

— Я люблю конфеты… Там, над баррикадой, возвышается, изображая отличную мишень, дама во фригийском колпаке, с лягушиным знаменем в руке и с обнаженным бюстом сомнительной свежести. Вы знаете, госпожа Амалия, вместо знамени эта золотоволосая фурия собиралась воздеть саксофон, и уже расстегнула на блузке несколько пуговок… Но войны не случилось, поэтому она триумфально прошествовала до вашего предприятия, где хозяйничает тот португальский подросток, вдохновенно рассказала там всему городу о стойкости полиции и волонтеров ФМС, а потом долго играла в эфире на саксофоне вместе с каким-то индийским скрипачом из «Колизеума». Это было незабываемо! Но скажите мне, а когда вы догадались, что этот ваш повар и был сам великий Дай Фэй?

— Омлет, — сказала я мрачно.

— Омлет — что?

— Помните, Тони, я спросила вас — если человек велик, то он велик во всем? Вы мне начали рассказывать все эти как всегда интересные сведения о китайских генералах, но я думала о другом. Если человек пишет гениальные стихи — может ли он быть еще и гениальным поваром? Это был не просто хороший омлет…

— А, конечно, Тони, ты еще тогда начал рыдать на французском насчет женского белья, а Амалия подхватила — «ом-ме-летт»… Я-то думала, у нее опять, как всегда…

— Видишь ли, в чем дело, — повернулась я к ней. — Китайские повара делают множество омлетов, с луком, с кукурузной мукой, с устрицами. Но максимум, что от них дождешься — это что они разбавляют яйца водой. И никогда — молоком. Да в какой это китайской кухне ты вообще увидишь молоко? Ну, а я, после полутора лет в Сорбонне, как-нибудь уж умею отличать настоящий французский омлет от любого другого. Это не итальянский повар, подумала я. А французский. И тут все стало абсолютно ясно — надо было только понять, как же он оказался незарегистрированным. Это я узнала на вечере клуба «Ротари» только позавчера вечером… Тони, а вы тоже собрались воевать?

— Я отвечу, но сначала — пока не перебили — моя настоятельная просьба: час или два разговора с этим поэтом. Я готов отказаться ради этого от гонорара.

— К Элистеру, полковник. Я даже не знаю, где он этого поэта сейчас прячет. Но я попрошу за вас, и он согласится.

— Благодарю. А что касается войны, мадам Амалия, то я родился военным советником — в интеллектуальном смысле, конечно — и сдохну военным советником. Пока эта замечательная женщина изображала богиню победы, и мужчины готовились носить ее вдоль боевых позиций на руках, я сидел с одним капитаном в арсенале и пытался навязать ему великолепную идею, которая меня осенила на ходу. Берется грузовик, откидывается задний борт, туда укладываются мешков пятнадцать песка, и ставится не один «льюис», а сразу два. Там, помнится, стратегически все дело было в мосте, соединявшем две половинки города. Представьте: подаем грузовик задним ходом на мост, огнем двух пулеметов разносим в пыль все живое на рыночной площади и трех прилегающих улицах на той стороне, волонтеры бегут через мост и занимают все ключевые высокие здания, а пара-тройка профессиональных охотников на тигров прикрывает пулеметчиков от огня с крыш — победа наша! И ведь я уговорил этого капитана, несмотря на саботаж майора, который постоянно врывался и сообщал нам, что во время боевых действий джин строго рационируется… Но боя не случилось.

— Вдруг оказалось, что в китайских кварталах нет никакого бунта и погрома, лавки открыты и никто не может ответить, что тут вообще было? — почти утвердительно сказала я.

— Так, моя дорогая, ты, кажется, знаешь про эту историю больше, чем мы…

— И вот, мадам Амалия, мы трясемся в поезде сюда, в Сингапур, я пессимистично размышляю, что опять никто не воспользовался моими советами о том, как поубивать сотни человек — просто фатальное невезение! А этот зябличек спит у меня на плече всю дорогу без перерыва. Лет десять назад играла бы на саксофоне целую ночь, под грохот канонады, а поутру… Ах, что делает время…

— Что делает время? — сказала Магда, глядя в окно, где сизые тучи поливали темно-серым дождем металлическую морскую воду. — Оно делает бриллианты из графита, если надавить на него посильнее. Или ржавчину из железа.

— Что с тобой, Магда?

— Да так, ничего. Почитала «Стрейтс тайме». Люди замерзали этой зимой, если не доходили до костров. «Армия спасения» стала больше просто армии как таковой. Бывшие банкиры, строители и актеры переселились в ночлежки.

— Где, Магда?

— В Америке, где же еще. Но там живут крепкие ребята, они улыбаются вот такой улыбкой и встречают новый день, и еще один. Сейчас там весна, уже тепло. И, знаешь, я вспоминала… в старом, добром Нью-Йорке есть такое место, где этот косой Бродвей пересекает, кажется, тридцать четвертую улицу — уже забыла. Маленький скверик, трамвайные пути, и там стоит «Мэйси». А это тебе не здешний «Робинсон», «Мэйси» в Нью-Йорке — это целый громадный квартал, а высотой он этажей в восемь.

— И что ты там хотела купить, мой обезьеночек?

— Ничего. Там над входом нависает на железных канатах — здоровенных, толщиной в мою талию — этакая платформа. И на ней можно посадить бэнд человек в шесть. Так вот, я и думала, что если бы можно было усесться там с саксофоном и нашими ребятами — некто Джек с банджо, черный Вуди с барабанами, и еще, наверное, две скрипки и труба. Тони, я играла бы там для этих замечательных, этих непобедимых ребят что-то зверски веселое, типа Old Man's Blues, с утра до ночи, бесплатно, за миску супа. Просто чтобы они знали — Магда здесь, с ними, и все будет нормально.

Дождь над сингапурской гаванью скрыл горизонт с его кораблями и чайками.

— А ведь это можно сделать, Магда, — сказала я. — Я это могу. Ты же знаешь.

— А ты знаешь, что я могу не вернуться?

— Что ж… Но иногда мечты должны сбываться. А иначе зачем мне моя жизнь, если я не могу сделать хоть что-то для людей вокруг меня? Другое дело, что когда мечты сбываются, то не очень понятно, что делать дальше.

— А Тони ты тоже отправишь домой? Тони, что ты будешь делать, если вернешься?

— Я, мой вороненочек? Ну, может быть, Уэст-пойнт, не профессор, так хоть… Кто у них есть, с военным опытом на Дальнем Востоке? Если, конечно, там сейчас хоть кого-то интересует Дальний Восток… Хотя в частой армии мадам Амалии я бы стал через год-другой генералиссимусом, без сомнения…

Магда все так же стояла у окна, глядя на залив.

— А у них здесь дождь идет, — сказала она.

ЭПИЛОГ

Много лет назад, когда я была еще ребенком, а Сингапур — уже гордой столицей, мне казалось, что в названиях его улиц таится волшебство. Произнеси их, одно за другим, на звенящей британской и лениво-чувственной малайской речи — и произойдет чудо.

Улицы Вердена и Соммы, так же как и улица Ватерлоо. Пагода-стрит и Эмпресс плейс, Брас Базах — улица медного базара, Танджон Пагар — который знаменит своим множеством борделей, и Серангун роуд. Последняя — это куда пригоняют скот и заводят в стойла. Здесь пахнет. Никакой романтики. И чуда не происходит.

Ана краю китайских кварталов, рядом с Маркет-стрит — Де Соза стрит. От этого названия — странное чувство холода в голове.

Большой, загадочный и всегда чужой город.

Нас было четверо, стоявших в этот вечер на горбатом мостике над Сингапур-ривер. Магда была в высокой шляпке. Элистер выглядел как настоящий плантатор, с пробковым шлемом на затылке. Тони, с его тростью, был похож на профессора. В целом же — бинокли, панамы, похоронные очки на лбу — мы были группой туристов. Вместе с нами на том же мосту болтали еще две такие же компании. Мы ничем не выделялись, здесь было одно из самых знаменитых мест для щелканья фотокамерами во всем Сингапуре.

Мы стояли, чтобы в последний раз увидеть Дай Фэя, величайшего из поэтов несчастной и далекой страны.

Река изгибалась перед нами, неся в близкое море кофейные воды. Слева был британский берег — сюда, на набережную, выходила задняя часть Муниципального здания, замыкавшего Эспланаду: серые колонны, купола, краешек Мемориального зала и театра Виктории. А дальше виднелись стены «Отеля д'Юроп», где — в отличие от «Раффлза» — белый человек и евразийка могли часами не выбираться из мягчайшей постели. И они не выбирались. Вдобавок ко всему прочему, я получила простую женскую радость Магды — чесание пяток и подошв любимым человеком, сколько угодно, хоть по пять раз в день. Элистеру даже не потребовалось брать для этого уроки у Тони.

Тони и Магда обитали в том же коридоре, но обходились по большей части без нас.

— Ни за что не догадаетесь, как китайцы называют эту набережную. «Восемнадцать домов». Я подсчитал только что — конечно же, их девятнадцать, — со вкусом сказал Тони, смотревший с моста вправо, на противоположную, китайскую сторону реки. Двухэтажные домики плавным изгибом выстроились по ней в ряд, слепленные вместе без каких-либо интервалов.

Мостик, на котором мы стояли, также назывался без затей — Южный мост. Справа от нас уходила в китайскую часть города, с его бананово-лимонными стенами, соответственно, Саут-бридж роуд.

Магда рассеянно молчала, глядя туда же, куда и я — на бег речных вод к близкой, рукой подать, морской гавани.

— А вот теперь, теперь, — сказал Элистер, который все это время, обнимая меня, смотрел совсем в другую сторону — туда, где Сингапур-ривер втекала под выгиб нашего моста, на изломанные ветви джакаранд на холмах по ее берегам. — А, точно. Теперь смотрите, но большая просьба — не подавать никакого вида. Стоим, любуемся закатом, никто не перевешивается через перила, никакого повышенного внимания к проплывающим под мостом лодкам… Чуть скашиваем глаза — вот как раз сюда. Вот она.

Из-под кромки Южного моста под нашими ногами торжественно выплыл сампан, на носу которого сидела не страдающая худобой китайская тетушка, прочно поместившаяся между двумя чемоданами. Самфу в голубенький цветочек, несуразная европейская шляпка, на которой болтались целлулоидные фрукты, плотно сжатые губы. Не было никаких сомнений, что когда тетушка сойдет на берег — или взойдет на корабль — то ходить она будет, переваливаясь, шариком на кривых ножках, в память, наверное, о поколениях забинтованных ног ее предков.

Китайская тетушка торжественно плыла по направлению к порту и пристани. Туда, где готовились отправиться к горизонту корабли.

— Отличная работа, мой молодой друг, — сказал Тони. — Сделать из мужчины женщину — это высокий класс. Грим, подкладные подушки… Теперь я знаю, где вы исчезали эти два дня.

— Да не она, — чуть посмеялся Элистер. — А лодочник. Кто обращает внимание на лодочника? Всем интересно лишь, кого он везет.

Магда захохотала басом.

Сампан медленно ускользал от нас по сизой воде, среди зыбкой дрожи пятен оранжевого вечернего света. Лодочник на корме — лицо его было скрыто соломенной шляпой — не очень умело пошевеливал шестом. Но сампан и без того шел по течению, туда, где река изгибалась сначала чуть вправо, потом влево, потом исчезала под пролетом другого моста. А сразу за ним, знала я, была уже обширная пристань Джонстона под крутой крышей рифленого железа, за ней… за ней начинался другой город, на воде — еще сампаны, рыбацкие лодки, дальше белые океанские лайнеры, а потом просто вода, сколько хватало глаз.

Сампан уже затерялся среди десятков ему подобных, там, где начинали загораться волшебные огни. Воздух еще был светлым, лишь чуть лиловым, но огни — белые и желтые, неподвижные и покачивающиеся — уже начали возникать по всей реке и ее берегам, и там, куда уплывал одинокий лодочник.

Там, где среди слоистых мазков облаков начинал разгораться закатный пожар — от рубинового пламени углей до почти желтого сияния апельсина, а между ними еще и немыслимые оттенки лазоревого с зеленым, и все это — косыми полосами над горизонтом, от металлического моря до темно-синего зенита, с его первыми бледными звездами.

Пожар этот миллиметр за миллиметром тихо опускался за горизонт. Справа, от китайской стороны реки, донесся вкусный рыбный запах.

— Шоу закончено, — сказал Элистер. — Амалия, а что, здесь ведь можно и поесть?

— Нет, позвольте, — сказал Тони, и помахал предостерегающе рукояткой трости. — Теперь мое шоу. Я тоже кое-что тут подготовил. Ручаюсь, вы не забудете его никогда.

Тут он с поклоном предложил руку Магде (она оперлась на нее с голливудским «ах-х») и, почти не прихрамывая, повел ее вправо, вниз с горбатого мостика, в двухэтажные кварталы китайского города.

Я посмотрела на Элистера снизу вверх, он пожал плечами — «а почему и нет» — и мы тронулись за ними вслед.

По Саут-бриджроуд, а потом налево, по зернистому асфальту узких улочек, на который падали косые пятна света из дверных проемов — оказывается, за эти несколько мгновений на Сингапур упала настоящая ночь.

Дальше и дальше в китайские кварталы, до поворота, за которым пахло милым сладким дымом храмовых палочек из сандаловых опилок.

До круглого входа в каменной оштукатуренной стене, в храмовый дворик, где Тони вдруг стал очень серьезным, осмотрелся и широким жестом пригласил нас переступить через храмовый порог, туда, где горели красные глаза масляных ламп, откуда истекали струйки дыма.

Сутулый высокий китаец в серых с черным одеждах повернулся к нам, кивнул Тони и снова заунывно забормотал какие-то строки.

Они сидели перед накрытым красной тканью столом — две фигуры, две большие куклы, до тошноты напоминавшие живых людей. Но нет же, из-под саржевого костюма мужчины выпирала бамбуковая дранка, на дранке чуть криво сидело и красное платье другой фигуры, женской, с коронообразным убором на фальшивых волосах.

Их размалеванные краской китайские лица из папье-маше были неподвижны и странно торжественны. На шее мужской фигуры, пониже бумажного белого воротничка, красовался настоящий черный галстук-бабочка.

Китаец в сером помахал перед раскрашенными носами этой пары пучком дымящихся палочек, потом, шаркая тапочками, пошел окуривать дымом фигуры богов на алтаре, в полумраке.

— Храм Городского Бога, — прошептал нам Тони. — Даосский, конечно. Только здесь можно такое увидеть.

— Боже ты мой, а ведь я знаю, что это такое, — зашептала в ответ Магда. — Но ты же говорил — духи. Что хотя бы один из этой пары должен быть покойником. А это?..

— А это редчайший случай, когда и жених, и невеста на самом деле живы, — прошептал Тони. — Но, мой зайчоночек, кто мы такие, чтобы противиться странным желаниям великого поэта? Он строго-настрого взял с меня слово, что эта свадьба произойдет, как только корабль покинет порт. Не пожалел двухсот долларов нашей дорогой Амалии, которая об этом еще не знает.

Тут Тони покосился на меня и отвесил полупоклон.

— Даосский мастер тоже не возражает, против долларов или свадьбы, — продолжил после паузы Тони, показывая большим пальцем на китайца у алтаря. — И даже говорит, что ничего страшного с этими, настоящими, не будет, наоборот, как я уже говорил, по крайней мере невеста теперь будет жить долго, очень долго и счастливо. Так что — небесный владыка им судья. Это их души соединяются сегодня, вот пусть они там, наверху…

Китаец, возвращаясь к красному столу, с неудовольствием посмотрел на Тони, и тот замолчал. Я рассматривала стол — глиняные блюда с фруктами, два фарфоровых наперстка с рисовым вином, в одном дрожала блестка света и вяло шевелилась полупьяная муха, гоня крошечные волны. Элистер задумчиво смотрел на две недвижные фигуры и рассеянно шарил рукой по нагрудному карману.

Отдаленные гудки клаксона авто, смех и китайская речь донеслись с улицы. Потом стихли. Я смотрела на пачку жертвенных денег, торчавшую из нагрудного кармана пиджака призрачного жениха. Потом перевела взгляд на невесту: в ее лежавших на столе растопыренных пальцах была зажата настоящая бензиновая зажигалка.

Высокий китаец в сером озабоченно похлопал ладонями. Вошли двое служек в таких же одеждах, взяли фигуру жениха под локти, потащили ее, негромко шуршащую бумагой, к выходу Тони, сдавленно шепча что-то, крутил рукой, приглашая нас всех во двор.

А там, у дальней стены, в конусе тусклого желтого света, стоял на неровных колесах большой картонный автомобиль, куда в этот момент усаживали бумажного жениха. Еще рядом был картонный дом в два этажа, какие-то другие предметы. Вот и невесту — платье ее мело асфальт двора — тоже усадили в авто. Сутулый китаец в сером начал раздраженно озираться, что-то бормотать, потом вытащил зажигалку из безвольных пальцев невесты. Чиркнул ею дважды, наклонился над автомобилем, сделал два шага назад, бросил зажигалку на колени двух сидящих фигур.

Веселый огонь побежал по бумаге, ткани и картону, дым плавно вознесся в ночной мрак над головами. Фигуры женщины и поэта начали скручиваться и клониться набок.

Тони и Магда стояли, касаясь друг друга плечами, ее бледные волосы почти доставали торчавшую вперед бородку Тони. Я со вздохом подвинулась назад, прижалась всем телом к изгибу бедра Элистера, ощутив его тепло — а тут он еще и обнял меня двумя руками, скрестив их у меня под грудью. И больше в этот момент мне ничего не было нужно.

Огонь начал слабеть, уступая ночному полумраку, черный пепел беззвучно шевелился на асфальте. Китаец устало повернулся к нам.

— Спасибо вам, Мастер Чэнь, — сказал ему Тони.

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА: КАК ДЕЛАЛАСЬ «АМАЛИЯ И ГЕНЕРАЛИССИМУС»

Магда, может быть, и могла сказать, что время делает бриллианты и ржавчину — но на самом деле эти слова принадлежат другой замечательной женщине, Джоан Баез, за две, по крайней мере, песни которой Америке можно простить многие, очень многие из сделанных этой страной глупостей и гадостей.

Другую замечательную женщину читателям, наверное, и совсем трудно разглядеть, хотя она в этой книге присутствует на каждой странице. Это та, с которой все начиналось — точнее, с одной песни, с неповторимой интонации, которая выдает человека с головой. С нервного и тонкого характера, который так интересно реконструировать по тому, как человек создает музыку (или пишет, или водит машину, или играет в карты). Начиналось все с Амалии Родригеш, королевы фаду из Лиссабона, которая, к сожалению, никогда не бывала на берегах Малаккского пролива.

Эта книга получилась столь непохожей на «Амалию и Белое видение» по очевидным, вроде бы, причинам — хотя бы потому, что люди меняются. Ни одна женщина не может находиться в состоянии трепетной влюбленности всю жизнь (а на этом трепете держалась вся первая книга проекта «Шпион из Калькутты»). И все-таки «другая Амалия», которая — из «Генералиссимуса», появилась во многом из-за того, что я не без изумления узнал множество вещей про Амалию Родригеш — настоящую, и даже, честно говоря, испугался того, к чему случайно прикоснулся.

Если простые слова и звуки так трогают сердца, то за ними всегда стоит какой-то удивительный человек. Амалия Родригеш создала для своих соотечественников целую эпоху, целый мир потому, что была человеком умным и невероятно талантливым, который никогда не брал просто так любые слова и музыку. Это не поэты и музыканты создавали ее, а она создавала их, работая с ними. А какие-то слова или строки принадлежат и ей самой.

«Я никогда не пойму, чьи глаза на самом деле смотрят на меня с той стороны зеркала» — это сказала не Амалия де Соза, а Амалия Родригеш из Лиссабона. И этим задала тональность всей книге. Спасибо ей.

А за очередные уроки португальского — Елене (я знаю ее под фамилией Виксне), которая нашла в Лиссабоне то, чего еще не нашла Амалия де Соза.

Великого поэта Дай Фэя никогда не существовало. Отрывки из стихов, вошедшие в эту книгу, принадлежат нескольким китайским поэтам 20-х и 30-х годов — хотя, признаем, многие строки появились и помимо них. Стихотворение о цветах коричного дерева — это Лю Баньнун, а «какие странные зарницы» — Цзин Кэцзя. Деревья с корнями, которые переплелись под землей, и строки о мостах — из Ай Цина. «С лотосом сладкая каша» принадлежит Чжу Цзыцину. Наконец, стихотворение о девушке, которая несла грусть, как гвоздику, — это знаменитый символист Дай Ваншу, который, как нетрудно догадаться, дал фамилию Дай Фэю. Имя — «полет» — родилось уже как бы само по себе.

До сих пор не знаю, можно ли брать строки реально существовавших авторов и приписывать их фантому. Наверное, нельзя. То есть наверняка нельзя. Но то было на редкость увлекательное занятие.

Все эти строки из одной книги, ждавшей своего часа на моей полке — «Сорок поэтов. Китайская лирика 20–40 годов», вышедшей в Москве в 1978 году (интересно, сколько экземпляров ее сегодня существует на свете — а вдруг всего один?). Собрал их и перевел Л. Е. Черкасский. Сердечное спасибо этому замечательному человеку. Без него те в нашей стране, кто не владеет китайским, вряд ли узнали бы даже о существовании целой плеяды поэтов, которые писали удивительные стихи в удивительное время — среди них не было только Дай Фэя.

Хотя — кто знает? Может быть, теперь он уже… был? Или лучше сказать — «есть»?

Куала-Лумпур, блистательная столица сегодняшней Малайзии, нагромождение хрустальных небоскребов и многоэтажных автострад, мало похож на то, что открылось мне после долгого изучения облика города в 1931 году. В этих поисках помогал мой старый знакомый, один из лучших, если не лучший архитектор Малайзии Джимми Лим и его друзья — группа работников фонда «Наследие» во главе с Элен Кардозу (дама той же, кстати, национальности, что и героиня этой книги). Я бесконечно им благодарен за искренний энтузиазм и терпение.

В домике, где расположен фонд, я провел множество приятных часов, и в результате перенес туда массу происходящих в романе событий. Его адрес сейчас звучит в соответствии с малайской орфографией так: улица Стопор, дом 2. По крайней мере одного из героев «Амалии и генералиссимуса» вы и сейчас, возможно, там обнаружите, где-нибудь на лужайке — это кот сомнительной внешности по имени Картер Безымяу. Хотя если он при ближайшем рассмотрении окажется кошкой, то я не удивлюсь. Общаться со мной он не желал, у меня были мои альбомы и бумаги, у него — другие дела.

В «Колизеуме» нет деревянного балкона-галереи над баром — но, поскольку он очень нужен был Тони… Хотя не удивлюсь, если в 1931 году балкончик был. Оба «Колизеума», кинотеатр и плохо выглядящее кафе с гостиничными номерами наверху, и сегодня стоят на своем месте, только Бату-роуд носит имя Туанку Абдул Рахмана. Старый центр города, включая паданг, башню, клуб, церковь и китайские кварталы, тоже никуда не делся. А вот самое замечательное здание Куала-Лумпура, орудие медленного убийства — «дом Бока», года два назад было снесено (с полного согласия наследников господина Бока), сейчас на его месте строят очередные рвущиеся в небо башни.

Истории о старом Куала-Лумпуре можно найти в нескольких книгах Дж. М. Гуллика. А еще есть воспоминания Дж. Робсона — J. Н. М. Robson, Records and Recollections (1889–1934), reprint 2007, KL. Который, как легко догадаться, и сам переселился в результате в «Амалию и генералиссимуса», с небольшой переменой в имени. Ну и, конечно, полицейским он не был — он владел газетой «Малай мейл». Наконец, существует сборник рассказов и зарисовок Ральфа Моддера — Ralph Modder, The Red Cheong-sam, который еще можно найти на полках книжных магазинов Куала-Лумпура и Сингапура. Там, в частности, содержится масса полезных сведении о жуликах и бандитах 30-х годов, включая г-на Вонга, организатора вполне реального убийства ювелира Картрайта.

Абсолютно реальна и история арестов агентов Коминтерна в Британской Малайе весной 1931 года — другое дело, что основные события происходили все-таки в Сингапуре. Здесь надо упомянуть предоставленную мне российским малаистом, доктором Владимиром Тюриным, редкую книгу Harry Miller, Menace In Malaya, в копии, 50-х годов. И, если хорошенько вспомнить, то это Тюрин подал изначальную идею — написать об этом знаменитом деле агентов Коминтерна.

Профессор Кху Кей Ким из Университета Малайзии, возможно — самый уважаемый в этой стране историк, подарил мне немало своего времени, расставив множество важных точек над «I» по части симпатий той или иной части тогдашнего общества к коммунистам, гоминьдановским националистам и так далее.

Но особо ценной тут неожиданно оказалась биография Мао Цзэдуна из серии «Жизнь замечательных людей», выпущенная недавно профессором Колумбийского университета Александром Панцовым. В ответ на мои расспросы насчет той сложной истории 1931 года он раскрыл свой монументальный труд на нужной странице, и после этого все стало легко. (Из той же книги — незабываемые сцены китайских свадеб и казней, а также много других чрезвычайно ценных, полезных для каждого и занимательных сведений.)

Серж Лефранк, он же — Жозеф Дюкруа, представитель Коминтерна в Южных морях, был взят сингапурским спецотделом полиции через несколько дней после описываемых событий. Это замечательная история, в которой британцы показали себя с самой лучшей стороны, вплоть до того, что легендарный Генри Онрает не отказал себе в удовольствии прокатиться пару раз в лифте с Лефранком (да, да, в Сингапуре лифты в 1931 году были уже не такой экзотикой, как в других — двухэтажных — городах Британской Малайи).

Нгуен Ай Куок («Патриот») был арестован чуть позже. После чего человек с таким именем исчез навсегда. Потому что дальше он назывался совсем по-другому — Хо Ши Мин. Магда, ругавшая его всяческими недобрыми словами на паданге возле Селангорского клуба, об этом, скорее всего, так никогда и не узнала.

Военный обозреватель РИА Новости Илья Крамник снабдил меня ценными сведениями насчет употребления гелигнита и некоторых других орудий убийства. Вячеслав Попов, директор Главной дирекции радиовещания и звукозаписи, с удовольствием поведал о том, как выглядели первые в мире радиостанции (там все было большое, тяжелое и неуклюжее, зато люди на этих штуках работали увлеченные и вообще замечательные). Инженер и предприниматель Владимир Максимов снабдил Ричарда Суна самолетом. Всем спасибо за техническую поддержку.

Сотрудницы Государственного архива Малайзии, по наводке ответственной в этом ведомстве за PR Норсуриати Аванг, не спеша выносили для меня из своих хранилищ подшивки «Малай мейл» за апрель и май 1931 года. Работалось в архиве спокойно и приятно, а сама газета, как любой подлинный документ века (с почти коричневыми толстыми страницами и очень черной краской), и вообще была великолепна.

Посол Российской Федерации в Малайзии Александр Карчава, большой энтузиаст всего проекта «Шпион из Калькутты», оказывал неизменную поддержку и уверял, что рано или поздно по этим книгам будут сняты гениальные фильмы (он вообще любит кино). Спасибо.

Я неизменно благодарен той, без которой, наверное, никогда не было бы замечательной женщины Амалии де Соза — моей жене Ире Чэнь. Вдобавок, вдохновленная примером Эрики Акуниной, она постоянно напоминала мне о моей талантливости и продолжает эту свою деятельность, что, согласитесь, совершенно необходимо.

Некто Анна Чэнь причастна к этой истории в качестве человека, решившего написать дипломную работу о китайской общине в Малайзии и раскопавшего в процессе уникальные материалы о «свадьбах духов» в Сингапуре. Некто Анастасия Чэнь (она же — Ричард Дарк) давала ценные советы по малайской части. Всем — нежные благодарности и много вкусной еды, включая французский омлет по рецепту Дай Фэя.

Истории жизни двух удивительных людей, вдвоем руководивших Китаем два десятилетия, существуют в немалом количестве. Я пользовался прежде всего новыми работами двух американцев, это Jonathan Fenby — Generalissimo Chiang Kai-Shek and the China He Lost, и еще Laura Tyson Li — Madame Chiang Kai-Shek. Хотя были и другие.

Предсказанная господином Эшенденом большая война на Дальнем Востоке началась осенью того же 1931 года — когда японцы объявили Манчжурию своей и двинулись на юг Китая. Это была, по сути, Вторая мировая война, которая стартовала явно не в Европе и не в 1939 году. Да и закончилась она не весной, а в августе 1945 года, с капитуляцией той же Японии.

Чан Кайши, главнокомандующий и лидер Китая, начавший сопротивление оккупантам, решением парламента был провозглашен генералиссимусом через 8 месяцев после описываемых в этой книге событий. Он умер в 1975 году, на 89-м году жизни, в своем последнем убежище — на острове Тайвань.

Женщина, которая клевала сигарету коротким быстрым движением, прожила на нашей земле дольше, гораздо дольше — сто восемь лет. До самой смерти (в 2003 году) ей доставляли на каждый китайский Новый год рисовый пирог с фруктами, сделанный в отеле «Гранд» в Тайбэе. Я пробовал его и говорил с его создателем — поваром из семьи Го, в трех поколениях кормившей генералиссимуса и его жену. Сейчас пирог, как я слышал, можно просто купить. Пока мадам Чан Кайши была жива, этого никак нельзя было сделать, пирог существовал в единственном экземпляре. Его везли из Тайбэя самолетом, и дальше всю дорогу до Манхэттена в Нью-Йорке, где она провела последние десятилетия своей жизни.

Из ее окон были видны деревья Центрального парка.

Мастер Чэнь

Литературно-художественное издание

Мастер Чэнь

ШПИОН ИЗ КАЛЬКУТТЫ. АМАЛИЯ И ГЕНЕРАЛИССИМУС

Ответственный за выпуск В. Кузьмин

Художественный редактор Л. Гладышев

Технический редактор Н. Ремизова

Компьютерная верстка О. Тарвид

Корректор Н. Махалина

Подписано в печать 31.08.09. Формат 84x108 '/32. Бумага газетная. Гарнитура «Ньютон». Печать офсетная. Усл. печ. л. 21,84 + 0,84 нак. Тираж 6000 экз. Изд. № 09-9500. Заказ 6741.

ЗАО «ОЛМА Медиа Групп» 105062, Москва, ул. Макаренко, д. 3, стр. 1 www.olmamedia.ru

Отпечатано с готовых файлов заказчика в ОАО «ИПК „Ульяновский Дом печати“». 432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

УДК 821.162.1 ББК 84(2Рос-Рус)6-4 М 97

Оформление переплета и иллюстрации Сергея Щавелева

Мастер Чэнь

М 97 Шпион из Калькутты. Амалия и генералиссимус: Роман. — М.: ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2009. - 416 с. — (Читай, Россия!)

ISBN 978-5-373-02512-6

УДК 821.162.1 ББК 84 (2Рос-Рус)6-4

АМАЛИЯ И ГЕНЕРАЛИССИМУС

Мастер ЧЭНЬ

ШПИОН ИЗ КАЛЬКУТТЫ

АМАЛИЯ ДЕ СОЗА, ПОЛИЦЕЙСКАЯ СОБАКА

«Что делать, если у вашего слуги малярия?» — этот заголовок на первой полосе «Малай мейл» поверг меня в задумчивость. А ведь и правда — что делать? Отправить за хинином… Стоп, не получается. Кого отправить, если у него малярия? Придется ехать самой. По этому незнакомому городу с его странными изгибающимися улицами, с домами и домиками под громадными деревьями, обросшими бородами лиан… Ах, какой непонятный и тихий город…

Но «Малай мейл» не давала времени на размышления. Она вместе с заголовком ползла ко мне через стол, подталкивала ее пухлая мужская рука с тускло поблескивающим обручальным кольцом. Продвигаясь по поверхности стола, газета иногда издавала глухой звук — в ней, сложенной пополам, было что-то тяжелое и металлическое.

Обольстительно улыбаясь, я протянула руку и прикоснулась кончиками пальцев к ползучей посылке.

— Браунинг, или что-то в этом роде? — небрежно заметила я.

Инспектор Робинс сверкнул на меня темными глазами и повернулся к третьему за нашим столиком.

— Юный Джереми, вы видели когда-нибудь даму, которая определяла бы марку оружия сквозь газету, как бы рентгеновским лучом? И ведь все точно — браунинг. В этой комнате (он обвел взглядом столики, людей разного цвета кожи, барную стойку, широкую лестницу, ведущую наверх) — вполне пригодное оружие. А вот если вам потребуется стрелять на улице вслед убегающему злоумышленнику — ему можно не беспокоиться.

Я не собиралась стрелять на улице вслед убегающему злоумышленнику. Я вообще никогда в жизни не держала в руке револьвера (или это — пистолет?). Знала, что есть кольты, и они тяжелые. Смиты и вессоны — для ковбоев. А маузеры — это вообще уже из серии артиллерии. Что там еще? Так или иначе, дамам полагаются браунинги, они легко входят в сумочку. Сказала это название наугад. И вот вам результат.

Джереми с потным и красным лицом ничего не отвечал. Он вообще был не очень разговорчив, находясь в шоке от того, что с ним произошло в жизни. Прибыл неделю назад служить в такое место, где нечеловечески жарко, на свободе гуляют если не тигры, то уж точно дикие обезьяны… Джереми поэтому и не пытался спорить со своим новым начальником, господином Робинсом. С которым, кстати, вообще не следовало спорить — им лучше восхищаться, как итальянским тенором (черные усики тонкой полоской над губой, выразительные брови, весьма плотная фигура и сияющее благожелательностью лицо).

— Вам повезло на знакомство, Джереми, — продолжал Робинсон. — Повезло, собственно, нам обоим. В этом городе трудно найти леди, чье платье было бы сделано из такого хорошего шелка и такой легкой и умной рукой. Не скажу вам, сколько оно стоит, но — хороший полицейский должен уметь определять это на глаз. Японский шелк, госпожа де Соза? А эти кофейно-кремовые тона к вашим темным волосам — просто чудо. Очаровательная шляпка, вдобавок, но еще более очаровательно лицо. Такой изящной линии носа вы, Джереми, раньше наверняка не встречали. И какие пальцы! Но при этом вы сидите