Алая графиня

Джинн Калогридис

АЛАЯ ГРАФИНЯ

Посвящается Хелен, которая спасла мне жизнь

БЛАГОДАРНОСТИ

Хочу выразить глубочайшую признательность моей лучшей подруге Элен Найт — это благодаря ее невероятной щедрости книга появилась на свет.

Моему редактору Чарльзу Спайсеру — за несравненный профессионализм, доброту, терпение и энтузиазм.

Помощнице редактора Элисон Каплин, работа которой также вызывает неподдельный восторг.

Моим суперагентам — великолепному Расселу Галену и блистательному Дэнни Барору.

Моей подруге Шерри Готтлиб — она выслушивала мое страдальческое нытье по поводу сюжета и всегда помогала мудрым советом.

Мышке и Биллу, чье гостеприимство согревает нашу жизнь.

И самое большое спасибо Джорджу, моему спутнику жизни на протяжении тридцати одного года. Все время, пока создавалась книга, он готовил, занимался уборкой, вел все дела и подбадривал автора — с неизменным оптимизмом. Милый, я люблю тебя до безумия!

ПРОЛОГ

БАШНЯ, КРЕПОСТЬ РАВАЛЬДИНО,

10 ДЕКАБРЯ 1499 ГОДА

Монахи-проповедники утверждают, что конец света случится первого января 1500 года. Господь не в силах больше терпеть преступления грешников, поэтому повергнет многих. Самая знаменитая из нынешних Кассандр — флорентийский монах Савонарола утверждает, что Господу особенно отвратительны бесстыдные прелюбодеяния Папы Александра VI, который поселил в Ватикане свою шестнадцатилетнюю любовницу и всех незаконнорожденных детей.

Пророки твердят, что в этот кошмарный день земля содрогнется и рассыплется в прах, а все грешники с воплями падут на колени. Злодеям не будет пощады. Те из нас, кто не веровал в Господа, будут низвергнуты в озеро огня. Мир погибнет в катаклизме, и вместо него возникнет новое царство.

Через четырнадцать дней наступит Рождество, значит, гнев Господень обрушится на нас уже через три недели, если верить пророчествам. Вопрос лишь в том, доживем ли мы с госпожой Катериной до этого события, чтобы увидеть его собственными глазами.

Сейчас полночь, и за стенами крепости Равальдино стоит тишина. Я лежу на узкой походной койке в чулане при спальне моей госпожи, где нынче вместо головных уборов и платьев Катерины хранятся доспехи и порох. Тут все провоняло войной. Мне ужасно хочется спать, но в последние ночи сон не идет.

Особенно сегодня, когда из спальни моей госпожи доносятся весьма характерные звуки. У меня затекла рука, и, чтобы размять мышцы, я поворачиваюсь на узкой койке. Она очень бугристая и неудобная, я не привыкла спать на ней. Повернувшись, я оказываюсь лицом к бархатной занавеске, отделяющей вход в чулан.

К сожалению, ткань прикрывает его недостаточно плотно. Кусок бархата несколько уже, чем надо, сквозь щель между занавеской и стеной я вижу Катерину, которая сидит в центре широкой кровати, на ночном столике горит лампа. Катерина полностью обнажена, свет заливает ее белое тело теплым сиянием — кажется, будто она погружена в мед. У нее стройное тело, тонкая, несмотря на многочисленные роды, талия. Она повернута ко мне спиной, сидит верхом на опрокинутом навзничь любовнике, как будто яростно пришпоривая его. Плечи, руки, спина Катерины ритмично взмывают и опускаются, густая светлая коса, струящаяся по спине, раскачивается, словно маятник.

Ее нынешний любовник Джованни ди Казале безвольно лежит под нею, стеная от наслаждения и усталости, голова на подушке запрокинулась, длинные худощавые ноги торчат из-под крепких ягодиц моей госпожи. Ему сорок; он всего на четыре года старше ненасытной Катерины, но выглядит лет на двадцать старше своего возраста. Джованни рыжеволосый, лысеющий, с дряблой кожей, напоминающей нездоровой белизной рыбье брюхо. Катерина на миг наклоняется к нему, проводит руками по груди, и его кожа собирается складками у нее под ладонями. Он не воин, а секретарь моей госпожи.

После долгого дня, посвященного военным учениям и смотру артиллерии, графиня Катерина Сфорца, правительница Форли, все еще полна сил и желания. Она убирает руки с веснушчатой груди Джованни и медленно, словно перетирая что-то, вращает бедрами. Джованни ахает и испускает стон нарастающего наслаждения.

От созерцания этой сцены я сама ощущаю слабую, не лишенную приятности волну тепла внизу живота, однако тревога прогоняет прочь всякое вожделение. Поэтому я крепко зажмуриваюсь и поворачиваюсь спиной к занавеске, жалея, что у меня нет сил, чтобы заткнуть пальцами уши.

Заснуть в последние дни и без того нелегко, даже когда ничто не мешает. Неделю назад мы покинули гостеприимный Парадиз. Так Катерина называет свои роскошные апартаменты в центре крепости, из которых открывается потрясающий вид на Апеннины. Неделей раньше она тайно переправила все самое ценное — дорогие платья, украшения, мебель, ковры, а заодно и детей, всех, кроме одного, — в безопасную Флоренцию. Теперь мы обитаем в самой неприступной башне крепости Равальдино, на окраине городка Форли, которым правит Катерина. Она также является графиней Имолы, города покрупнее, примерно в половине дня езды отсюда, который в данный момент осаждает папская армия.

Если Имола падет, нам тоже не выстоять.

В нашей башне имеется несколько окон, но на тусклых коричневых стенах нет ни картин, ни гобеленов, а на полу из грубого камня нет ковров, мебель тоже почти отсутствует. В комнате есть только кровать, одинокий шкаф, ночной столик и стол с тазом для умывания, над которым висит большое, прекрасно отшлифованное зеркало. Катерина приказала захватить его с собой. Госпожа Форли все громче вскрикивает от наслаждения, ее стоны сливаются с завываниями Джованни, который наконец-то благодаря ее стараниям распалился до предела.

Как раз в тот миг, когда Джованни испускает восторженный крик облегчения, а моя госпожа негромко смеется от радости за то, что ей удалось опустошить его, в прочную, окованную железом дверь стучат, причем весьма нетерпеливо. Я мигом скатываюсь с походной постели, накидываю на плечи шаль, лежащую наготове, и отдергиваю бархатную занавеску.

Отводя из вежливости глаза, пока любовники спешно отстраняются друг от друга и натягивают одежду, я быстро подхожу к двери и спрашиваю:

— Кто там?

— Ридольфо Нальди. Я только что прибыл из крепости Имолы, привез послание от моего брата Диониджи.

Дрожь надежды и страха пробирает меня. Я смотрю в глазок, чтобы выяснить, тот ли это человек, за которого себя выдает, и один ли пришел.

Все в порядке, поэтому я киваю через плечо Катерине, а она обращается к любовнику вроде бы вежливо, но властным тоном военачальника:

— Сер[1] Джованни, сейчас же приведите сюда моего сына.

Кивком она велит мне открыть. Я так и делаю. Дверь распахивается наружу, Джованни покидает помещение, Ридольфо входит. Мужчины оказываются рядом, почти вплотную, отчего особенно заметна разница в телосложении и росте. Джованни невысокий и довольно худой, хотя и мягкотелый, с неразвитой мускулатурой. Ридольфо выше его на целую голову и шире раза в три. Он совершенно лысый, на могучей шее толщиной с бедро Катерины заметны складки кожи. Однако громадные ручищи, сжимающие шляпу, дрожат, круглое мясистое лицо обмякло от страха и потрясения. Катерина нетерпеливо машет ему, и он грузно вваливается в комнату. Когда Ридольфо проходит мимо меня, от него веет острым запахом застарелого пота. Синий мундир, который он явно не снимал все последние дни, покрыт пятнами пушечного масла. Когда я затворяю за ним дверь, этот здоровяк не просто кланяется графине, а падает перед ней на колени.

Ридольфо я видела много раз. Как и его брат Диониджи — кастелян крепости Имолы, он вовсе не робкого десятка, однако сейчас в глазах крепкого мужчины отражается панический ужас, и мне кажется, что он в любой миг может разразиться слезами. Мы с госпожой, разумеется, понимаем, что сейчас сообщит Ридольфо, но я не хочу верить, пока не услышу собственными ушами.

— Ваше сиятельство, — обращается он к Катерине, и голос его, слишком тонкий для такого могучего тела, срывается. — Я принес вести от своего брата.

— Это ты уже говорил, — негромко отзывается Катерина, выжидая.

Ридольфо прерывисто вздыхает, после чего потоком выплескивает на нас скорбные новости:

— Горожане, как вы, возможно, догадались, сдались армии герцога Валентино без боя. Мой брат Диониджи смог бы удержать для вас крепость… но пушки Валентино в конце концов пробили брешь в стене. Диониджи сражался храбро и упорно, однако без поддержки он не мог сопротивляться вечно. — Ридольфо склоняет голову и испускает сдавленное рыдание. — Диониджи выказал беспримерную отвагу. Он ранен в голову, ваше сиятельство. Даже когда стало ясно, что поражение неизбежно, Диониджи, несмотря на боль от раны, не сдавался, не желал покинуть свой пост, не слушал угроз и посулов герцога. Он выказал полную преданность вам, готовность погибнуть за свою повелительницу, и Валентино был тронут. Он даровал моему брату трехдневное перемирие, чтобы Диониджи смог послать меня к вам и спросить, пришлете ли вы подкрепление для спасения крепости.

Правительница Форли отворачивается от великана, стоящего на коленях, ее рот подергивается от ярости.

— Скоты, — бормочет она. — Диониджи победил бы, если бы они не расстилались перед Валентино, словно потаскухи!

Она имеет в виду своих вассалов из Имолы, которые так испугались армии Валентино, что сдались раньше, чем он подошел к городу.

— Жители Имолы уже заплатили за это, ваше сиятельство, — говорит Ридольфо. — Армия Валентино разграбила город и изнасиловала всех женщин, даже монашек. Герцог лично отобрал для себя самых хорошеньких, говорят, он каждую ночь спит с новой.

При этих словах гнев Катерины улетучивается. Она собирается с духом, расправляет плечи, лоб ее разглаживается, и вся она так и дышит достоинством и уверенностью. Если бы не растрепанные волосы и мятая рубашка, можно подумать, что она дает прием при дворе.

Однако заговорила Катерина лишь через несколько минут:

— Валентино знает, что мне негде взять подкрепление. Крепость потеряна, хотя в том нет вины сера Диониджи. Он вел себя в высшей степени достойно. Но я должна знать, что собирается сделать с ним герцог.

— Он позволит Диониджи и его воинам выйти из крепости и беспрепятственно добраться до Форли, — поспешно отвечает Ридольфо. — Герцог нисколько не лукавит, ваше сиятельство, иначе он не позволил бы мне приехать к вам. Валентино велел передать… — Голос великана снова срывается. — Он сказал, что теперь настала ваша очередь.

Услышав угрозу герцога, Катерина удивленно приподнимает золотистую бровь, но никак не отвечает на эти слова.

— Возвращайся в Имолу и передай брату нашу глубокую признательность, — велит она Ридольфо. — Скажи, что он с честью освобождается от своих обязанностей, я отпускаю со службы сера Диониджи и его людей.

— Благодарю вас, ваше сиятельство!

Широкое лицо Ридольфо расплывается от радости. Он закрывает глаза ладонями и плачет, затем смотрит на нас. Его глаза и щеки блестят от слез.

— Могу ли я… Мой брат, при всем уважении, хотел бы знать, значит ли это, что вы отпускаете его жену и детей и они могут вернуться к нему?

Катерина издает короткий смешок. Вероятно, она позабыла, что взяла в заложники семью Диониджи, чтобы снискать его беспримерную верность.

— Конечно, разумеется!

Когда Ридольфо от души благодарит ее, Джованни, любовник и секретарь госпожи Форли, входит в комнату вместе со старшим сыном графини, двадцатилетним Оттавиано. Катерина отводит секретаря в сторонку и с озабоченным видом шепотом отдает ему подробные приказания. Когда она умолкает, Джованни кивает и помогает павшему духом Ридольфо подняться с пола. Они выходят за дверь, Катерина обращает свое внимание на сына, а я пытаюсь сделать вид, что меня здесь нет. Катерина, не стесняясь, отсылает меня прочь, когда того требуют обстоятельства. Если сейчас она не отпустила меня, значит, хочет, чтобы я осталась. Поэтому с почтительного расстояния слушаю драматическую беседу матери с сыном.

Оттавиано не из тех молодых людей, которые вызывают симпатию. Если его мать неутомима и полна амбиций, то он ленив и инертен. Там, где она сражается, он только ноет. Сын не унаследовал от Катерины ни ее привлекательной внешности, ни острого ума, ни талантов. Хотя она уже не один месяц ежедневно заставляет его заниматься военными делами и упражняться, щеки и тело юноши никак не лишатся детской пухлости, вот и теперь под шерстяной ночной рубашкой явственно выпирает живот. У парня широкий нос и толстые губы, лицо круглое, а сам он — воплощенная апатия. Каштановые волосы Оттавиано подстрижены как у пажа. Они спускаются на три пальца ниже подбородка, ровная челка доходит до самых бровей. Даже сейчас, когда его не просто так привели среди ночи в комнату матери, он трет глаза и недовольно дуется из-за того, что его разбудили. Хотя ему уже двадцать и скоро он станет правителем Имолы и Форли, его не слишком интересует, как надо править, — подобные дела Оттавиано предоставляет матери.

Катерина останавливается перед ним и кладет руки ему на плечи. Он всего на полголовы выше ее, зато гораздо шире.

— Сынок, — произносит она быстро, без всякого пафоса. — Крепость в Имоле пала. Сер Джованни пошел за одним человеком, который проводит тебя до Флоренции. Тянуть больше нельзя. Твои вещи и лошадь будут стоять у западных ворот. Сейчас же одевайся и ступай туда.

— Имола пала? — Глаза Оттавиано широко раскрываются, он кажется искренне изумленным, как будто ожидал услышать совсем иную новость, несмотря на то что его вытащили из постели среди ночи. — Мама, ты точно это знаешь? — Парень переводит взгляд на меня, словно желая услышать другое мнение, и я опускаю глаза.

— Да, — твердо отвечает моя госпожа. — Мы уже неоднократно говорили об этом. Теперь настало время действовать. — Она поднимается на цыпочки и целует сына в лоб. — Ступай. Увидимся здесь, в этой крепости, совсем скоро, когда Валентино будет разгромлен.

Оттавиано колеблется и спрашивает:

— Но… ты уверена, что тебе не грозит опасность?

Катерина смеется над этим вопросом и легонько подталкивает его к двери.

— Глупый мальчишка! Поторапливайся! А то остальным придется тебя ждать.

Оттавиано в последний раз с тоской смотрит на нее. По-видимому, ему впервые приходит в голову мысль, что он должен бы остаться с матерью, чтобы вместе с ней противостоять французской и папской армиям. Но Катерина снова подталкивает его, на этот раз с раздражением. Он медленно, торжественно целует мать в губы, затем разворачивается и идет прочь из комнаты.

— Я пошлю за тобой, как только опасность минует, — жизнерадостно говорит ему вслед Катерина.

Когда дверь за ним закрывается, ее наигранная бодрость испаряется. Она подходит к кровати, резко, тяжело опускается на край, закрывает руками глаза, и рот ее внезапно кривится. Я подхожу, встаю рядом и осторожно опускаю руку ей на плечо.

— Ничего страшного, — произносит Катерина, не убирая от лица ладоней, но я слышу слезы в ее голосе.

Мы надолго застываем в такой позе, затем она опускает руку, похлопывает по матрасу рядом с собой и говорит:

— Джованни сегодня уже не вернется. Спи здесь, со мной.

Я выполняю приказ и ложусь рядом с нею. Катерина еще долго не тушит лампы у постели, размышляет, пристально глядя в потолок. Я закрываю глаза и стараюсь заснуть. Проходит час, возможно и два, прежде чем Катерина гасит свет. По ее дыханию я понимаю, что она не спит. Я тоже. Мы так и лежим до рассвета, погруженные в мысли об угрозе, нависшей над нами.

Новость о падении Имолы быстро распространяется по городу Форли — громадная армия Валентино всего в двух днях пути от него. На следующий день, уже к вечеру, двое городских старейшин являются в крепость Равальдино, где нашла пристанище графиня Форли.

К сожалению, я не могу присутствовать при этой встрече, чтобы служить госпоже обычным талисманом удачи. За полчаса до того Катерина решила побаловать себя горячей ванной, и я сижу после нее во все еще теплой воде, когда старейшины приходят и требуют аудиенции у моей госпожи. Она предлагает мне остаться в ванне, хотя я подозреваю, что появление горожан не сулит ничего хорошего. Поэтому я моюсь со всей поспешностью и с трудом натягиваю рубашку и платье на еще влажную кожу.

Беседа между Катериной и старейшинами длится всего несколько минут. Когда я поспешно выбегаю из новых покоев графини и несусь вверх по винтовой лестнице в Парадиз — чудесные апартаменты, устроенные еще в мирное время, где она принимает всех визитеров, старейшины, сер Людовико и сер Никколо, уже спускаются вниз. За ними следует личный охранник графини, сопровождающий гостей к выходу из лабиринта, какой являет собой крепость Равальдино.

Гости кивают мне довольно вежливо и дружелюбно, хотя выглядят озабоченными. Кто на их месте не тревожился бы, когда армия Валентино почти у дверей? Я киваю в ответ и сторонюсь, давая им дорогу. Приятно видеть, что внешне они совершенно не проявляют своих чувств. По-видимому, никакой ссоры с графиней не произошло, может быть, они приходили, чтобы обещать ей свою поддержку.

Обрадовавшись, я подхватываю юбки и взлетаю по лестнице в почти голую приемную. Катерина уже поднялась с кресла, за спинкой которого возвышается второй невозмутимый телохранитель. Сама же госпожа графиня стоит на цыпочках у окна и, вытягивая шею, наблюдает, как сер Никколо и сер Людовико пересекают вымощенный камнем двор, чтобы выйти из крепости.

Когда я вхожу и останавливаюсь для реверанса, она оборачивается через плечо, бросает на меня взгляд, и мне сейчас же становится ясно, что все потеряно.

— Какая скотина! — выпаливает Катерина. — Шлюхино отродье!

Губы у нее дрожат, она скрипит зубами, широко раскрывая от гнева голубые глаза. Я не двигаюсь, застыв в реверансе.

Она отворачивается к окну и продолжает свою тираду:

— Луффо Нумаи!

Нумаи — самый богатый житель Форли. Он несколько лет является главой городского совета и считает, что имеет право выступать от лица всех горожан.

— Вот кто предатель! Он всех убедил, что стоит им выступить на моей стороне — и они обречены, армия Валентино уничтожит их, поэтому безопаснее будет сдаться! — Катерина разражается диким смехом. — Скоро они узнают, что случается с теми, кто доверяет герцогу Валентино!

Я поднимаю голову и шепотом спрашиваю:

— А жители Форли?

— Они не встанут на мою защиту, — говорит она, все еще не отводя взгляда от окна.

От горьких слов стекло запотевает, и Катерина сердито трет его, чтобы видеть двор.

— Обитатели Форли отправляют к Валентино гонца, чтобы сообщить ему об этом. Если верить старейшинам, которые то и дело рассыпались в извинениях, Луффо Нумаи трудился без устали, убеждая горожан, что единственная надежда на спасение в том, чтобы сдаться. Многие жители были на моей стороне, хотели драться за меня, но Нумаи стращал их, пока они не поддались. — Она приникает к окну, явно заметив что-то внизу. — Ха! Вон они идут!

Катерина разворачивается ко мне так, что юбки закручиваются вокруг ног, слова льются таким стремительным потоком, что я едва поспеваю за ее мыслью.

— Я, конечно же, была вежлива, даже любезна с Никколо и Людовико. Я сказала им, что после падения Имолы не могу надеяться на выступление граждан Форли на моей стороне. Хотя они сделали бы это, если бы не Нумаи. Как думаешь, сколько ему пообещал Валентино? Губернаторскую должность он сулил наверняка, ведь сам герцог не сможет править несколькими городами.

Она порывисто подходит к креслу, набрасывает на плечи плащ, покидает комнату и шагает вниз по тем же ступенькам, которые только что преодолели Никколо с Людовико. Поскольку на ходу Катерина продолжает обращаться ко мне, я тоже спускаюсь, стараясь не отставать и задыхаясь от бега.

— Нумаи воображает, будто сможет присвоить мои земли, отнять их у моих сыновей, но он за это заплатит, — мрачно произносит она. — Я увижу, как этот негодяй ответит за свои дела!

Я спускаюсь вслед за Катериной на второй ярус крепости, где в толстых каменных стенах прорезаны глубокие галереи для пушек.

Катерина ведет меня к крайней из них и приказывает ближайшему солдату:

— Приведи пушкарей!

Тот кидается выполнять приказ, а Катерина проходит вдоль длинного медного ствола, задранного к небу под углом в сорок пять градусов.

Моей госпоже нет нужды искать черпак на длинной ручке и деревянный ящик с порохом. Она прекрасно знает, где находится то и другое. Катерина привычным ловким движением набирает полный черпак серного порошка и засыпает его в длинное дуло пушки. По ее приказу я приношу пук соломы из стога, возвышающегося рядом с пороховым ящиком, и длинный деревянный шомпол.

Пока я засовываю в дуло солому и проталкиваю ее шомполом, Катерина успевает принести ядро из большой пирамиды. Она покачивается под тяжестью каменного шара, тащит его, согнувшись, держа обеими руками, прижимая к животу, но не сдается. Когда графиня приближается к пушечному стволу, я тоже подхватываю ядро. Вдвоем нам удается поднять его повыше, чтобы закатить в дуло.

В этот момент наконец-то появляются шесть артиллеристов и приступают к своим обязанностям.

— Целься по дворцу Нумаи, — приказывает Катерина, прекрасно зная, что с такого расстояния, да еще и в сумерках, попасть будет почти невозможно.

Но она все равно с воодушевлением наблюдает, как один пушкарь с помощью отвеса находит перпендикуляр, затем отмеривает угол квадрантом и немного разворачивает ствол. Когда в казенной части пушки наконец-то откидывается крышка и к ней подносится фитильный пальник с горящим огоньком, Катерина хлопает в ладоши в мрачном предвкушении.

— Вот тебе, Луффо Нумаи! — выкрикивает она за миг до того, как командир артиллерийского расчета машет нам, чтобы мы отошли, и приказывает:

— Огонь!

Я вздрагиваю и зажимаю уши руками.

В тот же миг мне кажется, будто я вдруг попала в гадальную карту, которая называется Башня. Уши болят от рева пушки, толстые стены крепости, надежная опора для ног, содрогаются. Мысленно я вижу, как падаю на землю вместе с обломками камня, несусь навстречу судьбе, к концу всего, что мне знакомо.

По приказу Катерины пушка стреляет снова и снова.

Нам с правительницей Форли уже дважды выпадала эта Башня, однако оба раза мы выживали. Но вот третий раз наверняка станет последним.

В оглушительном пении пушки мне чудится не только наш конец, но и начало. Я мысленно обращаюсь к далекому прошлому…

ЧАСТЬ I

МИЛАН

ДЕКАБРЬ 1476 — АПРЕЛЬ 1477 ГОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

На вечерней заре до нас донеслись женские крики, неистовые и пронзительные. Мы не услышали бы их, если бы за пару минут до этого не начался пожар и певцы не замолкли. Это случилось за восемь дней до Рождества, в тот миг я стояла на лоджии, вдыхая острый морозный воздух через окно, распахнутое расторопной горничной.

Еще чуть ранее я сидела у потрескивающего камина в покоях герцогини, где одна из ее камеристок поджаривала на пекарской лопатке кедровые орехи — угощение для наследника герцога, семилетнего Джана Галеаццо Сфорца, который со скукой смотрел в огонь, пока нянька расчесывала его золотистые кудри, падающие на хрупкие плечи. Рядом с ним сидел его шестилетний брат Эрмес — толстый, малоподвижный и туго соображающий ребенок с настоящей копной тускло-рыжих волос. Слева от братьев расположилась их мать, герцогиня Бона Савойская, с девственно-белой вуалью на голове, скрывавшей уложенные на затылке косы. Герцогиня поджимала губы и щурилась, глядя на иглу и отрез шелка, который она держала пухлыми пальцами. Ей исполнилось двадцать семь, и она была настоящей матроной. Господь наградил ее грузным телом, крепкими руками и ногами и короткой толстой шеей, из-за которой казалось, будто круглая голова лежит прямо на плечах. Черты лица этой женщины не были лишены приятности: небольшой нос, нежная чистая кожа, мелкие, безупречно ровные зубы, — но лоб у нее оказался слишком низким, с густыми, сведенными к переносице бровями. В профиль лицо казалось почти плоским, глаза были широко расставлены, а маленький подбородок тонул в складках жира, приобретенных в основном после рождения первенца. Зато, по моему разумению, при дворе герцога Галеаццо не было человека добрее, чем его супруга.

Слева от Боны сидели две незаконнорожденные дочери герцога, результат его греховной связи с женой одного из придворных. Старшая, тринадцатилетняя Катерина, являла собой образчик телесного совершенства: стройная фигура, обещающая со временем приобрести приятную округлость, чистая кожа, прямой, прекрасной формы нос, только губы немного тонкие. Но Катерина была не просто хорошенькой, а по-настоящему прекрасной благодаря густым, длинным золотистым кудрям, которые так и сверкали на солнце, и глазам, таким синим, что многие, впервые увидев герцогскую дочку, невольно ахали от изумления. Впечатление еще больше усиливалось из-за той уверенности, которая читалась в ее взгляде. Однако сегодня взор Катерины туманился, потому что рукоделье выводило ее из себя и она ненавидела сидеть сиднем. Девчонка часто отвлекалась от вышивания, чтобы поглядеть на огонь или досадливо вздохнуть. Если бы на дворе стояло лето, она обязательно сбежала бы с урока герцогини, отправилась бы с отцом на охоту, поехала бы кататься верхом вместе с братьями или затеяла бы с ними игру в догонялки в просторном дворе. Неважно, что подобные развлечения совершенно не пристали уже помолвленной юной даме, которая через три года выйдет замуж. Гнева герцогини Катерина не боялась, и не только потому, что Бона почти никогда не сердилась, но и потому, что отец обожал дочку и редко позволял наказывать ее.

Такого нельзя было сказать о девятилетней сестре Катерины, Кьяре, худенькой серой мышке с выпуклыми карими глазами и узким, остреньким личиком. Если Катерина постоянно удостаивалась благосклонного внимания отца, то Кьяре — глуповатой послушной девочке — доставалась только его брань. Кьяра редко смотрела в глаза другим и старалась держаться поближе к Боне. Сердце этой дамы было настолько щедро, что она одинаково любила всех детей герцога. К собственному сыну Джану Галеаццо, который в один прекрасный день должен был стать правителем Милана и всех земель матери, Бона относилась с той же нежностью и добротой, что и к Катерине с Кьярой — живому доказательству неверности супруга. Она так же любила и двух его незаконнорожденных сыновей, теперь уже взрослых мужчин, которые жили в Милане и изучали военное дело в доме приемного отца. Бона хотела, чтобы все мы, дети, называли ее мамой, но так к ней обращалась только Кьяра. Катерина именовала Бону мадонной, госпожой, я же обращалась к ней «ваша светлость».

Герцогиня была добра даже ко мне, подкидышу сомнительного происхождения. Она во всеуслышание заявляла, что я незаконнорожденная дочь одной ее опальной кузины из Савойи, следовательно, состою в родстве с королем Франции. У меня же сохранились весьма расплывчатые воспоминания о красавице с волосами цвета воронова крыла, со стертыми за давностью лет чертами лица, которая что-то нежно приговаривала надо мной по-французски, — это, скорее всего, и была моя мать. Еще в памяти сохранились добрые монашки, заботившиеся обо мне, когда темноволосая женщина куда-то исчезла. Но каждый раз, когда я пыталась надавить на Бону и, оставаясь с ней наедине, разузнать какие-нибудь подробности о своих родственниках, она отказывалась отвечать, уверяя, что мне лучше оставаться в неведении. Герцогиня относилась ко мне как к дочери, пусть и самой никчемной, обреченной до конца своих дней играть при ней роль придворной дамы. Я была благодарна ей, но сильно стыдилась своего происхождения и воображала самое худшее.

Альмадея, «душа Господня», — так назвала меня Бона. В итоге все стали звать меня просто Деей, но госпожа следила за тем, чтобы я никогда не забывала о своей бессмертной душе. Она была женщина набожная, приверженная постам и молитвам, и всех детей старалась воспитать добрыми христианами. Увы, Катерина нисколько не интересовалась нематериальным миром, Джан Галеаццо был обречен судьбой на светскую жизнь, Кьяра слишком туго соображала, поэтому только я одна прилежно внимала ее горячим религиозным наставлениям.

Герцог, превозносивший до небес Катерину и проклинавший несчастную Кьяру, редко заговаривал со мной или обо мне. Я числилась исключительно в свите Боны, хотя постоянно попадалась на глаза хозяину дома. Я была всего на четыре года старше его обожаемой златовласой, синеглазой дочери и часто оставалась при ней дуэньей, а герцог регулярно навещал Катерину. В такие моменты его взор был полностью сосредоточен на дочери; если он отвлекался на миг и замечал меня, то тут же отводил глаза.

Итак, за восемь дней до Рождества Христова в замке Павия — любимой загородной резиденции герцога — царило оживление. На лицах всех слуг была написана озабоченность и решимость, придворные испытывали нетерпеливое предвкушение. Через два дня весь двор, процессия из семисот человек, двинется в город Милан, в величественный замок Порта-Джиова. Накануне Рождества герцог обратится там с речью к народу, попросит прощения за обиды, раздаст милостыню, а на закате солнца торжественно зажжет в просторном пиршественном зале ciocco — громадное святочное полено — для своих подданных и слуг. Огонь будут заботливо поддерживать всю ночь. Герцог так и не утратил детской любви к рождественским праздникам, поэтому в узком семейном кругу он повторит ежегодную церемонию зажжения ciocco, за которой последует веселый пир.

Сегодня днем, в ожидании традиционного паломничества и празднеств, герцог прислал в покои супруги квартет исполнителей рождественских гимнов, певцов из собственного хора, который славился на всю Европу. Герцог не слишком интересовался изящными искусствами, предоставляя развлекаться книжками и картинами своим наследникам, но вот к музыке питал настоящую страсть и с особым тщанием выискивал в разных странах самых талантливых певцов и композиторов.

Джан Галеаццо, Эрмес, герцогиня Бона, Катерина и я сидели лицом к камину, слева от которого была открытая дверь. В ее проеме расположился квартет христославов: двое взрослых мужчин и двое мальчиков, выбранных герцогом не только за хорошие голоса, но и за стройные фигуры; их изумительные голоса сливались в песнопении. У нас за спиной две горничные Боны суетились, укладывая ее рождественские наряды в большие сундуки. Эрмес сидел на полу у ног старшего брата и дремал, тогда как Джан Галеаццо стоически переносил прикосновения гребня, глядя в огонь и слушая пение. Герцогиня надеялась, что в мальчиках разовьется такая же любовь к музыке, как и у их отца. Бона с Кьярой занимались вышиванием, а внимание Катерины было сосредоточено на деревянном шарике, игрушке младших сводных братьев, который как раз оказался у нее под ногами. Она незаметно подтолкнула его носком туфли, он немного прокатился и легонько ударил по носу дремлющую борзую, которая свернулась у ног Боны. Собака — трехлапая калека, которую Бона приютила так же, как и меня, открыла один глаз, но тут же снова погрузилась в сон.

Комната герцогини была очень большой, с широким арочным окном, высокими сводами, стенами, обшитыми панелями из темного дерева с красивой резьбой. В отличие от покоев герцога, апартаменты Боны состояли из одной этой комнаты. Место перед камином считалось гостиной, гардеробная отделялась от посторонних взглядов несколькими шкафами, на возвышении стояла кровать красного дерева с задернутым вышитым пологом. Рядом с ней помещались три узкие койки, на одной из которых спала я, когда мой муж уезжал по делам. Комната Боны была похожа на все остальные помещения замка, представлявшего собой двухэтажную квадратную постройку, достаточно просторную, чтобы внутри с комфортом разместилось пятьсот человек. На всех четырех углах замка поднимались высокие башни, покои в которых предназначались для его владельцев. В верхнем этаже северо-восточной башни располагались комнаты герцога, в северо-западной — его наследника, юго-восточная и юго-западная были отведены под канцелярию и библиотеку. В цокольном этаже находился ковчег с мощами и тюрьма. За исключением покоев герцога, все комнаты выходили в длинную общую галерею, нависавшую над широким внутренним двором. Лоджия первого этажа, где жили слуги и незнатные гости, размещались скотобойня, тюрьма, купальня, прачечная и сокровищница, была открыта всем ветрам. Точно такая же имелась и на втором. Для удобства герцога и его домочадцев ее сделали закрытой. В ней имелись окна, через которые проникал солнечный свет, а на окнах — ставни для защиты от зимних ветров.

В детстве я часто бегала по этим галереям, казавшимся бесконечными, едва не наталкиваясь на бесчисленных слуг. Однажды я вознамерилась сосчитать все комнаты на обоих этажах. Их оказалось восемьдесят три, считая вместе с saletti — маленькими залами, примыкавшими к домовой церкви: Кроличьим, Девичьим и Розовым. Последние два получили свои названия за рисунки на обоях. Мне больше всего нравилась зеркальная комната на первом этаже, со сверкающим мозаичным полом и потолком, выложенным разноцветным стеклом.

Камин в покоях Боны располагался в центре стены, за которой находились комнаты сына. Получалось, что мы сидели довольно далеко и от окна, и от двери, через которую то и дело входили слуги, занятные погрузкой дорожных сундуков.

Я оказалась ближе всех к двери, пригрелась в тепле камина и просто слушала пение. У одного мальчика был такой невыразимо прекрасный голос, что, когда он пел соло, Бона откладывала вышивание и зажмуривалась от наслаждения.

Я тоже закрыла было глаза, но тут же снова открыла их, потому что горло неожиданно сжалось и едва не хлынули слезы. Уже в третий раз за последний час я отложила работу, как можно незаметнее отошла от остальных, быстро шагнула из тепла камина в прохладную тень оконной арки и выглянула на улицу.

Слева, за тяжелыми тучами, грозящими снегопадом, догорало бледное солнце. Прямо передо мной лежал сад, сейчас пустой, если не считать пятен вечнозеленых растений. Впереди, на севере, расстилалась Ломбардская равнина, хотя вид на нее почти полностью заслоняли голые скелеты деревьев ближайшего парка, где обычно охотился герцог. За равниной, в дне пути отсюда, поднимаются Альпы, на востоке находится королевство Савойя, откуда родом наша Бона.

Мой Маттео должен был приехать не с севера, но я не имела права надолго отлучаться от герцогини, поэтому даже не мечтала о том, чтобы пробежать по бесконечной лоджии до библиотеки, подняться оттуда на юго-западную башню и смотреть в сторону Рима.

Маттео да Прато служил у герцога писцом, иногда исполнял обязанности курьера или младшего посла. Его мать умерла, производя мальчика на свет, отец погиб вскоре после нее. Маттео, как и меня, приютило и воспитало богатое семейство. Старший секретарь герцога Чикко Симонетта обратил внимание на юношу, страстью которого было расшифровывать коды и придумывать новые, не поддающиеся разгадке. Я впервые увидела Маттео семь лет назад, когда мне было десять, а ему — семнадцать и он только что приехал в Милан в качестве помощника Чикко. Я и не мечтала, что мы с Маттео когда-нибудь поженимся.

Я вообще не думала, что выйду замуж.

Бона, сидевшая у камина, заметила мое отсутствие.

Когда певцы сделали паузу между гимнами, она негромко сказала:

— Дея, сегодня он точно не приедет. Я уже сто раз тебе говорила, что зимой в пути часто бывают задержки. Не терзай себя, они наверняка уже нашли ночлег и сейчас так же, как мы, сидят перед теплым очагом. — Герцогиня помолчала. — Кстати, пора уже закрывать ставни. Холодает.

Бона ни словом не обмолвилась о том, что в этом году стоит необычайно холодная зима, какой никто не мог припомнить.

— Разумеется, ваша светлость, — ответила я.

В этот миг порыв ветра разметал облака. У меня на глазах они соткались в призрачный образ, силуэт человека, свисающего с темнеющего небосвода, как будто Господь держал его за ногу. Другая нога человека согнута в колене, отчего получалась перевернутая четверка.

«Повешенный», так называл эту фигуру Маттео.

Я закрыла тяжелые створки с перекладинами, заперла их на засов и помешкала немного, смахивая слезинку. Когда я подняла глаза на Бону, на моем лице сняла наигранная улыбка.

Разум наперекор этим тучам твердил, что мне не о чем беспокоиться. Маттео — опытный путешественник, он сопровождает из Рима в Милан не простых гостей, а папских легатов, людей слишком ценных, чтобы они пустились в путь в скверную погоду. Маттео прекрасно вооружен на случай нападения бандитов, а папские послы ездят в сопровождении слуг и телохранителей. Однако тревога не покидала меня. Этим утром я проснулась в настоящей панике, потому что мне приснился обоюдоострый меч, нацеленный острием вниз. С клинка на мерзлую землю капала кровь, чужой голос равнодушно шептал в ухо: «Маттео погиб».

Перед утренней службой я поставила за Маттео вторую свечу, чтобы Господь обязательно услышал мои молитвы. Бона вошла в часовню и заметила это.

Когда я опустилась на колени рядом с нею, она успокаивающе похлопала меня по руке и тихо проговорила:

— Господь все слышит. Я тоже буду молиться.

От ее доброты слезы снова навернулись мне на глаза, однако тревога не покинула меня. Перед мысленным взором стоял Маттео, висящий вверх ногами, бледный и бесчувственный.

После утренней мессы я поспешно приступила к работе, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, присматривала за горничными, пока они укладывали вещи герцогини и детей, готовя сундуки к отправке в Милан.

В полдень я заметила, что снеговые тучи сгущаются, однако упрямо твердила себе, что Маттео, самый умный из всех знакомых мне мужчин, тоже увидел это и поскакал еще быстрее. Небо становилось все угрюмее, как и мое настроение, и на закате будущее рисовалось в совсем уже мрачных тонах. Закрывая ставни в комнате Боны, я снова с трудом сдерживала слезы.

Затем я с рвением взялась за вышивание, с каждым новым стежком повторяя беззвучную молитву: «Господи, защити моего мужа!» Конечно же, Господь услышит. Маттео достоин защиты как никто другой. Если до ушей Всевышнего и доходят чьи-то молитвы, то прежде всего Боны.

Стежки получались у меня длинными и беспорядочными. Придется распороть их и сделать заново, но уже не сегодня, потому что смеркается и скоро Бона велит нам отложить вышивание. Мужской квартет снова запел, на этот раз жизнерадостную народную песню, от которой герцогиня заулыбалась, а Катерина принялась отстукивать ритм ногой.

Я не сводила глаз с полосы белого шелка у себя на коленях, поэтому не увидела, с чего все началось. Когда я подняла голову, пекарская лопатка Франчески с грохотом упала на каменный пол рядом с камином, а кедровые орехи высыпались в огонь. Франческа с ужасом поглядела на ковер, затем всплеснула руками, и от этого жеста шаль сползла с плеч камеристки. Ее конец угодил в камин и занялся, Франческа же, не подозревая об этом, продолжала взирать на кусок раскаленного докрасна кирпича, выпавший на ковер прямо к ногам герцогского наследника.

В следующий миг Франческа пронзительно закричала, ей вторили Бона и нянька, которая выронила гребень и сейчас же подхватила своего питомца, Джана Галеаццо, на руки, опрокинув его стул. Эрмес с криками рванулся к матери. Квартет певцов — самые высокооплачиваемые таланты Европы, безоговорочно преданные семье герцога, пока исправно получают свое жалованье, — быстренько ретировался за дверь.

Пока множились крики и сгущались клубы дыма, я поднялась, намереваясь затоптать пламя, чтобы не разгорелся настоящий пожар, и шагнула к Франческе. Но путь мне преградила Катерина, уже успевшая вскочить на ноги. Взгляд широко раскрытых синих глаз был пуст, в этот миг девочка походила на животное, обезумевшее от страха. Когда я попыталась пройти мимо нее, она вцепилась мне в плечи и оттолкнула с такой силой, что я потеряла равновесие и едва не упала на спину. Катерина пронеслась мимо меня к двери и выскочила на лоджию, трехлапая борзая следовала за ней по пятам.

Бона подняла со стула Кьяру, окаменевшую, обливавшуюся слезами от испуга, и принялась подталкивать к выходу вместе с Джаном Галеаццо и Эрмесом. Теперь, когда все ее подопечные были в безопасности, герцогиня тоже пошла к двери, а я наконец-то смогла помочь Франческе затоптать тлеющую шаль, которая лежала на ковре бесформенной кучей, распространяя по всей комнате вонь горелой шерсти.

Горничная, которая укладывала платья герцогини, подскочила к нам с кочергой в руке и забросила отвалившийся кусок кирпича обратно в камин. Именно этот обломок стал причиной всех бед, когда выпал из кладки и ударил по лопатке Франчески. Вторая горничная подхватила таз для умывания и вылила его содержимое на шаль и дымящийся ковер.

К этому моменту орехи окончательно сгорели и принялись издавать невыносимую вонь. Франческа, задыхаясь, бросилась к окну, недавно закрытому мною, и распахнула его, впуская в комнату свежий альпийский воздух, а вместе с ним — колокольный звон, доносившийся из монастыря Чертоза.

Я вышла вслед за остальными на лоджию, где уже были открыты все окна, выходившие во внутренний двор. Нянька повела Джана Галеаццо, его брата и Кьяру, все еще всхлипывавшую, к соседней двери, в покои наследника, расположенные в северо-западной башне. Певцы исчезли бесследно. Несколько перепуганных слуг выскочили на шум из комнат Джана Галеаццо, однако, увидев, что опасность миновала, сразу же вернулись обратно в башню.

Бона осталась у окна лоджии. Она желала убедиться, что я не пострадала при пожаре; когда же увидела меня сгибающейся пополам от кашля, принялась хлопотать надо мной и подвела прямо к распахнутому окну. Я подставила лицо пронзительно-морозному воздуху и глубоко задышала. Когда кашель наконец-то утих, я утерла выступившие слезы и отодвинулась от окна, чтобы взглянуть на герцогиню.

Она нисколько не пострадала, но теперь перед ней встала новая угроза. Я проследила за взглядом Боны и увидела в дальнем конце вытянутой лоджии Катерину, которая остановилась в коридоре, разделявшем покои герцога и его супруги.

Катерина неподвижно застыла в желтом свете факела, закрепленного на стене, неестественно притихла, склонила голову к плечу и стояла спиной к нам. Сейчас она напоминала кошку, которая, прежде чем броситься на птичку, замирает, слушая ее пение. Я тоже застыла: из противоположного крыла дворца неслись женские крики, полные страха и отчаяния.

Все пять дверей, выходивших в длинный коридор, почему-то оказались заперты, а слуги за ними вели себя как-то странно тихо. Да и сама лоджия была необычайно пустынна, если не считать одинокого старика, который переходил от факела к факелу и зажигал их от длинной свечи. Он медленно шаркал мимо нас, направляясь к покоям герцога, а потому не мог не слышать криков женщины, скорее всего, даже видел ее, бьющуюся в ручищах Бруно, самого могучего телохранителя герцога Миланского. Однако, как и все вышколенные слуги Галеаццо Сфорца, старик давно уже научился держать глаза долу, шагать размеренно и ничем не выдавать своих чувств, даже если и слышал крики несчастной.

Они неслись с восточной стороны, из лоджии, идущей вдоль мужского крыла замка, и становились все громче, перемещаясь к северо-восточной башне, к покоям герцога.

— Пустите меня! Ради всего святого!.. Люди, помогите! Кто-нибудь!..

Я сразу же поняла, почему в лоджии никого нет.

Катерина резко развернулась к нам, в ее глазах горел ехидный огонек, она едва не усмехалась.

— Мадонна, мы будем молиться? — обратилась девочка к Боне почти весело.

Темные выпуклые глаза герцогини широко раскрылись от обиды. Однако она сумела взять себя в руки и, не обращая внимания на старого слугу и Катерину, сверлившую ее оскорбительным, понимающим взглядом, подхватила юбки. Величественной поступью, со всей грациозностью, на какую было способно грузное тело, Бона двинулась мимо закрытых дверей дальше, к часовне.

Мы с Катериной вошли туда вместе с ней. При входе справа располагалась дверь, ведущая из домовой церкви в гардеробную герцога. Ради безопасности хозяина дома и сохранения приватности ни одна комната его покоев не выходила прямо на лоджию. Чтобы попасть к нему, необходимо было войти в часовню, оттуда — в гардеробную, которая, в свою очередь, соединялась со спальней, а из спальни можно было попасть в личную столовую его светлости, расположенную в северо-восточной башне. За ней размещалось самое северное помещение восточного мужского крыла, Кроличий зал. Там на стене висел конный портрет герцога. Он скакал по зеленому летнему парку за сворой борзых, гнавших кроликов. Эта комната уже выходила на восточную лоджию. Получалось, что попасть в покои герцога из общего коридора можно всего двумя путями: из часовни с северной лоджии либо из Кроличьего зала — с восточной.

Девушку явно притащили через Кроличий зал, чтобы никто, выходящий из комнаты герцогини, не увидел ее. Если бы из камина Боны не выпал тот раскаленный кирпич, то герцогиня благодаря певцам ничего не услышала бы и пребывала бы в блаженном неведении относительно того, что в покоях ее супруга творится насилие.

В часовне пахло свечным воском. Стены и хоры домовой церкви были отделаны резным темным деревом, как и покои герцогини. Единственным ярким пятном было большое витражное окно с изображением святого Амвросия, покровителя Милана. В золотой епископской митре, с белой бородой, он стоял на фоне изумрудной зелени. Солнце почти закатилось, витражное окно потемнело, часовня тонула в тенях, которые разгонял лишь мягкий свет ламп при входе и свечей на алтаре, под большим деревянным распятием с бронзовым Иисусом, уронившим голову на плечо. В часовне не было печей, здесь царили мрак и холод. Бона верила, что Господь внимательнее прислушивается к молитвам тех, кто испытывает страдания, вот почему часто надевала власяницу под тонкую шелковую рубашку. Наверняка она надеялась, что Господь спишет за ее страдания хотя бы часть грехов мужа.

Под алтарем горели в плошках несколько свечей, две из них — за благополучное возвращение Маттео. Бона опустилась перед алтарем на колени, а я зажгла еще две свечи — одну за спасение души герцога, вторую — за его жертву. Крики затихли. Я отошла от алтаря и опустилась на колени на подушку рядом с герцогиней, от которой пахло дымом и розовой водой.

Глубоко посаженные глаза Боны были крепко зажмурены, пухлые руки стиснуты, губы безмолвно двигались. Лицо ее казалось сосредоточенным и спокойным. Любой, кто не подозревал о душевной боли женщины, решил бы, что она просто погружена в молитву.

Катерина не стала опускаться на колени, с невозмутимым видом она стояла, прижавшись ухом к двери, ведущей в гардеробную герцога. Открыть ее она даже не пыталась, прекрасно понимая, что та заперта на засов. Когда Катерина была еще ребенком, пусть и достаточно взрослым, чтобы понимать суть происходящего, Бона в подобных случаях всегда отправляла ее в детскую. Но девчонка не слушалась и постоянно сбегала в мужское крыло, надеясь застать отца на месте преступления. Она была сильнее, умнее и проворнее своих нянек. В итоге Бона призналась, что герцог далеко не безгрешен, и стала приводить Катерину в часовню, чтобы та тоже молилась за отца.

Девочка отказывалась тратить время впустую и рассудительно интересовалась:

— Если мой отец не должен так делать, то почему же никто его не остановит?

Бона, глубоко верующая, но не способная вести философские диспуты, терялась с ответом. Скоро она отчаялась обратить Катерину на путь истинный, потому что девчонка оказалась такой же упрямой, как и ее отец, и, скорее всего, столь же склонной к злодеяниям.

Я же, напротив, испытывала безоговорочную преданность герцогине и всячески старалась ей угодить. Мои родители, вне всякого сомнения, были проклятыми грешниками — мать навеки опозорена, а отец, вероятно, слишком черствый человек, чтобы заботиться о собственных детях. Ведь не зря же Бона, никогда не пасующая перед лицом зла, так и не отважилась рассказать мне о них. Я боялась, что та самая сила, которая толкнула их на какой-то немыслимый грех, коснулась и меня, и поэтому внимала всем религиозным наставлениям герцогини.

«Господь — это любовь, — всегда повторяла Бона. — Но еще и справедливость. Пусть ты не сразу увидишь результат, но Он всегда прислушивается к смиренной молитве. Проси справедливости, Дея, и в свое время она восторжествует, молись за себя, проси мудрости, чтобы возлюбить грешника, но ненавидеть его деяния».

Ради Боны я верила всем ее словам, молилась часто и горячо, дожидаясь, что Господь обязательно вознаградит верующего и накажет злодея. Герцог был всемогущим, его стражники, вооруженные до зубов, могли убить на месте любого, кто вызовет неудовольствие их господина. Что еще оставалось делать мне, семнадцатилетней, как не молиться, утешая Бону и поддерживая ее?

Но когда речь заходила о грешниках, способных на любую жестокость, таких как герцог и его бессердечная дочка Катерина, мне недоставало смиренности Боны. Сердце мое переполнялось ненавистью, а не любовью. Я принялась безмолвно молиться, стоя на коленях рядом с герцогиней, но просила у Господа не терпения и милосердия, а отмщения, причем не в отдаленном будущем, а немедленно.

Перед моим мысленным взором стоял не умирающий Христос и его Священная Матерь, а герцог, который недавно заставил девушку умолкнуть, скорее всего, протянув к ней руку и заговорив, поспешно и мягко, словно успокаивая испуганное животное. Он наверняка убеждал ее, что все рассказы о нем сплошная ложь, на самом-то деле он добрый человек, не желающий ей зла.

А она — лет пятнадцати, хорошенькая, незамужняя, невинная девушка из порядочной семьи, — обезумев от ужаса, отчаянно хотела поверить ему.

Мне очень хотелось быть мужчиной, способным с мечом в руке войти в покои его светлости герцога Галеаццо. Мне представлялось, как я подхожу к нему, пока он уговаривает девушку, и предотвращаю преступление одним коротким, быстрым ударом карающего клинка.

Вместо того я успела лишь раз прочитать шепотом «Отче наш» и дважды — «Аве Мария», когда Катерина зачарованно проговорила:

— Они уже идут в его спальню.

До нас снова донеслись крики, на этот раз невнятные, без слов, похожие на завывания животного. Пытаясь обуздать воображение, я стиснула ладони так, что мне стало больно. Из-за алтаря доносились приглушенные удары — должно быть, локти или колени задевали стену — и звон стекла. Над всем этим повис приглушенный и зловещий мужской смех.

«Святая Матерь Божья, сжалься над нею. Господи, пусть герцог познает справедливое возмездие!»

— Почему вы не поможете ей? — с нажимом спросила Катерина.

В ее голосе не угадывалось сострадания или тревоги, одна лишь угрюмая настойчивость.

— Ведь он же делает ей больно. Господь, конечно же, хочет, чтобы вы ей помогли.

Бона ответила, не поднимая головы:

— Мы всего лишь женщины, которые слабее мужчин. Если кто-нибудь из них не приходит на помощь, нам остается лишь полагаться на милосердие Господа.

— Только трус ждет помощи от Господа! — Рот Катерины дернулся от возмущения.

Разозленная ее нападками на Бону, я развернулась к Катерине и заявила:

— Если все так, мадонна, почему же ты сама не остановишь своего отца? Ты же его любимица, убеди герцога, огради его от греха и спаси девушку.

Не отрывая уха от двери, Катерина показала мне язык, а Бона, погруженная в молитву, ничего не заметила.

— Вы все несете чушь, — заявила Катерина. — Сначала вы говорите, что мой отец — грешник. Потом утверждаете, что Господь наделил его властью, поэтому желания этого человека надо уважать. Он хочет спать с хорошенькой девушкой. Так в чем его грех? А если мой отец все-таки грешник, то почему Господь столь опрометчиво сделал его герцогом?

Бона не открыла глаз, но по ее щеке под вуалью прокатилась крупная слеза. Не в обычаях герцогини было призывать к ответу Господа или супруга.

— Если не хочешь молиться за отца, то помолись хотя бы за девушку, — проговорила она сдавленным, дрожащим от слез голосом.

— Просто дело в том, что правитель может делать все, что только пожелает, — продолжала Катерина.

Она попыталась сказать что-то еще, но ее слова заглушили громкие мужские голоса, донесшиеся со стороны Кроличьего зала:

— Герцог! Герцог! Ваша светлость!

К этому сиплому гнусавому крику тут же присоединились другие, вскоре заглушенные звуками борьбы.

Катерина, заинтригованная происходящим, выскочила в коридор, чтобы выяснить причину шума. Через минуту она снова вбежала в часовню, явно испуганная, и опустилась на колени перед алтарем, подальше от Боны.

По каменному полу лоджии звонко застучали каблуки, в следующее мгновение в дверях часовни появились трое мужчин в плащах, с короткими обнаженными мечами. Один из них, рослый и широкоплечий, вошел внутрь. Увидев дверь, ведущую в покои герцога, он дернул ручку, понял, что та заперта изнутри, и кивнул своим спутникам, которые принялись выбивать ее плечами.

Бона возмущенно развернулась к чужакам.

Тем временем рослый незнакомец с прямыми темными волосами, разделенными пробором и спадающими на плечи, отвесил всем нам низкий поклон, затем распрямился и проговорил:

— Дамы, примите мои глубочайшие извинения за то, что прерываю вашу молитву и нарушаю покой в доме Господа, но одной представительнице вашего пола явно угрожает опасность. Прошу простить, однако нам придется вмешаться, чтобы дело благополучно разрешилось.

Он говорил с отчетливым тосканским акцентом. Речь выдавала в нем человека в высшей степени образованного, насколько это возможно для персоны благородного происхождения, но вот голос его оказался ужасно гнусавым. На вид чужаку было около тридцати, возможно, чуть больше. Сказать наверняка мы не могли, этому мешало очень необычное лицо: совершенно квадратная нижняя челюсть, подбородок, сильно выдающийся вперед, и неправильный прикус. Поэтому нижняя губа выпячивалась, а верхняя почти исчезала, когда он говорил. Это еще полбеды. У незнакомца был громадный нос с плоской переносицей, сильно сужавшийся к концу и свисавший набок. Я невольно подумала о глиняной маске, которая слишком долго дожидалась обжига и перекосилась. Этот человек, наверное, выглядел бы нелепо или невероятно уродливо, если бы не редкостный ум, который так и светился в глазах, а еще уверенность и чувство собственного достоинства.

Я поднялась, неохотно сделала реверанс и произнесла, стараясь скрыть свое негодование:

— Мессир, вы прервали молитву моей госпожи и нарушили покой святого места.

Я многозначительно посмотрела на двоих его спутников, которые тяжело дышали после нескольких неудачных наскоков на дверь. Как и рослый незнакомец, они были в новых зимних плащах, отделанных по рукавам и вороту коричневым мехом куницы.

— Не называйте меня мессиром, — ответил он, явно встревоженный тем, что крики девушки сменились приглушенными стонами. — Я простой мещанин, который пытается помочь слабому. Прошу прощения, вероятно, все вы сейчас переживаете тяжелый момент. Но неужели никто во всем замке не слышит, что женщина зовет на помощь?

Бона опустила голову, не в силах отвечать. Катерина осталась стоять на коленях, но смотрела на незнакомца из-за плеча герцогини и с явным нетерпением ожидала, к чему приведет его вмешательство. Прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, из дальней комнаты раздался приглушенный вопль, за которым последовали прерывистые рыдания.

Лицо этого бесстрашного мещанина, такое открытое и приветливое, исказилось от жалости. Он оттолкнул товарищей и со всей силы ударил плечом в дверь. Толстая древесина даже не дрогнула. Но вместо того чтобы разочарованно отступить, незнакомец постучал в дверь рукоятью меча.

— Ваша светлость! Ваша светлость! — позвал он вкрадчиво и льстиво. — Это я, ваш тайный гость, только что прибыл, чтобы насладиться вашим легендарным гостеприимством. Позвольте мне хоть немного отплатить за него и проводить домой эту юную даму. — Когда ответа не последовало, он жизнерадостно добавил: — Я настроен решительно, ваша светлость. Я буду ждать у этой двери, а мои спутники — у другой, пока она не выйдет.

С этими словами он развернулся к своим товарищам и махнул в сторону Кроличьего зала. Они поняли и сразу же вышли, а этот так называемый мещанин остался и прижался ухом к двери.

Последовала долгая пауза, и Бона сумела собраться с духом. Она перекрестилась, встала с колен и развернулась к незнакомцу. Катерина поднялась вслед за ней и как зачарованная наблюдала за происходящим.

— Ваше высочество, — тихо и медленно произнесла Бона со своим обычным спокойствием, хотя я понимала, что сердце ее рвется на части. — Господин герцог говорил, что мы ждем гостей, однако не сказал, кого именно. Боюсь, я не смогла поприветствовать вас должным образом из-за неудачного стечения обстоятельств.

Гость сильно покосился на нее, затем медленно подошел, и в следующий миг его глаза и рот широко раскрылись от изумления.

— Ваша светлость! — воскликнул он негромко, и голос этого мужчины осип от смущения, а щеки зарделись. — Госпожа герцогиня! — Тосканец низко поклонился и продолжал говорить, не распрямляясь: — Не могу выразить… Я никогда бы!.. Ваша светлость, умоляю простить мою ужасную бестактность! Я в очередной раз обманулся. Если бы я сразу узнал вас, то вел бы себя гораздо тише.

Я мысленно аплодировала ему за попытку спасти девушку от бесчестия, но не могла простить того унижения, какому он подвергнул Бону, и слова сами сорвались с языка:

— Мессир, как вы могли не узнать герцогиню, когда она была прямо перед вами? Неубедительное оправдание!

Бона подошла ко мне, взяла за локоть и произнесла вполголоса:

— Дея, он очень близорук. Поэтому тебе тоже стоит извиниться.

Катерина у нас за спиной захихикала. Онемев от смущения, я снова взглянула на его высочество.

В ответ он посмотрел на меня и повторил с легким изумлением:

— Дея.

В его глазах отразилось любопытство. Мужчина произнес мое имя так, словно уже слышал его раньше.

Не успел он сказать что-нибудь еще, как все мы обернулись на звук шагов, быстро приближавшихся к двери гардеробной герцога. В следующий миг засов выдернули из петли, и дверь немного приоткрылась. Его высочество приблизил ухо к щели и выслушал шепот одного из камердинеров герцога. Он резко кивнул, давая понять, что ему все ясно, после чего дверь захлопнулась.

Его высочество повернулся к Боне, поклонился, собираясь уходить, и сказал:

— Ваша светлость, еще раз прошу принять мои извинения. Мы встретимся завтра. Я поприветствую вас подобающим образом и постараюсь загладить сегодняшнюю неловкость.

— Встретимся мы завтра или в любой другой день, дражайший Лоренцо, но не станем вспоминать о случившемся, — негромко ответила Бона.

— Согласен, — ответил он, поклонился Катерине и напоследок мне. — Дамы!.. — с живостью проговорил Лоренцо и ушел.

Я слышала, как эхо его шагов звонко отдавалось от стен лоджии, пока он двигался к Кроличьему залу.

Как и все в Италии, я слышала легенды о Лоренцо Великолепном. Очень рано, в двадцать лет, он сделался фактическим правителем Флоренции после смерти отца. Видела я его только однажды, в 1469 году, когда мне было девять лет и я прожила в доме Боны всего год. В числе других выдающихся правителей Лоренцо де Медичи присутствовал на крещении Джана Галеаццо в величественном миланском Дуомо. В отличие от простых смертных Лоренцо обладал таким светлым умом, терпением и обаянием, что мог откровенно высказываться перед герцогом Миланским, не вызывая у того приступов гнева. Галеаццо Сфорца грубо третировал семью, придворных, слуг и даже лиц, равных себе по званию, но к Лоренцо относился с уважением.

Как только Медичи вышел из часовни, Бона поглядела на меня блестящими от слез глазами и сказала:

— Господь ответил на наши молитвы! Он послал его спасти девушку… и научить меня смирению.

— Несомненно, — тихонько согласилась я, хотя и сомневалась в том, что за восемь лет жизни с Галеаццо Сфорца Бона не научилась смирению.

Но мне было приятно, что Лоренцо попытался вмешаться.

— Уведи Катерину, убедись, что она ушла к себе и не собирается выходить, — приказала Бона. — Ты тоже свободна, пока я не пошлю за тобой.

— Отведу ее в детскую, а потом сразу вернусь, — пообещала я.

Мне было ясно, что герцогиня нуждается в утешении. Не так-то просто смириться с мыслью, что твой муж — чудовище, но еще труднее, когда это же сознают люди утонченные.

Бона отвела взгляд, покачала головой, и я вдруг поняла: из-за появления Лоренцо ей так стыдно, что она не в силах больше сдерживать слезы.

Когда я повлекла Катерину к выходу, герцогиня снова опустилась на колени перед алтарем и, прежде чем вернуться к молитве, проговорила:

— Закрой, пожалуйста, двери.

Я повиновалась, оставив ее рыдать в одиночестве.

Катерина вырвалась из моих рук, как только мы вышли на лоджию. Она устремилась в мужское крыло, проклиная пышные юбки, затем подхватила их повыше и едва ли не бегом кинулась к Кроличьему залу. Я выше ростом, мой шаг длиннее, поэтому мне без труда удалось нагнать ее и схватить за локоть.

Она начала вырываться, но я держала крепко, затем развернула ее и потащила за собой на женскую половину.

— Гадина! — выкрикнула девчонка. — Все скажу отцу!

— Сообщишь ему, что я выполняю приказ герцогини? — Я остановилась. — А что заявит твой отец, если увидит, что ты торчишь в его Кроличьем зале?

Катерина ничего не ответила, насупилась и пошла за мной к покоям Боны. Слуги уже успели проветрить комнату и закрыть окно, но запах дыма и сгоревших орехов ощущался до сих пор. К покоям Боны примыкали комнаты Джана Галеаццо и Эрмеса, а за ними, в самой северной точке женского крыла, находился Розовый зал, названный так, потому что его стены были обиты муаровым шелком такого цвета. Это была детская дочерей Боны, пятимесячной Анны и четырехлетней Бьянки Марии, которая уже была просватана за кузена Филиберта, герцога Савойского. Здесь же находилась комната Катерины. Я вошла вместе с нею и передала няньке приказ Боны, прекрасно зная, что упрямая девчонка сбежит отсюда в тот же миг, когда я уйду.

Но меня это нисколько не волновало. Я отправилась обратно к покоям герцогини по бесконечной галерее женской половины с огромными портретами предков Боны, изображенных на фоне цветущих садов. Рядом с комнатой герцогини висело и ее изображение. Она сидела и с гордостью взирала на младенца Джана Галеаццо, которого держала на руках. Вокруг нее стояли придворные дамы: тетка герцога Елена дель Майно, Эмилия Аттендоли, прислуживавшая еще его матери, и Антония, дочь Эмилии. Чуть дальше по коридору находился самый свежий парадный портрет. На нем Эрмес протягивал своей младшей сестре Бьянке Марии сорванное с дерева яблоко. На портрете десятилетней Катерины была запечатлена ее любимая борзая, выпрашивающая на задних лапах подачку.

Моего портрета, так же как и изображений моих предков, здесь не было.

Наконец я дошла до открытой двери библиотеки, находящейся в юго-западной башне. Простой каменный пол сменился мраморным с серебристыми прожилками, а кладка поднималась на целых три этажа. Никаких портретов здесь не было — только огромные стены, занятые высокими дубовыми стеллажами. На полках стояли фолианты, переплетенные в парчу, дамаст и бархат. Несмотря на отсутствие у герцога интереса к литературе, его библиотека была бесценна, в ней имелся даже экземпляр «Энеиды» Вергилия с заметками самого Петрарки. По причине баснословной стоимости все книги были прикованы к полкам серебряными цепочками.

Здесь было всего три человека: два юных монаха из ближайшего монастыря Чертоза и библиотекарь. Он не имел права оставлять без присмотра свою вотчину, но уже желал покинуть пост и нахмурился при виде меня. Я не обратила на это внимания, прекрасно сознавая, что уйду отсюда раньше монахов, которые в благоговении застыли над каким-то манускриптом.

Я прошла мимо них и направилась к внутренней лестнице, намереваясь подняться на четвертый этаж, откуда можно глядеть далеко в сторону Рима, высматривая, не едет ли муж.

Когда я ступила на лестницу, мое внимание привлекло какое-то движение за окном. Рядом с крепостным рвом, у главного входа в замок, стояли два дворянина. Слуга сжимал в одной руке поводья их коней, а в другой держал фонарь. В слабом пятне света неутомимо кружились снежные хлопья.

Я остановилась, чтобы повнимательнее рассмотреть людей внизу. Я почти не видела лиц, но узнала одного из дворян по осанке. Это был Карло Висконти, черноволосый придворный, член миланского Совета Справедливости. Его поза и жесты выдавали крайнее волнение. Рядом с ним стоял пожилой господин с седой головой, возможно, отец Карло.

От замка к ним шел мужчина, несущий на руках бесчувственную девушку. Заметив его, старик ударил себя в грудь, затем протянул руки, и этот человек осторожно передал девушку отцу.

Младший Висконти не собирался так легко мириться с позором, выхватил меч и кинулся к человеку, принесшему девушку. Но тот лишь поспешно отступил назад и раскинул руки, призывая его к миру.

На несколько секунд все замерли, наверное, кто-то из них говорил, а остальные слушали. Затем Висконти резким движением вложил меч в ножны и весь съежился от горя. Тот, кому он угрожал оружием, подошел поближе, оказался в круге света от фонаря и похлопал Карло по плечу.

Другую руку Лоренцо Великолепный протянул его отцу и что-то сказал. Затем он сунул руку в карман и украдкой передал Висконти кошель. Тот принял его, уже не споря.

Снег повалил гуще, и старик сел на коня. Он протянул руку дочери, которая еще нетвердо стояла на ногах — Карло с Лоренцо пришлось вдвоем поднимать ее в седло. Молодой Висконти со слугой сели на вторую лошадь. Карло чуть задержался и поклонился Лоренцо, тот ответил ему тем же, и кони помчались по опущенному мосту.

Я стояла у окна, когда Лоренцо развернулся и понуро направился обратно к замку. Ветер швырял в лицо его длинные черные волосы. У самого входа он остановился и посмотрел прямо на окно библиотеки, как будто сумел разглядеть меня при всей своей близорукости.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Снег шел всю ночь. К утру лохматые тучи рассеялись, и под голубыми небесами остался лежать бескрайний белый ковер, сверкающий на солнце. Было по-прежнему холодно, но ветер утих. Бона радостно сказала мне, что сегодня прекрасный день для путешествия, мол, Маттео вскоре вернется домой.

Я слабо улыбнулась в ответ на ее слова, но беспокойство не покидало меня, от тревоги живот с самого утра сводило судорогой, и о завтраке не могло быть и речи.

Вместо того я горячо молилась в часовне, рядом с герцогиней:

— Господи, защити слугу Твоего Маттео да Прато, помоги ему вернуться домой целым и невредимым. Святая Дева, Матерь Господа нашего, огради моего мужа от несчастий. Святой Христофор, покровитель всех путников, защити его…

После молитвы я надела тяжелый плащ и спустилась в коридор, выходящий в сад, где дровосеки успели сложить гору из еловых ветвей высотой в человеческий рост. Я прихватила с собой несколько лохматых лап и осторожно двинулась дальше по скользким каменным плитам открытой лоджии. На другой стороне пожилая служанка сметала с перил снег, ее муж, совсем дряхлый старик, посыпал каменный пол золой из ведерка.

Комната Маттео находилась прямо под спальней герцога, через две двери от выхода в сад. Только самые старшие офицеры Галеаццо помещались во втором этаже, рядом с его семейством. Чикко Симонетта — секретарь и правая рука нашего господина — был удостоен жилья рядом с покоями его светлости, даже ближе, чем Бона. Верность и таланты Маттео тоже были оценены. Ему пожаловали одно из лучших помещений, пусть и в первом этаже.

Я замешкалась на пороге комнаты мужа, отыскивая в кармане плаща ключ. Как и Чикко, его непосредственный начальник, Маттео всегда запирал свое обиталище. Герцог доверял Чикко все государственные тайны, а старший секретарь, в свою очередь, делился некоторыми из них с моим мужем. В наши опасные времена герцог Галеаццо проявлял несомненную мудрость, зашифровывая все письма на тот случай, если они попадут в руки какому-нибудь постороннему человеку. Ведь даже курьерам не всегда можно доверять. Герцог облек Чикко большой властью при дворе за его врожденный талант криптографа, а тот продвинул по службе моего мужа за способность придумывать и запоминать шифры, не поддающиеся взлому. Маттео было достаточно взглянуть на письмо на латыни или местном языке, чтобы расшифровать его за считаные минуты, — невероятный талант. Он прослужил герцогу уже семь лет и был посвящен во многие тайны, поэтому именно его назначили младшим посланником в Риме. Маттео уже был там весной, до нашей свадьбы, и вот теперь я ждала его скорого возвращения из второй поездки. Я ни о чем не расспрашивала мужа, но гордилась им и нисколько не сомневалась в том, что в Риме он встречался с членами Священной коллегии и, возможно, с самим Папой.

Из-за снегопадов деревянная дверь разбухла. Даже отпертая, она открылась только после хорошего толчка. Распахнув дверь, я кинула на пол еловую лапу, как следует вытерла о нее ноги, вошла, захлопнула за собой дверь и раскидала оставшиеся душистые ветки по комнате.

Маттео уехал почти два месяца назад, но в комнате до сих пор стоял запах его розмариновой воды, оливкового мыла, пергамента и чернил. Никуда не делся и безошибочно узнающийся дух мужского тела. В комнате было зябко — камин давно не топили. Этим утром я обещала Господу, что забуду все свои страхи и не стану думать о возможной гибели Маттео, буду верить, что Всевышний внял моим молитвам о его благополучном возвращении. Чтобы доказать искренность своих намерений и свою веру, я разожгу огонь, и к возвращению мужа в комнате станет тепло и уютно.

Еще вчера я принесла и сложила у каминной решетки дрова, предусмотрительно захватила для растопки можжевеловой коры. Сегодня я вынула из кармана трут и кремень с кресалом. Мне пришлось ударить камнем о сталь не один раз, чтобы выскочила искра и трут занялся. Я сидела на пятках, раздувая его, и размышляла о своем странном замужестве.

Другие женщины решили бы, что мне несказанно повезло. Маттео недоставало благородного происхождения и поддержки семьи, но своим умом и способностями он сумел добиться удивительно высокого положения. К тому же мой супруг был недурен собой: выше многих мужчин, со стройными руками и ногами, пусть и немного худощавыми, с густыми волосами цвета темной меди, которые в сумерках казались почти черными. Волосы он стриг коротко и часто прятал их под красной фетровой шапочкой, плотно облегавшей голову, — такую же носил и его начальник Чикко. От природы Маттео был светлокожим, хотя из-за частых путешествий с его лица не сходил загар. Светло-карие с ореховым оттенком глаза излучали спокойствие и задумчивость. У него был красивый рот, хотя на верхней губе имелся шрам, оставшийся после какого-то несчастного случая, произошедшего в детстве. Говорил Маттео всегда спокойно и доброжелательно. Иногда, если он увлекался беседой, в его речи проскальзывал явный тосканский акцент.

За все семь лет, проведенные при дворе герцога, Маттео никогда не обделял меня своим вниманием. На праздниках, на летних пирах с играми в саду, на охоте Маттео всегда оказывался рядом со мной. Он, кажется, знал все подробности моего бытия, постоянно интересовался, как я поживаю, а особенно тем, хорошо ли проходят мои уроки. Он спрашивал, добра ли ко мне Бона, грубит ли Катерина, какие предметы нравятся мне больше других, чем я люблю заниматься в свободное время, какие книги читаю. Я, в свою очередь, забрасывала вопросами его. Я узнала, что он из Флоренции, точнее, из Оспедале дельи Инноченти, самого большого воспитательного дома в городе.

— Сначала я жил в приюте, но уже скоро был спасен оттуда одним покровителем, — рассказывал Маттео. — Меня воспитывали монахи церкви Сан-Марко. Я немного подрос и отправился в университет в Павию, где меня заметил Чикко.

— Значит, во Флоренции у тебя никого нет? — спросила я. — Ни родственников, ни приемной семьи, в которую можно было бы вернуться?

— Никого. Зато у меня там много хороших друзей. — Он чуть поколебался, тонко улыбнулся и продолжил: — Тебе понравится во Флоренции. В этом городе некого бояться, не то что здесь… — Маттео вдруг понял, что это крамольное высказывание, и отвел глаза. — Люди там счастливее, они свободно выражают свои мысли. Самые лучшие в мире художники живут во Флоренции, потому что им покровительствуют тамошние правители.

— Нет города прекраснее Милана, — твердо возразила я, хотя никогда нигде не бывала, боялась путешествий и Бона была моим главным прибежищем в жизни.

— Как только ты увидишь Флоренцию, твое мнение переменится, — пообещал Маттео.

Я не слишком задумывалась о своей дружбе с ним. Он был добр ко мне, но ненавязчив. Иногда, отвлекшись от разговора за общим столом, я ловила на себе взгляд Маттео, но в таких случаях он густо краснел и отводил глаза.

Кажется, становясь старше, я все сильнее привязывалась к нему, однако, следуя строгим религиозным наставлениям Боны и собственному желанию искупить родительский грех, нисколько не интересовалась возможным замужеством и плотскими удовольствиями. Мир — пугающее, злое место, мне повезло, что я живу под крылышком у Боны. Когда мне было лет двенадцать, я просила герцогиню отправить меня в монастырь, но она отказалась. Потом я была благодарна ей за это. Оказалось, Галеаццо, напившись, любит наносить ночные визиты в женские обители, уверенный в том, что его право сеньора распространяется и на этих несчастных затворниц. Я поклялась никогда не выходить замуж, хранить девство и не служить никому, кроме Господа и Боны, до конца своих дней. Поэтому я не принимала в расчет ухаживания Маттео.

Зато герцог не обращал никакого внимания на мои клятвы. Когда мне исполнилось шестнадцать, он велел Боне присмотреть для меня мужа. Приданого я не имела, поэтому о достойной партии речи не шло. Через несколько месяцев герцог понял, что Бона намеренно затягивает дело, и объявил, что я выйду замуж за старшего конюшего Боны, некоего Ридольфо, который как раз недавно овдовел. Это был толстопузый седой старик, не испытывавший интереса ни к каким изящным искусствам. Он разбирался только в лошадях и собаках, да и в тех плохо. Недавно один жеребец, выведенный из себя постоянными побоями, даже выбил ему передние зубы. Собаки ненавидели Ридольфо по той же причине. Я нисколько не сомневалась в том, что его покойная жена с радостью покинула общество такого супруга. Ридольфо еще при ее жизни бросал похотливые взгляды на меня и других молодых женщин. Уж ему-то нежное девичье тело наверняка сгодится и без всякого приданого.

Узнав о грозящем мне замужестве, я рыдала и умоляла Бону отменить свадьбу или устроить побег. Она очень сопереживала мне, но не могла ослушаться мужа. По мере того как приближался назначенный день, мне все больше казалось, что я схожу с ума.

Тогда Маттео пошел к герцогу и попросил моей руки.

Брачная церемония состоялась в июле. На скромном венчании в домовой церкви присутствовали Бона, ее придворные дамы, Чикко и другие писцы, товарищи Маттео. Мой жених был так ошеломлен собственным поступком, что не смел даже бросить на меня взгляд. После обряда он поцеловал меня не в губы, как полагается мужу, а в лоб. На скромном пиру, устроенном в зале для слуг на первом этаже, Маттео смотрел на кого угодно, только не на меня. Тем вечером он выпил больше обычного, так же как и я, — по-видимому, не только невеста боялась предстоящей брачной ночи.

Мы пришли к нему в комнату, где кто-то успел усыпать постель лепестками роз. Франческа, камеристка Боны, быстро помогла мне раздеться до рубашки, а Маттео скрылся за распахнутыми дверцами гардероба — надо полагать, чтобы снять одежду. Когда Франческа ушла, я забралась в постель, натянула на себя одеяло и принялась ждать, предполагая, что сейчас мой супруг явится в обнаженном виде.

Маттео вышел через минуту. На нем не было только камзола, он остался в короткой рубахе и рейтузах.

Муж указал на шкуру, постланную у нетопленого камина, и сказал, не поднимая на меня глаз:

— Сегодня я посплю здесь.

Я смотрела на него с изумлением. Мысль о половом сношении нагоняла на меня ужас, однако священник объявил нас мужем и женой. По моему разумению, мы были обязаны совокупляться, желаем того или нет.

— Почему ты не хочешь лечь в постель?

— Я… — Он зарделся. — Дея, мне была невыносима сама мысль о том, что ты насильно будешь выдана за такого жестокого, мерзкого человека, который совершенно тебя недостоин. Но я…

— Ты меня не любишь, — спокойно завершила я, думая о том, как же могла столько лет подряд неверно истолковывать его взгляды. — Ты женился на мне просто по доброте душевной.

Он тяжко вздохнул, расправил плечи, присел рядом со мной, взял меня за руку, наконец-то посмотрел в глаза и с жаром произнес:

— Дея, я люблю тебя сильнее, чем кто-либо в этом мире, клянусь защищать от всякого зла и нежно заботиться о тебе. Я твой преданный друг, но никогда не смогу быть чем-то большим. Ты понимаешь?

— Да, — ответила я. — Ты вообще не любишь женщин.

— Вовсе нет. — Он коротко, невесело рассмеялся. — Просто… сложилась невероятно запутанная ситуация. Скоро придет время, и я объясню тебе, почему должно быть именно так, а пока прошу верить мне на слово. И еще кое-что…

Я удивленно подняла бровь.

— Ради блага нас обоих мы должны делать вид, что брак состоялся. Так будет безопаснее всего. Ты сможешь, Дея, зная, что я люблю тебя и желаю тебе только добра?

Его слова и взгляд выражали одно лишь сострадание. В голосе Маттео мне послышалась душевная боль, но все равно мысленно я возмутилась. Я решила, будто он лжет, что предпочитает женщин, а не мужчин, поскольку это смертный грех, который приведет его к бесчестию и гибели, если о том станет известно. Однако я разозлилась, что Маттео не желает сказать мне правду. А еще уверяет, будто мы с ним настоящие друзья!

Я выпустила его руку, схватила пуховую подушку, со всей силы запустила ему в лицо, упала на постель, развернулась к Маттео спиной и лежала так, пока возмущение не сменилось слезами. Я сама не могла понять, отчего плачу так горько и безутешно, хотя должна бы испытывать облегчение.

Когда он лег рядом со мной и обнял за плечо, я не стала отстраняться. Так мы и провели первую брачную ночь.

Гордость моя была уязвлена, но я быстро оправилась. В конце концов, теперь у меня было нечто такое, чего я никогда не имела: семья, пусть и состоявшая из одного Маттео. Впервые в жизни я принадлежала кому-то и кто-то — мне. В отличие от других женщин я вовсе не мечтала о детях, на самом деле даже думала втайне, что приводить в этот злобный мир новую душу просто жестоко. Быть рядом с Маттео мне нравилось, и я решила, что прекрасно проживу с ним и без всякой супружеской близости.

Наши решения иногда так опрометчивы.

Я думала, что стану любить его как друга, брата. Я вовсе не ожидала, что он будет заботиться обо мне, будет каждый день оказывать мне маленькие знаки внимания, приносить подарки, радоваться при виде моей улыбки. Я не предполагала, что буду лежать в его постели, притворяясь спящей, пока он работает допоздна за письменным столом. Я и не знала, что свет лампы придает его коже золотистый оттенок, оставляя тени в ямочках на щеках и на горле, и рассыпает медные искры по волосам.

Днем он работал наверху, на мужской половине замка, вместе с Чикко и другими писцами, а я проводила время с Боной. По ночам муж в одиночку корпел у себя в комнате над секретными заданиями. Я гордилась тем, что Чикко доверяет ему самые деликатные дела, но в то же время сердилась на секретаря герцога за то, что тот перегружает Маттео работой. Мой супруг был очень скрытным, никогда не рассказывал о своей работе, не оставлял на видном месте никаких бумаг. Иногда он читал, но в основном писал. Закончив, муж собирал все листы и прятал их в тайник под стенной панелью, который запирался на ключ, висящий на кожаном ремешке. Маттео постоянно носил его на шее.

Как-то раз я случайно проходила мимо, когда он работал за столом, не успела вовремя отвернуться и мельком увидела в руке Маттео шифровальную таблицу. Она показалась мне чудесным гобеленом с узорами из цифр, латинских букв и математических символов, изящно вьющихся по листу без пробелов или знаков препинания. Я постаралась забыть увиденное, но это было невозможно, — правда, как и Маттео, я умела хранить тайны. Только Бона, которая когда-то обучала меня грамоте, знала мой секрет. Стоило мне увидеть письменный текст, будь то на латыни, французском или моем родном языке, и я уже не могла забыть ни слова. Бона была просто шокирована тем, что Господь наделил женщину столь бесполезным талантом, и по ее требованию я держала свои умения при себе.

Скрывала я их и от Маттео, ведь, засыпая, было так приятно смотреть на него, когда он сидел за работой. Мне не хотелось, чтобы муж подумал, будто я люблю совать нос не в свое дело.

Вскоре после свадьбы я проснулась среди ночи и увидела, что лампа уже шипит и источает синий свет, а Маттео так и сидит за столом. Бумаги были отодвинуты в сторону, и он держался неестественно прямо, прижав руки к бокам. Глаза у него были закрыты, лицо расслаблено, уголки губ чуть растянуты в блаженной улыбке. Я решила, что муж заснул, повернулась, собираясь встать и уложить его в постель, но стоило мне пошевелиться, как глаза Маттео медленно раскрылись. Сна в них не было и в помине.

— Мне показалось, ты спишь, — пояснила я, вздрогнув от неожиданности.

— Я просто задумался, — ответил он, как будто это было исчерпывающее объяснение, а его сияющие глаза при этом лучились любовью. — Если ты не против, я подумал бы еще немного.

— Конечно.

Я перевернулась на другой бок, но заснуть уже не смогла. Мне не давало покоя выражение его лица.

Общаясь со мною, Маттео всегда был терпелив и добр. В гневе я видела его только однажды, когда как-то вечером старший секретарь герцога пинком распахнул дверь нашей комнаты и втолкнул мужа внутрь. Маттео со всего размаху упал на пол, я ахнула и кинулась к нему. Верхняя губа у него была разбита, из нее сочилась кровь, левый глаз заплыл. Я обняла супруга за плечи и попыталась усадить. Дрожа от гнева, он оттолкнул меня и попытался встать на ноги.

Чикко Симонетта быстро вошел в комнату, снова сбил его на пол и проревел:

— Дурак! — Он был старше Маттео на сорок лет, в висках у него блестела седина, однако секретарь отличался крепким телосложением и был высок, словно дуб. — Ты что, смерти ищешь? Сиди здесь, а лучше сунь голову в холодную воду — может, снова начнешь соображать!

С этими словами Чикко развернулся, вышел и с грохотом закрыл за собой дверь.

Я хлопотала вокруг Маттео, смывая кровь. С одного зуба откололся кусочек эмали, верхняя губа была рассечена на месте старого детского шрама, нежная кожа вокруг глаза побагровела. Я осторожно расспрашивала мужа, из-за чего случилась драка, но Маттео был слишком взволнован, чтобы отвечать. Я решила, что он, скорее всего, увидел, как в покои герцога тащат очередную женщину, и попытался ее защитить. Хотя, прослужив у герцога столько лет, Маттео должен был понимать тщетность подобной затеи.

Той ночью мы не разговаривали. Я помогла ему раздеться и откинула с постели покрывало, однако он так и не лег. Работать муж тоже не стал, просто сидел за столом и смотрел на панель, под которой помещался тайник.

За полночь я проснулась и увидела, что лампа до сих пор горит, а Маттео так и сидит на стуле. Глаза его — один из них совершенно заплыл и превратился в бордовый синяк — были закрыты, а на лице отражалась если не радость, то как минимум умиротворение.

— Чего ты сидишь? — осторожно спросила я.

Он сделал глубокий вдох, затем выдохнул и, чуть вздрогнув, пояснил:

— Пытаюсь понять, как именно обстоят дела.

Его голос был каким-то неуместно жизнерадостным. Я босиком подошла к столу и задула лампу, а затем увлекла Маттео в постель. Он заснул, обнимая меня за плечо. Больше мы не вспоминали о том случае, но я наблюдала, как день за днем опухоль на верхней губе спадает — только старый шрам стал немного заметнее.

Несколько месяцев нашего брака пролетели незаметно. Прошел июль, начался август. На всех праздниках и свадьбах мы с Маттео сидели рядом, танцевали друг с другом, сияя счастьем, как и полагается молодоженам. Мы заливались краской, если кто-нибудь отпускал в наш адрес не вполне пристойную шутку, пожимали плечами и улыбались в ответ на вопрос, когда же ожидать появления первенца.

Я начала влюбляться в Маттео, хотя и не собиралась. Я даже не думала, что кто-нибудь может быть таким же добрым, как наша Бона, столь же деликатным, способным ставить нужды ближнего превыше своих. В возникшем чувстве был повинен Маттео. Я не полюбила бы его так сильно, если бы он не смотрел на меня с неподдельной симпатией. К тому же, наблюдая за ним изо дня в день, я убедилась, что он вовсе не предпочитает мужчин женщинам.

Почему же, в таком случае, муж старательно избегает моих объятий?

К концу августа я начала понемногу выказывать ему свою привязанность. Когда весь двор праздновал на природе приход осени, я взяла Маттео за руку и повела к пруду, находящемуся в дальнем конце охотничьего парка герцога. Полная луна отражалась в темной недвижной воде. Я обратила его внимание на звезды, сверкающие алмазами, показала одно созвездие, а потом рассказала Маттео то, о чем не говорила никому. Я почему-то знала, что он меня поймет.

— Видишь те звезды и завитки облаков рядом с ними? — Я указала на небо. — Вместе они образуют перевернутую четверку.

Маттео заметил это и внимательно посмотрел на меня.

— Верно.

— Это человек, видишь? Он висит вверх ногами, одна из них согнута, отчего получается цифра «четыре».

— Повешенный, — прошептал он.

Я не поняла, что означает его тон, но согласилась, отдаваясь на волю воображения:

— Можно сказать и так. Если кто-нибудь привяжет ему к ноге веревку, то он, наверное, повиснет вниз головой и согнет другую ногу в колене. Маттео, этот человек — ты.

Я поглядела на мужа, чтобы увидеть его реакцию. Я думала, он засмеется, решит, что это просто шутка, но Маттео смотрел на меня с тем же вниманием, с каким изучал шифровальные таблицы.

— Что это значит? — спросил он.

Я снова взглянула на Повешенного, и меня вдруг охватил страх. Теперь обязательно случится что-то плохое, но оно породит что-то очень хорошее. Такое, что непременно понравится Маттео.

— Грядут перемены, — ответила я уверенно.

Мне не хватило духу сказать вслух, что за них придется дорого заплатить. Ночь была теплая, но, когда я заговорила, поднялся ветерок.

Маттео чуть заметно задрожал, однако тут же взял себя в руки и спросил:

— Дея, как часто ты видишь подобные… знаки?

— Они повсюду, — ответила я, приободрившись оттого, что он не поднял меня на смех. — Просто я замечаю их чаще других. — Меня все-таки терзали сомнения. — Бона сказала бы, что это от дьявола.

— Она тоже иногда ошибается, — ответил он, кажется не успев сдержаться, и тут же спросил: — Ты рассказывала об этом кому-нибудь еще?

— Никому. Я подумала, что ты, скорее всего, поймешь.

— Верно. Ты не должна говорить об этом никому, даже Боне. — Он снова на миг умолк. — Это вовсе не от дьявола, но многие уверены в обратном. Произносить такое опасно. Людей убивают и за меньшее.

— Я рассказала только тебе.

— Если ты увидишь что-то такое, о чем мне следует знать… то сообщи об этом, и я буду тебе признателен. — Его голос потеплел. — Ты должна быть такой, какая есть, Дея. Нельзя губить свои таланты, но знать о них будем только мы с тобой.

Я улыбнулась, радуясь тому, что у нас есть общая тайна.

Маттео снова взглянул на небо. Я воспользовалась моментом и дотронулась до его теплой щеки. Он улыбнулся мне, но, уловив выражение моих глаз, отстранился и ушел к остальным.

Однако я так легко не сдавалась. В последующие дни, целуя его утром и перед сном, я старалась попасть не в щеку, а в губы. Я начала замечать, как он красив, понимать, как мне повезло, что Маттео стал моим мужем, была признательна за его доброту. Когда он засиживался за полночь, я подходила к нему, прижималась щекой к плечу и уговаривала идти спать. Я страстно желала, но боялась его прикосновения.

Каждый раз он неизменно мягко и нежно отстранял меня, избегал моих поцелуев, отнимал руку, если я слишком долго удерживала его. В ответ на мои комплименты супруг лишь смущенно улыбался и отводил взгляд. Как-то раз в начале ноября Маттео работал за столом. А я сидела перед камином в одной ночной рубашке и подкидывала в него дрова. Обернувшись через плечо, я спросила Маттео:

— Что плохого в том, если бы мы действительно жили как муж и жена?

Долгое молчание уже само по себе было ответом. Униженная, я снова перевела взгляд на огонь, силясь побороть подступающие слезы.

Выдержав паузу, он тихонько произнес:

— Дея, я люблю тебя, но не так. — Муж помолчал. — Через несколько дней я уезжаю в Рим. Чикко попросил меня выполнить там одно поручение герцога. Наверное, по возвращении я смогу тебе все объяснить. Вероятно, мы скоро сможем вместе уехать во Флоренцию к моим друзьям.

— Во Флоренцию? — повторила я сипло. — Причем тут Флоренция?

Маттео как-то помрачнел, долго молчал, а потом произнес:

— Ты не будешь сердиться, когда все узнаешь. Прошу тебя, Дея, потерпи еще немного.

Я ничего не ответила, только несколько раз яростно перемешала угли, надулась и отправилась в постель. В конце концов мне надоело упиваться жалостью к себе, и я заснула.

Через несколько часов я очнулась. Стояла глухая ночь, в комнате было темно, единственное окно закрыто ставнями. Маттео задул лампу, но его не было рядом со мной. Вместо того он вышагивал по комнате взад-вперед, сходя с ковра на каменный пол, возвращаясь обратно и размахивая руками. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидела, как муж остановился у южной стены, нарисовал в воздухе какую-то замысловатую фигуру, после чего что-то тихонько забормотал себе под нос, едва слышно, но уверенно. Затем он развернулся лицом к западу и снова изобразил какой-то знак. Когда муж повернулся на север, до меня дошло, что он рисует в воздухе звезды и объединяет их в круг.

Волосы зашевелились у меня на затылке. Звезды и круги относятся к области магии, а Бона твердо внушила мне, что все это от дьявола. Но испугалась только одна часть моего существа, другая же сгорала от любопытства и даже пришла в восторг. Круг, описанный Маттео, заключал в себя всю комнату вместе с кроватью, на которой лежала я. Значит, я тоже защищена от любого зла, которое захочет пробиться сюда снаружи.

Мой муж вовсе не призывал в темноте демонов и не произносил злых заклинаний. Он остановился в центре круга, в изножье кровати, раскинул руки и поднял лицо к невидимому небу. Я поняла, что Маттео молится.

На следующее утро я не заговаривала о том, что видела, не упоминала об этом и в последующие дни, хотя супруг каждую ночь рисовал свои звезды. Собираясь в путешествие, он делался все задумчивее. По временам мне казалось, что муж вот-вот откроет мне какую-то важную тайну, но все-таки что-то его удерживало.

Каждое утро и вечер я молилась в часовне рядом с Боной:

— Пусть все поступки Маттео будут добрыми и он полюбит меня. Спаси и сохрани его.

Маттео уехал в Рим холодным ноябрьским утром. Он не позволил мне пойти вместе с ним на конюшню, хотя было очень рано и Бона ждала меня только через час. Одетый в тяжелый теплый плащ и шляпу, Маттео развернулся и остановил меня, когда я двинулась вслед за ним к двери нашей комнаты.

— Дея, я хочу уйти сразу, не затягивая прощания.

К моему изумлению, он крепко сжал мои руки, вгляделся в лицо так внимательно, словно выискивал что-то. Глаза его светились любовью, мне даже показалось, что сейчас он поцелует меня в губы.

— Хорошо, пусть сразу, — согласилась я. — Долгие прощания ни к чему. — Я закрыла глаза, с трепетом ожидая поцелуя, которого не последовало.

Маттео вдруг выпустил мои руки. Когда я открыла глаза, он снял что-то с шеи, стянул через голову ремешок и протянул мне. Я во все глаза с явным недоумением уставилась на маленький черный ключ, который болтался на кожаном ремешке в длинных пальцах мужа.

— Это на крайний случай, — сказал он.

— Он ведь от тайника в стене, — произнесла я с недоверием. — Ты хранишь там свои бумаги.

Маттео кивнул.

— Почему ты не отдал его Чикко?

— Потому что эти бумаги не для него, — ответил он таким тоном, что у меня по спине побежали мурашки. — И ни для кого больше, кроме тебя. Но только на крайний случай.

— Не будет никакого крайнего случая, — угрюмо возразила я, затем взяла ключ и надела себе на шею.

Его слова породили множество тревожных вопросов. «Если ты работаешь не на Чикко, то на кого? Почему? Что это за бумаги?» Но я не спросила ни о чем — Маттео уже стоял в дверях, готовый уйти.

— Я верну его тебе, когда ты приедешь.

«На Рождество», — едва не добавила я, вдруг поняв, как долго мужа не будет.

— Дея, — проговорил он нежно, снова попытался взять меня за руки, но я раскинула их и обняла его.

На этот раз муж ответил на мое объятие, затем отстранился, одарил меня искренней, полной любви улыбкой.

— Моя Дея, храни тебя Господь!

— И тебя, — отозвалась я, стараясь держаться спокойно. — Ох, Маттео, береги себя!

Мне хотелось сказать: «Не надо тебе ехать в Рим!», но я чувствовала, что если осмелюсь произнести это, то супруг навсегда выскользнет из моих объятий.

Он склонился надо мной, торжественно, по-братски, поцеловал меня в губы, после чего пообещал:

— Ты обязательно увидишь меня снова, Дея.

— Конечно, — отозвалась я, а муж развернулся и ушел.

Все время, что Маттео отсутствовал, я ночевала на узкой койке в изножье кровати Боны, на которой спала несколько лет до замужества. Без супруга его комната казалась мне заброшенной и пустой. Я не могла спать одна на нашей общей постели и не стала засиживаться перед камином. Тем утром Бона ждала меня, нам предстояло переделать еще кучу дел перед ежегодным отъездом в Милан на Рождество.

Но я все-таки задержалась еще немного, чтобы в последний раз поворошить угли и убедиться, что дым не идет в комнату. Поглядев на золотистое пламя, я увидела, что тонкие веточки, накиданные поверх поленьев, образовали перевернутую четверку. Повешенный.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Бона в то утро была необычайно весела. После очередной выходки мужа, доказывающей его неверность, она чаще всего горевала по нескольку дней. Когда же я вошла в ее комнату на этот раз, герцогиня сказала, что Галеаццо благосклонно принял ее предложение устроить для тайного гостя торжественный обед. Сфорца был не в восторге, но, по-видимому, Лоренцо настоял на этом, желая загладить свою вину за то, что прервал молитву дам.

Предполагался обед в узком кругу. Столовая, расположенная в угловой башне, отличалась невероятно высокими сводами. Каменный пол был устлан персидскими коврами алых, бежевых и золотистых тонов, которые приглушали шаги слуг, звон кубков и тарелок. Два арочных окна выходили на север и восток, этим утром они были закрыты ставнями от посторонних глаз и ледяного ветра, а в громадном камине ревело такое высокое пламя, что я вспотела, не успев войти в комнату. По обеим сторонам восточного окна висели два больших гобелена, стены были закрыты шпалерами с цветочными мотивами. Но самой замечательной деталью убранства, по моему мнению, были восемь вытянутых овальных зеркал. Четыре висели на стене позади стола, еще столько же — напротив. Герцог видел в них не только самого себя, но и каждого, кто находился перед ним или у него за спиной. Благодаря этому и еще четверым слугам, пробовавшим все блюда, какие появлялись на тарелке господина, и вина из его кубка, Галеаццо чувствовал себя здесь в относительной безопасности. Он и сам понимал, что нажил немало врагов.

Когда за час до полудня мы, женщины, пришли, Лоренцо уже находился в столовой. Он широко улыбался, отчего неправильный прикус был заметен сильнее обычного и виднелись нижние зубы, однако эта улыбка удивительно скрашивала его безобразную внешность. Этим утром Медичи никто не сопровождал, он пришел один, в простой длинной тунике из серой шерсти. На нем не было никаких украшений, и щипцы парикмахера не успели свести знакомство с его прямыми волосами. Но когда объявили о приходе Боны, Лоренцо поклонился и поцеловал ее протянутую руку с изяществом опытного царедворца. Пусть он и пытался изображать из себя мещанина, но его самообладание и уверенность выдавали человека высокого происхождения. О приходе Катерины тоже было громко доложено, и она удостоилась тех же знаков внимания со стороны Лоренцо. Я вошла без фанфар и объявлений, не ожидая никаких приветствий, однако Лоренцо низко мне поклонился.

В ответ я опустилась в реверансе, а он дружески произнес:

— Дея, верно? Жена Маттео да Прато?

— Верно, — ответила я, краснея.

Я привыкла к тому, что не интересна никому, кроме Боны.

— Я уже много лет знаком с твоим мужем, — продолжал он. — На самом деле это я рекомендовал его на службу герцогу.

Смущенная его галантностью и непринужденными манерами, я не нашлась что ответить.

Галеаццо опаздывал, и Бона с Лоренцо целых полчаса болтали о разных пустяках. Первым появился грузный, могучий Чикко Симонетта, секретарь и правая рука герцога. По крестьянской прическе — волосы были длинными на макушке и коротко остриженными над непропорционально маленькими ушами — и круглому лицу с грубыми чертами его можно было бы принять за простолюдина, если бы не изящное платье и проницательный взгляд. У герцога не было тайн от Чикко, который приветствовал Лоренцо в высшей степени сдержанно, даже без намека на улыбку.

Последовала пауза, после чего появились три угрюмых вооруженных стражника, прислуга засуетилась, из кухни спешно прибежал виночерпий герцога. Тут явился и сам Галеаццо — без обычного пения фанфар, поскольку об обеде с Лоренцо в замке Павии должно было знать как можно меньше народу. Однако тщеславие герцога требовало, чтобы его приход сопровождался хвалебными песнопениями в исполнении того самого кастрата, который вместе с остальными развлекал нас накануне в покоях Боны.

Галеаццо готовился ровно через месяц отметить свой тридцать третий день рождения и находился сейчас в расцвете сил. Крепкий и мускулистый, как и все Сфорца, герцог был страстным любителем охоты. Его туника из серовато-зеленого муарового шелка была расшита медными геральдическими лилиями и отделана по вороту горностаем, покрой подчеркивал ширину плеч и груди. Светло-каштановые волосы с рыжеватым оттенком были подстрижены лесенкой, прикрывали уши, но все-таки были довольно короткими и не доходили до плеч, обрамляя лицо локонами, завитыми по последней моде. Выделялся довольно крупный нос, сломанный еще в юности, отчего на переносице образовалась заметная горбинка. Круглые зеленоватые глаза герцога были глубоко посажены, тонкие губы вечно поджаты и искривлены в презрительной усмешке.

Этот человек однажды приказал прибить своего врага к гробу и похоронить живьем. Это он, вместо того чтобы проявить великодушие к умиравшему с голоду крестьянину, который осмелился поймать кролика в его лесу, заставил несчастного съесть добычу вместе со шкурой и потрохами, отчего крестьянин умер в страшных муках. Это он в приступе ревности отрубил руки своему придворному, который осмелился обнять одну из бывших его любовниц. А ведь родители герцога вовсе не были бессердечными людьми. Его отец Франческо Сфорца отличался храбростью в боях, а мать, гордая и волевая дочь герцога Миланского, Бьянка Мария Висконти отличалась удивительной добротой. Подданные очень любили этих правителей. Когда их старший сын подрос, они сами были ошеломлены его спесивостью и жестокостью. После смерти Франческо Сфорца Галеаццо взял власть в свои руки. Он не слушал никаких советов матери, которая вскоре загадочным образом погибла от лихорадки или же, как уверяли некоторые, от яда, данного ей сыном.

Когда голос певца, восхвалявшего герцога, умолк, Галеаццо сверкнул глазами на жену, указал подбородком на меня и заявил:

— А она что здесь делает? Я же просил, чтобы о приеме знало как можно меньше народу!

Я опустила глаза в пол, Бона начала сбивчиво что-то объяснять, но ее мягко прервал Лоренцо:

— Это по моей просьбе, ваша светлость, разве вы не помните? Вчера я помешал молитве всех трех дам, и сегодня мне хочется загладить неловкость перед каждой из них.

Галеаццо нахмурился. Погода помешала ему отправиться на охоту, отчего его обычная раздражительность только усилилась. Я испугалась, что сейчас герцог выйдет из себя из-за намека на вчерашнее происшествие с девушкой.

Однако присутствие Лоренцо настолько успокаивало его, что он даже выдавил из себя улыбку.

— Мой добрый Лоренцо, нравится ли вам у меня?

— Да, ваша светлость, — ответил тот. — В особенности когда я окружен такими прелестными дамами. — Он обвел рукой нас троих.

От комплимента улыбка Галеаццо сделалась чуть шире.

— Она-то точно красотка! — с гордостью произнес он, подошел, взял Катерину за руку и поцеловал ее в губы.

Та в ответ опустилась в реверансе и бросила на нас с Боной торжествующий взгляд.

Затем герцог шагнул к Лоренцо. Они пожали друг другу руки и обнялись, причем я никогда не видела, чтобы Сфорца выказывал подобную привязанность даже родным братьям. Но Милан и Флоренция были верными союзниками. Дед Лоренцо Козимо когда-то поддержал отца Галеаццо, претендовавшего на миланский престол.

Расспрашивая Лоренцо, каково ему в такой холод было покидать теплую Флоренцию, герцог беззаботно кивнул жене и прошел дальше, больше не обращая на меня внимания. Он приблизился к массивному столу из черного дерева, на всех четырех ножках которого был вырезан символ Сфорца: змея с драконьей головой держит в пасти обнаженного младенца. Слуга поспешно отодвинул для него стул, похожий на трон. Герцог сел, откинулся на красную кожаную спинку и щелкнул пальцами. В тот же миг вперед выдвинулся виночерпий и вложил в руку его светлости золотой кубок, украшенный аметистами. Галеаццо сам указал, где кому устроиться. Лоренцо сидел справа от него, молчаливый, флегматичный Чикко — слева. Бона разместилась напротив мужа, Катерина — слева от нее, перед Лоренцо, я же оказалась справа от Боны.

Двое слуг поспешили зажечь высокие свечи в тяжелых канделябрах, стоявших на столе, потом Галеаццо обратился к одному из них:

— Неси вино и еду. Я голоден, а Лоренцо торопится. — Он взглянул на Бону. — Женщинам придется уйти сразу после обеда, нам с гостем еще предстоит обсудить дела.

— Тогда, с позволения вашей светлости, мне хотелось бы вручить госпоже Боне подарок в знак признательности за гостеприимство и в надежде сгладить неприятное впечатление, какое я произвел вчера, — произнес Лоренцо.

Если Галеаццо разозлился или оскорбился из-за второго упоминания обесчещенной девушки, пусть и косвенного, то не подал виду. Он кивнул и с явной скукой наблюдал, как Лоренцо опустил руку в карман туники и вынул коробку, отделанную алым бархатом и россыпью крохотных алмазов.

— Это вам, ваша светлость, — сказал он Боне, улыбнувшись, немного приподнялся со стула и передал ей подарок через стол. — Надеюсь, этот скромный дар порадует вас.

Бона позабыла о смущении и засветилась от удовольствия.

— Ваше сиятельство!.. Дорогой Лоренцо, у нас еще не было гостя столь желанного… и обходительного. — Она приняла коробку и развернула ее так, что золотая отделка и алмазы засверкали в пламени свечей. — Какая красота!

— Загляните внутрь, ваша светлость, — предложил Лоренцо.

Герцогиня осторожно подняла крышку. Под ней лежал какой-то толстый прямоугольный предмет, перевязанный шелковой лентой, немного шире и длиннее ладони Боны. Она вынула его из коробки. Это оказалась колода карт из толстого пергамента, покрытого разрисованным гипсом.

Бона постаралась скрыть свои чувства, но я-то знала, что она ненавидит карты. Развязывая ленту, моя госпожа выдавила из себя улыбку. Я вместе с ней глядела на карточную рубашку, чудесно расписанную цветами и вазами, обрамленную хороводом ангелов.

— Какая прелесть, — сказала герцогиня Лоренцо. — Благодарю вас.

— Переверни, — нетерпеливо потребовала Катерина.

Бона послушалась и вместе с Катериной громко ахнула от изумления.

Лицевую поверхность карты покрывало сусальное золото, на котором был мастерски выгравирован тонкий орнамент. На этом ослепительном фоне был нарисован нищий, молодой одноглазый мужчина с босыми ногами и в лохмотьях, с посохом, закинутым на плечо. Он стоял на самом краю черной пропасти, а у него за спиной возвышались горы изумрудов и сапфиров.

Бона принялась раскладывать перед собой карты одну за другой.

— Какая красота! — выдохнула она.

— Я знаю о вашей любви к иллюстрированным манускриптам, — пояснил Лоренцо. — Поэтому понадеялся, что мой презент вас порадует. Это первая карта колоды, она называется Дурак.

— Мне знакомы такие символические карты, — хохотнул Галеаццо. — Мои компаньоны ослепнут от подобного сияния! — Он понизил голос и заговорщически подмигнул Лоренцо. — Вот еще один способ блеснуть золотом за игровым столом.

Герцогиня застыла.

Лоренцо заметил ее напряжение и дипломатично произнес:

— Да, мессир, это действительно символические карты. Поэтому-то колода особенная. Многие предпочли бы использовать ее для более важного дела.

Галеаццо с недоумением нахмурился и спросил:

— Какого же?

— Чтобы узнать будущее.

— В самом деле? — Герцог поднял бровь и взглянул на карты с новым интересом.

Бона сжала под столом руку в кулак. Только я видела ее жест и знала, что ей сейчас хочется перекреститься.

— Это от дьявола, — прошептала она совсем тихонько, но Лоренцо, к моему удивлению, все-таки услышал ее и возразил:

— Вовсе нет, ваша светлость. Карты открывают ту часть будущего, о которой хочет сообщить нам Господь, они обращаются напрямую к нашей душе. Но я не исключаю, что их могут использовать во вред злонамеренные люди.

Он говорил что-то еще, но я не слышала его, потому что Бона в этот миг перевернула двенадцатую карту. Передо мной лежало изображение человека, висящего вверх тормашками, привязанного веревкой за лодыжку. Рук не видно, они связаны за спиной, свободная нога согнута в колене, отчего вся фигура похожа на перевернутую цифру «четыре».

Я была не в силах отвести взгляд от карты, невольно взяла ее в руки и поднесла поближе. В следующий миг я видела перед собой уже не нарисованного человека с золотыми кудрями. Передо мной был Маттео с обвисшими волосами цвета темной меди. На карте черные очи повешенного были широко распахнуты, но я видела глаза мужа. Они были закрыты, лицо мертвенно-бледное, застывшее. Маттео, обессиленный и умирающий…

Тот самый образ, который я разглядела на звездном небосклоне и в пламени камина. Несмотря на удушливую жару, меня пробирал озноб. Маттео в опасности, он умирает, а я ничем не могу ему помочь.

— Дея! — резко окликнула Бона, наклонившись к самому моему уху и вырвав карту у меня из рук.

Я подняла голову и поняла, что остальные все это время были заняты беседой, мне же только что довелось побывать в каком-то ином месте. На столе, словно по волшебству, успел появиться суп — передо мной стояла дымящаяся тарелка.

Лоренцо внимательно всмотрелся в меня и мягко поинтересовался:

— Мадонна Дея, что ты видела?

— Своего мужа, — пробормотала я в смятении.

Он протянул руку через стол, указал длинным тонким пальцем на карту и пояснил:

— Она называется «Повешенный». Но, как можно заметить, бедняга совсем не сопротивляется.

«Он не противится злым силам, намереваясь принести себя в жертву», — как будто хотел сказать Лоренцо, хотя не произнес больше ни слова.

— Она что, умеет гадать по картам? — жизнерадостно поинтересовался герцог из-за плеча Медичи. — Тогда пусть предскажет всем нам будущее. — Не обращая внимания на недовольство Боны, Сфорца указал на меня пальцем, хмыкнул и распорядился: — Собери карты, перетасуй их и раскрой нам будущее. Все равно, пока женщины здесь, поиграть не удастся.

Бона окаменела в своем кресле, но передала мне колоду. Глаза Катерины горели от любопытства и радости при виде нашего с госпожой смятения. Галеаццо снова щелкнул пальцами, и слуга, подчиняясь его жесту, убрал мою тарелку.

Карты были слишком большие, неудобные, жесткие от гипсового покрытия. Я думала, что они окажутся холодными на ощупь, однако моим рукам эти прямоугольники показались теплыми, как будто живыми. Я перевела взгляд на черную полированную столешницу и почувствовала, как настоящее исчезает.

Перевернув карты, я раскинула их веером по черному столу. Тасовать эти слишком жесткие штучки было трудно, поэтому я просто перемешивала их на столе, пока те, что перевернула Бона, окончательно не затерялись среди других.

Довольная результатом, я снова собрала колоду, развернула ее веером и предложила Галеаццо:

— Ваша светлость, выберите себе карту.

Он с тревогой взглянул на Лоренцо, усмехнулся, затем указал на выбранную карту. Я вынула ее из колоды и легонько подтолкнула к нему, решив, что открывать пока рано.

— Теперь его сиятельство, — сказал герцог.

Лоренцо встретился со мной взглядом и ободряюще улыбнулся. Мне было не по себе оттого, что незнакомый человек принуждал меня выставлять на всеобщее обозрение свои способности, желая узнать будущее, но я доверилась ему. Лоренцо протянул руку и постучал по столу рядом с выбранной картой.

Я пододвинула ее к нему. Чикко, как обычно, наблюдал за другими, ничем не выдавая собственных чувств, и взял карту молча.

— Ваша светлость не против, чтобы дамы тоже выбрали себе по карте? — с безукоризненной учтивостью осведомился Лоренцо.

Галеаццо громко фыркнул от нетерпения, однако кивнул мне.

Я развернулась к Боне, но герцогиня слабо покачала головой и нежно произнесла:

— Эти карты — настоящее произведение искусства. Я всегда буду дорожить ими, как и самой дружбой с Лоренцо Великолепным, но лучше подожду, пока Господь откроет мне мое будущее в должное время.

Галеаццо нахмурился, прищелкнул языком и заявил:

— Нечего портить нам веселье!

Он уже начинал злиться и мог бы обрушить на жену все громы и молнии, если бы не вмешалась Катерина:

— Тогда моя очередь! Я хочу выбрать карту!

Лоренцо с живостью заметил:

— Похоже, ваша светлость, эта юная дама не склонна к смиренному ожиданию.

Герцог вздохнул, сдаваясь, и жестом велел мне дать карту его нетерпеливой дочери. Я положила ее на стол и подтолкнула к ней. Вместо того чтобы подождать со всеми остальными, Катерина протянула руку и сразу перевернула карту.

Поглядев на нее, она сердито надулась и сказала:

— Но это всего лишь Дурак! Хочу другую карту!

Лоренцо перевел взгляд на меня, затем тихонько произнес:

— Эта карта, мадонна Катерина, может означать много хорошего. Не стоит отказываться от нее.

Я посмотрела на Дурака. Его взгляд показался мне бесстрашным и простодушным, а поза — беспечной. Он был готов запросто, словно дитя, пуститься в долгое и полное опасностей путешествие, не ведая, какие испытания ждут его впереди. Дурак запросто мог развернуться, направиться к безмятежным горам, возвышавшимся у него за спиной, и подняться на самый высокий пик. Но с тем же успехом он мог сделать шаг вперед и провалиться в темное ущелье, жадно раззявившее пасть.

— Тебя ждет долгое путешествие, — сказала я Катерине, которая перегнулась через Бону, чтобы лучше видеть и слышать меня.

Пылая от волнения, девочка уперлась в стол локтем и положила подбородок на ладонь. Золотистые локоны, обрамлявшие ее лицо, играли в пламени свечей.

— Самое важное в твоей жизни, — продолжала я. — Будь бдительна, как следует обдумывай каждый шаг, иначе не миновать опасности.

Катерина успокоилась и села на место. Чувствуя на себе взгляд Лоренцо, я не стала дожидаться его просьбы, вытащила карту для себя и отложила ее в сторонку.

Галеаццо был заинтригован и снова улыбался.

— Теперь пойдем в обратном порядке. Сначала ее карта. — Он указал на меня. — Затем ваша, Лоренцо, потом Чикко и под конец я.

Я перевернула свою карту и впилась взглядом в картинку, пропустив мимо ушей потрясенное восклицание Боны.

На картинке передо мной была женщина в длинном, расшитом золотом одеянии с капюшоном. Она сидела на троне. На ней был монашеский белый плат, поверх которого красовалась безошибочно узнаваемая папская тиара. В одной руке женщина сжимала священную книгу, а в другой — посох, увенчанный большим золотым крестом.

Папа женского пола, Папесса, скандальный персонаж, однако я нисколько не смутилась, доверилась ей с той же безоговорочной готовностью, с какой и Лоренцо. Я вглядывалась в пейзаж вокруг Папессы, пытаясь понять, где мы встретимся с нею. Вдалеке позади нее раскинулся зеленый, ухоженный сад.

Наверное, я смотрела довольно долго, потому что очнулась от резкой боли в ноге — Катерина пнула меня под столом.

— Это… — начала я, отчаянно подыскивая слово, которое не оскорбит Бону.

Папесса была под запретом, как и Жрица.

Наконец я нашлась:

— Аббатиса. Она дает мудрые советы, наставляет на духовный путь.

Карта Лоренцо оказалась мужским вариантом моей: седовласый, бородатый мужчина в папской тиаре с крестом на посохе. Но она, к несчастью, оказалась перевернутой вверх ногами, отчего я испугалась.

Приветливое лицо Лоренцо посуровело, он взглянул на карту и произнес:

— Папа в такой вот перевернутой позиции.

Я тоже посмотрела на карту, перед моим мысленным взором промелькнули тысячи образов. Их было слишком много, чтобы перечислять все. Старик, охваченный жаждой мести, рыдает над мертвым сыном. Дым благовоний, сверкающий клинок, брызги крови. Странно знакомый вздыхающий голос. Лоренцо!.. Должно быть, я не сумела скрыть страх, потому что, когда снова подняла голову, женщины смотрели на меня широко раскрытыми глазами, а Галеаццо сидел молча, хотя и хмурился.

Я попыталась облечь увиденное в слова:

— Карта говорит о мести, скорби и ужасном предательстве. Вы должны поостеречься, иначе прольется кровь.

Бона перекрестилась, герцог с Лоренцо тревожно, понимающе переглянулись.

— Теперь я знаю, как разрешить это дело, — произнес Медичи уверенно и бодро.

Я поняла, что он не столько говорит правду, сколько пытается успокоить герцога Галеаццо.

— Я обо всем позабочусь. Благодарю тебя, мадонна Дея.

— Это же все серьезно! — взорвался Галеаццо. — А я хочу веселого развлечения. — Он сердито уставился на меня. — Посмотри карту Чикко, и пусть на ней не будет ничего, что способно испортить нам аппетит! — Он подтолкнул Лоренцо локтем и обратился ко мне: — Предскажи нам охоту, песни и любовь!

Я пробормотала извинения и перевернула карту Чикко. Десять золотых динариев сверкали на белом фоне, расписанном цветами.

Я облегченно выдохнула и заявила старшему секретарю:

— Скоро вы получите значительную сумму.

Чикко едва заметно улыбнулся и кивнул. Герцог засмеялся, явно довольный.

— Да, я слишком много ему плачу! — веселился Галеаццо. — Ну а теперь посмотрим, окажусь ли я удачливее своего секретаря!

Я перевернула карту герцога. Как и у Лоренцо, она легла вверх ногами. На троне восседал человек в золотых доспехах, с короной на голове. В левой руке у него был щит, в правой — длинный острый меч. На карте волосы у мужчины тоже были золотыми, однако перед моим мысленным взором возник кто-то с темной шевелюрой — придворный, не помнящий себя от гнева, тот самый, который замахивался мечом на Лоренцо де Медичи.

Я ощутила в душе мрачное удовлетворение и объявила:

— Наконец-то восторжествует справедливость.

— В каком именно деле? — Герцог нахмурился.

Я стряхнула с себя наваждение, вызванное картой, и собралась с мыслями. Мне очень хотелось увидеть, что именно сделает король мечей и к чему приведут его действия. Я надеялась, что Галеаццо наконец-то настигнет месть, но не хотела его предостерегать, не желала, чтобы он знал и готовился к защите.

Поэтому я сделала вид, будто все еще рассматриваю карту, а затем сказала как можно беззаботнее:

— Речь идет о каком-то деле, которое близко к завершению, хотя и не в пользу его светлости, если он не проявит чрезвычайной осторожности.

— Что за дело? — настаивал герцог.

Я понимала, что очередное дурное предсказание распалит его гнев. Если я разозлю Сфорца, то нам всем придется несладко.

Поэтому я ответила уклончиво:

— Политическое. Я не хочу вдаваться в подробности, поскольку уверена, что это секретное дело. Но могу сказать точно: если его светлость послушается совета карты, то придет к мудрому решению и избегнет осложнений.

Герцог понимающе кивнул и задумчиво посмотрел на карту, а Катерина, щуря от любопытства голубые глаза, спросила меня:

— Так это правда… что твоя мать была ведьма?

Я вскинула голову, а Бона развернулась к Катерине и прошипела:

— Думай, что говоришь!

Девять лет я прожила рядом с этой женщиной и ни разу не слышала, чтобы она в чем-то упрекала Катерину, не говоря уже о том, чтобы сердито одергивать ее. Герцог подался через стол к жене, и его взгляд обещал неизбежную физическую расправу.

— Катерина пошутила, — произнес Галеаццо, беря себя в руки, и рассмеялся, чтобы доказать свои слова.

Но я случайно взглянула ему в глаза и увидела в них страх.

За час до наступления темноты я спустилась в комнату Маттео якобы для того, чтобы снова затопить камин. На самом деле я хотела побыть одна и поплакать. С момента появления Повешенного меня все больше тревожила судьба Маттео. Бона сказала, что он вернется сегодня, но она ошибалась. Символическая карта лишь подтверждала мои собственные ощущения, говорящие о том, что с ним случилось что-то ужасное.

Мое мрачное настроение усугублялось тем отношением, какое Бона выказала к колоде, точнее, к моей вере в ее предсказание. Герцогиня тепло распрощалась с Лоренцо и вернулась в свои покои с алой бархатной коробкой, погруженная в нехарактерное для нее молчание.

Войдя в комнату, Бона сейчас же отдала подарок Лоренцо горничной и строго приказала:

— Спрячь туда, где я не скоро это увижу.

Катерина тоже вела себя необычайно тихо, хотя в ее глазах вспыхивали озорные искры при виде нашего с Боной замешательства.

Честно говоря, я внимательно наблюдала за горничной, когда та подошла к сундуку, стоявшему в углу, рядом с постелью госпожи, открыла крышку и сунула красную коробку под меховую накидку.

Когда Бона отправилась в гардеробную, чтобы переодеться в домашнее платье, я подошла к окну и с тревогой поглядела на охотничий парк герцога. Катерина остановилась рядом со мной.

Вскоре я решила, что герцогиня полностью поглощена своим туалетом, и спросила у девочки:

— Мадонна, почему ты сказала, что моя мать была ведьмой?

— Видела бы ты свои глаза! — прошептала Катерина и раскрыла собственные очи так широко, что показались белки. — Честное слово, ты не всегда понимала, где находишься… куда унесло тебя видение!

Я нетерпеливо перебила ее:

— Но при чем тут моя мать, мадонна? Ты говорила так, будто тебе что-то известно.

— Да. — Она притворно потупилась.

— От кого?

— От Нонны Беатриче, — ответила Катерина.

Эта женщина была нянькой Боны, она приехала вместе с герцогиней из Савойи, когда та вышла замуж за Галеаццо. Год назад Нонна умерла.

— Она сказала, что твоя мать была ведьма и предсказывала будущее.

Я с трудом удержалась, чтобы не встряхнуть как следует герцогскую любимицу.

— Она рассказывала хоть что-нибудь еще?

Катерина пожала плечами. Ее розовые губы растянулись в довольную улыбку при виде моего нетерпеливого волнения.

— Больше ничего.

Никакими силами я не смогла бы заставить ее сказать больше.

Вскоре герцогиня вышла к нам и коротко проговорила:

— Из гадания никогда не выходит ничего хорошего.

После чего Бона окончательно закрыла эту тему и не обращала внимания на попытки Катерины вернуться к ней. Остаток дня я наблюдала за движением солнца по небу, стараясь подавить все нарастающий страх. С наступлением сумерек госпожа разрешила мне уйти. Пока она раздевалась и все горничные были заняты, я совершила немыслимый, неслыханный поступок: подошла к сундуку, сунула руку под меховую накидку и вынула бархатную коробку, украшенную алмазами. Я плотно завернулась в шаль, спрятала под ней руку с подарком Медичи и поспешила в нижнюю лоджию, к комнате Маттео.

Лоренцо тоже оказался внизу, он как раз выходил из гостевых покоев с двумя своими спутниками. Все трое были в плащах с капюшонами и перчатках и несли седельные сумки.

Я уже открывала нужную дверь, когда Медичи заметил меня и окликнул:

— Мадонна!..

Он передал свою сумку одному из товарищей и жестом приказал им идти вперед, к конюшням.

Я успела подумать, что они избрали странное время, чтобы отправиться в далекую Флоренцию.

— Позволь сказать тебе пару слов, — проговорил Лоренцо, приближаясь.

Однако на лоджии было полно слуг, устало бредущих в свои комнаты. Двое учеников Чикко прошли мимо нас, смеясь и болтая на ходу.

Лоренцо выразительно поглядел на дверь комнаты Маттео и спросил:

— Можем ли мы поговорить наедине, мадонна Дея?

Я опустила глаза. Он был не старый еще мужчина лет тридцати, не слишком красивый, конечно, зато мускулистый и широкоплечий, а я — молодая женщина Его просьба выглядела несколько неуместной, однако в поведении Лоренцо не было и намека на непристойность. Кроме того, он стоял неизмеримо выше меня на иерархической лестнице, поэтому я отперла дверь и жестом пригласила его сиятельство войти. При этом мне не удалось скрыть бархатную коробку, зажатую в руке. Лоренцо заметил ее, но ни о чем не спросил, я тоже не стала ничего объяснять.

Угли в камине уже едва тлели, однако от очага до сих пор веяло благодатным теплом. Я остановилась у двери, не выпуская из рук коробки.

Лоренцо не стал снимать плащ и перчатки, лицо его было необычайно серьезным.

— Прошу прощения за эту дерзкую просьбу, мадонна, — начал он. — Я ни в коем случае не желал оскорбить тебя, но не хочу, чтобы кто-нибудь услышал наш разговор. — Медичи немного помолчал. — Я уже упоминал, что хорошо знаком с твоим мужем. Насколько я знаю, он должен был вернуться домой еще вчера.

— Да, — ответила я, со смущением понимая, что в моем голосе звучат непролившиеся слезы.

Я ожидала, что Лоренцо начнет успокаивать меня, утешать, но он, судя по всему, не умел лгать или тоже уловил угрозу в образе Повешенного.

— Плохо, что его до сих пор нет и ты волнуешься, — мягко произнес Медичи. — Я надеялся переговорить с ним наедине, но не могу больше ждать. Жена и дети никогда не простят, если я не вернусь домой на Рождество. — Он долго всматривался в мое лицо. — Мадонна, не передашь ли ты от меня мужу несколько слов? Могу я доверять тебе?

— Конечно, — ответила я, и Лоренцо чуть улыбнулся моему оскорбленному тону.

— Если Маттео вернется завтра до вечера, скажи, что я отправился на север и буду ждать его на лоджии. Он знает, о чем речь.

При этих словах я удивленно приподняла брови. Флоренция находится гораздо южнее Павии и Милана.

— Разумеется, ваше сиятельство, я все ему передам.

— Зови меня Лоренцо, — весело предложил он, но в следующий миг снова посерьезнел.

Взгляд Лоренцо Великолепного перешел на бархатную коробку у меня в руке.

— Мадонна Дея, Господь наградил тебя даром из числа тех, которые следует развивать втайне и демонстрировать только избранным. Я рад, что ты проявляешь интерес к подобным вещам. Не в моих привычках давать советы почти незнакомым людям, но все-таки…

— Я с радостью приму вашу подсказку, — не удержалась я.

— Герцогиня и все остальные могут желать тебе только добра, но… не позволяй им вмешиваться. Подобный дар дается для того, чтобы им пользоваться. Помнишь притчу о слуге, который зарыл таланты в землю?

— Я не стану их зарывать, — пообещала я.

— Прекрасно. Да хранит тебя Господь, мадонна Дея, пока мы не встретимся снова.

— И вас, — отозвалась я.

Я смотрела, как он выходит из комнаты, и меня охватила твердая уверенность в том, что наша следующая встреча состоится уже скоро.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Тот вечер я провела, рассматривая позолоченные изображения на картах. Иногда они пробуждали во мне едва ли не узнавание, настолько явственное, что я на время забывала о своих тревогах. Когда усталость сделалась непреодолимой, я аккуратно сложила карты, убрала их в коробку и спрятала ее в сундук, стоявший рядом с постелью.

В ту ночь я снова и снова просыпалась от шума ледяного дождя, бьющего в окно Боны. На заре буря утихла, оставив на стекле глазированную ледяную корку. Окно было закрыто ставнями, но до моего слуха все равно доносились стоны деревьев, и я вздрагивала от каждого треска ветки. К полудню тучи рассеялись, и солнце ярко засияло. Лед на окне начал таять, за стеклом проявился парк, искрящийся, словно драгоценный камень.

За шесть дней до Рождества все в замке был и охвачены предпраздничным ликованием, приготовления к отъезду в Милан шли полным ходом. Даже Бона позабыла свои огорчения, связанные с девушкой, спасенной из покоев герцога, и моим знакомством с символическими картами. По причине праздников госпожа была еще щедрее, чем обычно. Она собрала всех своих служанок и придворных дам в большой гостиной, где на столе стояли миланский сдобный хлеб-паннетон, сыр и вино. Но я ничего не хотела. Когда герцогиня по доброте душевной вскоре после полудня позволила мне уйти и заняться своими делами, я развела огонь в камине Маттео, а затем поднялась на юго-западную башню и несколько часов простояла наверху, глядя в сторону Рима.

Они появились в сумерках, несясь галопом по Ломбардской равнине: одинокий конь и всадник, черный силуэт на фоне сереющего снега и небосклона. Сначала я вскрикнула от радости, мое дыхание туманило стекло, и я то и дело протирала его, всматриваясь во всадника, стараясь узнать.

Наконец он подъехал к крепостному рву, остановил коня и крикнул кастеляну, чтобы тот опустил мост. Только теперь я увидела тело, перекинутое через седло, и ахнула, вжимая пальцы в морозное стекло.

Немного успокоившись, я подхватила юбки, спешно сбежала вниз, выскочила на улицу и полетела через холодный, показавшийся бесконечным двор к главным воротам. Лошадь как раз сошла с гулкого деревянного моста и зацокала по булыжникам в арке ворот.

Я кинулась к Маттео. Он лежал животом на седле, длинные ноги свисали по одну сторону взмыленного коня, а торс и жутко безжизненные руки болтались по другую. Муж соскользнул бы на землю, если бы всадник не удержал его твердой рукой.

Я заплакала, уверенная, что Маттео мертв, но, когда всадник спешился и помог мне снять супруга, тот застонал.

Не знаю, всадник ли нес Маттео в постель, он ли звал врача. Какие-то люди кинулись на помощь, но их я забыла вовсе. Те оглушительные минуты, пока ждали доктора, я помню короткими вспышками: ореховые глаза мужа, покрасневшие, блестящие белки, лоб и щеки, покрытые уродливыми фиолетовыми пятнами, потная, скользкая кожа, руки, судорожно сжимающиеся от спазмов в животе. Я держала ему голову, пока его рвало желто-зеленой желчью с примесью крови, вытирала потное лицо прохладной тканью, которая волшебным образом появилась в моей руке, звала по имени, но он не слышал меня.

Если мне суждено его потерять и он должен умереть, то отчего же не так, как Повешенный, — безмятежно, спокойно, решительно? Почему он так ужасно страдает? «Господь милосерден и справедлив», — говорила Бона. Но для умирающего Маттео у Всевышнего не нашлось ни милосердия, ни справедливости — одна лишь чудовищная жестокость.

— Чума, — прошептал кто-то явную неправду и перекрестился.

Явился доктор Боны с пиявками и горькой микстурой, но Маттео тут же изверг из себя ту малую толику, какую сумел проглотить. Его руки и ноги так содрогались в конвульсиях, что он раздавил несколько пиявок, а прочих доктор снял сам, опасаясь лишиться и их.

Лекарь решил, что у моего супруга лихорадка, но лично я никогда не видела такого течения этой болезни. Пришел начальник Маттео Чикко. Он весь как-то сгорбился, маленькие глазки широко раскрылись, круглое лицо осунулось от горя. Его муж тоже не узнал, и Чикко пробыл недолго. Появилась Бона и сказала, что мне надо отдохнуть, а она посидит с Маттео. Я не подозревала, что скоро уже рассвет, сочла это предложение нелепым и попросила госпожу уйти. Я отослала прочь доктора и всадника, привезшего моего мужа, и в конце концов мы остались вдвоем.

Когда в окно начал просачиваться дневной свет, дрожь перестала сотрясать Маттео, и я закрыла ставни, надеясь, что он уснет. Удивительно, но в очаге до сих пор потрескивали поленья: наверное, ночью кто-то поддерживал огонь.

Я развернулась к мужу, к неподвижному обнаженному торсу и рукам, безвольно лежавшим на потемневшей от пота простыне, и услышала прерывистый хрип:

— Лоренцо…

Я быстро присела на стул у постели и прижала прохладную ладонь к щеке супруга. Его взгляд был пугающе тусклым, щеки, недавно горевшие алым румянцем, посерели.

— Лоренцо вернулся во Флоренцию, — сказала я.

Не было смысла упоминать о том, что Медичи сначала направился на север в надежде на тайное свидание с Маттео. Его сиятельство все равно уже на пути домой.

— Пока что не думай о нем.

— Дея, — простонал он.

Его веки затрепетали, а голос так осип, что узнавался с трудом. Горло, наверное, саднило нестерпимо.

— Маттео! Мой бедный Маттео!.. — Я прижала ладонь ко рту.

— Я умираю, — прошептал он, и мне показалось, что я таю, кровь, кости, плоть растворяются, остается только боль в горле и груди.

— Я не позволю тебе.

Я зарыдала, но он отчаянно, нетерпеливо взмахнул правой рукой. Маттео был так слаб, что мне пришлось умолкнуть, чтобы услышать его.

— Дай перо, — попросил он.

Я кинулась к столу, нашла перо, неловко взяла дрожащими руками чернильницу, захватила лист пергамента заодно с переносной конторкой и помогла Маттео приподняться на подушках.

Когда все было готово, он попытался обмакнуть перо в чернильницу, которую я держала в руке, но его снова охватила дрожь. Муж выронил перо, зажмурился, застонал от отчаяния, затем снова собрался с силами и посмотрел на меня. Губы у него стали пепельными и непрерывно дрожали.

— Поклянись, — прошептал он.

— В чем угодно, — сказала я. — Я сделаю все, о чем ты попросишь.

Ему было больно говорить, капли пота стекали со лба, пока он с хрипом выговаривал:

— Клянись жизнью, что отвезешь меня в монастырь Сан-Марко. Прочитай мои бумаги втайне от всех. Скажи Лоренцо: «Ромул и Волчица хотят уничтожить тебя». — Он внезапно умолк.

— Клянусь, — сказала я.

Не успела я договорить, как его мышцы окаменели, кишечник расслабился и Маттео испустил жуткий сдавленный крик. Несколько секунд он лежал так, окаменелый и дрожащий, затем его конечности начали содрогаться в конвульсиях. Я звала мужа по имени, пыталась прижать к кровати, чтобы он не покалечил себя, но мне не хватало сил.

В конце концов супруг затих, глаза закрылись, дыхание стало сиплым. Еще через полчаса он перестал дышать, глаза медленно раскрылись. Я поглядела в них и поняла, что Маттео мертв.

Я сняла испачканные простыни и бросила их в угол, принесла оставленный кем-то таз с водой, чтобы обмыть тело мужа. Когда он стал чистым, я надела на него лучшую тунику и рейтузы, затем легла рядом и лежала так, пока кто-то не постучал в дверь.

Я не стала отзываться, но позабыла, что дверь не заперта на засов, поэтому Бона вошла. Она пыталась оттащить меня от Маттео, я не слушала и не отходила. Герцогиня вышла, затем вернулась с людьми, включая Чикко, нелепо остриженные волосы которого стояли со сна дыбом. Этот могучий медведь, всегда сдержанный, при виде Маттео, своего лучшего ученика, разразился рыданиями. Он осторожно пытался отвести меня от мужа, но я не поддавалась, и ему пришлось позвать еще одного мужчину. Я царапалась и брыкалась, но без толку — они схватили меня за руки и оттащили от моего возлюбленного Маттео.

Я кричала и билась. Рыдающий Чикко держал мои руки, чтобы я не покалечила себя. Когда я наконец обессилела и села, Бона уговорила меня выпить глоток вина, какого-то странно горького на вкус. Она позвала своего духовника, отца Пьеро.

Когда я впала в странное состояние между сном и бодрствованием, тот обратился ко мне:

— Ты должна смириться. Все мы люди, плоть слаба, пусть пока ты этого не понимаешь, но такова Божья воля.

— Бог — убийца и лжец, — безжизненно возразила я. — Он заставляет нас молиться, но никогда не слушает, позволяет злодеям править нами и не испытывает сострадания к их жертвам.

— Дея! — воскликнула ошеломленная Бона. — Да сжалится над тобой Господь! — Она перекрестилась, закрыла лицо ладонями и зарыдала.

Я хладнокровно обернулась к ней и спросила:

— Когда Он слышал нас? Разве Он хоть раз отозвался на наши молитвы?

Она ничего не ответила. К моему изумлению, в комнату вошел кардинал в алом облачении. У него в руке был сосуд с елеем.

Он обмакнул в него палец и помазал моему дорогому Маттео глаза, уши, нос, рот, руки, ноги и чресла, произнося слова молитвы:

— Per istam sanctam unctionem et suam piissimam misericordiam, indulgeat tibi Dominus…

«Этим святым помазанием и Своим святейшим милосердием да отпустит тебе Господь все, в чем погрешил ты…»

Я решила, что Маттео не нужно никакого отпущения. Это Бог должен просить прощения у моего мужа.

Когда от напитка Боны я окончательно сделалась сговорчивой, Франческа и другие горничные прошли со мной в покои герцогини, надели на меня черное платье, оказавшееся слишком длинным, и вуаль, из-за которой весь мир подернулся черной дымкой, но мне было все равно. Я не хотела ничего видеть.

Через несколько скорбных, бессмысленных часов меня отвели в часовню, где в деревянном ящике перед алтарем покоился Маттео, на его груди, под скрещенными руками, лежало распятие. Свечи, которые я зажигала, молясь за него, до сих пор горели на алтаре. Я швырнула их в другой конец часовни, не обращая внимания на сдавленные возгласы окружающих и горячий воск, текущий по рукам.

В эту первую ночь я не спала и минуты.

На следующий день я сидела рядом с Маттео в часовне, Бона была тут же, а придворные вереницей тянулись мимо тела. Среди множества знакомых лиц мелькнуло одно чужое, с черной бородой и черными волосами, с ярко блестевшими глазами. Я не знала этого человека, но все-таки видела его прежде. У него за плечом висела седельная сумка. Он подошел поближе, опустился на колени и протянул ее мне, словно подарок.

Я поняла, что это тот самый всадник, человек, покинувший отряд папских легатов, которых мой муж сопровождал на пути из Рима в Милан, чтобы побыстрее доставить Маттео домой. Он был рядом со мной в комнате Маттео, дожидался исхода, пока я не прогнала его.

— Это принадлежало вашему мужу, мадонна, — сказал он.

Голос у него был звучный и мягкий, он говорил, не глядя мне в глаза. Если этот человек и испытывал какие-то чувства, то старательно скрывал их.

— Он просил меня обязательно отдать это вам.

Всадник был примерно возраста Маттео, и герцог обязательно обратил бы внимание на этого юношу, если бы не его огромный острый нос. Галеаццо время от времени заводил интрижки и с мужчинами.

Я поблагодарила незнакомца. Сумка оказалась тяжелее, чем я предполагала. Я взяла ее и уронила на пол. Я не смогла заставить себя заглянуть внутрь, только не на глазах у всего двора. Чужак поклонился и ушел. Я больше не вспоминала о нем.

Последним к гробу подошел герцог Галеаццо, неприязненно посмотрел на тело моего мужа и проговорил без всякого выражения:

— Какая жалость. Он был одним из самых талантливых моих писцов. Умер, как я понимаю, от яда?

При этих словах я громко ахнула. Чикко, с покрасневшими глазами стоявший рядом с герцогом, тут же отвел его в сторонку, но я встала и окликнула Галеаццо, желая услышать объяснение. Какой яд? Разве так сказал врач? Почему никто не объяснил мне раньше?

Я пыталась пробиться через толпу и отыскать черноволосого всадника, который отдал мне сумку. Ведь он путешествовал вместе с Маттео, а потому наверняка должен знать, если моего мужа отравили.

Но всадника нигде не было, и Франческа с Боной уговорили меня сесть на место. Они утверждали, что его светлость ошибся. Он спутал Маттео с другим человеком, там был совсем иной случай. Но я не поверила им и разрыдалась.

Потом были священники и римские легаты, публичное отпевание и псалмы, но не похороны. Первый раз на памяти людей земля покрылась такой толстой коркой льда, что ее не удалось пробить. Мы не сможем похоронить тело, пока почва не оттает.

Тело Маттео унесли куда-то на улицу, как я подозревала, туда, где до него не доберутся дикие звери, зато сохранит мороз. Они поступили мудро, не сказав мне, куда положили тело. Бона усадила меня за стол в общей трапезной рядом с часовней. Он был заставлен блюдами, от которых меня мутило. Вид еды был мне невыносим, поэтому придворные дамы увели меня обратно в комнату Боны, где я выпила еще вина с горьким привкусом мака и несколько часов просидела, глядя на огонь.

Маттео погиб. Ромул и Волчица отравили его, чтобы он ничего не рассказал, а следующим они убьют Лоренцо. Я не могу собрать ни волю, ни разум, чтобы как-то помешать им. К кому мне обратиться за помощью? Кому довериться?

Когда наступила ночь, Франческа помогла мне раздеться и облачиться в ночную рубашку. Она предложила мне еще горького вина, но я отказалась и улеглась на свою узкую койку. Бона пришла и, прежде чем лечь в постель, стала молиться. Я лежала, прислушиваясь к ее шепоту и трясясь от безмолвной ярости. Мне хотелось ударить госпожу, вырвать четки из ее пальцев, прокричать, что все это время она учила меня лжи. Бог никогда не был ни любовью, ни справедливостью. Я ненавижу Его.

Но я сдержалась, с тоской дожидаясь, пока заснет Бона и захрапит Франческа В свете камина я встала, отыскала свою шаль и туфли и выскользнула на лоджию.

Я сошла по лестнице, выскочила в открытую галерею и задохнулась от морозного воздуха. Я с трудом находила дорогу в темноте, несколько раз поскальзывалась на льду. Когда добралась до комнаты Маттео, меня всю трясло. Здесь было холодно, темно и сыро, дрова давно прогорели, а дымоход не закрыли, но я не стала разводить огонь. Мне было все равно, простужусь я или замерзну. Я с радостью приняла бы смерть.

Я сама не знала, зачем пришла в комнату мужа. Наверное, хотела выплакаться, но ведь меня услышат даже с закрытыми ставнями. Я вошла, задвинула за собой засов и заметила на ковре перо Маттео.

Видимо, оно запуталось в простынях и упало, когда я сняла их, чтобы обмыть тело. Я встала на колени перед этим пером, и горе хлынуло из меня потоком. Рыдания сотрясали тело так, что я рухнула на ковер, прижимая перо к груди.

Я рыдала примерно полчаса. Когда я пришла в себя, из глаз, рта и носа текло, а несчастное перо сломалось. Хватая ртом воздух, я с трудом села и почувствовала, как в грудинную кость впивается что-то маленькое, металлическое.

Ключ Маттео.

«На случай крайней необходимости».

Я утерла рукавом глаза и нос, потом посмотрела на письменный стол Маттео и тайную панель рядом с ним, спрятанную в темной обшивке. Ослабевшая и дрожащая от слез, я на четвереньках доползла до стола, села на стул и зажгла лампу. Масла в ней осталось мало, и пламя получилось слабым. Я придвинулась к стене, провела по ней пальцами, отыскивая крошечную скважину, затем вытянула из-под рубахи кожаный ремешок и сунула маленький ключ в замок.

Дверца тайника откинулась с легким щелчком. Из кладки под обшивкой был вынут один кирпич, и в углублении лежала толстая стопка бумаг размером с лист манускрипта. Я осторожно вынула все, перенесла на письменный стол мужа и придвинула лампу.

На самом верху лежал маленький мешочек из черного шелка, перевязанный алой лентой, а под ним письмо на новой бумаге, сложенное втрое, запечатанное воском и адресованное «моему светочу». Развязывая черный мешочек, я приготовилась к новому эмоциональному потрясению. Я думала, там будет какая-нибудь драгоценность, подарок на память о нем, но внутри оказался только крупный серо-коричневый порошок.

Я вернулась к письму, надеясь наконец-то узнать, почему муж отвергал мои любовные притязания.

Я никак не ожидала, что испугаюсь увиденного.

Это оказалось вовсе не сердечное прощальное письмо, а схема, выполненная рукой Маттео, круг с обозначенными сторонами света, но располагались они странно. Наверху вместо севера оказался восток, а запад — под кругом. На каждой стороне света была изображена пятиконечная звезда, и стрелками старательно указано, с какого угла ее начали рисовать. Под всеми звездами стояло по слову на древнееврейском, как я решила, языке. Ниже пояснялось, как оно звучит на итальянском, но перевод не приводился.

Под этой схемой был нарисован второй круг, тоже с указанием сторон света, но на этот раз места звезд занимали гексаграммы и другой список варварских слов.

Магия, та самая, которую он творил ночью, когда я делала вид, что сплю в супружеской постели. Мне вспомнились обрывки разговора в ту ночь, когда я призналась ему, что вижу знаки в облаках, небе и звездах.

«Бона сказала бы, что это от дьявола», — заявила тогда я, а он ответил: «Она тоже может ошибаться».

Под обоими кругами были даны пояснения на миланском диалекте с описанием обрядов, которые требовались для каждого из кругов. Я никак не могла собрать воедино разбегающиеся мысли, чтобы вникнуть в суть, а когда отложила схемы Маттео и взялась за следующий лист из стопки, волосы зашевелились у меня на голове.

Это был пожелтевший пергамент, зазубренный по краям, много раз складывавшийся и угрожающий рассыпаться прямо в руках. Я, затаив дыхание, развернула его на столе. Чернила были ржаво-коричневые, выцветшие, почерк старомодный, незнакомый. Бона не позволяла мне учить греческий, но сейчас я сразу же узнала его и поняла почти все из латинского перевода, сделанного под текстом другой рукой.

На пергаменте была записана формула призыва, но вот кого, я так и не поняла, плохо соображая от горя. Я осторожно отложила пергамент в сторонку. Под ним оказался непереплетенный манускрипт, примерно дюжина страниц на латыни. Бумага и почерк оказались современными, на титульном листе было выведено: «De Mysteriis Aegyptiorium» («О египетских мистериях»).

Под манускриптом лежал документ, написанный ровным, красивым почерком Маттео. На листе были выписаны по порядку буквы латинского алфавита. Под каждой из них стояла другая буква, цифра или символ. Например, A была представлена цифрой 9, B заменялась на X, C — на L. Сверху на листе было написано: «Каждую четвертую вычеркивать». Я поняла, что это ключ, который Маттео использовал, зашифровывая тайную корреспонденцию.

Я уперлась локтями в стол, уронила голову на руки и спросила вслух:

— Почему ты хотел, чтобы я увидела это?

Меня так и подмывало схватить все бумаги и бросить их на угли. Магия и Бог не помешали злым людям убить Маттео. Но следующая мысль остудила мой гнев. Я вспомнила о золотой символической карте, изображающей Повешенного. «Поддается злым силам, чтобы принести себя в жертву».

Я потерла ладонями горящие глаза, пытаясь отыскать во всем этом хоть какой-то смысл. Маттео явно предчувствовал свою скорую смерть еще до отъезда, иначе не отдал бы мне ключ.

Он принес себя в жертву, женившись на мне из платонической любви. Неужели муж снова забыл о себе, чтобы защитить супругу? Он оставил все это, чтобы предостеречь меня от чего-то?

Если бы я не разозлилась на Бога, то сожгла бы все. А вместо этого я уставилась на лишенные смысла узоры из цифр и букв и услышала слова Лоренцо Великолепного: «На самом деле это я рекомендовал его на службу герцогу».

Словно в ответ, в голове раздались слова Маттео: «Сначала я жил в приюте, но уже скоро был спасен оттуда одним покровителем». «Вероятно, мы скоро сможем вместе уехать во Флоренцию к моим друзьям». «Клянись жизнью, что отвезешь меня в монастырь Сан-Марко. Прочитай мои бумаги втайне от всех. Скажи Лоренцо: „Ромул и Волчица хотят уничтожить тебя“».

Я просидела неподвижно не меньше часа, затем поворошила угли и принялась раздувать их. Поднялось высокое пламя, и в комнате вскоре стало тепло. Я открыла ставни, увидела седельную сумку мужа, приваленную к стене под окном, развязала шнурки и вытряхнула содержимое на кровать. В сумке оказалось еще одно перо, пузырек с чернилами, пресс-папье, двое рейтуз, пара шерстяных нательных рубах, медная кружка, гребень и маленькая книжка, переплетенная в кожу. Половина листов была заполнена тем же невообразимым шифром, который я обнаружила на бумагах из тайника, — цифры и буквы, перемежающиеся время от времени звездой или другим символом. Я немного полистала книжицу, однако так ничего и не поняла.

Когда тьма за окном сменилась утренней серостью, я вернулась в покои герцогини. Бона еще спала. Я на цыпочках поднялась на возвышение, где стояла кровать, отдернула полог и как можно осторожнее коснулась ее плеча. Но она все равно вздрогнула, просыпаясь.

— Я должна отвезти Маттео во Флоренцию, — сказала я.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Герцог не позволил мне отвезти Маттео во Флоренцию, чтобы похоронить на кладбище монастыря Сан-Марко. Он сказал, что, во-первых, зима — слишком коварное время года, чтобы женщина отправлялась в пятидневное путешествие, пусть даже и на юг. Неважно, что за день бледное солнце растопило почти весь лед. Во-вторых, Сфорца желал, чтобы все его придворные, даже соблюдающие траур, участвовали в праздновании Рождества в Милане.

Из всех бесчисленных правителей Италии ни один не отмечал этот день с таким размахом, как герцог Галеаццо. Он созывал в Милан всех придворных, послов и вассалов, чтобы они могли отметить рождение Господа, а заодно повторить клятву верности герцогу на следующий день, посвященный святому Стефану. Все, исключая умирающих и смертельно больных, были обязаны присутствовать на празднестве по случаю завершения одного и начала другого года. Миланцев ожидали подарки, бедных — милостыня, осужденных — помилование. В течение недели Галеаццо посещал мессы в разных соборах, чтобы все верные подданные успели увидеть его. Двадцать шестого декабря, в День святого Стефана, он ходил в церковь Санто-Стефано, двадцать седьмого, в День евангелиста Иоанна, отправлялся в церковь Сан-Джованни и так далее.

Бона со слезами на глазах объявила мне о решении герцога. Завтра утром двор отправлялся в замок Порта-Джиова в центре Милана, и я, в своей черной вуали, тоже должна ехать. Я отвернулась от Боны, не в силах вымолвить ни слова, но она обняла меня за плечи и притянула к себе.

— Его набальзамируют, — сказала герцогиня, имея в виду тело Маттео. — Прошу тебя, поедем в Милан. Когда вернемся в Павию, герцог будет занят делами, и я устрою так, чтобы ты смогла отправиться во Флоренцию и похоронить мужа.

На следующее утро я молча ехала верхом рядом с Франческой и другими оживленно болтавшими придворными дамами вслед за обитой бархатом повозкой с Боной и детьми. Занимался солнечный зимний день, морозный, ветреный, ослепительно яркий и синий. На дорогах царила слякоть, и моя накидка быстро покрылась грязными брызгами. Седельная сумка Маттео, в которой лежала маленькая книжка, заполненная зашифрованным текстом, и символические карты Боны, была приторочена к моему седлу. Время от времени она задевала меня по ноге, снова и снова напоминая о горе.

Милан лежал строго на север от Павии, в одном дне неспешного пути по ровной дороге через долину реки По. Однако наша процессия была чересчур велика и двигалась слишком медленно. Выехав на заре, мы достигли города только ночью.

Расположенный на равнине Милан раскинулся до самого горизонта, где небеса подпирали далекие вершины Альп, покрытые снежными шапками. Когда копыта моего коня застучали по булыжникам мостовой, было уже совсем темно, но я разглядела четыре башни замка Порта-Джиова и окна, светившиеся неровным желтым светом. На другой стороне широкой улицы поднимался собор Дуомо, его фасад был закрыт темными скелетами лесов. Шпили других соборов — Сан-Джованни, Санто-Стефано, Сант-Амброджо — поднимались из бескрайнего моря черепичных крыш.

Обычно я радовалась таким путешествиям и видам города, который мы посещали всего пару раз в год, поскольку дворец здесь был мал по сравнению с тем, который стоял в Павии, а сам город выглядел шумным и грязным в отличие от нашей деревни. Но в тот вечер я ощущала лишь горечь, праздничное настроение окружающих казалось мне неприличным, великолепие Милана — насмешливым. Герцогские покои благоухали хвоей и ароматическими шариками, отовсюду веяло пряными запахами подогретого вина. Все это было для меня просто оскорблением.

Меня поселили вместе с Франческой в маленькой гардеробной при комнате Боны. По счастью, камеристка сразу заснула. Я вынула из сумки Маттео зашифрованную книжку, зажгла лампу и принялась вглядываться в страницы, исписанные рукой мужа. Примерно через час я поняла, что заголовки к каждой небольшой главе должны обозначать дату, день или время, и немного позабыла о своем горе, пытаясь найти верную замену странным символам.

Уже под утро Франческа зашевелилась, сонно жалуясь на свет. Только тогда я погасила лампу, но все равно не смогла заснуть, просто лежала, размышляя о Маттео, шифрах и символических картах.

Два дня прошли в мелькании лиц, в церковных службах, обедах, танцах и концертах, которые давал великолепный хор Галеаццо, состоящий из тридцати певцов. Несмотря на скверную погоду, улицы Милана были запружены народом. Кто-то приехал на церемонию зажжения рождественского полена, кто-то — чтобы принести клятву верности Галеаццо на будущий год.

В рождественский сочельник герцог принимал просителей в большом зале. Когда солнце зашло, мы, придворные и слуги, собрались в пиршественном зале на первом этаже, где его светлость зажег ciocco, рождественское полено. За ним полагалось старательно следить всю ночь, чтобы оно горело как можно дольше. Когда окончательно стемнело, Бона позвала меня в герцогские покои. Здесь, в небольшой семейной столовой, я вместе с Боной, ее дочерьми, сыновьями и Катериной сидела за столом. Мы наблюдали, как герцог давал указания своим братьям. Оттавиано, младший, был тонким и гибким, с нежным женственным лицом и длинными темными волосами, нехарактерными для Сфорца. Филиппо, средний, оказался крепок телом, но слаб умом. Они занесли в столовую огромное дубовое полено и положили его в очаг на можжевеловые ветки.

Несмотря на закрытые окна, в комнату из внутреннего двора проникало гнусавое пение zampogni, народных волынок, на которых играют только на Рождество.

— Уф! — выдохнул Филиппо, избавившись от своей ноши. — Это бревно тяжелее Чикко! Оно точно будет гореть до самого Нового года.

— Разойдитесь! — нетерпеливо прокричал Галеаццо, подходя к камину.

Лицо его блестело, язык заплетался — он уже успел изрядно набраться. Слуга протянул ему свечу, и герцог поднес ее к можжевеловым веткам. Они вспыхнули, источая приятный аромат, Сфорца довольно засмеялся и отдал свечу слуге.

Затем его светлость перекрестился и щелкнул пальцами, подзывая виночерпия, который снова наполнил кубок вином и поднес Галеаццо. Когда можжевельник хорошенько разгорелся, герцог плеснул немного вина на полено, как требовала традиция, и приложился к кубку сам. Затем он передал его Филиппо, тот — Оттавиано, который, в свою очередь, протянул сосуд Боне. Так, спускаясь по иерархической лестнице, кубок дошел до меня.

Я с легкостью осушила его, поскольку после изрядного глотка Катерины на дне остались сущие капли.

Затем герцог бросил в огонь дукат, после чего оделил золотыми монетами, вынутыми из красного бархатного кошеля, своих братьев, жену и детей. Ко мне же Галеаццо повернулся спиной. Его щедрость имела свои пределы. Бона сунула мне в руку свою монетку, чтобы в грядущем году я смогла разбогатеть.

По счастью, герцог не скупился, когда дело касалось еды и питья, и мне позволили сесть между его незаконнорожденными дочерьми Кьярой и Катериной. Стол ломился от изумительных блюд, среди которых был пирог с голубями и черносливом — в нормальном состоянии духа я непременно соблазнилась бы им — и равиоли со свиным ливером и зеленью, но мне ничего не хотелось. Я не желала даже присутствовать на семейном пиршестве и заранее просила Бону отпустить меня. Герцог услышал это и потребовал, чтобы я пришла. Мол, все должно пройти так, как бывает каждый год. Он даже приказал мне снять траур и одеться в праздничное платье. Я повиновалась, поэтому сидела за столом в темно-зеленом бархате, однако без украшений и улыбки на лице.

Галеаццо с Филиппо действительно здорово напились. Пир уже шел полным ходом, и они в плохо завуалированных метафорах принялись рассуждать о том, как приятно войти в девичью плоть. В какой-то момент герцог принялся тыкать жаренной на решетке колбаской в фаршированного каплуна, лежащего на его тарелке, изображая соитие. Филиппо при этом ревел от хохота, Катерина усмехалась, Бона молча краснела. Когда с ужином было покончено, госпожа с видимым облегчением принялась созывать детей, чтобы покинуть столовую. Я поднялась вместе с ней и дошла до двери.

Когда Бона обернулась, чтобы пожелать мужу спокойной ночи, он поднял голову, сверкнул осоловевшими от выпивки глазами и сказал:

— Она останется. Ты можешь идти, но она должна остаться.

До сих пор Галеаццо никогда не высказывал подобных пожеланий.

Мы с Боной встревожились, а герцог повторил:

— Она останется. А ты пошли горничную за теми картами, которые подарил тебе Лоренцо.

Бона замешкалась и бросила на меня полный ужаса взгляд, а герцог грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули пустые тарелки.

В наступившей тишине я обратилась к герцогине:

— Прошу прощения, ваша светлость, карты лежат в ваших покоях, в сундуке у моей кровати.

Бона посмотрела на меня так, словно я была самим дьяволом во плоти, явившимся по ее душу. Не говоря ни слова, она опустилась перед мужем в реверансе и ушла, уводя за собой детей. Катерина на секунду задержалась рядом со мной и покинула столовую последней. На ее лице отражалось разом и любопытство, и непонятная тревога. Я неловко топталась у двери минут пятнадцать. Герцог и его пьяные братья не обращали на меня внимания, только их голоса становились все громче и развязнее. Когда Франческа наконец-то явилась с бархатной коробкой, украшенной алмазами, мое беспокойство усилилось.

— Сядь, — велел Галеаццо заплетающимся языком, указывая на стул, стоявший напротив него.

Филиппо устроил настоящее представление, кинувшись отодвигать для меня стул, словно я была венценосной особой. Они с герцогом умирали от смеха, но я с достоинством села, поставила перед собой коробку с картами и положила на нее руку.

Лишь деликатный, женственный Оттавиано с сомнением спросил:

— Кажется, ты в трауре, Дея? Ты недавно потеряла близкого человека?

— Мужа, — ответила я и склонила голову, выражая признательность за сочувствие.

В этот же миг на меня накатила волна горя, смешанного с гневом, и я решила, что без колебаний скажу Галеаццо всю правду. Я с радостью открою герцогу его судьбу, пусть и умру за это.

— Ладно, хватит, — заявил Сфорца, резким взмахом руки отметая прочь печальную тему. — Дея сейчас расскажет, что ждет меня в грядущем году. — Он впился в меня грозным взором, и я посмотрела ему прямо в глаза, не скрывая ненависти. — Только на этот раз предсказания будут счастливыми, верно, милочка? — Тут его голос упал до зловещего шепота.

— А нам можно узнать нашу судьбу? — с наигранным энтузиазмом спросил Филиппо, лицо которого лоснилось, а рот кривился в пьяной ухмылке. — Мой господин, можно нам тоже?

Оттавиано с живостью подхватил его просьбу, герцог взмахнул рукой, требуя тишины, подмигнул братьям и произнес:

— Все зависит от того, насколько сговорчивой окажется дама. Надо сказать, она за последнее время превратилась в настоящую красотку.

Филиппо то ли нервически, то ли восторженно засмеялся, когда Галеаццо подался вперед и накрыл мою ладонь своей, жаркой и потной. Я с омерзением выдернула руку, инстинктивно оглянулась и убедилась в том, что Бона действительно ушла, а вместе с ней и все слуги. В столовой остались только виночерпий герцога и двое его телохранителей, которые беззвучно появились и встали у двери, закрытой и запертой на засов.

Наверное, тут нечему было удивляться, но я всю жизнь верила, что близость к Боне станет моей защитой. Герцог не тронет меня, как не прикасается к своим дочерям. На секунду мелькнула мысль, не кинуться ли к двери, не позвать ли на помощь, но я столько раз слышала такие крики и знала, что они никогда не помогали другим женщинам. Я могла рассчитывать лишь на собственную сообразительность.

— Ваша светлость, я погадаю вам, — сказала я с уверенностью, какой вовсе не ощущала. — Но чтобы предсказание получилось верным, пусть все замолчат. Вы должны думать только о том, что вас интересует, и ни о чем больше.

— Я уже задал вопрос, — с легким раздражением в голосе отозвался герцог, с грохотом поставил локти на стол и уронил голову на ладони, как будто она внезапно стала слишком тяжелой. — Мое будущее в новом году.

— Вот об этом и думайте, ваша светлость, — сухо произнесла я, вынимая карты из бархатной коробки.

Они оказались теплыми, как будто все это время лежали у очага, были больше простых игральных карт, но на этот раз тасовались легко, словно успели привыкнуть к моим рукам. Я постаралась перемешивать их подольше, все это время молясь про себя.

Смысла взывать к Богу не было, поэтому я обращалась к тому, кому действительно верила: «Маттео, помоги мне уйти отсюда живой и не обесчещенной».

Филиппо нарушил тишину пьяным смешком, Оттавиано тоже хохотнул, однако герцог сделался серьезен и шикнул на братьев, чтобы затихли.

Я тоже сидела почти неподвижно, перестав даже молиться, чтобы не заглушить тихого шепотка карт в руках. Внутреннее чутье велело мне собрать их и выровнять колоду.

Затем я положила их в центр стола, поближе к Галеаццо, и сказала ему:

— Снимите, ваша светлость.

Меня охватило непонятное спокойствие. Наигранная уверенность вдруг обернулась настоящей, идущей из глубины веков таинственной силой.

Тяжело навалившись на левый локоть, все еще упираясь подбородком в кулак, Галеаццо протянул к колоде правую руку. Она тряслась, при первой попытке снять карты он выронил их, перевернул некоторые на лицевую сторону и выругался.

— Ничего страшного, ваша светлость, — успокоила я. — Соберите карты и снимите снова. Все идет так, как угодно судьбе.

К этому моменту Галеаццо уже помрачнел и стал заметно нервничать. Пьяная ухмылка Филиппо исчезла. Он и Оттавиано внимательно следили, как меняется настроение старшего брата. Галеаццо собрал карты в колоду и снял. Я положила одну стопку поверх другой и придвинула к себе.

Вытянув из колоды карту, я перевернула ее и оказалась в ином мире.

Передо мной на фоне голубого неба поднималась сверкающая мраморная башня. Она возносилась так высоко, что касалась облаков. На самом верху — так далеко от земли, что казались не крупнее мух, — два каменщика месили раствор, собираясь строить башню еще выше. Я догадалась, что это Вавилонская башня, символ человеческого высокомерия. Когда я запрокинула голову, чтобы рассмотреть верхнюю площадку и работавших там людей, мрачная синяя туча отделилась от горизонта и скрыла вершину башни и каменщиков.

Эта туча была гневом Господним, из нее вылетела ослепительная голубая молния. Треск и грохот оказались такими зловещими, что я вскрикнула и зажала уши руками. В тот же самый миг башня взорвалась и осколки мрамора дождем посыпались на землю. Крики каменщиков становились все громче, пока они вниз головой уносились в забвение. Один из них при этом размахивал стальным клинком, и я узнала в нем короля мечей, того, кто вершит возмездие. Я упала на колени и закрыла лицо руками, когда он вместе со вторым человеком рухнул на землю у меня за спиной.

Так же быстро, как проявился, гнев Господень отступил, небо снова стало ясным, вот только башня превратилась в руины. Рядом со мной лежало тело второго человека. Как ни странно, оно осталось целым, глаза широко раскрылись от изумления, но он все равно был мертв и весь в крови, пронзенный оружием короля мечей. Его волосы были светло-каштановыми, губы тонкими, на переносице заметная горбинка. Это оказался герцог Галеаццо. Я знала, что он наконец-то заплатил за свои грехи, и была этому рада.

— Что это значит? — требовательно спросил Сфорца.

Я ответила не сразу, и он повторил, но не с нетерпением, а с тревогой:

— Что это значит?

«Маттео, помоги мне», — снова взмолилась я, сделала глубокий вдох и сказала правду.

Я говорила достаточно громко, чтобы заглушить треск дров в камине и тяжелое дыхание герцога:

— Это значит, мой господин, что на вас нападут те, против кого вы согрешили. Если вы немедленно не покаетесь и не загладите свою вину, то не доживете до начала нового года.

Братья только моргали, глядя, как Галеаццо, испустивший ошеломленный сиплый крик, неловко поднимался на ноги. Кривясь от ярости, он зарычал и занес руку для удара.

Я посмотрела ему в лицо, решительно готовясь встретить собственную несчастную судьбу. Маттео умер, и мне нет смысла жить дальше. Но я ощущала мрачную радость. Ведь герцог Галеаццо будет теперь трястись от страха до конца своих дней, ждать которого осталось недолго.

— Ты! — прорычал он дрожащим от ненависти голосом. — Проклятая потаскуха, как ты смеешь говорить нам такое! Как ты смеешь…

Он опустил руку. Обжигающий удар пришелся по верхней губе и едва не опрокинул меня вместе со стулом. Но я усидела на месте и не шелохнулась, хотя было больно до слез. Я не стала скрывать их, а снова взглянула герцогу в лицо.

— Ты, — прошипел он, и его гнев уступил место изумлению.

Он впился в меня глазами, которые сузились от недоверчивого узнавания, затем широко раскрылись, а брови от испуга сошлись к переносице.

— Матерь Господня! Это она! Призрак явился за мной! Господи, помоги мне… Кто-нибудь!

Он перекрестился, отшатнулся назад и тут же свалился со стула. Оттавиано с Филиппо бросились ему на помощь.

Братья поддерживали его под локти, герцог силился встать на ноги и вопил:

— Уведите ее отсюда!

Я поднялась, не стала сопротивляться, когда стражники подхватили меня под руки, а позволила вытолкать себя в поспешно отпертые двери и швырнуть на холодный, жесткий пол мраморной галереи. Сидя там, я осторожно дотронулась пальцем до губы, которая уже сильно распухла. Проведя по ней языком, я ощутила вкус крови и мрачное удовлетворение.

Когда я вернулась из покоев герцога, Бона сидела перед камином вместе с Катериной и Кьярой. Я понимала, что из-за карт она считает меня предательницей, однако герцогиня вскрикнула, бросилась ко мне и обняла. Я тоже обхватила ее за плечи, стараясь утешить. Когда Бона поняла, что со мной не случилось ничего непоправимого, она разрыдалась от радости.

Честно говоря, я удивилась, застав тут же Катерину, причем в необычайно подавленном состоянии. Но она быстро сообразила, что я, можно сказать, цела и невредима, и сейчас же приободрилась. Пока Франческа ходила вниз за куском сырого мяса, чтобы приложить его к моему синяку, Бона силой усадила меня перед камином и принялась осторожно промокать платком сочащуюся кровь. Она так и не собралась с духом, чтобы спросить, как обошелся со мной ее муж, но Катерина, усевшаяся на соседний стул, не стала ходить вокруг да около.

— Так что, король появился? — поинтересовалась она.

Бона, Кьяра и я посмотрели на нее с недоумением.

— Король, — настаивала Катерина. — Тот, с мечом. Моему отцу уже выпадала карта с ним, когда у нас гостил Лоренцо. Она снова ему досталась? Или его теперь ждет иное будущее?

Бона поджала губы и заявила с нетипичной для нее резкостью:

— Нельзя задавать такие дерзкие вопросы. Дай Дее отдохнуть. Она устала и достаточно натерпелась сегодня.

Катерина не обратила на ее слова никакого внимания и развернулась ко мне всем телом.

— Должно быть, предсказание оказалось не слишком обнадеживающим, иначе он не ударил бы тебя.

Бона была права: я устала от секретов и лжи. Испуг Галеаццо породил во мне странное ощущение собственной силы. Плевать, какое наказание меня ждет, это уже безразлично. Я сказала правду и явно попала в цель, поэтому теперь не собиралась останавливаться на полпути.

— Король был, — сказала я невнятно из-за прижатого платка и распухшей губы. — Только он появился внутри другой карты, называемой Башней.

— А что это значит? — Катерина с живостью придвинулась ближе.

— Гнев Господень скоро уничтожит твоего отца, — проговорила я ровно, стараясь не обращать внимания на испуг Боны.

— Когда? — Катерина замерла, ее глаза ярко заблестели.

— Я не стану этого слушать, — перебила Катерину Бона. — Предсказание будущего — явный грех, скверна!.. Зачем Господь допустил, чтобы ты увидела эти проклятые карты! Как ты посмела взять их?

— Скоро, — ответила я Катерине, герцогине же сказала: — Простите меня, ваша светлость. В последнее время мой разум как будто не принадлежит мне.

Бона принялась креститься. Я поняла, что она вот-вот разрыдается, поэтому умолкла и не отвечала на дальнейшие расспросы Катерины.

Ее светлость больше не заговаривала о картах, взятых мною без разрешения, однако с этого момента стала относиться ко мне с явственно ощутимой холодностью. Я обокрала ее и не была прощена.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В первый день Рождества в домовой церкви служили три мессы. Традиция требовала, чтобы на них присутствовал Галеаццо и все его придворные. Но я пропустила первую мессу, потому что плохо спала из-за распухшей губы, и Бона велела мне полежать еще, когда остальные уже встали.

На оставшихся двух службах и пышном пиру я присутствовала, но надела черную вуаль, чтобы прикрыть разбитую губу, и почти ничего не ела и не пила. Когда начались танцы, я вернулась в комнату Маттео, опять попыталась расшифровать главы маленькой книжки из седельной сумки, но снова безуспешно. Еще меня волновала судьба гадальной колоды, которая осталась на столе у герцога и его братьев, однако спросить Бону я не осмелилась.

Следующий день был посвящен святому Стефану, первому христианскому мученику. По этому случаю герцога ждали на мессе в церкви Санто-Стефано, расположенной в юго-восточной части города, неподалеку от замка. Обычно теплый, Милан был в эту зиму во власти таких морозов, каких не помнили старожилы. За ночь ледяная буря покрыла весь город гладкой коркой, затем повалил колючий мелкий снег, но яростный ветер прогнал тучи, и утром деревья, кусты и крыши уже сверкали под солнцем.

Когда я встала и надела траурное платье, за окном завывал ветер. Быстро взглянув в большое ручное зеркало герцогини, я увидела, что опухоль на верхней губе спала, но кожа все равно багровая, а в том месте, где она едва не лопнула, образовалась темно-красная короста. Я снова опустила на лицо темную вуаль. Полог над кроватью Боны был задернут, ночью герцогиню рвало, поэтому все мы, я, Франческа и остальные горничные, решили ее не будить, а сообщить герцогу, что госпожа заболела. Ветви деревьев за окном согнулись под грузом льда до самой земли и стонали от каждого порыва ветра. Я думала, что весь двор, включая Галеаццо с его великолепным хором, откажется в такую погоду от службы и почтит святого Стефана здесь, в замке.

Но я ошиблась. Спустя час после того, как мы сообщили герцогу о болезни госпожи, в комнату Боны ворвалась Катерина, прелестное лицо которой пылало румянцем и было мокро от слез. Ее мать, Лукреция Ландриани, одна из самых любимых и плодовитых фавориток герцога, остановилась в дверях, чтобы своим присутствием не оскорбить герцогиню.

— Я туда не хочу! — воскликнула Катерина с порога и надула губы.

На ней было легкое платье из белого муарового шелка, скромно отделанное малиновым бархатом и украшенное золотыми бусинами, длинные локоны уложены в сетку для волос, усыпанную алмазами и рубинами.

— Где госпожа герцогиня? Мне надо с ней поговорить!

— Герцогиня больна, мадонна Катерина, ее нельзя беспокоить, — предостерегающе произнесла я.

Катерина замерла на месте при слове «больна» и больше не сделала ни шагу, только взмахнула рукой, указывая на меня, и понизила голос из уважения к Боне:

— Тогда ты мне помоги! Мой отец, герцог, требует, чтобы все дамы и дети сопровождали его в собор Санто-Стефано!

Под «дамами» она имела в виду любовниц герцога. Вероятно, таким способом Галеаццо решил отомстить жене за то, что она не едет с ним по морозу в церковь.

— В такую погоду? — Даже я была удивлена.

Катерина закивала, и алмазы с рубинами рассыпали по ее голове каскады искр. В этот день она была поистине великолепна: фарфоровое личико, обрамленное золотыми волосами, переливающееся белое платье, темная отделка которого лишь подчеркивала безукоризненную белизну кожи.

— Он хочет, чтобы мы в такой ветер шли пешком через полгорода, — продолжала Катерина, и, словно подтверждая ее слова, порыв ветра ударил в окно. — Только епископам и послам разрешено ехать верхом рядом с ним. Пожалуйста, Дея, разбуди герцогиню, — взмолилась она. — Госпожа Бона могла бы попросить герцога, чтобы он позволил нам с матерью ехать верхом рядом с ним вместо нее. Она сказала бы ему, что я еще слаба после болезни и…

Из-за гобеленового полога кровати донесся усталый, безжизненный голос Боны:

— Разве ты болела, Катерина?

Ее мать, Лукреция, стоявшая в дверном проеме, негромко произнесла:

— Ваша светлость, девочка так негодует из ревности. Сегодня утром герцог послал за своими сыновьями, но не пригласил Катерину, которая очень хотела показаться ему в новом платье. Она считает, что если поедет рядом с ним на почетном месте, то и герцог, и весь Милан смогут выразить ей свое восхищение. — Мать с раздражением взглянула на дочь. — Не следовало беспокоить ее светлость. Герцог твердо решил ехать, и нам стоит поторопиться. Его священник и хор ждут в Санто-Стефано, а все остальные уже собрались во дворе.

— Дея, ты не могла бы пойти с ней вместо меня? — едва слышно попросила Бона. — Передай герцогу, что я смиренно прошу его о милости, пусть он даст лошадей Катерине и ее матери.

— Конечно, ваша светлость, — ответила я и тихо добавила, обращаясь к Катерине: — Только он не даст лошадей, если попрошу я.

— Почему? — удивилась она, внимательно посмотрев на меня.

Я вспомнила, что накануне действительно предсказала Галеаццо судьбу и вышла из его покоев живой и относительно невредимой.

Я приблизилась к Катерине и сказала:

— Мадонна, надень теплый плащ и перчатки. Герцог выйдет из себя, если мы опоздаем.

Из-за полога снова раздался голос Боны, обращенный ко мне:

— Ступай с ними и помолись за моего мужа. Этой ночью меня мучили нехорошие сны.

Мы едва не опоздали. Я, конечно, в такое утро предпочла бы остаться в теплом замке, чтобы ухаживать за герцогиней, но ради Боны позаимствовала у Франчески черный шерстяной плащ, перчатки и спустилась в огромный двор вместе с Катериной и ее матерью. Под сторожевыми башнями собралась целая толпа, человек пятьдесят дворян, в основном женщины с детьми, незаконными отпрысками герцога, и его фавориты из числа мужского населения замка. Великолепные наряды были скрыты под меховыми накидками и толстыми шерстяными плащами. Рядом с ними конюхи держали под уздцы примерно три десятка лошадей.

Настроение у всех благородных дворян было мрачное, они клацали зубами от холода. Мы с Катериной присоединились к ним, топая ногами, чтобы не замерзнуть в ожидании герцога, который наконец появился, сверкая улыбкой. Он был в малиновом плаще, подбитом горностаем, и вел за руку Захарию Сагги, своего товарища по кутежам и бесчинствам, посла Мантуи. Они сошли вниз, за ними последовал епископ Комо в золотой митре и братья герцога Филиппо и Оттавиано, за которыми шли флорентийский посол и дюжина камердинеров. Процессию сопровождали десятка два стражников в полных доспехах, с длинными мечами в ножнах. Среди них был громадный рослый мавр с желтыми глазами и темно-коричневой кожей. Вместо шлема у него на голове красовался большой белый тюрбан, а оружием служил скимитар, кривая восточная сабля.

Я подошла к герцогу, остановилась на почтительном расстоянии и низко поклонилась, прежде чем передать просьбу Боны.

Увидев меня, герцог замер, скривился, но поднес руку к уху, прислушиваясь к моим словам. Внезапный порыв ветра унес их прочь, Галеаццо нахмурился и нетерпеливо отмахнулся от меня. Катерина поджала губы и вполголоса выругалась, когда я вернулась на свое место рядом с ней.

Галеаццо обратился к собравшейся толпе с короткой речью. Наверное, он говорил о празднике, благодарил всех за верность, но и его слова ветер унес прочь. В ответ мы прокричали вялое приветствие, и герцог сел на черного жеребца, покрытого бело-малиновым чепраком — цвета дома Сфорца. Все приближенные и стражники тотчас же вскочили на коней и сомкнули ряды вокруг Галеаццо. Мы, низшие из присутствующих, остались за пределами защищенного внутреннего круга.

Как и все остальные, я опустила капюшон пониже и пошла по скользкому подъемному мосту на улицу, на другой стороне которой возвышался городской собор с недостроенными стенами, закрытыми кружевом лесов. Вдалеке, у нас за спиной, вздымались Альпы. Примерно полчаса мы шли вслед за конями по обледенелым булыжникам мостовой. Катерина дважды поскальзывалась, и оба раза мы с Лукрецией успевали подхватить ее, не давая упасть. Ветер прибил вуаль прямо к лицу и, наверное, унес бы ее заодно с капюшоном, если бы я не придерживала края руками. Никто не заводил веселых, легкомысленных разговоров. Воющий ветер уносил все звуки, заставлял нас наклонять головы, защищаясь от ледяных порывов. Традиция требовала, чтобы город был запружен народом, приветствующим правителя, но в этот праздничный день после Рождества лишь немногие отважились выйти на предательски обледенелые улицы, припорошенные снегом, чтобы слабыми голосами восхвалять проезжающего мимо герцога и его двор.

Когда мы добрались до небольшой площади перед церковью Санто-Стефано, меня била неукротимая дрожь. Этот храм представлял собой старинное, ничем не примечательное двухэтажное строение с выщербленным каменным фасадом. На площади собрались торговцы, крестьяне, умирающие с голоду нищие — в церкви было столько народу, что им пришлось ждать на улице, надеясь увидеть его светлость. Стражники, доспехи которых сверкали в лучах солнца, отраженных от снега, спешились и принялись расчищать путь, а несколько молодых конюхов кинулись к лошадям.

Галеаццо спешился и отдал конюху поводья, но даже не посмотрел на него. Герцог нервно щурился, окидывая взглядом площадь и двери церкви. Как и его дочь, он обожал внимание толпы, но в то же время был помешан на безопасности собственной персоны, поэтому расслабился только тогда, когда стражники расчистили дорогу и подали условный знак. Епископ, который должен был служить мессу, встал перед герцогом, послы заняли место слева от него, братья шли справа. Получилось пять человек в ряд, причем Галеаццо находился под защитой, в самом центре. Позади него, в числе избранной свиты, шли младший брат Чикко, Джованни Симонетта, служивший секретарем, и военный советник Орфео да Рикаво, за которыми вереницей тянулись camerieri — дворяне, прислуживавшие в покоях герцога и считавшиеся его близкими друзьями. Громадный мавр, который был на целую голову выше других воинов и не убирал руки с эфеса своего скимитара, ввел всю процессию в церковь, причем каждый ряд знатных гостей сопровождали по бокам двое вооруженных охранников.

Катерина пробивалась через толпу, пока мы не оказались за спиной у camerieri. Когда мы вошли наконец в открытые двери, она счастливо вздохнула, ощутив волну тепла, исходившую от тел трехсот прихожан. Перед алтарем герцога и его свиту ожидали десятки стульев, но все прочие были вынуждены стоять. Они лишь вытягивали шеи, разглядывая герцога.

Как только Галеаццо ступил в церковь, его хор, выстроенный в глубине алтаря, запел, а один камердинер бросился навстречу, чтобы освободить герцога и его приближенных от тяжелых плащей. Когда Сфорца скинул плащ, я увидела, что он одет в прекрасный камзол, левая половина которого сверкала белым муаровым шелком, расшитым золотыми лилиями, тогда как правая была выкроена из роскошного малинового бархата. Рейтузы тоже оказались бархатными — левая нога малиновая, а правая белая.

Я нисколько не удивилась тому, что он выбрал для наряда геральдические цвета своего семейства, но поразилась до глубины души, поняв, что герцог без доспехов. Первый раз я видела Галеаццо на публике без нагрудника. Может быть, он побоялся в такой холод надевать на себя металл или же решил обойтись без нагрудника из тщеславия. Ведь сталь не подошла бы к его прекрасному камзолу. Ответа на этот вопрос я так и не узнала.

Катерина, стоявшая рядом со мной, восторженно и нетерпеливо ахнула при виде отца. Женщины тоже сняли плащи, и тогда я поняла, почему Катерина так рвалась показаться герцогу. Ее платье было сшито из тех же самых тканей, что и его наряд, украшено такими же золотыми лилиями по белому муаровому шелку — тщательно продуманный рождественский сюрприз для отца.

Когда герцог с придворными двинулся вслед за епископом по центральному проходу, ряды прихожан кланялись, отчего вся толпа заколыхалась, напоминая пшеничное поле под ветром. Я поглядывала на Катерину. Она держалась независимо, но ее взгляд был прикован к отцу и его окружению. Я поняла, что она все еще ждет момента, чтобы привлечь внимание герцога.

На полпути к алтарю такая возможность ей представилась. Церковь Санто-Стефано считалась очень старой, хотя и не такой, как один большой камень в ее полу. Он находился в самом центре церкви, грубый и с виду вполне заурядный. Этот камень был, ни больше ни меньше, местом гибели невинных младенцев. Легенда утверждала, что именно на него пролилась кровь детей, истребленных царем Иродом.

Галеаццо прервал разговор на полуслове, подошел к камню, взглянул на него и поклонился ему в притворном приступе благочестия.

Увидев представившуюся возможность, Катерина рванулась вперед, миновала последний ряд приближенных герцога и оказалась прямо за спиной у брата Чикко, Джованни, и военного советника Рикаво. Она была в одном ряду от отца. Мы с Лукрецией разом шикнули на нее за подобную наглость, но она только обернулась через плечо и хитро улыбнулась.

Ее мать толкнула меня локтем и указала подбородком на свою неуправляемую дочь. Моя роль в церемонии была ничтожной, поэтому именно мне выпало возвращать Катерину на место. Я извинилась вполголоса, протискиваясь между двумя важными camerieri, и остановилась за спиной Катерины.

В тот миг, когда я тронула ее за локоть, раздался крик: «Дорогу!» — и в проход за епископом шагнул дворянин средних лет. Он был крупный, с широченной грудью, мощными плечами, но одна нога у него оказалась сухой, поэтому он двигался прихрамывая, с остановками, неловко опустился на одно колено прямо перед святым камнем и преградил дорогу герцогу Галеаццо.

У дворянина были волнистые светло-каштановые волосы, зачесанные назад и доходящие до плеч, но на висках и макушке уже обозначилась плешь, он нервно улыбался, демонстрируя крупные желтые зубы. Солдаты, стоявшие рядом, напряглись, громадный мавр шагнул вперед, вынимая скимитар из ножен, однако все успокоились, узнав Джованни Лампуньяни, дворянина, владевшего огромными землями рядом с городом, значит, обязанного клясться в верности герцогу как раз сегодня днем, в Порта-Джиова. Сначала мне показалось, что на нем цвета Сфорца, белый и малиновый, однако второй из них был слишком ярким. Лампуньяни издавна считался другом Галеаццо, хотя поговаривали, что герцог недавно обратил внимание на прелестную молодую жену своего вассала и поклялся затащить ее в постель.

— Выслушайте меня, ваша светлость, — произнес Лампуньяни.

Его растянутые в улыбке губы дрожали. Не было ничего необычного в том, что проситель остановил герцога на пути к его месту перед алтарем, но Галеаццо скривил рот, давая понять, что это ему неприятно.

В тот же момент Катерина ощутила мое прикосновение, рванулась вперед и пристроилась рядом с военным советником, который уже стоял за спиной у герцога. Рикаво, седой, но крепкий мужчина, с недоумением поглядел на нее сверху вниз.

Катерина протянула руку, собираясь тронуть отца за плечо, и в это мгновение еще один человек, молодой, вышел в проход и встал рядом с Лампуньяни. У него были очень темные волосы и борода, приятное овальное лицо и глаза, полные ненависти. Это оказался Карло Висконти, дворянин, сестру которого обесчестил Галеаццо. Он сжимал рукоять длинного меча, вложенного в ножны, был одет в белое и пронзительно-красное, как и Джованни Лампуньяни.

Карло и был король мечей.

Я почувствовала, как проваливаюсь в другой мир, тот, где гнев Господень клубится мутными тучами, а чудовищное облако готово разразиться смертоносной молнией. Я обеими руками оттащила Катерину от отца и крепко вцепилась в нее.

— Не сейчас!.. — зашипел герцог на Лампуньяни, махая рукой, а темноволосый Висконти тем временем протиснулся мимо коленопреклоненного вассала.

Лампуньяни начал неловко подниматься, теребя рукав.

Все еще полусогнутый, он отчетливо произнес:

— Наоборот, именно сейчас. Теперь же!

Джованни с проворством змеи набросился на Галеаццо. Я не заметила, как он выхватил кинжал, зато увидела, как окровавленный клинок вышел из раны, и услышала жуткий хрип герцога. Посол Мантуи предпринял слабую попытку оттолкнуть Лампуньяни, но того уже нельзя было остановить. Он распрямился во весь свой впечатляющий рост, схватил герцога за руку, чтобы тот не смог убежать, воткнул кинжал ему в грудь по самую рукоятку, выдернул его из чавкнувшей раны, скривил рот от ненависти и решимости и снова всадил клинок в тело Сфорца.

— Я умираю! — с изумлением воскликнул Галеаццо и завалился назад, на грудь Орфео да Рикаво, который тщетно старался его удержать.

В следующий миг к герцогу шагнул Висконти и рубанул его длинным мечом, а за ним подскочил еще один молодой человек. Посол Мантуи, Захария Сагги и Рикаво вопили, призывая стражу.

Хор умолк, сладкое пение сменилось дикими криками и звуками борьбы. Люди рвались из недавно стройных рядов, церковные двери распахнулись, и толпа хлынула к ним приливной волной. Стражники увязли в толпе, отчаянно пробиваясь к своему господину, который упал на камень, когда-то обагренный кровью невинных младенцев.

К этому моменту даже Сагги с Рикаво пытались бежать, а братья герцога Оттавиано и Филиппо едва не сбили меня с ног, проталкиваясь к дверям. Я крепко держала Катерину, увлекая ее подальше от этого кошмара. Она обмякла и не сопротивлялась.

Церковь опустела с ошеломляющей быстротой. Снаружи, на площади, придворные и фавориты герцога требовали своих лошадей. Те, кто пришел пешком, включая мать Катерины Лукрецию, почти бежали по обледенелым булыжникам обратно к замку. Я остановилась в дверях, не выпуская руку ошеломленной Катерины, обернулась и взглянула на святилище.

В нем было пусто, если не считать стражников и окровавленного тела Джованни Лампуньяни, который не успел скрыться из-за хромоты. Я видела, как высокий мавр в тюрбане, зажимая кровоточащую рану на плече, опустился на колени перед неподвижным телом герцога Миланского. Галеаццо лежал на спине: рот разинут, невидящие глаза открыты, руки вскинуты, как будто он защищается. Кровь текла по его чисто выбритому лицу и впитывалась в камзол, теперь уже полностью багровый, без всякого белого.

Башня рухнула.

Бона сказала бы, что Господь наконец-то воздал герцогу по заслугам, но я в тот день знала, что это не так. Всевышний не имел к этому никакого отношения, это было дело рук короля мечей, который отомстил за свою сестру. Я поглядела на обескровленное тело герцога и ощутила радостное удовлетворение, пусть и несколько отстраненное.

Справедливость — это то, чего я хотела для Маттео. Я не успокоюсь, пока не отыщу ее.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Мы с Катериной вернулись в замок Порта-Джиова, где выяснилось, что придворные на конях значительно нас обогнали, но никому из них не хватило духу сообщить о случившемся Боне, которая до сих пор лежала в постели. Катерина, обливавшаяся слезами — по-моему, не столько от горя, сколько от страха, — цеплялась за меня, и мы вместе вошли в покои герцогини. Я обнимала девочку за плечи, как должна была бы делать мать, но та так испугалась мести врагов герцога, что бросила дочь и спряталась в городском доме мужа. Мы с Катериной встали у постели Боны, от которой только что отошла Франческа с подносом.

Полог был отодвинут, госпожа герцогиня, закутанная в толстую шаль, сидела, откинувшись на подушки. Ее густые светло-русые волосы были заплетены в простую косу, широкое тяжелое лицо осунулось, веки слипались от изнеможения, однако она выпрямилась, заслышав наши шаги, и приветливо взглянула на нас. Но при виде Катерины, которая прятала зареванное лицо у меня на плече, Бона побледнела и замерла.

Я заговорила, сипло и неуверенно:

— Его светлость герцог Миланский мертв.

Я ожидала, что она закричит, зарыдает, тяжело воспринимая утрату.

Бона только широко раскрыла глаза, но лицо ее не дрогнуло. Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь приглушенными рыданиями Катерины.

Наконец Бона разжала губы и произнесла одно-единственное слово:

— Как?

— От меча убийц, — ответила я. — Джованни Лампуньяни и Карло Висконти. Его светлость все еще лежит на камне невинных младенцев.

— Висконти, — повторила она без всякого выражения. — Остальные целы?

— Кажется, да. — Я кивнула.

— Отлично. — Бона взглянула на Катерину и вздохнула. — Бедная девочка.

Франческа отставила поднос и зарыдала, а герцогиня откинула одеяла и свесила с кровати толстые ноги.

— Франческа, — довольно резко окликнула она горничную, которая перестала рыдать и страдальчески поглядела на нее. — Позови Леонору, поможете мне одеться, — приказала герцогиня и перевела взгляд на меня. — А ты, Дея, сходи к Чикко, расскажи ему новость, если он еще не слышал, а затем приведи сюда.

Переговорив с главным помощником мужа, Бона приказала обмыть тело герцога прямо в церкви Санто-Стефано и переодеть в парчовый наряд. В сумерках чистое тело герцога уже покоилось на столе в ризнице. Публичного прощания, как, впрочем, и семейного, не предполагалось, потому что тело было обезображено четырнадцатью ранами. Смертные останки Галеаццо пролежали в ризнице весь следующий день, двадцать седьмого декабря, когда его светлость обычно посещал церковь Сан-Джованни, чтобы почтить святого евангелиста Иоанна.

Бона с Чикко тем временем старались не допустить восстания против династии Сфорца. На пустынных улицах Милана в стратегически важных местах были расставлены солдаты.

Уже ночью госпожа отправила нескольких верных слуг в церковь Санто-Стефано. Под покровом темноты они прокрались туда, забрали тело и перевезли в собор Дуомо, расположенный напротив замка Порта-Джиова. Здесь мужчины с помощью рычага подняли крышку гробницы с останками отца герцога, Франческо Сфорца, и положили Галеаццо поверх него.

Потом священники отслужили множество месс за упокой души Галеаццо, однако не было ни похорон, публичных или тайных, ни отдельной гробницы, ни памятника, ни таблички с надписью о том, что здесь покоится герцог. За свои тридцать два года он нажил столько врагов, что было безопаснее обойтись без всяких церемоний, иначе те, кто ненавидел его при жизни, расправились бы и с мертвым телом.

Бона той ночью так и не легла, она совещалась с Чикко и другими приближенными Галеаццо. Я разделась в небольшой каморке, примыкавшей к комнате герцогини, и уже натягивала ночную рубашку, когда вошла нянька Катерины и принялась умолять меня пойти к ее юной воспитаннице.

Катерина сидела на постели, съежившись, обхватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Под тканью ночной рубашки вырисовывались очертания стройного девичьего тела, длинные золотистые волосы были заплетены в аккуратные косы, только отдельные короткие пряди завивались вокруг овального лица. Ее щеки пылали, покрасневшие глаза распухли. Когда я вошла, Катерина вскинула голову, как будто с надеждой, и быстро махнула няньке, чтобы та ушла. Я удивилась, увидев, что все три кровати, на которых спали ее горничные, пусты, хотя одеяла на них смяты, а на простынях остались отпечатки тел. Без сомнения, юная госпожа выставила служанок из постелей без всякого предупреждения.

Когда мы остались вдвоем, Катерина жестом велела мне сесть на кровать рядом с ней — неслыханная милость с ее стороны — и сказала осипшим от слез голосом:

— Ты знала, что мой отец погибнет. Ты знала, когда это случится. Откуда?

— Нет, не знала… — начала я, но она нетерпеливо махнула рукой, требуя тишины.

— Я тебе заплачу. — Ее взгляд был прямым и открытым как никогда. — Все, что пожелаешь, и никому ничего не скажу. Но ты должна открыть мне тайну этой магии.

— Здесь нет никакой тайны, мадонна, — покачала я головой.

— Или я буду тебя пытать до тех пор, пока ты во всем не признаешься. — Ее лицо исказилось от гнева. — Я могу передать тебя церкви как ведьму.

Я так устала от горя, что подобные угрозы нисколько не пугали меня, и это явственно отразилось в моем голосе и выражении лица.

— В таком случае, мадонна, можешь сделать это прямо сейчас. Я скажу им то же самое, что и тебе: я ничего не знаю о магии. — Это была правда, я еще не научилась ритуалам Маттео. — Я видела смерть твоего отца, но сама не понимаю, как это получилось.

Катерина сидела молча. Я поднялась, собираясь уйти, но она сердито замахала, приказывая мне сесть на место.

— Почему ты меня спасала? — Ее голос звенел от напряжения.

— А почему нет? — ответила я вопросом на вопрос.

Она прерывисто вдохнула и разразилась детскими слезами.

— Не уходи, — рыдала Катерина, обхватив меня за плечи и притягивая к себе. — Никогда не покидай меня, Дея!

Она страдала так искренне, так мучительно, что я обняла ее в ответ и забормотала, по-матерински утешая:

— Тише, мадонна, тише. Я останусь столько, сколько пожелаешь.

Я успокаивала ее несколько минут. Наконец Катерина икнула и затихла.

— Я ненавидела отца! — неожиданно произнесла она, упираясь подбородком мне в плечо.

Я ждала, что Катерина сейчас заговорит о его гнусных преступлениях, но она вместо этого добавила:

— Он никогда меня не любил, ни капельки, обожал только мою красоту. Я была для него игрушкой, как драгоценности, хор или любовницы… Тем, чем можно похвастаться перед другими, чтобы вызвать в них зависть.

— Это неправда, — возразила я машинально, но она отодвинулась и серьезно посмотрела мне в глаза.

— Правда, Дея. Мужчины не заслуживают того, чтобы их любили.

— Я знала одного, который заслуживал, — возразила я с неожиданной горячностью.

В ту ночь Катерина так и не отпустила меня. Она даже не позволила мне лечь на койку одной из горничных, а потребовала, чтобы я спала рядом с ней на мягкой пуховой постели. Катерина устала от слез и быстро заснула. Я лежала, прислушиваясь к ее легкому дыханию, и размышляла о герцоге, Маттео и волшебных картах.

На следующий день, посвященный святому Иоанну, пришло известие о том, что убийцы герцога доставлены в замок. Эта новость мгновенно распространилась по двору. Сразу же после убийства тело Лампуньяни было вытащено из церкви Санто-Стефано несколькими молодыми негодяями, после чего они протащили его по всему городу. Когда собралась толпа, тело было изуродовано до неузнаваемости, и горожане жутко веселились, скармливая останки свиньям.

Висконти и третьего заговорщика, юношу по фамилии Ольджиати, которые скрылись сразу же после убийства, выдали родственники. Их схватили, и теперь они ждали приговора в застенках Порта-Джиова. Бона хладнокровно велела колесовать убийц — их должны были живьем разорвать от паха до шеи.

По словам горничных, герцогиня не проронила по погибшему мужу ни слезинки. Сама недавно ставшая вдовой, я была уверена, что горе скоро навалится на нее всей тяжестью, и мне хотелось быть рядом с ней, когда буря наконец разразится. Но один камердинер Галеаццо сообщил, что сегодня герцогине не потребуются мои услуги. Я была свободна, если не считать укладки личных вещей, поскольку завтра утром двор возвращался в Павию.

Я направлялась в свою каморку, собираясь побыстрее покончить с делом, но не успела даже дойти, когда меня нагнала Катерина, почему-то одна, без всякой свиты. Она задыхалась от бега и казалась совсем бледной в черном бархатном платье с высоким воротником. Волосы не были уложены, а свисали нечесаными прядями, свободные от сеток и вуалей. Вероятно, она увидела, как я прохожу мимо ее комнаты, в тот самый момент, когда ей делали прическу. Я остановилась, вопросительно взглянула на нее и заметила в руках красную бархатную коробку.

— Куда ты идешь? — выдохнула она.

Не было смысла лгать, Катерина все равно всегда добивалась ответа на свои вопросы.

— К себе в комнату, мадонна, — призналась я, не в силах отвести взгляд от коробки.

Катерина оглянулась, убеждаясь, что нас никто не подслушивает. В дальнем конце лоджии две горничные выносили из комнат грязное постельное белье, они смеялись над чем-то своим, не обращая на нас никакого внимания.

— Я пойду с тобой, — тихо сказала Катерина.

Я кивнула, соглашаясь. Мы вместе вошли в маленький чулан, примыкающий к спальне Боны, и задернули занавеску, чтобы нас никто не увидел. Я жестом предложила Катерине присесть на кровать, которую мы делили с Франческой.

Она так и сделала, с заговорщическим видом поставила на матрас коробку, торжествующе улыбнулась и сказала:

— Ни о чем не спрашивай. Разумеется, Бона не ведает, что карты у меня, и ей вовсе не обязательно знать об этом. Ты можешь оставить их себе с одним условием.

— Чтобы я гадала тебе, когда ты захочешь, — произнесла я медленно. — Мадонна, я не могу согласиться. Бона обнаружит пропажу, и меня обвинят в воровстве. — Я взяла коробку и сунула ей в руки. — Это бесценный подарок герцогине от Лоренцо де Медичи. Его необходимо вернуть.

— Ты будешь меня слушаться!

Катерина вскочила и требовательно топнула ногой. Обычно в таких случаях она добавляла: «А то скажу отцу», но в этот миг явно поняла, что лишилась своего главного средства шантажа. Тогда она надулась и принялась придумывать другие угрозы, чтобы заставить меня повиноваться.

Я мягко заметила:

— Бона Савойская — моя госпожа. Я обязана повиноваться ей.

— Но ты ведь уже брала у нее карты!

— Да, — призналась я. — Но тогда я просто не понимала, как сильно это ее оскорбит. Ведь ты, мадонна, видела все своими глазами. Теперь она не доверяет мне так, как прежде. Сейчас Бона — регентша Милана, в ее обязанности входит судить и выносить приговор. Если она узнает, что я воровка, то ей придется меня казнить. Я прекрасно понимаю, что мне нельзя больше трогать карты.

Катерина снова села, испустила тяжкий вздох и согласилась, не глядя на меня:

— Это верно. Но…

Она наклонилась и подняла крышку, украшенную алмазами, показывая мне карты. Они лежали лицевой стороной вниз, демонстрируя цветочную рубашку. Я невольно потянулась к колоде.

Катерина схватила меня за запястье и попросила:

— Погадай мне. Расскажи о моем будущем.

Внезапно пламя в очаге взметнулось, как будто попав на кусок трута. Мы с Катериной разом вздрогнули. Она нервно рассмеялась, выпуская мою руку.

Я взяла карты и предупредила:

— Только один раз, мадонна. — Губа у меня до сих пор болела от удара герцога. — Если ты хочешь, чтобы я была с тобой откровенна, поклянись, что не станешь злиться на меня, пусть даже будущее окажется неблагоприятным. Иначе я обо всем расскажу Боне.

Катерина горячо закивала, соглашаясь. Я не поверила ей, но была не в силах противиться обаянию карт.

В точности так, как и в случае с герцогом, я старательно перетасовала карты, велела Катерине снять, затем соединила колоду и выложила перед ней три перевернутых прямоугольника.

— Прошлое, — сказала я, открывая первый.

На белом фоне, украшенном зелеными листьями и крохотными цветочками, были изображены четыре золотых кубка, в центре нарисовано развевающееся знамя со словами: «А bon droyt» («По праву»). Этот девиз часто использовали Сфорца, доказывая, что Господь сделал их правителями, потому что они заслуживают того.

Слова сами сорвались у меня с языка:

— Четверка чаш. Роскошь. Счастливое детство и огромное богатство. — Я помолчала, понимая, что в сверкающие золотые чаши было налито нечто темное и горькое, как то вино, которое заставила меня выпить Бона после смерти Маттео. — Но это не благое, а запятнанное прошлое, которое необходимо преодолеть. Сон, от которого ты должна очнуться.

Я перевернула вторую карту. На ней снова оказался босоногий молодой человек в лохмотьях, с посохом, закинутым на плечо.

— Настоящее, — сказала я. — Снова Дурак. Начало долгого путешествия, которое сильно изменит того, кто его предпримет. В конце пути Дурак лишится своей наивности.

Катерина уперлась локтем в стол, хмуро поглядела на картинку и заявила:

— Разумеется, мы же возвращаемся в Павию, но после уже не будет никаких путешествий.

— Возможно, не сразу, но уже скоро, — пояснила я, перевернула третью карту и объявила: — Будущее.

Не успела я положить карту, как Катерина вскочила, едва не скинув колоду с кровати, и хрипло прошептала:

— Нет! Это просто фокус! Ты специально так делаешь, чтобы меня напугать!

Она разрыдалась, а я посмотрела на изображение башни, которая рушилась от удара молнии, и вдруг увидела себя за стеной крепости, сложенной из толстых кирпичей. Не только Катерина, но и я сама обитала в этой башне, которая однажды будет разрушена до основания. Я услышала резкий оглушительный грохот, похожий на гром, и уперлась руками в стену, чтобы не упасть. Башня неистово дрожала, однако не рушилась.

Еще один удар, и стена громко затрещала, но снова устояла. Пока еще рано.

Но в свое время она рухнет, как герцогство Миланское, выскользнувшее из железной хватки Галеаццо.

Я вдруг снова увидела перед собой Катерину и решила сказать ей ту правду, которая утешит ее. Меня тоже била дрожь. Я вовсе не хотела ее пугать.

— Башня не предвещает смерть, — честно сказала я. — Не для тебя. Мадонна, ты не погибнешь, как твой отец. Но… — Я поглядела на картинку и представила, как дрожит под ногами земля. — Это означает перемены, конец старого. Разрушение.

— Но я не хочу! — Слезы лились по щекам Катерины, она заламывала руки. — Не хочу никаких неприятностей! A bon droyt! Зачем Господь наградил нас благородной кровью и дал нам власть, если не хочет защитить? Это неправильно!

— Возможно, — ответила я примирительно. — Но башня стоит далеко, тебя ждет долгий путь к ней. Вероятно, за это время ты найдешь способ отвратить от себя те несчастья, какие она обещает. — Я помолчала. — Но ты должна знать кое-что еще.

Она испуганно посмотрела на меня.

— Это стены замка. Твоего, мадонна. Ты будешь править.

Катерина утерла глаза и нос черным рукавом, снова села на кровать, немного успокоилась и сказала:

— Ты всегда должна быть рядом со мной. Всегда.

Мне очень хотелось оставить себе карты, но я уговорила Катерину вернуть их в сундук герцогини. Рано утром двадцать восьмого декабря двор отправился обратно в идиллическую Павию. Бона ехала в отдельном экипаже в сопровождении Чикко, первого помощника Галеаццо, и военного советника Орфео да Рикаво, на руках которого герцог испустил свой последний вздох. Я хотела отправиться в путь верхом, но Катерина настояла на своем. Мне пришлось сесть в повозку рядом с ней и всю дорогу оставаться вместе с детьми Боны и их няньками. Катерина горячо умоляла, чтобы я теперь ночевала в ее комнате. Бона милостиво согласилась, хотя я предпочитала ее общество компании себялюбивой герцогской дочки. На улице наконец-то потеплело, и пока колеса экипажа месили дорожную слякоть, моросил мелкий, слабый дождь.

Как только мы вернулись в Павию, восьмилетний Джан Галеаццо и его младший брат Эрмес переехали в роскошную спальню отца. Их мать Бона Савойская официально провозгласила себя регентшей и приняла правление вплоть до совершеннолетия Джана Галеаццо. Весь первый день дома она провела, совещаясь с Чикко в великолепном кабинете герцога.

Бона лишь на минуту вызвала меня туда. Она сидела за широким столом черного дерева, принадлежавшим Галеаццо. Новая правительница Милана выглядела измученной и озабоченной бесчисленными делами. В то же время в ее взгляде читалось явственное облегчение, даже воодушевление.

Чикко посмотрел на меня, а Бона протянула мне письмо. Я взглянула на сложенную бумагу. Она была помечена двадцать четвертым декабря и подписана настоятелем монастыря Сан-Марко во Флоренции.

— Тебе позволят похоронить мужа в Сан-Марко, — пояснила Бона. — Я уже все приготовила для твоего путешествия. Во Флоренции остановишься в монастыре Ле Мурате.

Я зажала рот ладонью, чтобы подавить рыдание, но у меня ничего не получилось. Бона встала из-за стола. Она обнимала меня, пока я рыдала.

После обеда я стала готовиться к отъезду, попросила Франческу уложить мои вещи и отнести в комнату Маттео. Ночью, когда Катерина крепко спала, я спустилась туда, достала секретные бумаги мужа и маленький черный мешочек с загадочным коричневым порошком и спрятала в сундук, куда Франческа сложила мои пожитки.

По настоянию Катерины я ночевала теперь рядом с ней на пуховой постели. Я проснулась задолго до рассвета. По счастью, дочка Галеаццо не ворочалась, а лежала так тихо, что я почти не слышала ее дыхания. Я выскользнула из постели, быстро оделась и поспешила в комнату Маттео. На рассвете двое конюхов пришли, чтобы забрать мой сундук, и мы втроем направились к конюшням. Холодный туман оседал на щеках и ресницах.

Крытая повозка уже ждала меня. Возница, который в молодости служил старшим конюшим Боны, был высоким, изможденным стариком с впалыми щеками и белой, словно ватной, бородой. Рядом с ним сидела его престарелая жена, маленькая, такая же хрупкая с виду старушка с бельмом на одном глазу. К моему удивлению, возница соскочил с места и с легкостью помог двоим молодым конюхам придвинуть сундук к дальней стенке телеги. Затем он подхватил меня под локоть тонюсенькой рукой и с неожиданной силой подсадил в повозку.

Я хотела сесть рядом с супругами, но возница, которого звали Дженнаро, решительным жестом велел мне лезть внутрь и откинул полог. Затем он указал на солнце, которое только начало заливать густые облака розоватым свечением. Туман скоро должен был смениться холодным дождем.

Я сдалась, согнулась в три погибели и забралась в повозку, половина которой была забита подушками, валиками и меховыми накидками. В оставшейся части стояли мой сундук и гроб, сколоченный из свежесрубленной душистой сосны.

Я упала коленями на подушки и обняла гроб, словно передо мной был сам Маттео, прижалась щекой к гладкому ошкуренному дереву и разразилась слезами. Конечно, я знала, что муж тоже поедет с нами, но не думала, что нам предстоит путешествовать бок о бок.

«Вероятно, мы скоро сможем вместе уехать во Флоренцию к моим друзьям».

Вдалеке раздался раскат грома, и туман внезапно сменился частым дождем. Возница прикрикнул на лошадей, повозка дрогнула и закачалась. Я крепко обнимала гроб, не поднимая головы, пока не услышала девичий голос и конское ржание. Я выглянула наружу из-за приоткрытого полога и увидела Катерину.

Она была босиком, в одной только шерстяной ночной рубашке, длинная коса металась из стороны в сторону, пока девушка бежала за повозкой. Я ошеломленно смотрела, как она машет руками.

Ее лицо кривилось от горя, когда Катерина выкрикивала мое имя:

— Дея! Дея!

Отчаяние и страх Катерины были непритворными, а крик таким пронзительным, что я зажала уши руками. Потом я задернула полог и снова вцепилась в гроб. Я рыдала до тех пор, пока расстояние и шум дождя не заглушили воплей Катерины.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мы поехали по долине реки По на юго-восток и у Сан-Пьетро, перед тем как река начала извиваться, словно змея, переправились на другой берег бурного потока. С рассвета до заката я просидела в закрытой повозке рядом с сосновым гробом, держась за крышку так, словно это была рука Маттео. По временам дождь принимался оглушительно колотить в парусиновую крышу повозки, но под конец дня, когда мы миновали стены города Пьяченцы, совершенно прекратился. Я откинула полог и успела увидеть часть местности, именуемой Эмилия, ее холмы, поросшие виноградниками. После заката солнца мы не стали останавливаться, а ехали еще с полчаса, пока не оказались на постоялом дворе. К этому времени я промерзла до костей. В повозке стало так холодно, что я видела пар от собственного дыхания.

На постоялом дворе нашлась только одна свободная комната, поэтому единственный соломенный тюфяк достался мне, а вознице с женой, которая, как я успела выяснить, была совершенно глухой, пришлось положить подушки прямо на пол. Пожилые супруги заснули как убитые, поэтому я не стала гасить свечку и вынула из сундука бумаги Маттео. Я хотела переложить их в карман плаща, чтобы почитать завтра во время пути, но сон не шел. Поэтому я тут же погрузилась в сочинение древнего философа Ямвлиха[2] «О египетских мистериях».

Мне уже давно не приходилось читать. Латынью я занималась в последний раз четыре года назад, и многие места в тексте оказались неясными. Но то, что я поняла, меня испугало. Ямвлих толковал о языческих богах, духах, астрологии и о персональном демоне, имя которого можно узнать, изучив расположение звезд при рождении человека.

Хуже того, о предсказании будущего он говорил так: «В основе ворожбы лежат исступление или умственное расстройство, а также одержимость, явившаяся в результате болезни».

Я встревожилась и не стала читать дальше, но все равно убрала бумаги в карман плаща. Если Маттео считал данный предмет важным, то я обязана выяснить, почему это так.

На следующий день мы миновали Парму и очередные холмы с виноградниками, старательно возделанными на террасах, но в это время года пустынными и голыми. Почитать так и не удалось. Престарелая супруга возницы начала кашлять, и мне пришлось уложить ее в повозку рядом с Маттео. Сама же я пересела к старику и принялась любоваться возвышавшимися неподалеку Апеннинами, склоны которых поросли березой, орешником и дубом.

Этим вечером мы остановились где-то за Моденой. На этот раз мест на постоялом дворе хватало, и мне досталась отдельная комната. Я легла довольно поздно, поскольку читала Ямвлиха. Ближе к концу манускрипта между листами было вложено письмо на народной латыни, написанное той же рукой, что и перевод с древнегреческого на латынь, но не имеющее никакого отношения к содержанию трактата.

«Моему светочу», — было озаглавлено письмо.

Это связано с ритуалом, который я послал тебе в назидание, в надежде, что он, как и этот перевод Ямвлиха из Сирии, последователя нашего дорогого Платона, укрепит тебя в намерении двигаться дальше по пути воссоединения с Божеством.

Сам ритуал намного столетий старше обоих философов, но явно практиковался ими и их учениками. Цель этого действа — призвать персонального демона, как называли его греки. Нам же он известен под именем ангела-хранителя. Это есть тот божественный гений, который направляет нашу душу на пути единения с Творцом. Ибо Господа нельзя понять рассудком или через одно только размышление, но возможно уразуметь сердцем, если разбудить его ритуалом. Будучи язычником, Ямвлих не был благословлен знанием о Спасителе, и это сочинение в большой степени отражает его невежество, однако многое из данного трактата полезно нам и сегодня. Я твердо верю, что милость Господа распространяется и на язычников, чтобы даже те, кто не знал Христа, но отличался добротой, могли бы постичь Его через особые практики и обряды Нерожденного.

Ты спросишь, откуда нам знать, увенчался ли ритуал успехом? Обрати внимание, что Ямвлих говорит: «Появлению архангелов предшествует яркий свет».

Что касается самого ангела, тут мне нечего сказать, потому что у каждого человека он свой и любая душа должна пройти собственный путь к слиянию с божественным. Спасение одного не может быть тем же для другого. Поэтому крайне важно никому не рассказывать о том, что ты говоришь с ангелом. Иначе у тебя сложится ошибочное впечатление, будто бы только ты имеешь особенную связь с Божеством или же что уроки, предназначенные только для тебя, могут быть полезны другим.

Теперь о драгоценном содержимом мешочка. Сразу же после начала ритуала прими половину маленькой ложечки, не больше, горечь можно отбить с помощью вина. Внимательно следи, чтобы вещество не попало в руки профанов, не использовалось просто так. О нем тоже не следует рассказывать никому, а, напротив, хранить в строжайшей тайне.

Пусть этот обряд, переданный нам древними, дарует тебе великое знание о Том, Кто создал нас всех.

Твой вечный друг и слуга

Марсилио.

На третьи сутки пути жена возницы так разболелась, что весь день пролежала в повозке, заходясь кашлем. Я снова сидела рядом со стариком, пока мы огибали горы. Было сухо, солнечно и довольно тепло, такая же погода сохранилась и на четвертый день. Мы остановились на очередном постоялом дворе, но я больше не читала. Письмо неизвестного Марсилио успокоило некоторые мои страхи, зато вызвало множество неуместных вопросов. Я по-прежнему пребывала в недоумении и смущении, была по-настоящему заинтригована.

В разгар утра пятого дня мы перевалили через несколько округлых холмов. С вершины последнего из них я увидела Флоренцию, раскинувшуюся внизу, у подножия гор. Я ахнула от восхищения. Под ослепительно-голубым небом город казался золотым, серебристая лента Арно разделяла его на две части. Пока мы спускались, крыши вырисовывались все отчетливее, и возница, который прекрасно знал Флоренцию, начал показывать мне достопримечательности. Самым выдающимся сооружением, выделяющимся среди всех прочих, был громадный красно-оранжевый купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, Пресвятой Девы Лилий, с которым могла соперничать по высоте только его же изящная колокольня. Южнее поднималась башня дворца Синьории, здания городского правительства.

Почти все строения были каменными; одни, из ценного пьетро серена — скалистой породы сизого оттенка, сверкали белизной под ярким солнцем, другие отливали бледно-коричневым или золотистым тоном. Отдельные дома покрывала штукатурка, но крыши практически у всех оказались красно-оранжевыми, кирпичного оттенка. Они были выдержаны в классическом стиле, что придавало городу строгость и приятное единообразие. Возможно, причиной тому послужило освещение, хорошая погода или округлые холмы, обнимающие эту местность, но я решила, что Флоренция — самый красивый город, какой мне доводилось видеть. По сравнению с ним Милан казался серым, холодным и грязным.

Мы въехали через северные ворота на широкую, вымощенную булыжником виа Ларга, запруженную пешеходами, экипажами, лошадьми и уличными торговцами. Солнце стояло в зените, и по всему городу церковные колокола звонили к службе шестого часа, считая от восхода солнца. Из верхних окон всех зданий свешивались трепещущие флаги. На большинстве из них был изображен герб города: ярко-красная лилия на белом фоне — или Медичи: золотой щит с шестью ядрами, пять красных и одно синее наверху, с тремя крошечными золотыми лилиями внутри.

Я была в таком восторге, что мне хотелось ехать все дальше, но мы очень быстро добрались до монастыря Сан-Марко. Колеса повозки крутились все медленнее, и вскоре она остановилась. Я была разочарована. Я-то ожидала увидеть собор с величественным куполом и высокие шпили, под сенью которых будет покоиться Маттео, а вместо того разглядела небольшую церковь с одним нефом и непритязательным каменным фасадом, а рядом с ней — простое квадратное здание двухэтажного монастыря. Я с трудом выбралась из повозки — ноги плохо слушались после долгого переезда — и осталась рядом с лошадьми, пока возница ходил в монастырь.

Он вернулся с братом-мирянином Доменико, жизнерадостным молодым человеком с рыжими кудрями, в белом подряснике и наплечнике под черной рясой, доходившей ему до лодыжек. Доменико повел меня в открытую для мирян часть монастыря, в здание капитула. Он шепотом рассказал, что церкви Сан-Марко и монастырю тридцать лет назад исполнилось два века. Именно тогда Козимо, дед Лоренцо де Медичи, оплатил перестройку. Деревянные ветхие стены заменили куда более стойким, красивым камнем пьетро серена и кремовой штукатуркой.

Я села, почти не слушая Доменико, который вполголоса продолжал рассказывать. Он сообщил, что аббат меня ждет, завтра в девятом часу[3] в церкви состоится служба по Маттео, а затем похороны на монастырском кладбище. Я вышла, радуясь тому, что сумела за все это время не расплакаться, и вернулась к вознице, его жене и повозке, теперь уже пустой.

Мы поехали дальше на юг по широкой виа Ларга, и возница продолжал показывать мне интересные места, в том числе дом Лоренцо Великолепного, неприметное квадратное каменное здание в три этажа со знаменами Медичи, свисающими из каждого окна.

Он вытянул руку вперед и сказал:

— Вон там находится церковь Сан-Лоренцо, где похоронены отец и дед Лоренцо Великолепного.

Мы катили мимо дворцов и садов, лавок художников и ювелиров и вскоре оказались у массивного главного собора Флоренции, который тоже назывался Дуомо из-за своего купола, самого большого в мире, который держался как будто по волшебству, без всяких опор. Напротив Дуомо возвышался светлый каменный восьмиугольник баптистерия Иоанна Крестителя, и золоченые медные двери церкви ослепительно сверкали на солнце.

Мы повернули на восток и проехали вдоль длинного каменного хребта собора, а затем, повинуясь изгибу дороги, снова двинулись на юг. Мало-помалу повозка приблизилась к мрачной четырехэтажной башне с бойницами, в которой располагался городской магистрат. Здесь мы резко завернули налево, на виа Гибеллина. Через несколько минут возница остановил лошадей у края дороги.

— Монастырь Ле Мурате, — объявил он и спрыгнул со скамьи, чтобы помочь мне сойти.

Я вышла и оказалась перед длинной каменной стеной с высокими узкими воротами, сработанными из дерева. В них были вставлены ржавые решетки, одна на уровне глаз, вторая — не выше коленей. Верхняя решетка была задернута изнутри черной материей. Пока возница подзывал уличного мальчишку, чтобы вытащить мой сундук, я взялась за медную колотушку, осторожно постучала и в тот же миг ощутила тошнотворный запах уксуса.

Через несколько минут ворота открылись, вознице позволили втолкнуть на территорию монастыря сундук, но его самого не пустили даже на порог. Он пообещал приехать за мной завтра днем, и я шагнула за стены монастыря, где сейчас же увидела уксус, которым спасались от чумы, в ведре с милостыней, подаваемой через решетку прохожим.

Монастырь Ле Мурате был старым, но прекрасно отремонтированным и очень чистым. Немногочисленные предметы мебели выглядели изящными и удобными даже по меркам миланского двора. Настоятельница, которая получила письмо Боны, лично вышла встретить меня и с благодарностью приняла щедрое пожертвование герцогини, которое я вложила ей в руку. Но все-таки это место вселяло в меня непонятную тревогу.

Я сейчас же направилась в предназначенную для меня келью, закрыла за собой дверь и принялась изучать ритуалы со звездами, начерченные рукой Маттео.

«Для изгнания надо начать отсюда», — было написано под первой звездой.

Я не очень-то желала знать, что именно предполагается изгонять, но еще меньше мне хотелось сидеть и размышлять о завтрашних похоронах. Поэтому я решила поупражняться в рисовании пятиконечных звезд в воздухе так, как это делал Маттео в темной комнате, а заодно начала припоминать странные слова, которыми сопровождалось изгнание. Я просидела в келье до ужина, после чего отправилась прогуляться по монастырю и забрела в чудесный ухоженный сад. Посреди него высилось необычное дерево: кедр высотой в четыре человеческих роста с толстыми ветвями, склоненными к земле.

Я увидела его и замерла так, словно передо мной явился сам Маттео, затем поспешно подошла к кедру, просунула руку сквозь колючую сизо-зеленую хвою и притронулась к коре. На ощупь она была бугристая и грубая. Я знала об этом заранее, хотя никак не могла видеть дерево прежде. Я прислонилась к кедру, вдыхая его смолистый аромат.

Слезы навернулись на глаза, когда я мысленно услышала женский голос: «Ливанский кедр».

Это сказала моя мать. Стены монастыря как будто придвинулись ко мне и начали вращаться. От страха я закрыла глаза. Кирпичный купол Дуомо, мощеные улицы, беленые стены монастыря, даже решетки в воротах и запах уксуса… Разве мне не знакомо все это?

«Я никогда не бывала здесь раньше», — твердо сказала я себе и поспешила к своей келье по пугающе знакомым коридорам.

Ночью я исполнила обряд изгнания, который практиковал Маттео, и не выходила из кельи до второй половины следующего дня, когда пришло время отправляться на похороны мужа.

Возница подвез меня к главному входу в церковь Сан-Марко, где уже дожидался рыжеволосый брат Доменико. Он ввел меня в скромную церковь, где перед великолепным алтарем со сценой Страшного суда стоял небольшой канделябр. Рядом с алтарем лысый священник раздувал угли для кадильницы, бормоча при этом молитвы. Двое монахов в белых подрясниках и черных рясах, стоявшие слева от алтаря, при виде меня опустили глаза.

Семья Медичи регулярно давала деньги на церковные нужды, поэтому для молящихся здесь стояли деревянные скамьи. В последнем ряду сидела высокая худощавая женщина, одетая в дорогое, но скромное платье из темно-серого бархата. Ее лицо было скрыто черной шелковой вуалью. Когда я прошла мимо, она не подняла головы, склоненной к четкам в молитвенно сложенных руках.

Доменико проводил меня к скамье в первом ряду прямо перед алтарем и ушел, не сказав женщине ни слова. Священник плеснул на раздутые угли какой-то жидкости с сильным ароматом и накрыл кадильницу крышкой. Из отверстия повалил душистый дым. Помахивая кадильницей, висящей на цепи, он двинулся по проходу, распевая псалом. Я обернулась, когда двери церкви открылись. Доменико и пятеро других братьев внесли гроб с телом Маттео и поставили на пороге. Они подождали, пока священник окурит его дымом и окропит святой водой из чаши, расположенной перед входом.

После чего двое монахов у алтаря запели, выводя простую, трогающую до глубины души мелодию:

— De profundis clamavi ad te, Domine…

«Из глубины взываю к Тебе, Господи…»

Затем священник медленно ввел процессию в церковь. Я отвернулась, силясь сдержать слезы и не смотреть на гроб. Вскоре священник подошел к алтарю, и мужчины осторожно опустили свою ношу в нескольких шагах от него.

Я только сейчас обратила внимание на тех, кто нес гроб. Один был брат Доменико, двое других — его товарищи-монахи. Но вот оставшиеся трое оказались из числа благородных и зажиточных господ, если судить по их элегантной, хотя и неброской одежде. Один был невысокий и хрупкий, с седеющими рыжеватыми волосами, второй возраста Маттео, молодой, красивый, темноволосый и мускулистый. Третий — сам Лоренцо де Медичи.

Увидев его, я не смогла больше сдерживать чувства. Слезы хлынули ручьем, горячие и неукротимые. Я вспомнила, как страдал Маттео в ту последнюю ночь, представила, как ждал его Лоренцо, постепенно понимая, что случилось что-то непоправимое.

Я услышала прерывистый шепот мужа: «Скажи Лоренцо…»

Из всей службы я запомнила только гостию на языке и то, как священник дважды обошел вокруг гроба с кадильницей, снова окропляя его святой водой. Только когда все закончилось и носильщики подошли, чтобы поднять гроб, я поняла, что все это время они сидели за моей спиной.

Священник взял меня за руку и повел за гробом. Когда я выходила из церкви, высокая женщина под вуалью поднялась и почтительно замерла.

На кладбище мы подошли к глубокой яме, рядом с которой возвышался курган красноватой глины, могильщики ждали нас, опираясь на лопаты. Гроб поставили на веревки, и могильщики спустили его в яму. Маттео положили так, чтобы его лицо было обращено на восток, поскольку Христос появится оттуда, когда вернется воскрешать мертвых.

Лоренцо с молодым человеком стояли рядом с женщиной в вуали, поддерживая ее под руки. Хрупкий пожилой мужчина остановился рядом с Медичи, утирая покрасневшие глаза. Они держались чуть в стороне, как будто не желая мешать моему горю.

Я с недоумением слушала, как священник говорил о святой Марфе, твердо верившей в то, что брат ее действительно восстанет из мертвых.

Наконец он перекрестил могилу и произнес нараспев:

— Requiem aeternam dona ei, Domine, et lux perpetua liceat ei…[4]

Все кончилось. По жесту священника я взяла горсть холодной сырой земли и бросила на гроб Маттео. Остальные участники церемонии смотрели на меня, сомневаясь, следовать ли им моему примеру.

Я обернулась к ним, указала на глиняный курган и предложила:

— Прошу вас.

Женщина взяла горсть земли, мужчины последовали ее примеру. Когда я протянула священнику монету за службу и кошелек брату Доменико от Боны на нужды монастыря, могильщики спешно приступили к работе.

Я приблизилась к остальным участникам похорон и спросила:

— Сер Лоренцо, не могли бы мы поговорить наедине?

Он кивнул и подошел ко мне. Мужчины и женщина под вуалью сделали несколько шагов назад, когда Лоренцо завел меня за голое дерево, покрытое розовыми бутонами, успевшими набухнуть по причине необычно теплой погоды. Я старалась не вздрагивать от грохота земли о гроб мужа.

— Я был сражен вестью о смерти Маттео, — сказал Лоренцо.

Его уверенность в себе и невозмутимость куда-то разом исчезли, широкие плечи поникли от горя.

— Мы узнали об этом от настоятеля монастыря несколько дней назад. — В сосновый гроб звучно ударил камень, Лоренцо через плечо взглянул на могильщиков, затем снова повернулся ко мне. — Когда это случилось? Он болел?

— В ту ночь, когда вы уехали в Милан, — ответила я. — Сер Лоренцо, мой муж был отравлен. — Я старалась говорить спокойно, но на последних словах мой голос сорвался.

Лоренцо Великолепный тяжко вздохнул и отвернулся, но я успела заметить, что он подавлен и смущен. Минуту Медичи стоял молча, глядя на церковные шпили, видневшиеся вдалеке. Потом он взял себя в руки, снова повернулся ко мне и прошептал:

— Какая жалость.

— Умирая, он попросил меня передать несколько слов только вам одному, — продолжала я. — Муж сказал: «Передай Лоренцо: „Волчица и Ромул хотят уничтожить тебя“». Мне следовало сообщить об этом раньше, но я не могла довериться бумаге. Маттео попросил привезти его сюда, в Сан-Марко, и я постаралась сразу же исполнить эту просьбу, но герцог не захотел меня отпустить.

Лоренцо смотрел куда-то вдаль, мимо меня, стиснув зубы, отчего нижняя челюсть выдвинулась вперед на целый палец. У него на скулах играли желваки.

— Этого я и ожидал, — произнес он тихо. — Я должен попросить прощения, мадонна Дея, за то, что вовлек тебя в столь грязное дело.

— Но кто такие Волчица и этот Ромул? — Я старалась, но не смогла скрыть горечь и ненависть в голосе.

Он все услышал, хотя и не подал виду, но что-то в нем дрогнуло.

— Поверь мне, мадонна, Маттео умер не напрасно. Те, кто виновен в его гибели, в свое время понесут за это наказание. Но я предам память Маттео, если сейчас открою все подробности. Ведь тогда ты окажешься в серьезной опасности и твои страдания только усилятся.

— Значит, его действительно убили! — Я горько всхлипнула, задыхаясь. — Вы знаете, кто его убил, но не скажете мне!

Он дал мне минуту, чтобы успокоиться, а затем очень тихо спросил:

— Мадонна, ты доверяла Маттео?

— Конечно! — резко ответила я.

— Из всех людей в этом мире он направил тебя ко мне, послал сюда, в Сан-Марко. Маттео не упоминал, что эту обитель и церковь содержим мы, Медичи? Мой дед Козимо восстановил монастырь, превратившийся в руины. Он часто бывал здесь в последние годы жизни, молился в одной из келий. В Сан-Марко ничего не происходит без ведома нашей семьи. Маттео направил тебя сюда, потому что доверял мне безоговорочно. Разве ты, мадонна Дея, не веришь мне? Мы, Медичи, были для Маттео почти родной семьей… Но я сообщаю об этом под строгим секретом, так же как твой муж говорил об опасности, грозящей мне.

Мои слезы уже не были злыми, и когда Лоренцо протянул мне руку, я приняла ее.

— Идем, — успокаивающим тоном предложил он. — Я познакомлю тебя с родными и одним нашим горячо любимым другом, который обожал Маттео.

Он подвел меня к людям в трауре: женщине с темной вуалью, приятному молодому человеку и маленькому хрупкому господину преклонных лет с седеющими рыжеватыми волосами.

— Это мадонна Дея, жена Маттео, — сказал им Лоренцо.

Он явно подчеркнул слово «жена» и выразительно посмотрел на мужчин, словно предостерегая их. Они в ответ сдержанно закивали, а женщина развернулась ко мне и подняла вуаль.

Она была седоволосая, элегантная, с очень большими глазами с тяжелыми веками и острым подбородком. Дама была бы красива, если бы не поразительный нос, длинный, сужающийся к концу и опасно скошенный набок. Как и кедр в монастырском саду, ее лицо показалось мне странно знакомым.

— Моя дорогая!.. — произнесла она сердечно.

Голос у нее был трескучий и гнусавый, как у Лоренцо, однако с такими живыми и богатыми интонациями, что о тембре я как-то сразу же забыла.

— Я Лукреция Торнабуони, мать Лоренцо и Джулиано Медичи. — Она указала на сыновей, а затем на невысокого пожилого человека. — Это наш добрый друг Марсилио.

— Марсилио Фичино, — представился тот сиплым от слез голосом. — Я давно знал Маттео и постоянно переписывался с ним. Он никогда не упоминал обо мне?

Я вспомнила о переводе Ямвлиха и письме, приложенном к манускрипту, потом сказала:

— Мне знакомо ваше имя, но ничего больше.

Мадонна Лукреция шагнула ко мне и взяла за руку. Ее ладонь была прохладной и жесткой, зато глаза и голос притягивали, словно теплый очаг зимой.

— Мы познакомились с Маттео, когда он был еще ребенком. Сегодня мы решили устроить небольшую тризну по нему, только для самых близких, и сочтем за честь, если ты присоединишься к нам.

Мой возница проследовал за экипажем Медичи к незатейливому каменному дворцу на виа Ларга. Джулиано — младший брат, который унаследовал худощавое миловидное лицо матери, но, по счастью, не ее нос, — помог мне выйти из экипажа, пока Лоренцо высаживал Лукрецию. В Джулиано присутствовала подкупающая застенчивость, какой был начисто лишен старший брат, — он отвел взгляд и молча ждал, пока мать с Лоренцо присоединятся к нам.

Лукреция провела нас через лоджию нижнего этажа, где за длинным столом сидели два банкира, которые выписывали всем желающим документы на ссуду. Мы вышли в большой двор с колоннадой. Посреди него булькал фонтан, за ним стояла бронзовая Юдифь, отлитая в человеческий рост. Она держала Олоферна за волосы, с мрачной решимостью готовясь лишить его жизни. Рядом с ней усмехался бронзовый Давид, поставивший ногу на отрубленную голову Голиафа.

Мы вошли во дворец, поднялись на второй этаж и по сверкающему мраморному полу с узорами двинулись мимо бесконечных бюстов, старинных доспехов, сабель, украшенных драгоценными камнями, гобеленов с золотыми нитями и великого множества картин в сверкающих рамах. Наконец мы оказались в небольшой столовой, где меня усадили поближе к огню. Слуги — не придворные в парадных костюмах, а простые люди в обычной одежде — внесли вино, хлеб и похлебку с макаронами в качестве первого блюда. Здесь ничего не походило на двор в Милане. Во-первых, все присутствующие были добры и вежливы, наслаждались обществом друг друга, во-вторых, они обращались к тем, кто обслуживал нас, как к членам своей семьи, расспрашивали о здоровье, о том, как поживают их близкие. Слуги, в свою очередь, держались свободно, но безукоризненно вежливо, не утруждая себя при этом бесконечными поклонами и реверансами.

— Я так рада, мадонна, что ты наконец-то приехала к нам, — сказала Лукреция, улыбаясь мне через стол.

Лоренцо сидел рядом с ней, Джулиано и Марсилио — по бокам от меня.

— Лоренцо рассказал, что познакомился с тобой в Павии. — Она помолчала, глядя в свою тарелку, от которой поднимался пар, ее взгляд на миг затуманился, словно Лукреция подыскивала верные слова. — Мы были вне себя от горя, когда услышали о смерти Маттео, — наконец-то проговорила она. — Скажи, он когда-нибудь рассказывал о нас?

— Нет, — ответила я смущенно. — Но я знаю, что муж дружил с сером Лоренцо.

— Пьетро, мой покойный муж, позаботился о том, чтобы Маттео получил хорошее образование, — продолжала Лукреция. — Марсилио был его наставником. — Она взяла ложку — знак для всех, что можно приступать к еде.

Марсилио печально вздохнул, его светлые глаза ярко блестели от волнения. Он был гораздо эмоциональнее остальных, порывисто жестикулировал, улыбался, плакал. Рассеянный мечтательный взгляд выдавал в нем ученого и художника.

— Не было юноши деликатнее, добрее и сообразительнее Маттео, — сказал Марсилио. — Он освоил латынь и греческий так, словно это его родные языки, и, разумеется, прекрасно владел французским. — Марсилио внезапно покраснел, как будто только что выболтал какую-то тайну.

Я решилась открыть правду:

— Я прочитала манускрипт, написанный Ямвлихом, который вы подарили Маттео. Когда мой муж умирал, он рассказал мне, где спрятаны секретные бумаги. Я нашла манускрипт Ямвлиха и описание трех ритуалов…

— Мы поговорим об этом и о многом другом, но только после обеда, — быстро перебила меня Лукреция. — Нам надо многое обсудить наедине. Пока что я расскажу о юности Маттео.

Она поведала мне, как в один прекрасный день одиннадцатилетний мальчик зашел в келью Козимо де Медичи в монастыре Сан-Марко, чтобы скоблить полы. Козимо оставил его одного, а когда вернулся, то обнаружил, что мальчик полностью ушел в чтение латинского манускрипта. Он был посвящен сочинениям Платона, недавно переведенным для Козимо наставником его внуков Марсилио Фичино. Мальчик принялся горячо извиняться за то, что не выскоблил полы и взял манускрипт. Когда Козимо задал ему несколько вопросов о прочитанном, тот отвечал так разумно, что Медичи был глубоко потрясен. Он отправился к настоятелю и узнал, что ребенок сирота. Мать умерла год назад, а отца, по его словам, он никогда не знал.

— Так, с благословения Козимо, мой муж Пьеро занялся образованием мальчика, — продолжала Лукреция. — Он по-прежнему жил в Сан-Марко с другими монахами, но мы часто приглашали его сюда, чтобы он мог играть с нашими сыновьями и учиться у Марсилио. На праздники мы забирали его из монастыря, чтобы мальчик отдохнул в семейном кругу. Когда он немного подрос, Пьеро отправил его в Павию, учиться в университете. Лоренцо часто бывал у герцога Галеаццо — упокой Господи его душу! — чтобы сохранять с Миланом дружественные отношения. Однажды он оказался там по поручению отца и, узнав, что секретарь герцога ищет способного ученика, рекомендовал ему Маттео.

Джулиано, сидевший вполоборота ко мне, улыбнулся. Его глаза излучали живость, которой недоставало старшему брату, в уголках полных губ играли ямочки.

— Маттео часто бывал у нас на Крещение. Мы были одного возраста и обычно шли в процессии сразу за лошадьми вместе с ним и Лоренцо.

— Но не подходили к коням очень близко и внимательно глядели, куда поставить ногу, — сухо вставил Лоренцо.

Джулиано коротко рассмеялся, потом продолжил:

— Завтра как раз Крещение. Процессия пойдет от дворца Синьории до монастыря Сан-Марко, Лоренцо поедет верхом. Он изображает волхва Бальтазара. Два других уважаемых горожанина будут играть его спутников, а я поеду в свите Лоренцо. Нас ждет чудесное зрелище. Мы надеемся, что в этом году вы тоже примете участие в действе, а затем присоединитесь к нам за пиршественным столом.

Он говорил с такой теплотой, столь заразительно, что я была тронута, но горе не отпускало меня. Я не хотела участвовать в празднествах. Глаза защипало, в следующее мгновение они наполнились слезами.

Искренне огорченный, Джулиано с братским участием взял меня за руку и произнес:

— Дорогая мадонна Дея, я вовсе не хотел, чтобы вы плакали. — Он обвел взглядом комнату, ища, что могло бы утешить меня, и продолжил: — Наверное, теперь уже можно рассказать, что Маттео обычно носил с собой пращу и как-то раз угодил камнем в лошадь одного из волхвов. Несчастное животное встало на дыбы, толпа бросилась врассыпную. Чудо, что всадник сумел удержаться в седле!

Я выдавила из себя улыбку, чтобы утешить его, а Лукреция сказала:

— Не дави на нее, Джулиано. Мадонна Дея в трауре, возможно, она не захочет принимать участие в шествии.

— Прошу вас, — сказала я им, тронутая той искренней любовью, с какой они вспоминали о Маттео и какую выказывали мне. — Пожалуйста, зовите меня просто Дея.

— Хорошо, Дея, — веско произнес Лоренцо, как будто разрешая такое обращение и всем остальным. — Маттео полностью тебе доверял, Дея. Он писал нам об этом.

Лоренцо кивнул матери, та ответила ему тем же, а затем обратилась к слугам:

— Матильда, Агнес, Донато, вы не могли бы оставить нас? Мы позовем, когда настанет время подавать второе блюдо.

Слуги тихо вышли за дверь.

Как только высокая дверь закрылась и мы остались вчетвером, Лоренцо негромко заговорил:

— Праздник Крещения очень важен для нас, Медичи. Семь поколений назад моей семье было доверено величайшее изустное знание, которое является не только большим благом, но и тяжкой ношей. — Тут голос Лоренцо приобрел напевность сказителя, как будто бы он уже не раз пересказывал эту историю. — Его передал нам один мудрец, который называл себя Бальтазаром. Это духовная традиция древних. Впоследствии она получила подтверждение через несколько сакральных текстов, которые посчастливилось обнаружить моему деду Козимо.

— Духовная традиция? — переспросила я шепотом.

— Средство, благодаря которому душа способна соединиться с Богом, — с придыханием пояснил Марсилио.

— Мы носители священного дара, — продолжал Лоренцо вполголоса. — И мужчины, и женщины. Как стародавние волхвы, мы следуем за звездой, зная, что она приведет нас к настоящему сокровищу. Тем из нас, кому было даровано знание и право беседовать с ангелом, вменяется в обязанность применять наши способности для того, чтобы свет священной звезды пролился и на других, ради блага не только Флоренции, но и всей Италии, целого мира. Вот почему Медичи собирают священные предметы и разные древности. Наш долг сохранить память о старинной мудрости. Вот почему мы изображаем волхвов с дарами на стенах наших церквей, а наше семейство считает Крещение особенным днем.

— Ангел, — пробормотала я и добавила, когда Лоренцо вопросительно взглянул на меня: — Священный ангел-хранитель, тот, о котором Марсилио упоминал в письме…

— Он самый, — услышала я краткий ответ. — Мы даем клятву повиноваться божественному гению до самой смерти. Но это следует делать, а не обсуждать.

— Маттео, должно быть, видел своего ангела, — сказала я, пытаясь понять услышанное.

— И, умирая, отправил тебя сюда, — сказала Лукреция. — Он явно хотел, чтобы ты узнала об этом, иначе не позволил бы тебе найти бумаги. — Она помолчала. — Дея, нам еще многое предстоит обсудить и объяснить. Но пока что всем стоит подкрепиться.

Она кивнула Джулиано, тот протянул руку за спину и дернул за шнурок с кисточкой, свисавший с потолка.

Меньше чем через минуту снова появились слуги с новыми угощениями. Остаток обеда прошел под забавные истории о детстве Маттео. Я с радостью слушала их, однако ни один рассказ так и не объяснял тайны, которая волновала меня больше всего. Почему мой муж ни разу не спал со мной?

После обеда Лукреция пожелала поговорить со мной наедине. Мы оставили мужчин внизу и поднялись в ее покои на третьем этаже. Все остальные комнаты в доме были полны потрясающих картин, бюстов, разных диковин и украшений, выставленных в витринах, но покои Лукреции отличались аскетическим изяществом. Здесь не было ни одной картины, за исключением изображения ангела, который сообщал о рождении Христа юной златовласой Марии. Комнаты Лукреции оказались пустынными. Наверное, госпожа Медичи сообщила своим приближенным, что желает остаться одна.

Лукреция остановилась в приемной и села на плотно набитый стул перед письменным столом у мерцающего камина. Рядом стоял еще один стул, и она похлопала по сиденью, приглашая меня опуститься на него. Я села, все еще силясь принять то, что недавно узнала.

Очевидно, что Маттео, Лоренцо, Марсилио и, вероятно, Джулиано совершали те ритуалы, о которых я прочитала в секретных бумагах мужа, и вызывали ангела.

Мне было ясно, что мой муж, близкий друг Медичи, отправленный на службу при дворе Галеаццо, шпионил для Лоренцо. Иначе почему тот, тайно навестивший Милан накануне Рождества, с таким нетерпением ждал вестей от Маттео? Они заключались в шифровке: «Ромул и Волчица хотят уничтожить тебя».

— У тебя выдался нелегкий день, — заметила Лукреция, отвлекая меня от размышлений. — Слишком печальный и переполненный потрясениями. — Она выдвинула ящик письменного стола и вынула небольшой прямоугольный предмет, завернутый в черный шелк. — Но я боюсь, что это еще не все.

Она положила сверток на темную полированную столешницу, развернула шелк и расстелила его на столе, демонстрируя мне содержимое.

Это оказалась колода символических карт, не столь больших, как те, которые подарил Боне Лоренцо, не таких красивых, хотя их рубашки были так же разрисованы вазами, гирляндами листьев и цветами. Но тонкий слой гипса, на который были нанесены рисунки, потрескался и местами сошел от частого использования карт.

Я ахнула, без разрешения схватила колоду, перевернула и развернула веером в руках. Эти картинки я знала с детства: страшную рушащуюся Башню, в которую ударяла молния, босоногого Дурака, Колесо Фортуны и, конечно же, Папессу в золотой тиаре, укрытую белой вуалью.

Папесса. Я узнала ее, взглянув на Лукрецию.

— Ты помнишь эти карты? — осторожно спросила она.

— Помню…

Я разложила карты по столу: чаши, мечи, монеты, скипетры. Я знала все масти, но не помнила, когда и как освоила их, и с тоской провела по картам пальцами. Вот Повешенный, мой бедный Маттео, принесший себя в жертву. Вот порывистый, мстительный валет мечей, храбрая королева скипетров. Я нежно, словно родных, поглаживала их.

— Карты принадлежали твоей матери, — сказала Лукреция.

Я в ошеломлении подняла голову. Рука, которая лежала на королеве скипетров, сама взяла карту и крепко вцепилась в нее.

— Незадолго до смерти она приезжала во Флоренцию, — продолжала Лукреция. — В монастырь Ле Мурате. Если мужчины Медичи покровительствуют Сан-Марко, то женщины исполняют те же обязанности по отношению к Ле Мурате. Аббат и аббатиса — наши близкие друзья. Ни одно событие в этих монастырях не проходит мимо нас.

Я на секунду закрыла глаза и вспомнила огромный кедр посреди монастырского сада. Теперь мне было ясно, почему от его свежего аромата я хотела плакать.

— Ты хоть немного помнишь мать? — спросила она мягко.

Я покачала головой.

— Маттео нам так ничего и не рассказал. — Лукреция прерывисто вздохнула. — Я знаю только, что ее звали Элизабет, она родилась во Франции, муж выгнал ее из дома, когда ты была совсем маленькой. Сначала она бежала в Милан и там имела несчастье предсказать герцогу Галеаццо его судьбу. — Лукреция помолчала и добавила едва слышно: — Твоя мать была красивой женщиной.

— Вы можете не продолжать, я знаю, что делал герцог с красивыми женщинами. — Моя рука, все еще сжимавшая королеву скипетров, задрожала.

Лукреция опустила голову и сказала:

— Элизабет предсказала герцогу плохой конец, она говорила, что ему необходимо измениться, иначе он погибнет от рук врагов. Ее слова разозлили Галеаццо, он избил ее до полусмерти, а затем изнасиловал.

Свет внезапно померк, словно кто-то задул свечу. Стены просторной приемной как будто подступили вплотную. Я закрыла глаза и увидела, как герцог сверлит взглядом Башню. «Матерь Господня! Это она! Призрак явился за мной!»

— Когда герцог напал на Элизабет, ее маленький сын ударил Галеаццо подсвечником, и им удалось сбежать. — Взгляд Лукреции туманили воспоминания. — Секретарь Галеаццо Чикко Симонетта — достойный человек. Он попытался загладить жестокость своего господина. Пока герцог пребывал в беспамятстве, Чикко отвел Элизабет вместе с детьми на конюшню, дал им лошадь, провизию и велел ехать во Флоренцию, где они найдут прибежище. Она прискакала сюда и укрылась в монастыре Ле Мурате. Оказалось, что нападение герцога не прошло бесследно. Элизабет забеременела. Монахини старательно ухаживали за ней, но ребенка она потеряла, после чего… стала другой. Элизабет лишилась рассудка и жаждала только мести, — Лукреция вздохнула. — Как мать я понимаю ее. Ходили слухи, что Галеаццо поклялся отомстить ее сыну. Поэтому однажды она оставила детей и вернулась в Милан. Элизабет взяла кинжал, сумела приблизиться к герцогу и напасть на него, но ее тут же схватили стражники. — Лукреция опустила глаза. — Ее повесили на площади перед Миланским собором.

— Дети, — сказала. — Значит, я была не одна. Живы ли другие?

Она печально покачала головой и ответила:

— Детей было всего двое, девочка и мальчик. Он старше тебя. Когда это случилось, ему исполнилось лет десять, а тебе — всего три. Должно быть, ты тоже видела всю сцену. Когда герцог набросился на вашу мать, мальчик кинулся на него с кулаками, и Галеаццо ударил его с такой силой, что отшвырнул к стене. Элизабет бежала из Милана еще и из опасения за судьбу сына. Ведь нападение на правителя карается смертной казнью. Поэтому, приехав в Ле Мурате, она попросила, чтобы мальчика приняли в монастырь Сан-Марко и дали ему другое имя.

— Как его звали? — не выдержала я.

— Гийом. А тебя — Дезире.

Эти имена ничего мне не говорили.

Я тяжко вздохнула и задала вопрос, ответ на который боялась услышать:

— Что с ним было потом?

Лукреция посмотрела мне прямо в лицо. Ее большие глаза были полны скорби.

— Он умер, будучи уже взрослым. Мы дали ему образование, отправили в университет Павии. Поскольку юноша обладал щедрым сердцем и удивительными способностями, Марсилио посвятил его в тайны волхвов. Когда молодой человек узнал, что при миланском дворе живет его сестра, то настоял, чтобы ему нашли там работу, хотел сам присматривать за ней. Открыть правду он не мог, иначе слухи непременно дошли бы до герцога и он убил бы обоих. Но юноша твердо вознамерился однажды привезти сестру во Флоренцию и рассказать ей обо всем. Хотя, конечно, сначала он хотел довести до конца одно дело для Лоренцо, а уже потом уйти от герцога.

Я услышала слова мужа: «Вероятно, мы скоро сможем вместе уехать во Флоренцию к моим друзьям».

Королева скипетров выскользнула из пальцев. Я закрыла лицо ладонями.

— Маттео, — прошептала я, делая прерывистый вдох, а выдох превратился в рыдание. — Маттео! Мой дорогой брат…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я больше не сомневалась в том, какие чувства питал ко мне Маттео. До сих пор я просто не понимала, насколько глубока и безгранична была его любовь ко мне.

— Почему никто не сказал, что он мой брат? — стонала я, до конца осознав, что лишилась единственного близкого мне человека. — Почему?

Лукреция крепко обняла меня и не выпускала, пока я не успокоилась, чтобы выслушать рассказ до конца.

После того как мать оставила меня на попечении монахинь и отправилась на встречу с судьбой в Милан, я погрузилась в себя, перестала разговаривать и забыла все свое прошлое, в том числе и родных. Почти пять лет я прожила в монастыре Ле Мурате как сирота, пока Лукреция не обратила на меня внимание. Аббатиса сдержала обещание, данное Элизабет. Ради моей безопасности она никому не открыла тайны моего происхождения. Два года спустя настоятельница монастыря и многие сестры погибли от вспышки чумы, но единственная оставшаяся в живых монахиня помнила мою историю и поведала ее Лукреции. Та, в свою очередь, сравнила услышанное с рассказом мужа Пьеро и поняла, что наконец-то нашла потерянную сестру Маттео.

Однако примерно в это же время мать герцога Галеаццо, Бьянка Мария, узнала от Чикко, что сын и дочь повешенной женщины живут во Флоренции. В надежде искупить грех, содеянный сыном, Бьянка Мария организовала тайные поиски, желая воспитать детей. Маттео она не нашла, а к тому времени, как меня обнаружили в Ле Мурате, пожилая герцогиня уже была при смерти. Поэтому она рассказала обо всем Боне Савойской, добросердечной молодой жене герцога, которая тоже твердо решила исправить зло, содеянное ее супругом.

Люди Боны явились в монастырь среди ночи, забрали меня и увезли обратно в Милан, где я превратилась в незаконнорожденную дочь кузины Боны, благородной, но сбившейся с праведного пути.

Лукреция больше всего боялась, что герцог сумел выместить свою злость на мне, у нее ушло много месяцев на поиски правды. Проведав обо всем, она решила, что будет безопаснее оставить меня на попечении доброй Боны. Но Маттео пришел в отчаяние, когда узнал, что его сестра живет в том самом доме, где погибла мать. Как только подрос, он отправился в Милан искать меня… чтобы потом, со временем, вернуть во Флоренцию.

— Та монахиня, которая выхаживала твою мать в монастыре, сохранила карты, потому что Элизабет просила отдать их тебе, когда ты подрастешь, — с сожалением в голосе сказала Лукреция, когда я успокоилась. — Как грустно, что мне не выпало случая познакомиться с нею. Такой талант необходимо использовать во благо. Я открыла бы ей тайну волхвов… и знание об ангеле, чтобы она могла своими способностями служить Господу. Ведь в итоге, ослепленная гневом, она погибла напрасно. — Лукреция помолчала, устремив на меня открытый, проницательный взгляд. — Дея, дар матери перешел к тебе. Это видел Лоренцо, да и Маттео рассказывал нам.

— Почему вы уверены, что мой дар не от дьявола? — спросила я, вдруг испугавшись. — В манускрипте говорится о демонах, а не об ангелах, о языческих богах. А ритуалы, оставшиеся от Маттео… В них используются звезды, круги и варварские имена.

— Имена Господа, — поправила Лукреция. — Греческое слово «демон» обычно обозначает «божественный гений», а вовсе не «злобный дух». — Она указала на колоду. — Дея, неужели ты хоть на миг поверишь, что это несет зло?

— Бона говорит, что так оно и есть, — ответила я и замолкла, не зная, что думаю об этом сама. — Иногда они изображают людей и силы природы, огонь или ветер. — Я еще немного поразмыслила. — Наверное, ветер — не добро и не зло.

— Он может сломать и уничтожить или же сдвинуть с места огромный корабль, — согласилась Лукреция. — Силы просто существуют, Дея. Оценивать можно лишь те цели, для достижения которых они используются. — Она собрала карты длинными худощавыми пальцами и протянула мне колоду. — Наконец-то они принадлежат тебе вместе с ритуалами и манускриптами, оставленными Маттео.

— Ритуалы для призыва ангела? — Я все еще колебалась, а Лукреция согласно кивнула. — А если я обращусь к нему, что тогда?

Она тонко улыбнулась и ответила:

— Остальное касается только тебя и ангела. Он укажет цель жизни, ради которой ты создана Господом, и будет всячески помогать осуществить ее.

Я взяла карты. Они хранили тепло ладоней Лукреции и истрепались в руках моей матери.

У меня было множество вопросов к Лукреции, и на некоторые из них она ответила в тот же день. К примеру, что за коричневый порошок лежит в маленьком мешочке, который не должен попасть в руки профанов. Мать Лоренцо Великолепного сказала, что щепотку порошка следует принимать вместе с вином перед ритуалом, и все три действа должны происходить в определенной последовательности.

Открытия этого дня заметно сказались на моих нервах, я была почти без сил. Лукреция настояла, чтобы я осталась ночевать в палаццо Медичи, затем сообщила об этом вознице и велела ему привезти сюда мои вещи. Я осталась одна в скромной спальне, которая когда-то принадлежала Наннине, старшей дочери Лукреции, ныне замужней.

У меня не было желания спускаться к ужину или участвовать в карнавале, который уже начался на улицах. Вместо того я лежала на мягкой постели Наннины и глядела в оштукатуренный потолок, охваченная тоской, сожалением, любовью и признательностью с оттенком горечи.

Меня переполняли и куда менее благородные чувства: ненависть, жажда скорой и кровавой мести. Меня радовало, что герцог Галеаццо погиб жестокой смертью, как предрекли ему моя мать и я сама. Ее гибель была отомщена, но вот Маттео — пока нет.

Я решила, что уже знаю, в чем состоит цель моей жизни: отомстить убийцам моего брата, Волчице и Ромулу, пусть даже Лоренцо не желает открыть мне, кто они такие. Поэтому я твердо решила, что использую порошок, проведу ритуалы, вызову ангела ради того дела, которое представлялось мне правым.

Вечером горничная принесла мне подогретый ужин. Пение и громкие голоса, доносившиеся с широкой виа Ларга, не давали заснуть допоздна, как и радостные возгласы гостей палаццо.

На следующее утро я проснулась под слегка приглушенный звон колоколов монастыря Сан-Марко, который располагался чуть дальше по широкой, вымощенной булыжником улице, церкви Сан-Лоренцо, стоявшей немного восточнее, и величественного Дуомо, возвышающегося на юге. Я открыла глаза, зная, что скажу Боне. Мол, я нашла потерянную семью Маттео — это не совсем ложь — и больше всего на свете хочу вернуться во Флоренцию, к ним. Я знала, что она согласится, если горячо умолять ее. Ведь Лоренцо — единственная ниточка, ведущая к Волчице и Ромулу, он знает ответы на мои вопросы.

Утром я отказалась участвовать в шествии через город. Вместо того мы с Лукрецией отправились к мессе в домовую церковь Медичи, стены которой покрывали фрески с волхвами, написанные яркими алыми, зелеными, сапфировыми красками, позолоченные и сверкающие в пламени свечей. После службы мы подошли к окну на втором этаже и принялись ждать, когда процессия пройдет по улице под нами.

Возглавляли шествие герольды, одетые в черно-белые костюмы, звуками своих труб они сообщали о приближении волхвов. За ними шли знаменосцы, одетые в яркие полосатые туники желтых, красных и синих тонов. Они несли красно-белые флаги с лилиями Флоренции. За знаменами двигались ряженые горожане, некоторые бросали в веселящуюся толпу яркие шелковые ленточки.

Затем появился Лоренцо, первый из волхвов, он ехал на белом коне, покрытом роскошным красно-золотым чепраком. Всадник тоже был одет в золотистую парчу и алый бархатный плащ, на голове у него красовался мавританский тюрбан с кисточками. Я еще ни разу не видела у Лоренцо такой широкой и жизнерадостной улыбки. Он щедро осыпал народ золотыми монетами. Рядом с ним, в красной фетровой шапочке и простой тунике слуги, ехал Джулиано, его младший брат. Я смотрела на них сверху, видела трепещущие золотые и синие знамена и думала только о том, как, должно быть, прекрасно смотрелся в этой процессии Маттео.

Днем я участвовала в пиршестве. За столом сидел и лучившийся радостью Марсилио. Он привел с собой несколько молодых людей, имена которых звучали странно знакомо, среди них были Леонардо да Винчи и Алессандро Боттичелли. Лукреция устроилась рядом со мной и отвечала вместо меня на вопросы, ловко отметая в сторону слишком настойчивые или болезненные.

После того как мужчины перешли в зал на первом этаже, Лукреция взяла меня под руку и повела прочь, шепча на ходу:

— Сейчас состоится встреча волхвов, только для приглашенных. Не переживай, Лоренцо всего лишь повторит им то, что уже говорил тебе. Боюсь, женщинам не позволено присутствовать на подобных мероприятиях, потому что большинство мужчин слишком глупы. Они просто не понимают, что женщины способны к постижению духовных знаний не меньше их. — Она рассмеялась. — Пусть Господь дарует им мудрости!

Я твердо решила, что должна как можно скорее возвратиться в Милан, о чем и сообщила Лукреции. Она опечалилась, узнав о моем поспешном отъезде, но я сообщила ей о своем намерении сразу же вернуться во Флоренцию, чтобы остаться здесь уже навсегда.

Затем я спросила, не может ли она погадать мне на символических картах.

Лукреция заколебалась, затем покачала головой и сказала:

— Это не мой дар, а твой.

— А в чем состоит ваш? — спросила я.

— Он похож на твой. — Она смущенно улыбнулась. — Только я обхожусь без карт, просто вижу.

Тихо, чтобы не услышали слуги, проходящие по коридору, я спросила:

— Что же вы видите для меня, мадонна Лукреция?

Ее улыбка угасла, она сейчас же посерьезнела и ответила:

— Куда более долгое и необычное путешествие, чем ты ожидаешь, дорогая Дея.

Ей не было нужды развивать эту мысль. В тот вечер я просидела с ней еще час, расспрашивая о Маттео: какой он был в детстве, что рассказывал обо мне. Она показала самое последнее письмо, написанное моим братом с помощью его излюбленного шифра. Марсилио любезно продублировал текст между строк своим каллиграфическим почерком.

Маттео рассказывал, что я отличаюсь высоким умом, красотой, великодушием и рассудительностью. Он писал, что фиктивный брак разрывает ему сердце, хотя у него не было иного пути защитить меня от насилия, высказывал опасения, что уже никогда не обретет моего доверия после такого обмана. Я не могла слушать эти слова без слез.

Улучив момент, когда слуги отошли подальше, я прошептала Лукреции:

— Когда я смогу приступить к ним? К ритуалам, призывающим ангела?

Она в изумлении подняла тонкие темные брови.

— Но я не могу ответить на этот вопрос, дитя мое. Ты сама поймешь, когда придет время.

Опустошенная такими переживаниями, я снова рано отправилась в спальню Наннины и, когда горничная вышла, достала символические карты матери. Усевшись на кровать, я прошептала молитву ангелу — кто бы он ни был, — затем выложила три карты лицом вниз, так же как делала для Катерины.

Прошлое, настоящее, будущее.

Я перевернула первую карту. На белом фоне четыре золотых меча, устремленных остриями в землю, их пересекали еще столько же клинков, и в центре карты получалась решетка, напоминающая по форме бриллиант. Я ощутила звон стали о сталь. Здесь были вражда, вмешательство свыше, обман и смятение чувств. Когда я увидела девятый меч, торчащий из земли и направленный острием прямо в центр скрещенных клинков, мне показалось, что он пронзает мое сердце.

Девятка мечей символизировала прошлое, где была боль, доводящая до исступления. Глядя на мечи, я представляла, как капли крови, похожие на слезы, падают с каждого клинка. Меня охватила твердая уверенность в том, что прошлое станет для меня настоящим и будущим, если я не сумею избавиться от этой боли.

— Настоящее, — произнесла я вслух, перевернула… Дурака и ощутила ничем не объяснимое смятение.

«Это неправильно, — невольно подумала я. — Тут чья-то чужая судьба, а не моя».

Затем я принялась отыскивать в карте желаемый смысл. Как часто бывает, разум обманул меня, услужливо подсунув утешительное значение: это просто возвращение в Павию и еще одна поездка во Флоренцию. Не такое уж и долгое путешествие. Тот факт, что я вытянула ту же самую карту, какая выпала Катерине, — всего лишь обычное совпадение.

В конце концов я убедила себя, но в следующий миг перевернула третью карту, обозначающую будущее, и увидела Башню.

В голове эхом отдались испуганные слова Катерины: «Это просто фокус! Ты специально так делаешь, чтобы меня напугать!»

Штукатурка и гобелены на стенах спальни Наннины вдруг превратились в прочную каменную кладку крепостной стены. Гром ревел в ушах с такой силой, что я невольно дотронулась до нее и ощутила, как она дрожит под рукой.

Охваченная ужасом, я отчаянно пыталась вспомнить, что напророчила Катерине.

«Башня не предвещает смерть. Но это означает перемены, конец старого. Разрушение… Тебя ждет долгое путешествие. — Я знала, что оно затянется на несколько лет. — Но Башня стоит далеко, тебя ждет долгий путь к ней. Вероятно, за это время ты найдешь способ отвратить от себя те несчастья, какие она обещает».

— Я не хочу! — выдохнула я.

Я не желала иметь ничего общего с избалованной, эгоистичной Катериной и ее, без сомнения, заслуженной судьбой, отодвинула от себя карты и постаралась больше не вспоминать о них. Будущее, которое они обещали, казалось мне бессмысленным, ангел превратился в туманную и чуждую философскую доктрину.

Однако я еще несколько часов изучала три ритуала. Затем, задув лампу, я лежала в постели, вскинув руки, и рисовала в темноте звезды, как это делал Маттео.

Рано утром возница уже ждал меня на виа Ларга. Я попрощалась с Лукрецией, по-родственному обняв ее и расцеловав. С Лоренцо и его братом я не смогла повидаться — они еще спали после вчерашних празднеств. В кармане моего плаща были спрятаны описания ритуалов, порошок и гадальные карты моей матери.

Первые два дня пути прошли без всяких приключений. Погода стояла по-прежнему необычайно теплая, жене возницы было заметно лучше. Она сидела рядом с мужем, а я ехала в повозке, задернув полог, и пыталась запомнить варварские слова, какими требовалось сопровождать рисование звезд и кругов.

К вечеру третьего дня подул холодный ветер, по небу поплыли темные тучи. В воздухе запахло дождем, и возница остановился на постоялом дворе в нескольких часах езды к югу от Модены, где мы уже ночевали раньше. Я пообедала кабаньим мясом с капустой и хлебом, купила полкувшина вина и отнесла в свою комнату. Там не было камина, поэтому жена хозяина принесла мне несколько горячих кирпичей, чтобы согреть постель.

Я заперла дверь на засов, закрыла ставни, разделась до шерстяной рубахи и выпила почти все вино. Мысль о том, что придется просить у Боны освобождения от службы, вселяла в меня тревогу. В итоге я провалилась в беспокойный сон.

Прошло несколько часов. Я проснулась от грохота и села, чувствуя, как колотится сердце, и прислушиваясь к раскатам грома над горами. Меня охватило странное предчувствие, как будто вот-вот произойдет событие необычайной важности.

Я была твердо уверена: настало время звать ангела.

От этой мысли я пришла в восторг и ужас одновременно. Руки дрожали, когда я раскладывала на постели листы с ритуалами и вынимала маленький мешочек с порошком. Как и велела Лукреция, я положила немного порошка в вино — сначала шепотку, затем вторую, третью и под конец довольно много, потому что вдруг забыла, сколько его нужно.

Напиток получился явно ядовитый. Я выпила примерно половину, после чего решила, что все-таки добавила слишком много порошка, и приступила к ритуалу. Все дело заняло примерно полчаса. Закончив, я остановилась в центре воображаемого круга и стала дожидаться появления ангела.

Сперва ничего не происходило. Потом я ощутила внезапную горячую волну, которая сменилась тошнотой, и побрела к постели, сознавая, что конечности меня не слушаются. Я тяжело рухнула на кровать и закрыла глаза, но стены все равно продолжали медленно кружить вокруг меня.

После короткого затишья тошнота сделалась нестерпимой. Я свесилась с кровати, и меня вырвало прямо на старый каменный пол. Облегчение наступило незамедлительно, головокружение прошло, меня охватило блаженное спокойствие.

Низкий, покрытый заплатами потолок больше не кружился. Вместо того он начал светиться, как будто каждый золотой атом, составлявший его, мерцал и мигал подобно звезде. Я завороженно смотрела, как атомы начали складываться в картинки, в концентрические венки из объемных цветов и лоз. Кремовая штукатурка словно сменилась барельефами, выполненными умелой рукой художника, как будто бы я лежала, глядя под купол величественного собора, а не в потолок старой гостиницы. Венки распухали, как облака или подходящее тесто, затем снова опадали, чтобы в следующий миг опять раздуться.

Вдруг стены рухнули. Я лежала на постели в эпицентре чернильно-черного урагана. На простыни лил дождь, который волшебным образом не попадал на меня. Время от времени небо вспарывали далекие молнии, а тучи, стремительно несущиеся по небу, на считаные мгновения расходились, обнажая яркую луну. Картины, порожденные бурей, соединялись в общее полотно, чтобы в следующий миг растаять под порывами ветра. Башня, целая, еще не разрушенная. Дурак, занесший одну ногу над пропастью. Девятка мечей, с концов которых сочится кровь. Каждый раз, когда молния соединялась в поцелуе с Апеннинами, на небе вспыхивали монеты, чаши, мечи и скипетры.

Меня поразила абсурдность происходящего. Я лежу на постели среди урагана, Маттео погиб от яда, карты матери спрятаны в кармане плаща, который висит на стуле, герцог Галеаццо кричит: «Я умираю!» Все это было так чудовищно, что я рыдала, и настолько нелепо, что меня одолевал смех. Столько усилий, боли — и все это впустую.

Охваченная горем, я приказывала себе не плакать. Маттео покоится в мире, он с Господом, его страдания завершились. Но так ли это? Если Всевышний не слышал моих молитв и позволил Маттео умереть, то откуда мне знать, что Он взял моего брата на Небеса?

Но еще хуже, если гибель Маттео допустил ангел. Разве я смогу ему доверять?

— Маттео, — простонала я вслух, хватаясь за голову, затем засмеялась, вспомнив, что у меня все это время был брат. Надо же, я оказалась настолько глупа, что не понимала этого.

Ночной пейзаж надо мной содрогнулся. Я села и увидела, что стена сменилась завесой дыма. Пальцы из белого тумана тянулись от порога, где еще недавно кладка примыкала к полу. Они полезли вверх, извиваясь на фоне темного неба, и соткались в колонну, немного шире и выше меня. Туман кружился все быстрее и быстрее, стал совсем непроницаемым и растворился так же быстро, как загустел.

Вместо него передо мной предстала темная картина: силуэт высокого человека, чернеющий на фоне непроглядной ночи и переливающийся, как кусок каменного угля. Его лицо, волосы, одежда были скрыты непроницаемой тенью, но я понимала, что он смотрит на меня. Несколько долгих мгновений мы стояли неподвижно, глядя друг на друга.

— Кто ты? — наконец выдохнула я и, вспомнив наставления Маттео, спросила: — Каким именем мне тебя называть?

Чернильная чернота шагнула в мою сторону, отчего небо позади незнакомца превратилось в пожелтевшую оштукатуренную стену, обшитую поцарапанными панелями. Вполне по-человечески пришелец присел на корточки и привалился к стене, переливаясь черным блеском не хуже оникса.

Я смотрела, ошеломленная, испуганная, взволнованная.

«Дея!.. — Слова сами собой возникали у меня в голове, но это были не мои мысли. — Ты узнаешь все только после того, как поклянешься повиноваться мне до самой смерти. Лишь тогда я смогу делиться с тобой своими тайнами».

Я возразила, решив, что проявляю редкостную сообразительность:

— Как же я могу поклясться, если даже не вижу, кто ты такой?

«Ты знаешь меня. Ты всегда меня знала. И если не видишь, то только потому, что я отражаю тьму твоей души».

— Какую тьму? — не сдавалась я.

«Ключ к загадке уже выпадал в твоих картах. Прошлое должно быть забыто, если ты хочешь двигаться в настоящее, в будущее… навстречу своей судьбе, как один из волхвов».

— Но я не сделала ничего дурного! Я лишь невинная жертва, которая старается понять, кто убил моего брата. — Тут голос мой сел. — Прошу тебя, помоги!

Ангел вдруг вскочил на ноги. Клубящаяся тьма, из которой было соткано его тело, потускнела, когда он замер.

«Карты уже открывали тебе, откуда взялась тьма. Ты поймешь это, принесешь мне клятву и увидишь меня. Я всего лишь зеркало твоей души».

— Разве ты не можешь помочь мне прямо сейчас?

«Помощь, необходимая тебе, не та, которой ты ищешь. Поклянись повиноваться мне, и я все тебе открою».

Я сомневалась. Хотя мой дорогой Маттео полностью доверял ангелу и оставил указания, чтобы я могла призвать его, это не спасло брата от жестокой смерти. Я не собиралась отказываться от поисков его убийц.

— Я буду повиноваться, — пообещала я осторожно, а мысленно прибавила: «Если смогу» — и склонила голову. — Прошу тебя, приди и открой свое имя. Скажи, как и почему погиб мой брат, и я больше не побеспокою тебя.

Моя жалкая попытка солгать провалилась.

«Я уже пришел. Но тьма в твоей душе мешает мне говорить и скрывает мой истинный вид. Если ты хочешь стать настоящим магом и узнать обо всем, ищи меня с чистым сердцем».

Холодный ветер завыл в комнате, растрепал мне волосы и заморозил до костей. Я вскинула руку, чтобы прикрыть глаза, и увидела, как темный силуэт снова начал кружиться и сверкать, как угольная пыль. Невидимые капли ледяного дождя падали мне на лицо, на плечи.

— Скажи, что я должна сделать! — выкрикнула я, но мои слова потонули в вое ветра.

Силуэт ангела делался все тоньше и прозрачнее. Я уже видела сквозь него стену комнаты.

Слова, которые так отчетливо звучали у меня в голове, теперь превратились в едва слышный шепот: «Карты уже подсказывали тебе ответ. Ключ к твоему прошлому откроет и будущее».

Ветер ревел у меня в ушах, гром раскатывался над горами. Я зажмурилась от колючего дождя, закрыла уши руками и зарыдала.

Утром от бури не осталось и следа, а я более-менее пришла в чувство, если не считать того, что как-то странно воспринимала цвета и формы. Я живо помнила встречу с ангелом и следующие два дня пути просидела в повозке, размышляя над картами матери, в особенности над Дураком, Башней и девяткой мечей.

«Ключ к твоему прошлому…»

Я выложила эти три карты на подушку рядом с собой, затем развернула веером всю колоду, внимательно всматриваясь в изображения: старшие арканы, скипетры, мечи, чаши и монеты.

На ум пришли слова, как будто явившиеся извне: «Скипетры символизируют волю, мечи — мысли, чаши — чувства, монеты — материальные блага. Старшие арканы обозначают испытания, через которые нам надлежит пройти, в этой или в следующей жизни. — Я пристально смотрела на девятку мечей и слышала: — Жестокость, в том числе и к себе самому. Боль, доводящая до безумия».

Я закрыла глаза и увидела, как кровь капает с восьми опущенных клинков и одного, устремленного в небеса.

Я твердила себе, что если в моем прошлом и была жестокость, то только не с моей стороны. Герцог убил мою мать, какое-то другое чудовище — брата. Раны, от которых я страдаю, их вина, а не моя.

Погруженная в такие мысли, я проехала через Эмилию и Ломбардию и вернулась в Павию.

Мы добрались до дома чудесным солнечным днем. Из конюшни я пошла в комнату Маттео. Отныне, с позволения Боны, я собиралась жить здесь. Мне требовалось уединение, чтобы расшифровывать записи брата, раскладывать карты и научиться общаться с ангелом.

Я вымылась, переоделась и отправилась на поиски герцогини. Я прошла через толпу придворных и просителей, которые дожидались в галерее под дверью раззолоченного кабинета герцога Галеаццо, украшенного зеркалами. Здесь, за огромным резным столом, из-за которого сама она казалась нелепо маленькой, Бона принимала посетителей. Моя госпожа была невысока ростом и совершенно потерялась бы за этим столом, если бы не приказала заменить кресло герцога, похожее на трон, своим, небольшим и изящным. Она оделась старательнее обычного, корсаж черного траурного платья был вышит золотой нитью и украшен скатным жемчугом. Рубины сверкали у нее в ушах и на шее, а вуаль была перехвачена на лбу золотой лентой с крохотными алмазами.

Чикко Симонетта, в свои шестьдесят высокий и могучий как дуб, стоял рядом с ней, пока она щурилась, читая письмо, лежащее на столе. Напротив Боны нервно мялся молодой человек в богатом платье.

Я вышла вперед, низко поклонилась и сказала:

— Прошу прощения, ваша светлость.

При этом я не обращала внимания на стражников, торчавших по бокам от двери. Зато они хмуро посмотрели на меня, поскольку я вошла к герцогине без очереди.

Бона подняла глаза. Она выглядела уставшей, лоб прорезали морщины, под светлыми глазами залегли тени. Но при виде меня герцогиня широко улыбнулась и замахала, чтобы я подошла ближе.

— Дея, моя дорогая! Господь услышал мои молитвы и благополучно вернул тебя домой! Как ты добралась?

Она не поднялась с кресла, хотя раньше в подобной ситуации бросилась бы меня обнимать. Вместо того герцогиня протянула мне руку, украшенную кольцами, и подставила щеку.

— Подойди же!

Подчиняясь приказу, я поцеловала ее в щеку и пожала руку. Она была холодной, хотя в комнате из-за пылающего камина стояла удушливая жара. Бона не только выглядела официально — огромная ответственность, свалившаяся на нее, изменила герцогиню, — но и держалась как-то отстраненно.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она, улыбаясь.

— А вы, ваша светлость, — просто великолепно!

— Как прошло путешествие?

— Без приключений, — ответила я.

— Слава богу! — Бона выпустила мою руку, перекрестилась и чуть помолчала. — Боюсь, сейчас нет времени на разговоры, но после ужина мы обязательно поболтаем. Как видишь, просителей у меня больше, чем минут в сутках. Однако… если у тебя имеется какая-нибудь просьба, сегодня, в день возвращения, говори, я не откажу тебе.

Я вовсе не собиралась оглашать свои планы так скоро и при свидетелях, но видела, как ужасно занята Бона. Возможно, в ближайшее время мне не удастся привлечь ее внимание.

— Ваша светлость, у меня действительно есть просьба.

Бона ждала, все еще улыбаясь, и я продолжила:

— Оказалось, что у Маттео во Флоренции имеется семья. Я надеюсь, что в ближайшее время смогу вернуться туда, чтобы жить с ними. Хотя, разумеется, я останусь здесь столько, сколько будет угодно вашей светлости…

Бона слушала меня вполне благосклонно. Если герцогиню и оскорбило то, что я отказываюсь от ее щедрот, то она не подала виду и ответила:

— Тебе лучше поговорить об этом с мадонной Катериной.

— С кем? — Я удивленно подняла голову.

— Теперь она твоя госпожа. — Бона вздохнула. — Девочка была так расстроена после твоего отъезда, что прибежала ко мне, обливаясь слезами, и умоляла, чтобы я позволила тебе служить ей. Она тяжело переживала смерть отца и уверяла, что рядом с тобой чувствует себя лучше. Что еще мне оставалось? — Бона потерла глаза, затем снова сосредоточилась на письме и рассеянно добавила: — Я сделаю так, как она скажет.

Этими словами ее светлость лишила меня своего покровительства и общества.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Катерина воспользовалась теплой погодой и отправилась на охоту. Я пошла на конюшню, поэтому видела, как возвращаются всадники, темные силуэты которых вырисовывались на фоне горизонта, горящего алым пламенем. Катерина скакала впереди отряда на ореховой кобыле, сверкая голыми лодыжками. Она сжимала поводья в одной руке, а другой держала за шиворот убитого зайца, чтобы подразнить двух возбужденных борзых, сидевших в корзине, притороченной к ее седлу. Волосы Катерины были изначально заплетены в косу, чтобы не падать на глаза, но прическа растрепалась от быстрой скачки, и теперь вокруг ее головы сиял золотой нимб. Лицо пылало от усталости и солнца. Рядом ехал молодой егермейстер, смеющийся вместе с ней над страданиями борзых.

Во внешности и манерах Катерины появилось что-то женственное. Пока меня не было, ей исполнилось четырнадцать, и в ее жизни, наверное, появилось много нового. За прошедший год щеки моей теперешней госпожи лишились детской пухлости, грудь налилась, талия сделалась тонкой. Сейчас я впервые видела, как она флиртует с мужчиной. Катерина отпустила какую-то соленую шутку и засмеялась, запрокидывая голову и искоса поглядывая на егеря.

Я наблюдала за ними незамеченной, пока Катерина не взглянула случайно в мою сторону. Она пустила усталую кобылу в галоп, обогнала других охотников и остановилась прямо передо мной. Не обращая внимания на протянутую руку конюшего, девушка подхватила юбки, бросила ему поводья и ловко спрыгнула на землю.

Катерина стремительно подошла ко мне и, к моему бескрайнему удивлению, принялась душить в объятиях. Я чувствовала грудью, как колотится ее сердце.

Так же внезапно Катерина оттолкнула меня и с такой силой ударила по лицу, что я едва не упала.

Я прикусила язык, сплюнула кровь на сырую землю и посмотрела на девушку. Она стояла, щуря синие глаза, в которых блестели слезы.

— Ты больше никогда меня не бросишь! — Катерина говорила с явной горечью, осипшим голосом. — Никогда, слышишь?!

Затем она гневно развернулась и величественно удалилась, оставив меня стоять с прижатой к щеке рукой.

Несколько недель я не решалась заговорить с Катериной о возвращении во Флоренцию. За это время я узнала, что Бона, обеспокоенная ростом мятежей, надеялась получить помощь для их подавления от Папы. Они с Сикстом IV решили, что Катерину следует как можно скорее выдать за ее нареченного Джироламо Риарио, племянника Папы — так все из вежливости именовали сына понтифика — и главнокомандующего его армии.

В феврале Папа собирался прислать в Милан кардинала Меллини, который заключит брак в качестве доверенного лица жениха. С приходом весны Катерина должна будет отправиться в Рим, чтобы познакомиться с мужем и поселиться там вместе с ним.

Мне придется ехать с ней в качестве старшей камеристки.

Это была большая честь, как с упреком сказала мне Бона, когда я все-таки явилась к ней и, рыдая, умоляла позволить мне вернуться во Флоренцию или же хотя бы остаться с ее светлостью — все, что угодно, лишь бы не ехать в Рим с отвратительной герцогской дочкой.

Все мои попытки были тщетны. Бона оскорбилась из-за того, что я не чувствовала себя польщенной и довольной новым положением. Она напомнила мне, что муж Катерины — второй по могуществу человек в Риме после Папы; став ее старшей камеристкой, я приобретаю весьма высокий статус. Бона назвала меня неблагодарной, это было самое грубое слово, когда-либо произнесенное ею в мой адрес.

Катерина едва ли не каждый день напоминала мне, что я должна быть рядом с ней и держать наготове символические карты, чтобы она могла в любой момент получить от них совет. Мне так и не удалось перебраться в комнату Маттео, потому что теперь все время я ночевала с Катериной. Она не спешила забыть обиду, причиненную моим отъездом. В результате я оказалась в весьма странном положении. Меня засыпали нарядами, украшениями, духами, изысканными яствами и вечно унижали из-за всевозможных проступков, которых я не совершала.

В ходе одной такой ссоры Катерина дала мне пощечину прямо за обеденным столом и заявила, что это я каким-то образом виновата в том, что она опрокинула свой кубок. Чаша моего терпения переполнилась, и я вышла из-за стола, не спрашивая разрешения своей госпожи. Я знала, что за этим последует наказание, но мне было все равно. Почти бегом я кинулась в комнату Маттео и заперла дверь на засов.

— Ответь, нужно ли мне ехать в Рим, — страстно умоляла я ангела. — Разве я могу не вернуться во Флоренцию? — Я склонила голову, дожидаясь ответа, но в моем сердце и в душе царило молчание.

Наконец я подняла голову, первый раз рассуждая здраво. Маттео погиб, возвращаясь из Рима. Он путешествовал с папскими легатами, разве не так? Да и у того таинственного всадника, который привез его домой, тоже был римский выговор.

Убийца Маттео живет в Риме. Судьба или, может быть, ангел наконец-то направляют меня на верный путь.

— Отлично, — прошептала я. — Я поеду в Рим, послушаюсь тебя. Ну а теперь покажись.

Ответом мне была тишина. Одурачить ангела не удалось. Но я смирилась с судьбой и медленно отправилась обратно через двор и вверх по лестнице навстречу своему наказанию.

Через две недели мы с Катериной и небольшой свитой явились в замок Порта-Джиова в Милане, все еще задрапированный черными тканями в знак траура по герцогу. Мы приехали на встречу с кардиналом Меллини, который уже прибыл из Рима. В ходе сдержанной, даже суровой церемонии Катерина через доверенное лицо была обвенчана с Джироламо Риарио, который оказался слишком занят, чтобы присутствовать на собственной свадьбе. По причине официального траура никаких пиршеств не предполагалось.

Теперь, став графиней, Катерина охотно позабыла бы об убийстве отца, лишь бы поскорее отправиться в Рим, но Джироламо был непреклонен. Ненормально теплая погода привела к вспышке смертоносной лихорадки в Священном городе. Хуже того, многие благородные семейства, находившиеся в вассальной зависимости от понтифика, взбунтовались, и под стенами города кипели сражения. Положение усугубилось настолько, что сам Джироламо едва не пал от руки убийц.

«Находясь в здравом рассудке, я не хочу подвергать молодую жену таким опасностям», — писал он.

Однако Катерина и терпение были несовместимыми понятиями. По меньшей мере раз в день она требовала от вечно занятой Боны, чтобы та сейчас же приказала готовить ее в дорогу. Та не выдержала подобных атак и наконец-то написала Джироламо, прося разрешения отправить к нему нетерпеливую молодую жену. Герцогиня-регентша могла только заставить Катерину дождаться ответа.

Джироламо был человек решительный.

«Ни при каких обстоятельствах я не могу ей позволить приехать в Рим в столь опасные времена. Но если ей так не терпится, пусть пока отправляется на юг, в Имолу. Я сообщу горожанам, что графиня едет, ее встретят как подобает и позаботятся о ней. Но она должна оставаться в Имоле, пока я сам за ней не пришлю».

Имола — маленький городок в Романье, к югу от Милана и к северу от Рима — давно уже принадлежал Сфорца. Еще при помолвке Катерины он был обещан Джироламо в качестве ее приданого, и тот охотно принял такое подношение. Рожденный крестьянкой, он занимался сбором таможенной пошлины в одной рыбацкой деревушке, пока так называемый дядя не соизволил подыскать для него более завидную должность, а Имола давала Джироламо возможность наконец-то обрести титул графа. Теперь тамошние жители устроят достойный прием Катерине, своей графине, и будут всячески ей угождать, пока муж не вызовет ее в Рим.

Катерина приняла приглашение с большим волнением и пришла в восторг, когда Джироламо настоял на эскорте из ста с лишним человек, среди которых были епископ Чезены, губернатор Имолы, а также герольды, стражники и многочисленные почетные гости из числа новых подданных моей молодой госпожи. Ярким апрельским утром я заняла свое место рядом с Катериной в ее роскошно убранном экипаже и навсегда оставила знакомый миланский двор.

ЧАСТЬ II

РИМ

АПРЕЛЬ 1477 — ОКТЯБРЬ 1484 ГОДА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Мы двинулись на юго-запад по старинной виа Эмилия, утоптанной еще римскими легионами, той самой, по которой Маттео отправился в свое последнее путешествие. Я часто вспоминала о нем, пока наш растянутый караван брел от города к городу, от Пьяченцы к Реджонель-Эмилии и дальше. Дорога была тоскливо ровная и прямая. Время от времени нам попадались встречные путники. Они останавливались, чтобы поглазеть на великолепную кавалькаду с трепещущими стягами и знаменами, на которых красовались гербы. Малиново-белый с василиском, отрыгивающим голого младенца, был символом рода Сфорца. Золотой дуб на фоне голубого неба обозначал семью делла Ровере, к которой принадлежали понтифик и Риарио. Герб с золотой тиарой и ключами принадлежал самому Папе Сиксту. Когда на горизонте появлялся город, гонцы отправлялись вперед, чтобы объявить о скором приближении ее сиятельства Катерины Сфорца, и все местные благородные семейства выезжали приветствовать ее под блеяние горнов и радостные крики спешно согнанной толпы.

Катерина обедала и ночевала во дворцах местных правителей, которые во всеуслышание восхваляли ее изящество, красоту и манеры, а наутро отправляли вместе с нами свои эскорты, усиливая таким образом ощущение праздника. С каждым днем поступь Катерины делалась все горделивее, а обращение с нижестоящими становилось грубее. Когда мы достигли Болоньи, где нас приветливо встретило семейство Бентивольо, она превратилась в копию своего отца. Днем Катерина обходилась со мной с таким пренебрежением, что я проникалась к ней откровенным презрением. Зато по ночам, когда я ложилась рядом с ней в незнакомую постель, она вела себя как испуганный ребенок. Свежеиспеченная графиня принималась горько плакать, если я уходила.

После одиннадцати дней мучительно медленного путешествия мы добрались до богатой области с бесконечными фруктовыми садами, виноградниками и пшеничными полями, называемой Романьей.

По миланским меркам эта область считалась провинциальной и раздробленной. Она делилась на несколько мелких княжеств. Римини с окрестностями правила семья Малатеста, Орделаффи владели Форли, многочисленные роды претендовали на другие города, и сражения между феодалами были обычным делом. Сходились они только в одном: в общей ненависти к Папе, который горячо желал их объединить под своей властью.

За час до захода солнца наш экипаж въехал на небольшой холм. С вершины мы увидели лежавшую внизу Имолу, маленький городок, восточная оконечность которого упиралась в берег лениво извивающейся реки Сантерно.

При виде города Катерина звонко вскрикнула и засияла от восторга.

Я с недоумением проследила за взглядом графини и решила, что на ее месте была бы сильно разочарована. По сравнению с Миланом или хотя бы с пасторальной Павией Имола выглядела всего лишь еще одной провинциальной деревней, каких мы немало миновали по дороге. На западе возвышалась большая квадратная крепость. Ее башни были выбелены солнцем, а основание, рядом с которым тянулся ров с водой, поросло темно-зеленой плесенью. За крепостью поднимались городские стены из красного кирпича, а за ними виднелись разномастные здания, выстроившиеся вдоль нескольких пыльных улиц. Я насчитала пять церквей и столько же монастырей, увидела небольшой дом городского правления, рыночную площадь и с полдюжины домов, похожих на дворянские. Оставшиеся участки были заняты пастбищем, полями и лачугами бедняков, селившихся у самой реки.

— Все это мое, — прошептала себе Катерина, и ее глаза широко раскрылись от благоговения и восторга.

Она смотрела на гирлянды цветов, развешенные по обеим сторонам дороги, которая упиралась в широко распахнутые ворота под огромным красно-белым стягом Сфорца и двумя флагами поменьше по бокам от него: Риарио и Сикста. Приветствовать новую госпожу собралась настоящая толпа, церковные колокола звонили во всю мочь.

За время пути мы покрылись пылью, и графиня была чуть жива от жары. Она приказала каравану остановиться в ближайшем к городу замке и вымылась. Я велела горничным надеть на нее сначала тонкую нижнюю рубаху из переливающегося белоснежного шелка, затем светлое платье из атласа, отделанного золотой тесьмой. Рукава его были узкие, с прорезями, через которые проглядывал шелк рубахи, отливавший серебром. Поверх всего надели еще одно платье с разрезами по бокам и с глубоким вырезом на шее, пошитое из сверкающей золотой парчи с рельефным узором из стилизованных гранатов. Длинные волосы Катерины я убрала под ее любимую золотую сетку с россыпью алмазов, выпустив несколько локонов наружу. Кочерга, быстро нагретая в кухонной печи, превратила их в тугие кудряшки. На голову графини накинули вуаль, такую тонкую, что ее почти не было видно, на шею надели тяжелую золотую цепь с крупными бриллиантами, а на плечи — она сама настояла на этом, несмотря на жару! — плащ из роскошного темного бархата, подбитый золотым атласом. В окрестностях Имолы стояла необычайно теплая для первого мая погода. Когда мы снова пустились в путь, тонкие ручейки пота стекали по лбу Катерины, однако она лишь нахмурилась в ответ на мои слова. Я имела неосторожность сказать, что графиня и без плаща будет выглядеть великолепно.

Моя госпожа отправилась дальше верхом на коне, покрытом бело-малиновым чепраком. Я скакала рядом с ней вместе с двумя ее горничными. Вслед за герольдами и эскортом Джироламо, под звон церковных колоколов, Катерина въехала через ворота на улицы, украшенные гирляндами весенних цветов и запруженные народом, который восторженно приветствовал красавицу.

Наша процессия остановилась у павильона, завешенного знаменами, где среди здешних вельмож стояли сестра Джироламо и Виолантина, жена городского главы. Когда Катерина спешилась, несколько юношей устроили драку за право принять поводья ее коня, отчего она пришла в еще больший восторг.

К тому времени как официальная церемония приветствия с речами, передачей ключей от города, чтением стихов и пением детского хора подошла к концу, лицо Катерины пылало от счастья. Я никогда еще не видела, чтобы она была такой обаятельной, спокойной, полной самообладания и уверенности. Затем Виолантина повела нас в палаццо Риарио, грубое квадратное строение с неизбежной терракотовой крышей. Стены и потолок в комнате Катерины были обиты белым шелком и золотой парчой, однако из окон все равно открывался вид на тот же маленький, скучный город, самыми главными достопримечательностями которого был дом, где нас разместили, и мрачная, видавшая виды крепость на окраине.

Первые дни Катерина была слишком занята, чтобы обращать внимание на пейзажи. Ее возили на праздники, развлекали шуты, музыканты и актеры. Крестьяне приходили к дворцу Риарио, принося в дар местные деликатесы и вина.

Джироламо, муж Катерины, изначально обещал приехать к ней в Имолу, но прошло четыре дня, а его не было, и графиня начала выходить из себя. Ей было велено ждать, пока он не сообщит, что опасность бунта и чумы миновала. Спустя двенадцать дней от Джироламо пришло письмо, но она не стала его открывать. Вместо того Катерина на следующее же утро выехала в далекий Рим.

Мы снова поехали по виа Эмилия в сторону Чезены, затем повернули на юг. С каждым днем становилось все теплее. Когда мы миновали Перуджу, лежащую на полпути к нашей цели, женщины в экипаже разделись до рубашек в надежде хоть как-то охладиться.

После двух недель изнурительного путешествия наши гонцы отправились вперед, в Священный город, а мы остановились в Кастельнуово, владениях влиятельного семейства Колонна, расположенных в нескольких часах езды от Рима. Катерину снова поселили в роскошнейших покоях, чествовали и угощали.

На следующий день она нервничала, то и дело раздраженно напускалась на меня и горничных, снова облачавших ее в тот наряд, в котором графиня с триумфом въехала в Имолу. Наш хозяин Стефано Колонна устроил в честь Катерины пир. Когда незадолго до заката наш медлительный караван снова тронулся в путь, все были сонными и вялыми от обильной еды. Небо в окрестностях Рима оказалось безоблачным, солнце палило нещадно, жара стояла такая, что Катерина уже не настаивала на бархатном плаще.

Услышав возглас возницы, мы с Катериной высунулись из окна. Рим сверкал уже совсем близко. Говорят, что Священный город расположен на семи холмах, однако за века они осели, превратились в едва заметные возвышения, обнесенные выщербленной и поросшей травами стеной Аврелиана. Бона посещала Рим, когда я была еще ребенком. Она старательно следила за тем, чтобы я усвоила все, что касается его истории, географии и культуры. Герцогиня всегда говорила о Риме с таким почтением, что я ожидала увидеть рай, пусть густонаселенный, но сияющий небесным светом. Здесь и в самом деле высились сотни дворцов, больших соборов и церквей, ослепительно сияющих белым мрамором под лучами заходящего солнца. Однако, к моему разочарованию, еще больше тут было убогих полуразрушенных строений, маленьких крепостей, запущенных полей, заброшенных виноградников и садов. В древних развалинах нашли пристанище многочисленные стада овец и коз, и все это в кольце городских стен. Блистательный новый Иерусалим был слишком мал, чтобы занять всю площадь внутри их. В стародавние времена он вмещал едва ли не миллион душ, теперь же здесь обитало от силы сорок тысяч человек.

Вдоль западной оконечности Рима с севера на юг струилась река, на ее правом берегу, где виднелись в основном пустые поля, возвышалась группа старинных построек, угловатых и массивных. Это была базилика Святого Петра и Ватикан, название которого обозначало «пустой, незаселенный». Такое имя данный участок земли получил в первые десятилетия после смерти Христа, когда Агриппина, мать Калигулы, приказала осушить болотистый холм, затопляемый каждую весну, чтобы разбить там сады. Позже ее сын начал сооружать неподалеку цирк, который был достроен уже при тиране Нероне.

Он устраивал там нечестивые представления, во время которых мученически погибали сотни христиан. Многих распинали, некоторых обмазывали жиром и сжигали живьем, других, обмотанных окровавленными кишками животных, терзали дикие псы. Они умирали, а безумный император устраивал вокруг мучеников бешеные гонки на колесницах, в которых принимал личное участие.

Костей мучеников было слишком много, чтобы собрать и как следует похоронить все, поэтому церковь построили прямо на них, освященных таким вот образом. Здесь же нашли вечный покой и останки святого Петра, который был распят вниз головой посреди цирка.

«Вот настоящее благословение, — говорил священник, который меня обучал. — Ведь, умирая, он глядел в небеса».

Мы ехали еще полчаса, потом раздались крики тех, кто двигался впереди, и наша повозка остановилась. Когда возница помог графине выйти, я тоже выбралась на улицу и впервые увидела ее мужа.

Он сошел с черного боевого коня, небрежно бросил поводья, не беспокоясь о том, поймает ли их конюший. Его эскорт нисколько не походил на сопровождение жены. Он взял с собой не больше дюжины человек, в том числе епископа Пармы, двух кардиналов в алых шапочках и мужчину в ярко-голубых шелках, который оказался послом Милана в Риме.

Джироламо Риарио, непризнанный сын Папы Сикста IV, был, несмотря на жару, в тунике из темно-коричневого бархата, расшитой серебряной нитью и отделанной мехом горностая. Его свита обрядилась в ту же ткань, только без украшений, и следила за каждым движением Джироламо с тем же тревожным вниманием, какое я постоянно наблюдала у слуг герцога Галеаццо.

Джироламо хмуро глядел на свою юную жену. Этот огромный, крепкий мужчина с длинным торсом и длинными конечностями был почти на голову выше самого рослого из своих спутников. Его низкий лоб был скрыт светло-каштановой челкой, темные глаза широко посажены, нос короткий и прямой. Губы маленькие, яркие и округлые, словно вишни. Волосы, остриженные как у пажа, спадали на плечи, обрамляя вытянутую, лошадиную физиономию с массивной челюстью, которая сильно портила лицо, хотя в целом Джироламо не казался уродом. Когда он двинулся к нам, я заметила тонкие усики и бородку, которые больше пристали бы юнцу, а не солидному мужчине тридцати четырех лет.

Подойдя к Катерине, он улыбнулся, продемонстрировав крупные зубы, но в его глазах не было радости, одна лишь настороженность. Во взгляде, которым муж одарил свою жену, великолепную в золотом наряде, почти на двадцать лет моложе супруга, лишь на короткий миг загорелся огонек плотского вожделения. Он чувствовал себя неловко и тревожно озирался. Его тут же окружили шесть вооруженных стражников, и их командир коротко кивнул, давая понять, что все в порядке и можно продолжать.

— Мадонна Катерина!.. — произнес Джироламо натянутым сиплым басом и небрежно поклонился. — Возлюбленная супруга, графиня Имолы, рад нашей встрече. Как ты прекрасна.

Произнося эту невпечатляющую короткую речь, он то и дело запинался, хотя она явно была отрепетирована заранее. Сын понтифика говорил с таким сильным лигурийским акцентом, произносил в нос половину слов и почти постоянно глотал «р», что всем нам пришлось старательно прислушиваться, чтобы уловить смысл. Даже все горностаи и серебряное шитье на свете не смогли бы скрыть тот факт, что он до сих пор остался неотесанным провинциалом из маленькой рыбацкой деревушки.

Когда Катерина, раскрасневшаяся от жары и волнений, протянула ему руку, он принял ее крайне неловко и подвел жену к миланскому послу и епископу, чьи цветистые комплименты, посвященные ее красоте, окончательно затмили жалкую речь Джироламо. Поскольку эти благородные мужи не собирались умолкать, он потерял терпение и отвел Катерину в сторону, к высокому древнему дубу. Телохранители пошли за ним.

Я наблюдала за разговором со стороны, стараясь как можно незаметнее отгонять комаров. Джироламо подарил жене ожерелье из огромных жемчужин, и Катерина рассыпалась в благодарностях. Муж неуклюже попытался застегнуть свое подношение у нее на шее, но у него ничего не получилось, и он поручил это одному из стражников. Все это время Джироламо поглядывал по сторонам, явно недовольный и озабоченный. Катерина отважилась спросить его о чем-то, но он отмахнулся от нее огромной лапой, а затем заговорил громче, чтобы свита супруги, я и его стражники тоже слышали.

— Я вовсе не обрадовался, когда узнал о твоем приезде, — начал он с крестьянским выговором. — Я не шутил, говоря о том, что здесь свирепствует чума, а меня пытались убить. Теперь я вынужден у всех на виду ездить по улицам! Я отправил в Имолу письмо, в котором изложено все это. Разве ты его не получила?

Джироламо в первый раз устремил злобный взгляд прямо на жену, после чего застыл неподвижно. Он выпрямился во весь свой рост, как будто подчеркивая, что Катерина едва доходит ему до плеча. Руки Джироламо были прижаты к бокам, но кисти сами собой сжались в кулаки.

Катерина тоже замерла. Она перевела ожесточившийся взгляд в землю и выдвинула подбородок, что обычно предшествовало у нее вспышке гнева. Простояв так несколько секунд, графиня взглянула на супруга и улыбнулась чуть менее фальшиво, чем до того он сам.

— Нет, — ответила она с обезоруживающим обаянием и продолжила грудным женственным голосом, какого я ни разу не слышала у нее: — Иначе я никогда бы не ослушалась тебя. Прошу прощения, но я так хотела увидеть воочию своего супруга, что не могла больше ждать. Теперь, когда мое желание исполнилось, я совершенно счастлива.

Последние слова она произнесла с наигранным подобострастием, откровенно потешаясь над мужем. Однако Джироламо совсем не знал Катерину, поэтому ничего не понял.

Он выслушал ее, кивнул, принимая оправдание, и спокойно сказал:

— Что ж, едем, и побыстрее. У меня полно неотложных дел. — Он повернулся спиной к своей благородной супруге, даже не подумав поклониться, и жестом велел стражникам возвращаться к лошадям.

Катерина не двинулась с места. Она стояла, глядя туда, где недавно находился Джироламо. Ее фальшивая подобострастная улыбка быстро исчезла, а глаза сузились от сдержанной ярости.

Пока все садились на коней и возвращались к экипажам, я тронула ее за локоть и позвала:

— Ваше сиятельство!.. Нам тоже надо ехать.

Она стояла спиной к присутствующим, только я видела ее лицо и слышала голос.

— Паршивый рыбак! — пробормотала Катерина вполголоса, затем снова растянула губы в притворной улыбке и развернулась к дожидавшемуся эскорту.

Остаток пути графиня ехала верхом, а мы с горничными сидели в экипаже. По мере приближения к городу нам пришлось останавливаться через каждую четверть мили, и Катерина спешивалась, чтобы ее могли приветствовать кардиналы в алом облачении и благородные римляне. С наступлением ночи мы прибыли во дворец кардинала Урбино, расположенный в северной части города. Дворец был великолепен, только что отремонтирован, с мраморным фасадом, колоннами, фризами и фронтонами, но улицы, ведущие к нему, пребывали в ужасном состоянии. Между камнями пробивалась трава, нашему вознице приходилось прогонять с дороги пасущихся коз, зайцы проносились под копытами коней и проворно скрывались в поле, раскинувшемся напротив дворца.

Катерина, измученная поездкой, крепко заснула, несмотря на несносную жару. Она не шелохнулась, даже когда под окном спальни завыли волки.

Я проснулась на рассвете, потому что рядом кого-то рвало. Выскочив из постели, я обнаружила свою госпожу. Она склонилась над тазом, совершенно обнаженная. Я отыскала тряпку, смочила водой из кувшина, приподняла ее влажные от пота волосы и прижала прохладную ткань к затылку.

Когда приступ прошел, Катерина распрямилась и взглянула на меня. Ее лицо побелело, веки и ноздри трепетали.

— Это из-за еды? — спросила я.

Мы обе накануне отдали должное роскошным яствам и выпили немало вина.

Она помотала головой. Катерина дрожала всем телом, лоб блестел от пота, выступившего из-за удушливой жары.

— Он просто ужасен, — прошептала она. — Грубый, неотесанный. Я хочу домой.

Я снова смочила тряпку и обтерла ей лицо. Мне хотелось сказать, что ее супруг просто переволновался, у него сложный период, в жизни он, конечно, гораздо лучше, чем кажется, но это была бы ложь.

Поэтому я произнесла другое:

— Я рядом с тобой, мадонна. Ему сначала придется убить меня, если он захочет тебя обидеть.

Возможно, я сказала что-то не то, потому что ее глаза вдруг наполнились слезами. Но она подавила их усилием воли и решительно сказала:

— Я не больна. Это все из-за проклятой жары.

Я подумала, что если первое утверждение — правда, то второе — точно ложь, но не стала с ней спорить. Вместо этого я прополоскала тряпку, выжала и приложила к ее горячему лбу.

— Поедем со мной, — сказала она. — Я хочу, чтобы сегодня ты была рядом.

Не слушая возражений, Катерина заставила меня снять черное вдовье платье и дала вместо него наряд из темно-синего шелка, вышитый серебряными листьями. Платье оказалось лишь немного коротко и широковато в талии.

Несмотря на жару и солнце, которое нещадно палило даже в этот ранний час, Катерина оделась в подвенечный наряд со всеми полагающимися атрибутами. Нижнее платье было из черного шелка, вышитого розами и с продернутой золотой нитью, которая создавала ромбический рисунок. Черный корсаж и рукава покрывали такие же ромбы, украшенные золотыми бусинами. Сверху графиня надела платье из малинового атласа и тяжелый плащ из черного бархата с вышитым гербом Сфорца. В ушах у нее сверкали крупные рубины, шею украшали такие же камни на золотой цепи толщиной в палец и длинная нитка жемчуга, подаренная Джироламо.

Был день Святой Троицы, и весь Рим ликовал. Джироламо, натужно улыбающийся и сердитый, явился в переливающейся шелковой тунике небесно-голубого цвета с вышитым золотым дубом. Он со своей свитой возглавил процессию, Катерина ехала следом на белой кобыле. Я двигалась сразу за госпожой, перед представителями самых знатных семей Рима — Гонзага, Орсини, Колонна — и миланскими придворными. Мы проехали через центр города по широкой виа Ректа, проложенной вдоль Тибра, который недавно расширили и одели в кирпич по приказу Сикста. В Риме были сотни церквей, больше, чем мне когда-либо доводилось видеть, и сейчас все их колокола звонили. Этот звон заодно с приветственными криками народа, запрудившего улицы, оглушал меня.

Катерина позабыла обо всех своих волнениях. Оказавшись на публике, она снова превратилась в уверенную, сдержанную графиню, жену второго по важности человека в Риме. Моя госпожа поворачивала голову из стороны в сторону, махала народу, и я видела ее радостное, сияющее лицо.

Мы проезжали мимо бесчисленных церквей, многие из них нуждались в серьезном ремонте. Шпили у них были сломаны, кирпичи выпадали из кладки, окна разбиты, а каменные ступени за долгие века настолько износились, что вряд ли было можно подняться по ним. Попадались на пути лавки, новые и старые — в основном там продавали религиозные сувениры для паломников, которым приходилось пересекать виа Ректа, направляясь к святым местам, — парки, часто пустынные и заросшие, скопления грязных лачуг. Нам встречались и основательные дворцы, принадлежавшие богатым семействам и не менее состоятельным кардиналам. Я решила, что, когда древние римские храмы были новыми, они походили на эти квадратные белые строения из туфа. Их входы тоже были обрамлены мраморными колоннами с резными капителями и украшены изображениями всевозможных богов и херувимов.

Наша кавалькада повернула на запад и пересекла мост, ведущий к невероятно огромной папской крепости, где некогда покоились кости императора Адриана. Это был замок Сант-Анджело, массивный каменный цилиндр с множеством этажей, его кирпичная кладка так выцвела от солнца и ветра, что определить ее изначальную окраску было невозможно. Предание гласило, что примерно девятьсот лет назад, когда в городе свирепствовала ужасная чума, на крыше крепости появился архангел Михаил и убрал в ножны свой меч, после чего эпидемия прекратилась и Рим был спасен. Когда мы переезжали реку Тибр — мутно-коричневый поток, несущий горы мусора и воняющий отбросами, к моему горлу подступила тошнота, и я закрыла нос рукой.

Отсюда наш путь лежал прямо к площади Святого Петра, где папские стражники сдерживали ликующую толпу. Перед лестницей, ведущей к воротам базилики, мы спешились. Я стояла за спиной Катерины, когда навстречу ей, Джироламо и миланскому оратору вышел кардинал средних лет — судя по росту и длинным конечностям, один из многочисленных кузенов жениха. Это оказался Джулиано делла Ровере, который в остальном нисколько не походил на Джироламо. У него были правильные черты лица, гладкие щеки, прямой нос и аккуратный подбородок с миловидной ямочкой. Одним словом, он выглядел симпатично, а его жесты и движения отличались изящностью и точностью. Прочие участники брачной церемонии последовали за нами в арку ворот и дальше, через атриум,[5] известный под названием Райский Сад, в церковь.

С тех пор прошло тридцать лет, и сейчас, когда я пишу эти строки, старой базилики уже нет. Вместо нее появилось новое строение, сияющее и величественное, и я благодарна судьбе за то, что мне выпал шанс побывать в старой церкви. Тот собор Святого Петра, обшарпанный и запятнанный, залатанный и крошащийся, слепил не глаза, а душу. Самым главным в нем была не архитектура. Святилище имело форму простого латинского креста, широкий центральный неф поддерживали по обеим сторонам ряды колонн. Его венчала протекающая остроконечная крыша. Внутреннее убранство тоже не производило особенного впечатления. Громадные двери из темного дерева были простыми и потертыми, мраморные полы — истоптанными и лишенными узоров. Маленькие окна располагались высоко, и в них с трудом проникали лучи света. На возвышении из темно-серого мрамора, под простым деревянным распятием и фризом, который поддерживали четыре колонны, закрученные по спирали, находился алтарь, покрытый золотой парчой. Над фризом, в небольшой нише в стене, помещалось самое главное художественное украшение базилики: фреска, изображающая Христа, святого Петра и Константина, строителя храма.

Истинное благоговение вселяло не убранство собора, а его возраст и ошеломляющее пространство. Лишь в одном центральном нефе могло уместиться несколько сотен человек, а его высота достигала трех полных этажей. Окна располагались так высоко, что внутри царил полумрак, и все внимание сразу переключалось с земного на духовное. Стоило мне войти внутрь, как я ощутила трепет от осознания, что под моими ногами покоятся кости первых мучеников и всех понтификов, включая самого Петра. Сюда приходили Нерон, Константин и все знатные жители Рима, как стародавнего, так и настоящего. Воздух был теплым и душным, насыщенным ароматами кадильниц и испарениями человеческого тела. Я с жадностью вдыхала его, ощущая себя приобщившейся к святости.

Мы прошли по правому проходу, мимо мраморных колонн и притихшей паствы, состоявшей из богачей и бедняков. На возвышении для алтаря сидел на гигантском троне Папа Сикст IV, окруженный алой стаей, состоявшей из двух дюжин кардиналов.

Бона привила мне трепетное отношение к его святейшеству, поэтому, несмотря на гнев на Господа за смерть Маттео, я все равно была потрясена до глубины души мыслью о том, что сейчас стою на месте, освященном останками апостола Петра, и смотрю на его преемника.

Бывший Франческо делла Ровере был невероятно тучен, настоящая гора трясущейся плоти, обтянутой белым и облаченной в золотую парчу с малиновой бархатной отделкой. Поверх всего этого он набросил белый атласный плащ, вышитый алой и золотой нитями. На голове была митра из белого шелка, украшенная золотой тесьмой, рубинами, аметистами, топазами и изумрудами. На вздымающейся с сипением груди покоился большой золотой крест, инкрустированный бриллиантами.

У Папы была квадратная массивная голова, а тело и того больше. Даже сидя он казался таким же высоким и длинноруким, как и великан Джироламо, его так называемый племянник, хотя огромный костяк и тонул в складках сала. Папа был чисто выбрит и почти лыс, с пухлыми щеками и многочисленными подбородками. По его лицу струился пот, несмотря на усилия двух приближенных, которые стояли по бокам от трона и обмахивали понтифика двумя церемониальными веерами. Нос у Папы был прямой и длинный, с загнутым кончиком и широкими раздутыми ноздрями; казалось, что он прочно зажат круглыми пухлыми щеками. Длинный подбородок и нижняя челюсть скрывались в складках жира, а рот как будто и вовсе отсутствовал. Белки глаз были желтыми, веки тяжелыми, брови, выгнутые крутой дугой, — тонкими. Изнуренный разум, светящийся в этих глазах, вселял тревогу.

Делла Ровере был выдающимся человеком. Он родился в бедной крестьянской семье, в лигурийской деревне Савоне. Но юный Франческо рано понял, что церковь дает ему единственный шанс спастись от нищенской жизни рыбака, и стал францисканцем. Он быстро достиг высокого положения и в итоге сделался главой ордена. Этот служитель Божий выказал удивление, узнав, что Папа Павел II пожаловал ему кардинальскую шапочку, и пришел в гнев, когда после смерти этого понтифика и быстрого избрания на папский престол его самого поползли слухи о подкупе, якобы имевшем место.

Мы замерли перед алтарем, рядом с которым стояли две жаровни и висела кадильница. Я осталась рядом с оратором из Милана, послами и прочими приглашенными, а кардинал делла Ровере, Джироламо и Катерина поднялись по серым мраморным ступеням к алтарю, опустились на колени и перекрестились, глядя вправо, туда, где сидели Папа и кардиналы. Затем делла Ровере поддержал Катерину под локоть, помогая подняться, и подвел ее к папскому трону. Она опустилась на колени с лебединой грацией, расправив плечи, высоко подняв голову, отчего изящный изгиб шеи стал особенно заметен, и поцеловала сначала туфлю Папы, а затем его кольцо.

Лицо Сикста уже не было скучающим и надутым, он лучезарно улыбнулся, наконец-то продемонстрировав губы, такие же маленькие и округлые, как у сына, и серые беззубые десны. Понтифик с жаром пожал Катерине руку и похлопал по стульям, стоявшим по бокам от трона. Джироламо сел справа от Папы, Катерина — слева, и следующие три часа всем нам пришлось страдать, внимая бесконечной службе, во время которой Сикст регулярно одаривал Катерину улыбкой. Испанский посол, вынужденный стоять всю церемонию, лишился чувств, и его пришлось вынести из церкви.

Когда месса закончилась, никто не двинулся с места, желая увидеть, что произойдет дальше. Кардинал делла Ровере поднялся и велел Катерине снова опуститься на колени перед его святейшеством. Она во второй раз поцеловала красную бархатную туфлю и осталась стоять на коленях, а оратор из Милана вышел вперед, нервно откашлялся, вынул из кармана лист бумаги и принялся перечислять на латыни все удивительные достоинства невесты. Этот панегирик, казалось, длившийся бесконечно, уже вызывал тошноту, но тут Сикст благодушно улыбнулся, взмахнул рукой, прервал оратора и похвалил его за блистательно исполненную работу. Затем он жестом велел Джироламо встать и занять место рядом с невестой.

Тот взял Катерину за руку, и Сикст приступил к венчанию. У него был мощный, глубокий и звучный голос, вот только дикция канула в Лету вместе с зубами. Согласные звучали невнятно, шипящие растягивались как у пьяного. Но все равно его речь завораживала, потому что в юности Франческо старательно овладевал не только теологией и философией, но и ораторским мастерством и риторикой. В результате его крестьянское происхождение выдавала лишь легкая гнусавость.

По указанию Папы Джироламо, побелевший от переживаний и неулыбчивый, надел на палец Катерины простое золотое кольцо, затем наклонился и быстро поцеловал ее.

Сикст с мальчишеским восторгом захлопал в ладоши, его рот растянулся в черной беззубой улыбке, углы губ исчезли в складках жирных щек.

— Ну же, ну же, моя дорогая! — Он протянул Катерине огромную пухлую ладонь.

Она пожала ему руку и уже хотела снова опуститься на колени, но Папа удержал ее и махнул Джироламо, который приблизился к жене, чтобы расстегнуть у нее на шее жемчужное ожерелье. Сикст щелкнул пальцами, подзывая кардинала делла Ровере, сидевшего рядом. Тот живо подскочил и передал его святейшеству небольшую бархатную коробку.

Сикст открыл ее, вынул ожерелье и поднял так, чтобы передние ряды рассмотрели его в сумрачном свете. Четыре золотые цепи толщиной в два пухлых пальца Папы покачивались на общем замке. На одной висел большой изумруд с шестью маленькими по бокам. На второй были такие же рубины, на третьей — алмазы и на четвертой — сапфиры. За подобное украшение в Риме можно было запросто купить самое большое кардинальское палаццо. Общий вздох восхищения эхом отдался от стен святилища.

— Это тебе больше к лицу, чем простые жемчужины, — провозгласил Папа, пришепетывая и глотая согласные. — Джироламо счастливейший из людей. Я слышал, что ты хороша собой, дорогая моя, но подобными простыми словами невозможно передать истину. Ты ослепительнее этих сверкающих камней!

— Мне не хватает слов, чтобы выразить вам мою благодарность, ваше святейшество, — проговорила Катерина своим пока еще детским голосом. — Ваша щедрость не знает границ, я не заслуживаю подобной милости. — С этими словами она опустилась на колени.

Сикст притянул Катерину к себе, прижал ее плечи к своим коленям и вынудил невесту вытянуть лебединую шею. Поза была неудобной и даже опасной, но Катерина стояла совершенно неподвижно, пока его святейшество толстыми неуклюжими пальцами застегивал ожерелье. Затем он велел Катерине подняться, и она вместе с Джироламо развернулась лицом к вздыхающей публике, чтобы показать свои каменья.

Сикст махнул рукой кардиналам, сидевшим рядом с ним на возвышении. Они сейчас же поднялись, и делла Ровере представил Катерину каждому из них. Кроме родственников Папы здесь были представители семейства Орсини и Колонна, трое французов, двое испанцев и один грек.

Но лучше всего я запомнила первого, сидевшего на вожделенном месте рядом с Папой. Это был высокий каталонец с едва уловимым акцентом, волосами цвета воронова крыла и оливковой кожей. Когда-то он изучал юриспруденцию и много лет прослужил вице-канцлером папской курии. Хотя ему уже перевалило за сорок, он был крепок, строен и широкоплеч, от него так и веяло обаянием зрелого мужчины. С того момента, как Катерина взошла на возвышение, он не сводил с нее глаз. На его овальном лице выделялся широкий нос, полные губы и высокий лоб. Карие глаза под выразительными черными бровями и резко очерченные скулы выдавали чувствительную, живую натуру и незаурядный ум. Когда юная графиня Имолы взглянула на него, он сперва обольстительно улыбнулся ей и лишь потом пробормотал благословение. Кардинал делла Ровере повел Катерину дальше, а испанец посмотрел ей вслед с неослабевающим вожделением и растущей решимостью.

Помню, я тогда с раздражением подумала: «Да он ее хочет».

Это был кардинал Родриго Борджа.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Свадебный пир устроили во дворце Орсини, расположенном напротив собора Святого Петра, на другом берегу Тибра. Даже в огромных залах, опрысканных дорогими духами и украшенных гирляндами роз, чувствовался запах человеческого пота. Катерина была измучена, раскраснелась от жары, но стоически улыбалась всем, дожидаясь окончания затянувшегося допоздна обеда из двадцати двух перемен.

Когда был произнесен последний тост за здоровье и многодетность счастливой пары, Джироламо Риарио вызвал эскорт невесты и повез нас в палаццо Риарио, расположенное неподалеку. Перед входом во дворец стоял большой фонтан со статуей Нептуна, окруженной горящими факелами, отчего струи воды казались золотыми, когда мы двигались мимо в экипажах. Мы проехали вдоль фасада с длинным рядом окон, в которых в честь прибытия невесты горел свет, и остановились перед бронзовыми воротами, пугающими своей величиной.

Покои Катерины оказались куда более просторными и шикарными, чем комнаты, в которых она жила в отчем доме. Я проследила за тем, как горничные раздели мою госпожу, расчесали золотистые волосы, доходящие до узкой талии, и сама надела на нее белую атласную рубашку, готовя к встрече с неизбежным. Катерина смотрела широко раскрытыми глазами, голос ее срывался, но она храбро пыталась шутить. Я пожалела, что ничего не знаю о супружеских отношениях. Мне хотелось ее успокоить, но я не могла подобрать подходящие слова. Служанка-лигурийка проводила меня в комнату, смежную с покоями Катерины, гораздо больше и роскошнее тех, что я видела до сих пор. Здесь стояло ложе с балдахином, предназначенное для меня, и две широкие кровати для горничных графини, привезенные из Милана. Я открыла все окна, чтобы впустить влажную прохладу, разделась и упала на пуховую перину.

Примерно через час меня разбудил колокольчик, свисающий с потолка, — моя госпожа звала на помощь. Вспомнив, что сегодня ее первая брачная ночь, я вскочила, натягивая на ходу ночную рубашку.

В новых покоях графини все еще горела лампа. Полог над кроватью был отдернут, Катерина сидела, откинувшись на подушку, одной рукой прижимая к груди простыню. На белом атласе сохранился отпечаток второго тела, на соседней подушке осталась вмятина от крупной головы. Все покрывала были сбиты на пол. Длинные волосы Катерины были спутаны и взъерошены.

Она щурила глаза, пытаясь скрыть боль, и коротко приказала:

— Вина.

Кувшин и перевернутые вверх дном кубки стояли на низком столике рядом с высоким арочным окном, через открытые ставни которого в комнату проникала вонь Тибра. За рекой раскинулся Священный город, темный и угрюмый, если не считать нескольких окон, светящихся во дворцах. Я налила в кубок вина и огляделась в поисках кувшина с водой. Пусть Катерина и замужняя дама, но ей всего четырнадцать и вино она пьет разбавленным.

Она верно поняла мой взгляд, покачала головой и сказала:

— Только вино.

Я наполнила кубок до краев и подала ей. Спать графиня не собиралась и запросто могла бы сама налить себе вина, поэтому я не спешила уходить, дожидаясь, что она заведет разговор.

Катерина сделала большой глоток, глаза у нее заслезились, она закашлялась, но заставила себя глотнуть еще и еще.

— Все поэты лгуны, — произнесла вдруг Катерина с наигранной веселостью, но ее губы чуть заметно задрожали.

Подавив зевок, я спросила:

— Почему, мадонна?

— Он просто придурок, — сказала она мрачно. — Изо рта у него воняет, волосы на спине, на груди и на животе, прямо как у обезьяны. — Графиня вопросительно посмотрела на меня. — Все мужчины такие волосатые?

Катерина подобрала ноги, я уловила в этом жесте просьбу и присела рядом с ней на прохладные простыни. Мой опыт в данном вопросе ограничивался тем фактом, что я видела Маттео без рубашки всего два раза в жизни.

— Не могу утверждать обо всех мужчинах, — сказала я. — Но я знала одного, у которого было только немного волос на груди. Мне кажется, у всех по-разному.

— Это отвратительно, — заметила Катерина, отхлебнула еще вина, надолго умолкла, затем набралась храбрости и задала следующий вопрос: — А это должно быть больно?

Вопрос застал меня врасплох. Катерина понятия не имела, что мы с Маттео не жили как муж и жена, и я не собиралась просвещать ее на этот счет.

— Только в первый раз. — Хотя бы в этом я была твердо уверена и развила мысль, чтобы утешить мою госпожу: — Потом это должно доставлять удовольствие. Все приходит с опытом.

— Надеюсь, — сказала она. — Только этот хам не особенно усердствует. Он приходил всего на пять минут. — Катерина прерывисто всхлипнула и протянула ко мне руки.

Я исполнила то, ради чего была звана: обняла ее, откинула с потной шеи влажные волосы и принялась гладить ее по голове, шепча слова утешения.

Катерина окончательно выплакалась и мрачно произнесла:

— Я буду делать то, что должна. Но он мне отвратителен, и я ненавижу его за это. Я буду рожать от него детей, но только для себя.

На следующий день угрюмое настроение Катерины сменилось неудержимой веселостью, поскольку она руководила турниром, устроенным в ее честь. Как и отец, Катерина обожала помпезные церемонии, подчеркивавшие ее высокое положение. Пока ей не приходилось оставаться наедине с Джироламо, она была заразительно весела, и на то имелись причины. Пусть ее муж был скуп на ласки в постели, зато, когда дело касалось денег, его щедрость не знала границ. Любые капризы Катерины удовлетворялись немедленно. В ее приданое входил целый новый гардероб из самых модных нарядов, но Джироламо позволил ей заказать еще несколько платьев на свой вкус и новые украшения. Он также предоставил ей самой управлять домом, так что она могла решать любые вопросы, касающиеся прислуги или убранства палаццо. Первым делом графиня постановила, что я должна спать в ее постели, когда мужа нет рядом.

Следующую неделю Катерина веселилась от души, поскольку они с Джироламо получили приглашения в гости от всех знатных фамилий Рима и нескольких кардиналов. В большинстве случаев я сопровождала ее в качестве кузины и успела заметить, что тот Джироламо, какого видел свет, несколько отличался от того человека, которого знали жена и приближенные. Он подчеркивал свое положение, откровенно грубя всем вокруг и отпуская весьма сомнительные шутки в разнополой компании, искренне улыбался и смеялся только тогда, когда начиналась игра в кости или карты. Она поглощала его на долгие часы, и тогда мы с Катериной возвращались домой без него. К радости жены, он лишь изредка навещал ее в спальне.

Всего однажды в те дни мне довелось увидеть его человеческое лицо, когда медовый месяц молодых был прерван посещением восьмисотлетней базилики Санти-Апостоли, расположенной неподалеку от палаццо. Здесь к нам присоединились его святейшество и несколько кардиналов, в том числе и Родриго Борджа, каталонец с чувственным, вожделеющим взглядом.

Сикст, заметно опечаленный, пришел в простой красной шапочке и шелковом облачении того же цвета поверх белой льняной рясы. Мы терпеливо ждали, пока он поднимется по ступенькам к входу в базилику. Двое кардиналов поддерживали старика под мышки, чтобы втянуть массивное тело на лестницу и ввести Папу в церковь. Когда Сикст переступал порог святилища, пот ручьями струился из-под шапочки на лоб и серые щеки. Джироламо сейчас же подошел к отцу и с нехарактерной для него теплотой порывисто обнял старика.

Сикст раздражался, шатался из стороны в сторону, тогда как его сын старался, как уж мог, поддержать под руку тяжкое тело. Они прошли в боковой придел, где для его святейшества установили временный трон. Тот стоял перед надгробием из сияющего мрамора, пол под которым был усыпан мраморной крошкой, вылетевшей из-под долота скульптора.

Надгробный памятник высотой в четыре человеческих роста и шириной в два стоял на массивном прямоугольном постаменте, где было выбито имя усопшего, знаменитого молодого кардинала Пьетро Риарио, архиепископа Флоренции и «племянника» Сикста, погибшего в возрасте двадцати девяти лет. Сам монумент представлял собой похоронные дроги в натуральную величину, которые держали три крылатых серафима. На них лежал молодой человек с круглым, правильным лицом, приятнее, чем у Джироламо, но с похожим носом и разрезом глаз. Он был в облачении священника, с простой епископской митрой на голове, лицо его выглядело спокойным и умиротворенным. Позади скульптуры возвышалась мраморная стена с барельефом, изображающим Марию с младенцем Христом на руках. Слева от нее стоял на коленях скорбящий Джироламо, справа, в той же позе — гораздо более стройный и молодой Сикст. Рядом с Джироламо расположился святой Павел, возле Сикста — Петр.

Да, у Джироламо некогда имелся старший брат Пьетро, которого Сикст удостаивал особых милостей. Уже в юном возрасте сын пошел по стопам отца, получив образование сначала у францисканцев, а затем в различных университетах. Сикст щедро жаловал его должностями: епископат, бенефиций и неизбежный кардинальский сан — поскольку юноша, в отличие от тугодумного младшего брата, унаследовал от отца проницательность и редкий ум. Заодно Пьетро передалась любовь к вкусной еде, выпивке и женщинам, что, как говорили некоторые, и привело его к преждевременной, неожиданной кончине — слуга, явившийся будить хозяина поутру, обнаружил его в постели мертвым. Но другие, в том числе и Теодора, горничная Катерины, уверяли, что Пьетро был отравлен, поскольку его неограниченное влияние вызывало зависть у других кардиналов.

Трагедия произошла три с половиной года назад, но только сейчас наконец-то был закончен надгробный памятник. При виде его Сикст вырвался из рук младшего сына и заковылял к высокому монументу. Он погладил мрамор и приглушенно зарыдал, опускаясь на колени.

Джироламо поспешил на помощь. Этому великану не хватило сил, чтобы поднять тучного понтифика на ноги, и он замахал рукой. Трое кардиналов и патриарх Стефано Колонна помогли ему усадить отца на папский трон, где тот и обмяк, хватая воздух ртом и рыдая.

Джироламо лишь на мгновение задержался рядом с монументом. Все глаза, кроме моих, были сосредоточены на охваченном скорбью Сиксте, и только я видела, как на лице Джироламо отразилось смятение и он тоже провел по мрамору ладонью. Когда муж Катерины отнял руку от камня и подошел к отцу, в его глазах было то же выражение, какое, должно быть, появилось в моих, когда я узнала, что Маттео отравили: любовь, скорбь и горькая ненависть.

Дни и ночи пролетали незаметно, и удручающий зной, заодно с принесенными им смертельными лихорадками, наконец-то отступил, хотя здесь все равно было жарче, чем когда-либо в Милане.

Я возненавидела Рим. За великолепными новыми церквями и дворцами, за несколькими большими улицами, недавно заново вымощенными по приказу Папы, начинались узкие переулки, кривые, заваленные конским навозом и воняющие сточными водами. Ветер, дующий с Тибра, иногда приносил с собой такое зловоние, что нам приходилось закрывать окна, несмотря на жару. Дома богачей были новые и красивые, но их оказалось слишком мало по сравнению с лачугами бедняков, которые кормились тем, что промышляли мелкую дичь, встречавшуюся на пустынных улицах, или рыбу, водившуюся в мутных водах Тибра. В некоторых районах Рима было так опасно, что мы не осмеливалась заезжать туда даже в экипаже. По вечерам и в самых богатых кварталах города лишь немногие отваживались выходить без вооруженного эскорта. Мы прожили в палаццо Риарио целую неделю, когда я с изумлением узнала, что на верхнем этаже и за фризами плоской квадратной крыши скрываются лучники и пушкари, а с закатом солнца солдатские патрули обходят по периметру весь дворец.

Сначала я решила, что Джироламо, главнокомандующий папской армии, недавно чудом избежавший гибели, просто проявляет чрезмерную осторожность. Но нет. Поскольку Катерина часто выезжала, мы видели, что все дворцы охраняют точно так же. Тогда Рим был куда более опасным местом, чем теперь. Волки, одичавшие собаки, банды вооруженных грабителей слонялись по темным улицам, а семейства Орсини и Колонна, вполне обходительные при свете дня, по ночам вершили бесконечную кровавую вендетту. Каждое утро обнаруживались новые трупы. Они лежали у дверей домов, посреди оживленных улиц, в кривых переулках или плавали в Тибре.

Мир внутри стен палаццо Риарио сильно отличался от всего, что мы знали. Мы с Катериной привыкли к жизненному укладу Боны, которая, даже будучи герцогиней, отказывалась от роскоши и всяческих излишеств. Столетний замок в Павии содержался в прекрасном состоянии, но казался старым, бедным и жалким по сравнению с великолепным палаццо Риарио, с его просторными залами, набитыми резной мебелью, статуями, картинами и фресками, стенами, полами, потолками, винтовыми лестницами и колоннами из сверкающего мрамора. Двор и сад здесь были как в Милане и Павии, вместе взятых.

Но за подобную роскошь, разумеется, приходилось платить. Точно так же, как в Павии весь двор дрожал от страха перед гневом герцога Галеаццо, обитатели палаццо Риарио трепетали, когда Джироламо являлся в скверном расположении духа. К несчастью, он был редко настроен благостно, и весь двор ликовал, когда хозяин уезжал, чтобы лично руководить войсками, сражавшимися за усиление влияния Риарио в Романье.

Слава богу, Джироламо почти не общался с женой. Они никогда не оставались наедине, не обедали вместе. Джироламо не приглашал ее на свою половину и не заходил в покои Катерины, за исключением тех случаев, когда требовал от нее исполнения супружеского долга, обычно поздно ночью и напившись почти до бесчувствия.

В такие ночи я искренне переживала за свою госпожу, думая, что ей никогда не найти счастья в любви. Но так продолжалось только до тех пор, пока мы не побывали на пиршестве, устроенном кардиналом Родриго Борджа.

Однажды вечером, в начале июня, мы с Катериной и Джироламо отправились в гости к кардиналу, причем в экипаже и в сопровождении восьми вооруженных всадников, хотя до палаццо Борджа было двадцать минут ходьбы. Сначала я не поняла, почему муж моей госпожи поехал с нами. Карета с его камердинерами следовала за нами, значит, Джироламо собирался вернуться домой позже дам. Потом он все объяснил.

Тем вечером Катерина была просто восхитительна в переливающемся серебристом платье с голубыми бархатными рукавами и в серебряном головном уборе с прозрачной вуалью. Теодора целый час возилась с нагретой кочергой, мастерски завивая длинные локоны, обрамлявшие лицо графини. В свои четырнадцать Катерина быстро превращалась в ошеломительно прекрасную молодую женщину. Лишь самые бесчувственные и самовлюбленные мужчины в тот вечер не замирали от восторга, прежде чем разразиться потоком комплиментов.

Джироламо сел в наш экипаж, оглядел жену и принялся читать нотацию.

— Берегись кардинала Борджа, — сказал он Катерине, но она не вняла его предостережению, поскольку, в предвкушении шумной пирушки, Джироламо был слишком весел. — Не оставайся с ним наедине, он не в силах пройти мимо красивой женщины. Если начнет приставать, беги от него и сразу скажи мне. Я надеру ему уши!

Крестьянский говор прорывался в его речи сильнее обычного, от Джироламо несло вином. Риарио неожиданно разговорился, он сказал, что Борджа — самый худший из всех негодяев. Кардинал открыто держит любовницу, у него есть маленький сын, и Родриго убедил Сикста признать его законным. Кажется, этот факт особенно выводил Джироламо из себя. Борджа был изрядным политическим авантюристом. Когда его дядя стал Папой Сикстом III, он сумел сделаться кардиналом в двадцатилетнем возрасте. Этот невероятно амбициозный человек добился для себя самой доходной должности в Риме — вице-канцлера курии. Значит, именно он направлял деятельность всего папского правительства и… получал больше всех взяток.

Однако эта должность требовала докторской степени по каноническому праву, которой у Борджа не имелось. Надо было проучиться несколько лет, но Родриго сумел получить диплом меньше чем за год. За это остальные кардиналы возненавидели его. Тем не менее Борджа выказал себя не только знающим, но и талантливым вице-канцлером, в итоге все злобные речи затихли, сменившись всеобщим восхищением. С полного одобрения других кардиналов и бывших понтификов Родриго Борджа уже двадцать лет занимал свой пост и сделался богаче всех остальных членов курии.

Последнее вскоре подтвердилось. Когда мы выехали на улицу, ведущую к дому Борджа, нас остановил отряд вооруженных солдат, но они узнали Джироламо, отсалютовали нам и пропустили дальше. Большая городская площадь перед палаццо Борджа, на которой находились только приглашенные гости, была очищена от народа, уставлена по периметру сотнями толстых мерцающих свечей в массивных медных подсвечниках, доходивших мне до плеча, и украшена гирляндами алых роз и венками из душистого жасмина. Булыжники мостовой были выметены и обрызганы духами, розовые лепестки заглушали вонь реки. Пока гости прогуливались по площади, музыканты с флейтами и тамбуринами исполняли известную испанскую мелодию, под которую каталонский тенор заходился в любовной жалобе.

Наш экипаж остановился у статуи громадного медного быка. Его рогатая голова была запрокинута в приступе ярости, копыта застыли на половине шага. Рядом со статуей находился большой фонтан, окруженный фонарями на шестах, чтобы было лучше видно как быка, так и струи воды. Я запрокинула голову, желая получше рассмотреть дворец. Он явно принадлежал самому богатому человеку в Риме, потому что в нем было целых пять этажей, и в каждом — по тридцать широких окон. На самом верху на ширину двенадцати окон было растянуто знамя с быком Борджа — пурпурно-красным, цвета спелого тутовника, на золотом поле. Оно спускалось до второго этажа, касаясь треугольного мраморного фронтона над входом. Из окон свисали фонари, которые должны были освещать знамя и отвлекать взоры публики от зубчатого ограждения на крыше, из-за которого торчали дула пушек и ружей.

Когда Джироламо покинул экипаж и возница помог выйти Катерине, два герольда протрубили, сообщая о нашем прибытии. Борджа, беседовавший неподалеку с другими кардиналами, поспешил нам навстречу.

На нем было облачение из белого шелка, скроенное так, чтобы подчеркнуть тонкую талию и широкие плечи, на голове красная шапочка, подбитая золотой тканью. Волосы под ней оказались черными, густыми, даже без намека на седину, а глаза под выгнутыми дугой бровями блестели слишком ярко. Поначалу я даже решила, что кардинал пьян, но он говорил быстро и внятно. Борджа был весьма умерен в еде и питье, он предпочитал излишества иного рода.

Кардинал весьма небрежно, почти неучтиво приветствовал Джироламо, но капитан папской армии, кажется, был даже рад, что внимание всех гостей сейчас же сосредоточилось на его молодой жене. Когда Катерина приблизилась к кардиналу и протянула ему руку, тот ахнул, как будто бы узрел саму Богоматерь.

— Ваше сиятельство!.. — произнес он, заглушая звуки музыки и шум толпы. — Вы, без сомнения, самое прекрасное создание на этой площади! Вам очень идет серебро, от него ваши синие глаза сияют ярче звезд! — Он низко поклонился, поцеловал Катерине руку и задержался в этой позе, чтобы вдохнуть запах ее духов на розовом масле, отчего Джироламо занервничал.

Заметив это, Борджа пожал Катерине руку, отпустил ее, затем с улыбкой развернулся к ее мужу.

— Мой дорогой Джироламо, ты снова доказал свое превосходство, заполучив в жены самую красивую женщину в Италии! Ты оказал честь всем нам, приведя ее сюда… и, разумеется, явившись сам, — добавил он, как будто спохватившись, и подмигнул Катерине. — Все это в вашу честь, дорогая. — Родриго широким жестом обвел праздничную площадь. — Чтобы отпраздновать ваш брак с блистательным капитаном.

Затем Борджа повернулся и взял меня за руку. Его кисть была горячей и слегка влажной, а хватка такой крепкой, что я даже несколько встревожилась. Затем он наклонился, и его губы нежно коснулись моей кожи. После чего Родриго поднял голову, глядя на меня так, словно я была единственная женщина в мире, а он — единственный мужчина.

— Мадонна Дея, — произнес он. — Идеальное имя для богини. Что за бесподобную спутницу вы нашли для нашей возлюбленной графини! Две самые красивые женщины в Риме, одна серебряная, другая темная и таинственная, прямо как наши испанки! — Он усмехнулся. — А уж у них самая горячая кровь!..

Я попыталась отнять у него руку, но он держал крепко, словно капкан, только через миг по-волчьи ухмыльнулся и отпустил.

В эту минуту появилась служанка, одетая в платье цвета зрелого тутовника и золотой передник, она несла поднос с кубками, наполненными вином. Борджа заставил всех взять по кубку, затем зашептал что-то на ухо служанке. Она робко опустилась в реверансе и исчезла среди плотной толпы, в которой сновали десятки слуг в бордово-золотых ливреях, разнося вино и закуски кардиналам и благородным гостям.

Через некоторое время нас подвели к тем гостям, с которыми Борджа беседовал до нашего приезда, и представили кардиналу Джулиано делла Ровере с приятным лицом и изящными руками, его шестнадцатилетнему кузену, женоподобному юноше Рафаэле Риарио и епископу Джироламо Бассо делла Ровере, крепко сложенному мужчине, сильно напоминавшему Сикста в молодости. Тот дружески поздоровался со всеми. Мужчины воздали должное красоте Катерины наскоро произнесенными комплиментами и вернулись к предыдущей теме разговора. Оправданы ли надежды Джироламо Бассо и Рафаэле получить от Сикста кардинальские шапочки еще до конца этого года? Борджа заявил, что горячо поддерживает обе кандидатуры, и по-женски изящный Джулиано делла Ровере, уже кардинал, посмотрел на него с плохо скрываемым отвращением.

Борджа принялся цветисто объяснять, что исключительное благочестие и блистательные способности обязательно должны принести Рафаэле сан кардинала, несмотря на крайнюю молодость, вдруг замолк, указал на небо и воскликнул:

— Смотрите!

Его голос сопроводили несколько приглушенных взрывов. Мы задрали головы, глядя на каскады фейерверков, рассыпавшихся по ночному небу. Белые искры породили сноп малиновых звезд, разлетевшихся по спирали. Они усеяли весь небосклон, а затем исчезли, снова сменившись белыми искрами.

Борджа, стоявший рядом с Катериной, слегка подтолкнул ее локтем, лукаво улыбнулся и произнес:

— В честь дома Сфорца.

В небе взорвались новые снопы ярко-голубых искр, сменившихся золотистыми — цвета делла Ровере и Риарио. Все вокруг зааплодировали, за исключением Джироламо, который только кивнул в знак признательности. Катерина не сводила взгляда с неба, на ее лице застыло восхищение, рот приоткрылся, разноцветные огни играли на золотых волосах и серебряном платье. Борджа наблюдал за ней из-под опущенных век, явно довольный такой реакцией.

Когда фейерверк закончился, Родриго кивнул герольдам, и они сыграли короткий мотив. Это был знак слугам на улице вести гостей в дом, к двери под гигантским знаменем с красным быком. Когда мы потихоньку продвигались к входу вместе с кланом делла Ровере и нашим хозяином, через толпу прорвался маленький мальчик — не старше трех лет, с черными волосами и большими темными глазами — и побежал на толстых коротких ножках прямо к Борджа.

— Папа! Папа! — кричал он, раскинув на бегу руки и едва не ударившись со всего размаху о колени Борджа.

Граф Джироламо и кардинал Джулиано делла Ровере поглядели на мальчика с раздражением — ребенок был явно не к месту на этом празднике. Но Борджа рассмеялся, за миг до того, как мальчик должен был врезаться в него, наклонился, подхватил его на руки и подбросил в воздух, отчего тот зашелся в смехе.

— Чезаре! — воскликнул Борджа радостно. — Как ты нашел меня, мальчик мой? Где твоя мать?

— Там, — беспечно махнул куда-то за спину Чезаре. — Она сказала, что я могу пока здесь остаться, если буду хорошо себя вести.

Борджа качал ребенка на руках, с обожанием улыбаясь ему.

— Верно, сможешь, если будешь хорошо себя вести. — Он оглядел всех нас.

Мужчины явно были знакомы с мальчиком. Джулиано делла Ровере улыбнулся ему и ущипнул за щеку.

— Ваше сиятельство!.. — обратился Родриго к Катерине. — Это мой сын и законный наследник Цезарь Борджа. Чезаре, это ее светлость графиня Катерина Сфорца, супруга капитана Джироламо Риарио.

Он бережно опустил Чезаре на землю. Мальчик, который только недавно научился ходить, отвесил низкий поклон с таким серьезным лицом, что Борджа, кардинал Джулиано и я невольно заулыбались.

Катерина одарила ребенка своей самой обворожительной улыбкой, преувеличенно церемонно опустилась в реверансе и нараспев произнесла:

— Цезарь Борджа, ты умен не по годам и носишь королевское имя.

— Я и буду королем! — заявил мальчик, делая вид, что вытаскивает несуществующий меч и пронзает Джироламо.

К моему удивлению, тот вскрикнул, схватился за живот и зашатался словно раненый, отчего ребенок пришел в полный восторг.

Взрослые снова засмеялись.

— Но в Италии нет королей, за исключением Неаполя, — вставила я благодушным тоном, хотя на самом деле была потрясена до глубины души.

У Борджа, действующего кардинала, есть сын!

Борджа снова подхватил ребенка на руки, игриво щелкнул по носу и с нежным укором сказал:

— Ты должен стать кардиналом, как твой отец, а потом, в один прекрасный день, если на то будет воля Господа, сделаешься Папой.

— Разве ты не хочешь быть отцом короля или императора? — упрямо настаивал Чезаре, что вызвало новую волну смеха.

В следующий миг он заметил что-то, внезапно замолк и крепко вцепился в отца. Мы проследили за его взглядом, обернулись и увидели, как к нам приближаются две женщины.

Первая выглядела постарше, ее красота давно увяла, в русых волосах блестели седые пряди. Она была тонкая и невысокая, с острым подбородком и большими, слегка навыкате, глазами. Несмотря на жару, дама шла в тяжелом платье из черного бархата и плотного золотого шелка и как будто нисколько от этого не страдала. Ее суровый, лишенный живости взгляд был прикован к Чезаре, однако при виде Джироламо и Катерины она остановилась, опустила глаза в землю и сделала реверанс.

Женщина оставалась в этой позе, пока Борджа не сказал:

— Моя кузина Адриана де Мила из Валенсии, вдова Людовико Орсини. Она помогает присматривать за детьми. — Он кивнул на вторую женщину и продолжил: — А это Ванноцца Катанеи, мать моих детей.

Пока Борджа по очереди представлял всех, мы с Катериной улыбались и произносили полагающиеся слова, хотя я видела, как широко раскрылись глаза моей госпожи. Я лишь надеялась, что у меня не такой ошарашенный вид.

Ванноцца — крупная женщина, всего на полголовы ниже самого Борджа и в два раза шире его в талии — была одета так же роскошно, как и прочие дамы, присутствующие здесь. На ней было серовато-голубое шелковое платье и тяжелое ожерелье из сапфиров и алмазов. Однако все впечатление портило декольте. Корсет оказался зашнурован слишком туго, отчего большие груди комично вздымались и Ванноцца запросто могла бы упереться в них подбородком. Волосы, которые, как я решила, изначально были того же цвета, что и темные брови, полыхали оранжевым оттенком сушеного абрикоса. Очевидно, она недавно сильно растолстела. Плоть так и выпирала из разрезов рукавов вместе с тонкой шелковой рубашкой, и швы на корсете над талией были натянуты до предела. У Ванноццы было приятное овальное лицо с правильными чертами — если она и не смотрелась писаной красавицей, то, во всяком случае, отличалась миловидностью. На вид ей было не больше двадцати. Безупречно гладкая кожа сияла, как мрамор дворцовых стен, а глаза, подведенные сурьмой, отливали темнотой. В них отражалась пустота и холодное высокомерие.

Ванноцца не стала приседать в реверансе, потому что прижимала к себе голого полугодовалого младенца, который не позволял делать широких движений, и ограничилась вежливым кивком. Она внимательно, серьезно рассмотрела нас, женщин, и стала пересаживать младенца на другую руку, чтобы он не тянул за ожерелье. Тут я заметила у нее на пальце золотое обручальное кольцо. Его надел ей не Борджа, а какой-то другой мужчина.

Родриго назвал ей наши имена, и я снова вспомнила Бону. Если бы она знала, что меня только что познакомили с любовницей кардинала и его сыном!

— Ваше сиятельство!.. — произнесла Ванноцца мягким низким голосом, призванным услаждать слух мужчин, но едва слышным в шуме толпы, затем кивнула мне: — Мадонна Дея!..

— А это наш милый крошка Джованни, будущий капитан папской армии! — сказал Борджа, лучась отцовской гордостью и забирая младенца из рук Ванноццы, но, заметив, что Джироламо нахмурился, прибавил: — Пусть он учится на твоем блистательном примере! — Не обращая внимания на полотенце, которое Ванноцца подсунула под голого младенца, он поднес смеющегося Джованни к лицу и осыпал его звучными поцелуями.

Ванноцца наблюдала за этой сценой с полным равнодушием, затем перевела взгляд на старшего сына, который ревниво следил за отцом, и спросила:

— Чезаре, ты не мешал отцу?

Чезаре захныкал, но Борджа качнул головой, веля ему перестать, и успокоил Ванноццу, ответив запросто:

— Он вел себя вполне достойно.

После чего Родриго все-таки передал обоих детей мадонне Адриане и Ванноцце, и они сейчас же исчезли.

Живя в замке Павии и палаццо Риарио, я успела привыкнуть к роскоши, но никогда раньше не видела таких просторных залов, столь чудесного мрамора, яркой испанской керамики и невероятного количества золота в виде ваз, ложек, кувшинов, статуэток, чернильниц, ламп, тарелок и канделябров, выставленных повсюду. Мне не доводилось видеть столько гобеленов — почти все они блестели золотой нитью — и кроватей для дневного отдыха с пологом, достаточно широких, чтобы вместить двоих, обтянутых бархатом, атласом с кистями и даже ярко-красным шелком. Нас провели мимо портретов в тяжелых золоченых рамах, на которых были изображены знаменитые предки Борджа — он родился в Испании, в числе его родни был даже Альфонсо Великий, первый король Неаполя, — и доставили в пиршественный зал. Столы здесь ломились от испанских вин и наливок, от многочисленных диковинных угощений, среди которых оказался даже жареный павлин с роскошным хвостом — перья были мастерски вставлены в приготовленную птичью тушку.

Борджа сумел сесть рядом с Катериной. От госпожи меня отделяли французский посол — обворожительный, изысканный мужчина — и его помощник — яркий молодой человек атлетического сложения с тугими светлыми локонами. Поэтому я не слышала всего, что Борджа говорил графине, но его тон был явно игривым. Катерина хохотала, запрокидывая голову, купаясь во внимании хозяина, а испанский кардинал открыто кидал на собеседницу плотоядные взгляды и то и дело подливал вина в ее кубок. Он даже сказал ей нечто настолько скабрезное, что она засмеялась, тут же громко ахнула и зажала рот рукой, но было уже поздно.

Я решила, что мне пора вмешаться. Однако одного мрачного взгляда Джироламо, сидевшего через несколько человек от жены, хватило, чтобы она убрала ладонь ото рта и с достоинством выпрямилась. Борджа заметил это, после чего их разговор немедленно принял более спокойный характер.

После угощения мы перешли в другой зал, освобожденный от всей мебели. Снова появились музыканты с флейтами и тамбуринами, и Борджа повел свою кузину Адриану в плавной паване. За ними пошли Катерина с Джироламо, которых чествовали в этот вечер. В память о Маттео я отказалась от всех приглашений на танец.

Затем музыканты исполнили несколько бодрых гальярд[6] и сальтарелл[7] с прыжками. Джироламо выглядел неуклюже и скрылся в толпе после первого же танца. Катерина, танцевавшая прекрасно, нашла себе достойного партнера в лице Родриго Борджа. Она несколько раз танцевала с ним и с месье Жераром, как он сам себя называл, — молодым французом с тугими молочно-белыми локонами.

Беседуя с женой французского посла, надменной молодой герцогиней с поразительными зелеными глазами, которые подчеркивало ее изумрудное атласное платье, я заметила, как в зал вошла молодая женщина. Она старалась не привлекать к себе внимания, пробираясь вдоль стен, между слугами в пурпурно-желтых ливреях, но не увидеть ее было невозможно. Женщина была одета как турчанка, тело ее скрывала пурпурная накидка, а на голове у нее сияло покрывало того же цвета, перехваченное над бровями серебристой лентой так, что видны были только подведенные сурьмой глаза.

При виде турчанки герцогиня понимающе улыбнулась и кивнула ей, когда та проходила неподалеку. Девушка быстро склонила голову в ответ, но не замедлила шага, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Она направилась прямо к мужу Катерины, который в укромном уголке вел весьма напряженную беседу со своим юным кузеном, будущим кардиналом Рафаэле.

Загадочная женщина подошла к Джироламо, низко ему поклонилась и взяла за руку. Она стояла, развернувшись лицом в угол, поэтому никто не увидел, что находится под накидкой, когда турчанка распахнула ее. Все разглядели только Джироламо и Рафаэле, который разинул рот, словно наивный мальчишка, впрочем, он пока еще и был именно таковым.

Женщина запахнула накидку и повела Джироламо, теперь уже улыбающегося, прочь из зала. Герцогиня растянула губы в похотливой улыбке, и я не стала задавать никаких вопросов о том, что происходит. Я и сама могла догадаться, что собирается делать с главнокомандующим папской армии женщина в турецком платье, наверняка нанятая Борджа. Не успела я придумать новой темы для разговора, как появилась еще одна турчанка, на этот раз в накидке и вуали цвета шафрана, и увела за собой испанского посла. Когда пришла третья, в ярком сине-зеленом наряде, и увлекла за собой французского посла прямо на глазах у его жены, герцогиня только досадливо прищелкнула языком, однако нисколько не утратила своей веселости.

Я видела, как человек двенадцать покинули зал в обществе женщин под вуалями. В это время Борджа, раскрасневшийся и потный от танцев, подошел к столу. Он поднес к губам бокал с вином, к нему тут же приблизилась Ванноцца, взяла под руку и что-то зашептала на ухо. Ее слова обрадовали его, Борджа поцеловал любовницу прямо в губы, и она быстро вышла из зала.

Я постоянно думала о тех, кто, как Бона, верит глубоко и искренне. Они были бы просто ошеломлены подобным поведением!

Наверное, мое лицо помрачнело, потому что француженка произнесла:

— Вы должны простить Родриго. Он не из тех людей, которые легко скрывают свою жажду жизни, женщин, самой любви. Борджа предпочел бы участь солдата доле кардинала, однако решение было принято за него, когда он только родился. — Она внимательно посмотрела на меня. — Возможно, Господь совершил ошибку, сотворив его таким. Или же вина лежит на церкви, которая слишком многого требует от своих служителей.

Я покраснела и сменила тему.

Кардинал Борджа вскоре направился к выходу из зала. Проходя мимо нас, он остановился и подмигнул герцогине, она в ответ вскинула голову и громко засмеялась.

Я постаралась тут же забыть о происходящем, но вскоре явилась очередная девушка под вуалью и увлекла за собой французскую герцогиню. Я была заинтригована и на почтительном расстоянии последовала за ними. На пороге зала я остановилась, глядя, как они исчезают в темном коридоре, и в этот миг кто-то тронул меня за руку.

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стояла улыбающаяся женщина в турецком платье.

— Мадонна Дея, не угодно ли вам пойти со мной? — произнесла она внятно, скорее с римским акцентом, чем с турецким.

Оторопев, я спросила только:

— Куда?

— В сад наслаждений, — ответила она, и морщинки в углах ее глаз сделались резче. — Мой хозяин хочет доставить особенное развлечение своим почетным гостям.

Я немного подумала и решила поверить ей. Борджа — великий выдумщик, вероятно, он устроил в честь бракосочетания Катерины и Джироламо настоящее представление. Вполне логично, что для самых важных гостей подготовлены какие-то особенные увеселения, не предназначенные для тех трех сотен мужчин и женщин, которые набились в танцевальный зал.

Моя провожатая уверенно шагала по коридору. Мы прошли мимо еще одного зала без мебели, затем миновали изящную арку в мавританском стиле, которую поддерживали узкие колонны. За ней находился традиционный квадратный двор с двумя аккуратно подстриженными апельсиновыми деревьями, стоявшими по бокам от фонтана. Единственным источником света здесь был одинокий фонарь, подвешенный на шесте рядом с фонтаном. Мы оказались в дальнем углу двора, где между внешней стеной и садовой оградой открылся еще один проход, спрятанный от чужих глаз. Турчанка повела меня по узкому, пахнущему плесенью коридору, который через две дюжины шагов уперся в высокие деревянные ворота.

Моя провожатая взялась за бронзовое кольцо и постучала четыре раза, медленно и отчетливо. Ворота открылись, за ними стояла Адриана де Мила. Ее узкое худое лицо показалось мне даже жутким в желтом свете фонаря, висевшего на воротах.

Я увидела неясные очертания большого квадратного сада, ограниченного высокими стенами, которые венчались изящными каменными решетками с арабесками. Посреди него раскинулся вытянутый узкий пруд, вокруг которого стояли маленькие лампы со свечками, накрытые бумажными абажурами с прорезанными в них мавританскими узорами. На дальней стороне пруда возвышался фонтан, основание которого поддерживали десять небольших каменных львов. Журчащие струи вырывались с такой силой, что в воздухе висело прохладное марево. По длинным сторонам пруда стояли мраморные плиты, которые образовывали подобие небольшого патио, за ними поднималась живая изгородь из самшита, а еще дальше расстилался ковер из травы.

Шагах в десяти от мерцающего пруда стояли кровати с пологами — три на одном берегу, столько же на другом. Их отделяли друг от друга раскидистые пальмы в равномерно расставленных кадках.

Единственного фонаря и нескольких свечей, горевших на столиках у кроватей, было недостаточно, чтобы рассеять темноту и водяную пыль, поэтому возникало ощущение почти полной уединенности. Я различила очертания тел рядом с некоторыми кроватями, услышала приглушенные женские голоса, которым вторило журчание фонтана. Откуда-то из темноты доносилось глуховатое пение какого-то экзотического инструмента, выводящего чувственную и жалобную арабскую мелодию.

Когда мы вошли, турчанка сбросила накидку и продемонстрировала мне свой наряд. Тугой корсаж без рукавов, расшитый позвякивающими монетами, закрывал только грудь, оставляя на виду плечи и живот, шаровары с разрезами от бедра до щиколотки позволяли любоваться ее ногами. Женщина сдернула вуаль и встряхнула головой, освобождая длинные волосы, доходившие до талии, затем снова взяла меня за руку и повела в глубь сада.

Когда мы проходили мимо первой кровати, стоявшей в этом ряду, огоньки свечей, мерцающих на столике, позволили мне увидеть женщину в длинном платье, лежащую на ней, но моя спутница не разрешила мне задержаться, чтобы ее рассмотреть. Турчанка подвела меня к следующему ложу, застеленному прохладным атласом поверх мягчайшей пуховой перины. Я не сразу поддалась на уговоры, но все же откинулась на пухлые подушки. Потом я поняла, что в темноте рядом со мной что-то движется, снова вскочила, но это оказалась еще одна девушка в турецком платье. Она махала большим веером, навевая на меня прохладу.

Когда я неохотно села обратно, моя улыбчивая спутница подошла к маленькому столику у кровати, налила что-то в серебряный кубок из большого золотого кувшина, поднесла мне и предложила нежным голосом:

— Выпейте, мадонна.

Я выпила. Удивительно, но вино было холодное, что особенно приятно в жару. Оно оказалось необычайно вкусным, со сладкой нотой черной смородины и ароматом какой-то незнакомой травы, оставлявшей на языке легкую горечь.

Я сделала еще глоток и отставила кубок, но моя турчанка сказала:

— Пейте, мадонна. Должно быть, после танцев вас мучает жажда.

Не успела я возразить, как она подала мне золотую тарелку с закусками. На ней лежали печенья, пропитанные медом, и соленый миндаль.

На моем столике у кровати горели три свечи, над ними висела жаровня, от шипящих углей которой тянулись завитки сладкого ароматного дыма. Здесь же стояла золотая чаша с какой-то жидкостью, на ее поверхности плавали лепестки роз и цветки жасмина. Девушка взяла сложенную ткань, погрузила в чашу, а затем обтерла мне лоб. Как и вино, вода оказалась чудесно прохладной, и я вздрогнула от осторожного прикосновения. Все это время я не делала ничего, только беседовала с разными людьми, но в пиршественном зале было столько разгоряченных тел, что прохладное питье, влажная ткань и дуновение свежего воздуха от веера доставляли настоящее наслаждение. Я не стала противиться, когда девушка мягко обтерла мне лоб, щеки и шею, затем заставила опустить ладони в золотую чашу. Она с величайшей осторожностью вымыла мне руки и вытерла чистым полотенцем.

Покончив с этим, она забрала чашу и перешла к моим ногам. В тот же миг из темноты появилась третья девушка, которая начала снимать с меня туфли. Я села на кровати и снова запротестовала.

— Не возражайте, мадонна, — произнесла турчанка, снисходительно улыбаясь. — Ночь длинная, пора немного освежиться. Его преосвященство не хочет, чтобы гости обессилели раньше времени. Все это только для вашего удовольствия.

Я чувствовала себя крайне неловко из-за столь фамильярного обхождения, но гостеприимство Борджа произвело на меня сильное впечатление. Девушки опустились на колени, сняли с меня туфли и принялись обмывать ноги прохладной водой. Я невольно испустила блаженный вздох и откинулась на удобные подушки, потягивая вино. Как только ноги были вымыты и насухо вытерты, девушки начали массировать ступни, втирая в них душистое масло.

Через несколько минут они пересели поближе и принялись за мои руки. Та, что привела меня в сад, улыбалась, глядя сверху вниз, и на ее лице играли мерцающие огоньки свечей. Я улыбнулась в ответ, отметив про себя, что у нее очень светлые глаза, зрачки черные и крохотные как горчичное зернышко, веки полуопущены, отчего лицо кажется мечтательным.

Внезапно я ощутила головокружение. На меня разом навалилась такая усталость, наслаждение и расслабленность, что я застонала вслух, не сознавая того. Улыбка моей провожатой сделалась шире, блеснули мелкие белые зубы. Я решила, что это воистину сад наслаждений с чувственной музыкой, сладким вином, дуновением ветерка, туманом от фонтана и светом маленьких ламп, огоньки которых отражаются в пруду.

До меня донесся грудной смех французской герцогини, которая лежала на соседней кровати, в данный момент скрытая густыми пальмовыми ветвями. Я выпрямилась и всмотрелась в просвет между ними. Две девушки в турецких нарядах отошли от ложа супруги посла.

Массажистка осторожно положила руку мне на плечо и спросила:

— Можно, я распущу вам шнуровку, мадонна, чтобы вы могли дышать полной грудью? Должно быть, корсет затянут слишком туго.

Вероятно, это предложение было не совсем приличным, но ее манеры оказались столь безупречными, а тон — таким безукоризненно вежливым, что я только сонно кивнула. Когда девушки ловко ослабили шнуровку, я с облегчением вздохнула, глядя, как извивается струйка душистого дыма, танцующая в дуновении ветерка, поднятого веером.

В этот же миг я уловила рядом движение и успела заметить, как блеснуло серебром платье Катерины. Я уперлась ладонями в мягкую кровать, собираясь вскочить на ноги, прогнать девушек и сесть рядом с госпожой, чтобы уберечь ее от каких-нибудь непристойных посягательств. Пусть она замужняя дама, но ей все равно только четырнадцать, и я за нее отвечаю. Бона никогда не простит мне, если о Катерине вдруг поползут какие-нибудь нехорошие слухи.

Однако гораздо сильнее мне хотелось остаться на месте и ничего не говорить, чтобы не нарушать блаженную истому, окутавшую меня. Я рассудила, что Катерину наверняка ждет точно такой же восхитительный массаж, как и меня, кроме того, здесь же нет ни одного мужчины. Поэтому я осталась на подушках потягивать свое вино.

Спустя какое-то время мое дыхание замедлилось, все мышцы налились тяжестью, и я утонула в пуховой перине. Закрыв глаза, я ощущала, как странная, завораживающая музыка пульсирует в теле. На мгновение я забыла обо всем и провалилась в легкую дремоту, порожденную музыкой, благовониями, дуновением ветра и волнами удовольствия, которые накатывали на меня от каждого вдоха.

Когда я наконец-то открыла глаза, все три прислужницы куда-то исчезли, оставив меня созерцать пруд, журчащий фонтан и капли воды, сверкающие словно бриллианты. Я снова подумала, что надо бы подняться и найти Катерину, но отдохновение казалось слишком сладостным, чтобы его нарушать.

Неожиданно глуховатое пение чужестранной дудки заглушил громкий смех. Он был настолько откровенно непристойным, что я села и сильно удивилась, ощутив головокружение и тошноту от столь простого движения. С трудом ориентируясь в пространстве, я переложила подушку в изножье кровати и легла на другую сторону. С этого места, сквозь пальмовые ветки, мне было видно ложе француженки.

На ее столике слабо мерцали свечи, на лицо падала густая тень, зато голые белые груди были прекрасно видны. Темный силуэт опустился на край ее кровати, кто-то наклонился над герцогиней, глядя ей в лицо. В пятне света я узнала Ванноццу Катанеи, которая поцеловала француженку прямо в губы и в тот же миг сжала ладонями ее груди.

Я была потрясена, но это чувство оказалось каким-то размытым, отстраненным. Я наблюдала, как Ванноцца, губы которой до сих пор были прижаты к губам герцогини, протянула руку, привычным движением задрала француженке юбки и запустила крепкие пальцы ей между ног. Герцогиня запрокинула голову и застонала. Получив одобрение, Ваноцца прижалась губами к шее гостьи, затем спустилась ниже, к груди, и принялась лизать сосок. Вскоре француженка задрожала, запустила пальцы в оранжевые волосы Ванноццы.

Я должна была вскочить и бежать на поиски Катерины. Но в тот миг мне было легче просто смотреть, затаив дыхание, как Ванноцца облизывала француженку, ритмично двигая рукой между ее ногами.

Все это продолжалось какое-то время, потом Ванноцца взяла герцогиню за голые ноги и широко раздвинула их, отчего ступни француженки свесились с кровати. На нее упала чья-то тень, Родриго Борджа на мгновение попал в пятно света и склонился над женщиной. Плаща на нем не было, кардинальской шапочки тоже, черные волосы обрамляли выбритую на макушке тонзуру, белую, словно кость. Ванноцца отодвинулась, Борджа занял ее место и зарылся лицом в темные волосы на лобке француженки.

Я закрыла глаза, чтобы больше ничего не видеть.

— Катерина, — произнесла я тихо, а хотела прокричать.

Несколько минут я сражалась с апатией и в конце концов сумела сесть на кровати. От этого движения к горлу подступила тошнота, и мне пришлось замереть, дожидаясь, пока приступ пройдет. Тем временем стоны, несущиеся с соседней кровати, превратились в крики и в одинокий, протяжный рык наслаждения.

Когда я подняла голову, надо мной возвышалась улыбающаяся Ванноцца.

— Мадонна, вам дурно? — нежно спросила она, опустила полотенце в золотую чашу, стоявшую на столе, выжала и приложила мне ко лбу.

Прохладная вода принесла некоторое облегчение, но я отстранилась от Ванноццы и пробормотала:

— Я должна идти. Где Катерина?

Она как-то безжизненно, вяло рассмеялась и сказала:

— Вам надо успокоиться, мадонна, и отдохнуть. Поспите. Я вам помогу… — Ваноцца взяла меня за плечи пухлыми пальцами, собираясь снова уложить на подушку.

Я не поддалась и заявила:

— Нет.

Ванноцца исчезла. Я собралась с силами, чтобы встать, но не успела шевельнуться, как на мою кровать упала чья-то тень. Родриго Борджа, держа в руке измятое оплечье, бочком присел рядом со мной. На его лице играла похотливая улыбка, губы и подбородок блестели от слюны. Он был совершенно трезв, на него не подействовал ни алкоголь, ни таинственное снадобье из золотого кувшина.

— Мадонна, вы не спите? — поинтересовался кардинал. — Не тревожьтесь. Если Ванноцца не смогла помочь вам, то, возможно, я сумею это сделать…

Он протянул ко мне руку.

Я рывком вскочила на ноги, но они не слушались. Я потеряла равновесие и упала прямо на Борджа. Он в тот же миг обхватил меня за талию могучей рукой, пальцы свободной ладони морской звездой распластались на моей груди, а рот прижался к моим губам. От него разило француженкой.

Я стряхнула с себя оцепенение, резко дернула коленкой, попала не в самое чувствительное место, но кардинал отпрянул, чтобы защититься. Я рванулась и со всей силы ударила его по лицу.

Оплеуха не причинила ему вреда, он только засмеялся, потирая челюсть, но сразу же отпустил меня. Я неуверенно шагнула в сторону.

— Бедняжка Дея, — притворно посочувствовал Родриго, все еще усмехаясь. — Неужели я настолько ужасен?

— Вы просто чудовище, а Ванноцца — потаскуха, — выдохнула я.

Все во мне кипело от омерзения, но даже оно было каким-то невнятным, как будто я наблюдала за тем, что произошло с другим человеком, причем давным-давно.

— Вы, дорогая моя, ведете слишком уж замкнутый образ жизни. — Борджа засмеялся. — Все это сделано без всякой задней мысли, только чтобы порадовать вас. Если вам не нравится, вы напуганы, то вольны уйти. Но помните, если вдруг передумаете, мы всегда к вашим услугам.

— Если вы тронете мою госпожу, я вас убью, — сказала я.

Он вздернул подбородок. Опасный огонек внезапно загорелся у него в глазах.

— Разве решение в таком вопросе остается не за ее светлостью? — вкрадчиво спросил Родриго.

Я попыталась уйти. Он больно схватил меня за руку и, пока я отчаянно силилась вырваться, нарочито медленно развернул ладонь и поцеловал. Затем, как и в первый раз, Борджа еще на мгновение задержал мою руку в своей, просто желая показать, что это в его силах, только потом насмешливо фыркнул и отпустил.

Я побрела по саду, выкрикивая имя Катерины и стараясь отыскать ее кровать. Голова кружилась, я совершенно потеряла способность ориентироваться в пространстве и увидела деревянные ворота только тогда, когда Адриана де Мила указала мне на них, после чего открыла и вытолкнула меня за порог.

Ворота сейчас же закрылись за мной. Я, не осмеливаясь бросить свою госпожу, принялась яростно колотить в створки, но скоро меня отвлекло какое-то хныканье, раздававшееся неподалеку. Звук был такой жалобный, что я забыла о Катерине и медленно двинулась на него. Мои глаза привыкли к полумраку, однако в коридоре стояла кромешная тьма.

Я старалась ступать медленно и осторожно, но все равно угодила одной ногой во что-то мягкое и живое. Неизвестное создание вскрикнуло, начало отбиваться, и другая нога у меня подогнулась, как будто попав на что-то мягкое и скользкое. Я тяжело шлепнулась на пол и вскрикнула от неожиданности, когда мне на колени кинулось нечто, размером с собаку.

— Мама? — прозвучал робкий голосок, после чего наступила тишина.

Я слышала прерывистое дыхание того, кто прижался ко мне, протянула руку, нащупала голову с шелковистыми волосами и спросила:

— Кто здесь?

— Чезаре. — Голос мальчика звучал едва слышно и печально. — Мадонна Дея, вы не видели мою маму? Тетя Адриана велела мне идти спать, но здесь темно, и я боюсь…

Я ощутила, причем снова как-то отстраненно, сочувствие к мальчику и злость на его родителей, которые настолько поглощены плотскими удовольствиями, что не могут уделить внимание одинокому, испуганному ребенку. Он настолько нервный и развитой не по годам, что запомнил мое имя и сумел узнать по голосу в полной темноте.

— Бедный Чезаре, я с тобой. Не нужно бояться. — Поддавшись порыву, я поцеловала его в макушку.

В тот же миг передо мной всплыло лицо мужчины: оливковая кожа, те же выразительно изогнутые черные брови и чарующие глаза, что и у его отца, темные усы и бородка, благодаря которым он выглядел привлекательнее, чем был на самом деле. В его черных глазах я увидела жажду власти, доходящую до исступления, горе, граничащее с ненавистью, желание убивать, которое не в силах утишить потоки крови.

Земля у меня под ногами содрогнулась. Башня!.. Я подняла голову и поняла, что снова оказалась на ней, той самой, из камней и досок. Ее стены дрожали как при землетрясении. Грохнул выстрел, ритмично зарокотала тяжелая артиллерия. С содрогнувшегося потолка осыпалась струйка песка.

Где-то рядом Катерина кричала солдатам, чтобы они целились во врага.

Башня предназначалась не только для графини — для нас обеих.

— Чезаре! — ахнула я и ссадила мальчика с коленей на холодный сырой пол.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Маленький Чезаре снова заплакал, когда я оттолкнула его от себя. Но в следующее мгновение я собралась с духом и взяла мальчика на руки, не обращая внимания на головокружение. Башня все еще парила на периферии одурманенного сознания. Я выбралась из коридора, вышла во двор и вгляделась в окна, пытаясь понять, куда двигаться, чтобы вернуться во дворец. Переступив порог палаццо, я подозвала служанку, передала ей мальчика и объяснила, что его необходимо отнести в постель и уложить спать.

Стараясь избавиться от вялости, мешающей думать, я слишком далеко зашла по лабиринту коридоров и совершенно заблудилась в огромном дворце. Наконец я уперлась в закрытую дверь. Меня привлек свет, пробивавшийся из-за нее, и оглушительный хохот. Я на волосок приоткрыла дверь и присмотрелась.

Кроме кроватей для дневного отдыха, на которых лежали полураздетые мужчины в обществе фальшивых турчанок, посреди комнаты стоял еще огромный стол, накрытый алым сукном. На нем лежала обнаженная женщина с подведенными сурьмой глазами и длинными распущенными волосами, вьющимися по голой груди. У края стола, глядя на женщину и усмехаясь, стояли Джироламо Риарио и французский посол. У Джироламо в руках были кости, он яростно потряс их в кулаке, дунул на счастье и бросил на тело женщины.

Полдюжины мужчин разом затаили дыхание, когда кубики остановились. Один упал на живот женщины и замер рядом с пупком, второй угодил на согнутый локоть и перекатился дальше, на стол, по которому разметались ее волосы.

Джироламо прищурился, глядя на кости, затем хлопнул себя по лбу ладонью и выругался. Зато французский посол заулыбался и захлопал в ладоши.

— Она моя! — прокричал он, взял женщину за руку и помог подняться со стола.

В это время, к всеобщему восторгу, еще одна женщина закончила раздеваться и легла на ее место.

Я тихо закрыла дверь, поблуждала еще полчаса и отыскала дорогу обратно во двор. Постепенно я пришла в нормальное состояние и твердо вознамерилась вернуться и потребовать, чтобы мою госпожу отпустили, хотя и думала, не поздно ли уже защищать ее честь.

Я шла через двор, когда увидела Катерину, бегущую мне навстречу со стороны сада наслаждений. Она слегка хмурилась, глаза у нее были прищурены, будто от сильного потрясения. Я кинулась к ней и схватила за руки как раз под фонарем у фонтана. Как и у турчанок, ее зрачки превратились в маленькие, ярко блестящие точки.

— Мадонна Катерина! — воскликнула я. — Борджа не трогал тебя?

— Нет, — ответила она вяло.

Я ощупала ее. Корсет был лишь слегка ослаблен, волосы по-прежнему уложены в аккуратную прическу.

Я облегченно выдохнула и принялась затягивать на ней корсет.

— Слава богу! Он не пытался взять тебя силой?

Губы Катерины изогнулись в сонной усмешке, потом она протянула:

— Да, пытался…

Катерина быстро вскинула правую руку, и я вздрогнула. В ее пальцах был зажат стилет, подаренный ей Джироламо.

Я ахнула и спросила:

— Ты его не поранила?

— Зато он теперь дважды подумает, прежде чем снова приглашать меня в свой сад. — Она покачала головой и разразилась смехом, который уже был вполне похож на ее собственный.

Действие напитка Борджа прошло не вполне, но Катерина настояла, чтобы мы вернулись в бальный зал, где осталось всего две трети гуляк. Ей очень хотелось потанцевать с молодым красавцем Жераром де Монтанем, кудрявым помощником французского посла. Я сидела, глядя, как они развлекаются, в какой-то момент задремала, горничная разбудила меня и проводила в смежную комнату.

Я поежилась, увидев, что на соседней кровати лежит французская герцогиня.

Она вроде бы спала, но, как только горничная вышла, подняла голову и издала грудной смешок.

— Глупая женщина! Враждовать с Родриго Борджа… не успев приехать в Рим.

— Что он мне сделает? — с презрением поинтересовалась я. — Расскажет графу Риарио, как я отвергла его ухаживания?

Голова герцогини снова упала на подушку, она уставилась в потолок, хохотнула и заявила:

— О, гораздо больше!

— Так что же? — настаивала я, но герцогиня уже закрыла глаза, на ее губах заиграла блаженная улыбка, и она провалилась в дремоту.

Я тоже заснула и очнулась оттого, что кто-то грубо потряс меня за плечо. Надо мной с угрюмым видом возвышался Джироламо. Глаза его были налиты кровью, от него пахло вином и ароматическим маслом, которое использовали турчанки, массируя мне руки и ноги.

— Где Катерина? — спросил граф. — Куда это годится? Ты спишь, хотя должна находиться при ней! Сейчас же приведи ее!

Я поспешно вскочила и кинулась к двери, но Джироламо заявил мне:

— Приготовь экипаж. Вы отправляетесь домой! Я не собираюсь присматривать за девчонкой, пока ее дуэнья спит!

В танцевальном зале осталось совсем мало гостей. Многие разъехались по домам, уселись за игорные столы или ретировались в сад наслаждений. Несколько компаний были увлечены пьяными разговорами, и всего две пары еще танцевали. Катерины среди них не было.

Я быстро пробежалась по соседним залам, где стояли разнообразные ложа для уставших гостей, но и здесь не нашла свою госпожу. Я ударилась в панику и выскочила во двор, опасаясь, что Борджа каким-то образом сумел затащить ее обратно в свой сад.

Во дворе, окруженном изящными мавританскими колоннами, мне не пришлось усердствовать в поисках. Я пересекла лужайку, дошла до фонтана, журчащего под фонарем, заметила краем глаза какое-то движение и обернулась.

В длинной тени апельсинового дерева пылко обнималась какая-то парочка. Я не стала бы задерживать на них взгляд, если бы не узнала даму по росту и силуэту.

Я двинулась к ним, стараясь топать как можно громче, и прошипела:

— Мадонна!

Мужчина вздрогнул, инстинктивно отстранил от себя даму и шагнул в круг света от фонаря. Блондинистые локоны Жерара де Монтаня уже не были такими тугими. Его спутница запускала в них пальцы с истинной страстью, и теперь миловидное лицо француза обрамлял нимб из распушившихся кудряшек. Он был пьян, но все равно бормотал извинения и кланялся, надеясь, что избыток учтивости каким-то образом утишит мой гнев.

Зато Катерина выставила подбородок, приняла царственную позу и заявила:

— Дея, к чему такой тон!

Мы посмотрели в глаза друг другу. Ее взгляд был непреклонен, в нем не содержалось и намека на раскаяние.

Я вздохнула, понимая, что в мои обязанности отныне входит еще и обманывать Джироламо, и сказала не слишком учтивым тоном:

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Тебя ищет муж. Он беспокоится о том, куда ты пропала, и хочет сейчас же отправить нас домой.

Катерина с Жераром повернулись друг к другу, оглушенные новостью, и слились в прощальном поцелуе. Я недовольно отвернулась и стала дожидаться окончания всего этого.

Когда пара наконец-то рассталась, Катерина вернулась вместе со мной во дворец. По дороге я поведала ей о гневе супруга и тех опасностях, каким она подвергала себя.

Посреди нотации она бросила на меня скучающий взгляд, я невольно умолкла и услышала:

— Я вовсе не та глупая девчонка, какой считаете меня ты, Джироламо и все остальные! Я Сфорца, и если бы родилась мужчиной, то была бы самым достойным сыном своего отца. Я способна править лучше, чем любой из них. Как и мой отец, я не стану выслушивать советы, кого мне любить, когда и где. Если ты не согласна, я хоть завтра отправлю тебя обратно к Боне!

Возможно, мне следовало настоять на возвращении в Милан, и тогда Бона отпустила бы меня во Флоренцию. Наше римское приключение только начиналось, но я уже знала: судьба накрепко приковала меня к Катерине.

На следующее утро Катерина встала поздно, хотя и раньше, чем ее супруг явился домой. Она завтракала на балконе, потому что солнце еще не припекало и дул легкий ветерок. Покончив с этим, графиня позвала меня. Вино и танцы утомили ее, она сидела, откинувшись на подушки в кресле и положив ноги на скамеечку. Хотя Катерину явно мучило похмелье, при моем появлении она выдавила слабую улыбку. Ей, конечно же, требовалась от меня услуга такого рода, на которую я соглашусь неохотно.

Я заговорила первой, чтобы она повременила с просьбой.

— Мадонна, — начала я вежливо, но озабоченным тоном. — Я обязана предупредить, что с Родриго Борджа надо вести себя крайне осторожно. Вчера вечером я узнала, что он очень опасный человек и не прощает обиды. Боюсь…

— Ах, не переживай, — перебила она. — Я говорила на эту тему с Ванноццей, призналась, что была слишком резка, когда схватилась за стилет, объяснила, что вино ударило мне в голову. Мол, теперь я беспокоюсь, не обидела ли нашего доброго хозяина. Она сказала, что любой мужчина на моем месте был бы уже мертв. Но Родриго слишком галантен, чтобы причинить боль женщине. Во всяком случае, физическую.

— Надеюсь, так оно и есть, — мрачно отозвалась я.

Катерина тут же сменила тему:

— Твой Маттео был писцом, причем весьма талантливым, если верить Чикко. Он когда-нибудь рассказывал тебе о шифрах?

Несмотря на ее будничный тон, я испугалась. Неужели Катерина узнала о тайных бумагах Маттео, о том, что он был шпионом Лоренцо? Вдруг я в чем-то проявила беспечность?

— Нет, — ответила я, отводя взгляд.

— Так ты ничего не знаешь о шифрах?

Я покачала головой, а Катерина заявила:

— Тогда тебе придется узнать, и побыстрее. Я хочу отправить Жерару письмо…

Я покопалась в памяти и поняла, что она говорит о помощнике французского посла, месье де Монтане.

— Ты зашифруешь его для меня и проследишь, чтобы Жерар получил послание. К гонцам Джироламо не обращайся. Я не верю никому, кроме тебя. Быстро неси перо и бумагу.

— Мадонна, я даже не знаю… — Я колебалась, хотела сказать, что даже не знаю, где в этом доме можно достать перо, но Катерина не дала мне договорить.

Она резко взмахнула рукой.

— Меня не волнует, каким образом ты это сделаешь. Просто достань и возвращайся. Но разыщи все сама, чтобы никто ничего не знал.

Я рассудила логически и направилась в кабинет Катерины, расположенный через две комнаты от спальни. Как ни странно, там не оказалось ни пера, ни чернил, ни бумаги. Я спустилась на второй этаж, полностью отданный писцам и советникам графа Джироламо. Почти все комнаты были пусты, вероятно, работники графа до сих пор отсыпались после долгой вечеринки в палаццо Борджа. Я заглянула в одну комнату, где оказались полки с канцелярскими принадлежностями, обрадовалась, вошла и закрыла за собой дверь.

На полках стояли закупоренные пузырьки чернил и лежали пергаменты. Я взяла то и другое и огляделась в поисках пера и перочинного ножика. Развернувшись к противоположной стене, я заметила, что из дальнего угла пробивается свет — там была открыта узкая дверь. Я подошла к ней и обнаружила маленькую комнатку с трехногим стулом и конторкой, залитой светом. На ней стояла чернильница, из которой торчало перо. Я вела с собой мысленный спор, можно ли забрать чужое перо, когда мой взгляд упал на недописанное письмо, лежавшее рядом с чернильницей. Точнее, два. Одно на римском диалекте, с сокращениями, и второе, недописанное — нечитаемая мешанина из букв, цифр и символов.

Шифр!

Я успела бросить на оба письма лишь беглый взгляд, потому что меня окликнул мужской голос:

— Что вы здесь делаете? Уходите!

Мужчина возраста Маттео стоял в узком дверном проеме. Он был немного выше меня, тонкий и жилистый. Видимо, перо принадлежало именно ему. Его пальцы были в чернильных пятнах. Подол светло-голубой туники все еще оставался мокрым после неудачной попытки отмыть чернильные брызги.

Он говорил вполголоса, но я вздрогнула от испуга. Проблема состояла не только в том, что меня застали там, где я не должна была находиться. Лицо писца отчего-то показалось мне тревожно знакомым. У него была аккуратно подстриженная угольная борода, черные волосы, темно-серые глаза. Лицо этого человека было бы даже красивым, если бы не острый, выдающийся нос. Писец смотрел на меня негодующе и гневно.

— Сер, прошу прощения, — сказала я, опуская глаза. — Я просто искала перо. Честно говоря, я едва не забрала ваше, но вижу, что оно необходимо вам самому.

Он внимательно посмотрел на меня, как будто бы тоже припоминая, где мог видеть раньше, потом спросил почти шепотом:

— Давно вы уже здесь?

— Всего секунду, — ответила я искренне.

Он прошел мимо меня, открыл ящик конторки, вручил мне новое перо и сказал:

— Вот, возьмите. А теперь уходите и больше не возвращайтесь.

Я вышла, а он закрыл за мной дверь и задвинул засов.

Я вернулась к Катерине, села рядом с ней на балконе и написала под ее диктовку письмо. В нем говорилось о ее желании встретиться с месье де Монтанем в укромном месте. «Я хочу увидеть тебя снова, чтобы продолжить дискуссию, начатую вчера вечером». Катерина мучилась довольно долго, подбирая слова, но в итоге раздраженно махнула рукой, признавая собственную неспособность облечь мысли в стройные фразы.

— Ты не хочешь рассказать о своих чувствах к нему? — спросила я, гадая, что подумала бы обо мне Бона, если бы узнала, какое преступление мне приходится поощрять.

Искренне озадаченная, Катерина изогнула золотистые брови. Белая кожа на лбу наморщилась.

— Чувствах?..

Я понизила голос:

— Ты любишь его, мадонна? Он завоевал твое сердце? Возможно, ты не в силах думать ни о ком, кроме него?

— Любовь, — протянула она кисло, после чего коротко рассмеялась. — Дея, только не говори мне, что ты веришь во всякую чепуху, которую воспевают трубадуры!

— Многие верят. — Я вспыхнула. — Он захочет узнать о твоих чувствах к нему, мадонна.

Катерина вздохнула, откинулась на спинку кресла, потерла лоб, закрыла глаза, как будто одна мысль об этом утомила ее до предела, и сказала:

— Он очень симпатичный. Я его хочу.

— Ты, конечно, испытываешь к нему привязанность?

Она приоткрыла глаза, раздраженная этим предположением, принялась массировать лоб над переносицей и пробормотала:

— Я едва с ним знакома, но не собираюсь прожить всю жизнь, так и не познав плотских наслаждений. Ведь Джироламо не удосуживается меня научить. Я слышала, что французы — прекрасные любовники.

Должно быть, я изумленно раскрыла глаза от такой холодности и расчетливости.

Катерина что-то проворчала и раздраженно махнула рукой.

— Мне плевать на все это! Просто напиши то, что подходит к случаю, чтобы он тоже меня захотел, — пояснила она сердито. — Притворись хоть раз, будто ты, совершенно не стесняясь, пишешь любовное письмо своему мужу. Не забудь его зашифровать. У меня и так голова болит, не хватало еще, чтобы Джироламо или кто-нибудь другой прочитал письмо.

Тут, стоя на солнечном балконе, слушая птичье пение и жужжание пчел в саду, я вспомнила, где видела раньше таинственного писца Джироламо: на Ломбардской равнине, с безжизненным телом Маттео, перекинутым через седло.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В тот же день, пока Катерина сидела на балконе, выветривая похмельную мигрень, я отправилась в кладовую, где хранились ее многочисленные платья, головные уборы и шкатулки с драгоценностями. Здесь же стоял единственный сундук, привезенный мною из Павии. Я сунула руку под аккуратные стопки нижних платьев, корсетов и юбок, вынула спрятанные там бумаги Маттео, просмотрела их и отыскала ключ к шифру. Остальные документы я снова положила на дно сундука.

Затем я отнесла листок с шифром, бумагу и перо в кабинет Катерины и заперла за собой дверь. Гораздо труднее оказалось сочинить более-менее убедительное любовное послание, чем зашифровать его. Я использовала ключ Маттео в качестве образца, внесла в него несколько изменений и придумала собственный код.

То ли это и на самом деле оказалось нетрудно, то ли у меня, как и у брата, имелись способности к криптографии. Я записала новый ключ на двух бумажках, зашифровала любовное письмо для месье де Монтаня, сложила втрое листки с письмом и копией кода и запечатала их воском. Оригинал письма я сожгла на свече, глядя, как почерневшие, скрюченные останки падают в холодный камин.

Затем я вернулась в кладовую и спрятала свой ключ к шифру в сундук, после чего пошла на конюшню. Стойла вычищал одинокий конюх, совсем еще мальчик, с ошеломляюще рыжей копной волос и ужасно чумазым лицом, на фоне которого белки голубых глаз едва ли не светились. Я предложила ему два динария за доставку письма. Мол, хозяин велел отнести его в дом французского посла, но об этом никто не должен знать, поскольку в нем содержатся тайные сведения. Я велела отдать письмо лично в руки помощнику посла Жерару де Монтаню и передать, чтобы тот никому его не показывал, а дождался бы завтра второго. Если первое письмо благополучно достигнет адресата, я дам мальчишке еще две серебряные монеты и вторую бумагу для доставки на следующий день месье де Монтаню.

Подогретый мыслью об опасности, парнишка с готовностью согласился.

— В полдень меня отпускают, чтобы я мог сходить к мессе. Старшему конюшему не обязательно знать, что я ходил куда-то еще. Никто ничего не проведает, клянусь.

Я вручила ему ключ к шифру и напомнила, что завтра мы встретимся с ним в это же время на этом же месте. Я не осмелилась послать сразу ключ и шифровку из опасения, что кто-нибудь посторонний прочтет письмо.

Вернувшись в покои Катерины, чтобы рассказать ей о своих достижениях, я обнаружила, что она снова легла в постель и спит. Я вышла на балкон и села под навесом, размышляя о смерти Маттео и том всаднике, который привез его домой.

Я понятия не имела, с какой целью покойный герцог Галеаццо отправил Маттео в Рим. Очевидно, миссия была деликатная, имевшая какое-то отношение к Лоренцо де Медичи, иначе зачем тот приезжал бы к герцогу инкогнито? С чего бы Лоренцо хотел тайно встретиться с Маттео сразу после его возвращения? Перед своей скоропостижной смертью мой брат сопровождал из Рима папских легатов, ехавших на встречу с герцогом. Как ни старалась, я так и не вспомнила, что за кардиналы приезжали к Галеаццо, — дни после смерти Маттео прошли для меня как в тумане. Я запомнила только черноволосого всадника.

Он служит писцом у графа Джироламо, сидит в маленькой комнатке, скрытой от посторонних взглядов, и шифрует тайные послания. Этот человек ехал в Павию вместе с Маттео и папскими легатами, посланными его святейшеством и Джироламо.

Может быть, по пути он догадался, что мой брат — шпион Медичи?

Волна горя и гнева накатила на меня, я сложила ладони, но молиться не смогла.

Вместо того я шепотом обратилась к ангелу:

— Приди, покажи мне правду. Если он убил Маттео, представь мне доказательства.

Словно в ответ, на память пришли слова ангела, заглушающие мои собственные мысли: «Я уже пришел. Но тьма в твоей душе мешает мне говорить…». «Поклянись повиноваться мне до самой смерти, и я все тебе открою».

Я закрыла глаза и увидела девятку мечей, восемь скрещенных клинков и еще один, нацеленный в небеса, проходящий через остальные. Все они сочились кровью.

— Я буду повиноваться, — прошептала я. — Если ты покажешь мне того, кто убил моего брата…

Но в моем сердце и в душе царили тишина и изнуряющая горькая боль.

Ночью я спала плохо, встала еще до рассвета и накинула платье поверх тонкой льняной рубашки. Поскольку было еще темно, я взяла лампу, осторожно спустилась на второй этаж, в восточное крыло, в вотчину Джироламо, и удивилась, обнаружив, что факелы на стенах уже зажжены, хотя в коридоре стоит тишина.

Я направилась в дальний конец коридора, к небольшой кладовой, где раздобыла в прошлый раз бумагу и чернила. Это был в высшей степени неразумный поступок — дверь наверняка заперта, никакого плана у меня нет, только жгучее желание разузнать что-нибудь о черноволосом писце.

Факел на стене рядом с кладовкой горел, и дверь была слегка приоткрыта. Затаив дыхание, я подошла к самому порогу и заглянула в щель.

Вдоль одной стены выстроились ровным рядом высокие стеллажи. На полках лежали стопки бумаги, рулоны чистого пергамента, пузырьки чернил, чернильницы, пресс-папье, коробки, шила, увеличительные стекла, линейки, перочинные ножи, куски пемзы, ленточки, переносные конторки, шерстяные тряпки и большой ворох новых, нечиненых перьев.

В дальнем конце помещения, рядом с закрытой дверью, ведущей в каморку писца, возилась женщина в черном шарфе, обмотанном вокруг головы. Она склонилась над переносной конторкой, находившейся на одной из нижних полок, рядом с ней стояла метла и ведро для мусора. Щеки у нее оказались морщинистыми, ввалившимися, глаза тонули в кожистых складках. Она была ширококостная, в белом фартуке и черном крестьянском платье без всяких корсетов. На шее у женщины висел кожаный шнурок с несколькими ключами. Они зазвенели, когда она со стоном опустилась на колени, приподняла край переносной конторки скрюченной рукой, другую сунула под ящик и вынула еще один ключ.

Уборщица опустила конторку на место, оперлась одной рукой о стену и со стоном поднялась. Я наблюдала, как она вынула ключ, отперла каморку писца, а затем затащила туда свою метлу и ведро.

Покончив с уборкой, она заперла дверь и пихнула ключ обратно под конторку. Я кинулась к ближайшей открытой двери на другой стороне коридора и вжалась в стену. Женщина старательно заперла дверь кладовой, затем поднялась на цыпочки и положила ключ на держатель ближайшего факела.

Она перешла в соседнюю комнату, в библиотеку. Я метнулась через коридор, взяла оставленный ключ, отперла дверь комнаты с канцелярскими принадлежностями и проскользнула внутрь.

Закрыв за собой дверь, я поставила лампу на полку и вытащила второй ключ, спрятанный под небольшой переносной конторкой.

Через несколько секунд я уже стояла в каморке писца с лампой в руке. Здесь не оказалось никаких писем, ни обычных, ни шифрованных. Я подергала ящики, но они были заперты. Не зная, что предпринять, я высоко подняла лампу и медленно обошла комнату, выискивая тайники, где могут быть спрятаны другие ключи.

Не успела я завершить обход, как заметила, что правая задняя ножка конторки темнее остальных. Я залезла под нее и придвинула лампу. В полумраке казалось, что ножка просто темная, но теперь стало видно, что снизу, в том месте, где упирается в выщербленный каменный пол, она сплошь в чернильных отпечатках пальцев.

Писец Джироламо был не только неаккуратным, но еще и беспечным.

Я отставила лампу и обеими руками приподняла правую сторону конторки. Там — вот радость! — действительно лежал ключ.

В верхнем левом ящике оказались два документа: письмо, полное сокращений, и полстранички шифрованного текста, которые я видела накануне. Наш писец не торопился доделывать работу.

Я уселась на стул прямо в его каморке, поставила перед собой лампу и прочитала письмо.

Оно явно было написано под диктовку, в спешке:

Ваш. светл., многоуваж. герц. Монтефельтро!

Теперь мы полностью готовы лишить власти первого граждан., Ваша помощь необход., треб. мин. 600 воинов к стенам Флор., наши агенты позабот. о братьях. Когда они будут уничт., Корова подаст знак, Вы пойдете на штурм стен, доберетесь до площ. Синьории, соед. с Пацци и объяв. Л. преступником. Необход. уничтожить оппозицию. ЕС обещает не только солид. сумму, но привилег. и земли. Ждем только вашего соглас. — и выступаем. Сообщ. нам день и час.

С велич. почтен, и т. д.

Мой изумленный возглас услышал бы любой, кто оказался бы в этот миг в коридоре. Я зажала рот рукой. Совершенно ясно, что такое «Флор» и о каких братьях идет речь. Это в их дворце меня привечали после похорон Маттео. Я понимала, кто такой первый гражданин, он же Л. Я даже знала, что Корова — это басовитый, мычащий колокол, созывающий граждан Флоренции на площадь делла Синьория. А об убийстве говорилось прямо.

Джироламо Риарио и ЕС, то бишь его святейшество, собираются убить Лоренцо де Медичи и его брата!

Не помню, как положила обратно письмо, заперла двери и вернула на место все три ключа, хотя наверняка проделала все это. Я лишь смутно представляю, как вернулась в комнату Катерины, потихоньку оделась, пока она спала, взяла зашифрованное письмо для обожателя графини Жерара де Монтаня и отправилась на конюшни. Там я отдала рыжему мальчишке две серебряные монеты, заработанные им, и намекнула, что его ждет третья, как только задание будет выполнено.

Все это я делала, стиснутая ледяной лапой страха. Джироламо — убийца, Лоренцо де Медичи и его младший брат Джулиано в ужасной опасности. Мой долг как можно быстрее предостеречь их.

Катерина все еще спала, когда я вернулась в комнату, прихватив с собой копию ключа, который придумала для переписки с де Монтанем, дошла до ее кабинета и заперла за собой дверь.

Взяв перо, чернила и бумагу, раздобытые в кладовке, я сделала еще одну копию ключа и написала короткое письмо:

Сер Лоренцо!

Это Дея, сестра Маттео. Сейчас я живу в доме Джироламо Риарио и недавно узнала, что он вместе с Папой собирается убить Вас и Джулиано. Берегитесь, Джироламо просит герцога Монтефельтро привести к стенам Флоренции шестьсот человек, которые начнут штурм городских стен по его сигналу, когда Вы с братом погибнете. Будьте осторожны, Джироламо собирается нанести удар в ближайшее время.

Я старательно зашифровала письмо, а потом сожгла оригинал на лампе. Оно сразу же занялось, почернело и съежилось. Я бросила его в камин догорать, сложила ключ и зашифрованное письмо, запечатала их и сунула в маленький потайной карман в складках юбки.

Я вернулась в покои графини, чтобы взять еще одну серебряную монету для моего маленького гонца. К несчастью, Катерина уже проснулась и с недовольством выслушала новость о том, что ее предполагаемый любовник не ответит ей сегодня, поскольку получит зашифрованное письмо только после полудня.

Мне отчаянно хотелось вручить юному конюху письма для Лоренцо, чтобы они уже сегодня оказались у флорентийского посла, а вместо того я потратила утро, выслушивая нытье Катерины.

Два письма, спрятанные в кармане юбки, давили на меня тяжким грузом, а графиня, как ни печально, не желала меня отпускать, придумывая все новые поручения.

Несколько раз она принималась сетовать:

— Да что с тобой, Дея? Ты сегодня витаешь в облаках!

Ради ее безопасности я не стала ни о чем ей рассказывать, лишь бормотала сбивчивые объяснения и извинения. Время неслось быстро, я вздрогнула, услышав полуденный звон, донесшийся с ближайших колоколен. Я наскоро придумала, что забыла заплатить гонцу, а сделать это надо немедленно. Подхватив юбки, я со всех ног помчалась к конюшням, но не успела. Мой маленький конюх уже отправился выполнять поручение.

Подавленная, я вернулась в покои графини.

Во второй половине дня мне наконец-то удалось улизнуть от Катерины и спуститься в большой огород, куда выходили двери обеденного зала для прислуги, расположенного в конце западного крыла. Кухарка зазвонила в колокол, созывая всех на ужин, и усталые работники — садовники, каменщики, строители и конюхи — потянулись к столовой через посыпанный гравием двор, отделявший конюшни от дворца.

Я заметила своего гонца и негромко окликнула его, когда он подошел ближе. Очевидно, миссия увенчалась успехом, потому что мальчик широко улыбнулся, демонстрируя дырку на месте зуба, выпавшего совсем недавно.

— Мадонна! — воскликнул он жизнерадостно.

Я зашикала на него и увела подальше от остальных работников, в сад, находящийся за главным крылом палаццо. Мы остановились в нише, перед негромко журчавшим фонтаном, который скрывал от взглядов старый куст вьющейся розы, усыпанный ароматными цветками.

— Ваши письма доставлены, мадонна, — прошептал мальчишка, сияя. — Помощник посла, тот, у которого смешная фамилия, сам пришел за вторым письмом и дал мне монетку!

— Ты отлично справился, — ответила я негромко. — Но теперь у меня есть для тебя еще более важное и тайное задание.

Он гордо расправил плечи и заявил:

— Я все сделаю!

— Ты сможешь выйти в город сегодня вечером?

— Вечером? — Он сморщился, и мне стало ужасно совестно.

— Нет, не стоит, — тут же сказала я, решив, что как-нибудь справлюсь сама. — Я не должна подвергать тебя такой опасности.

— Но мальчишке выйти вечером не так опасно, как женщине, — мудро рассудил он. — К тому же, мадонна, я сейчас понял, как это можно сделать. Куда мне нужно сходить?

— В дом флорентийского посла, — сказала я.

Когда Катерина только приехала в Рим, ее постоянный секретарь оказался завален работой. Он отправлял благодарственные письма сотням людей, которые прислали свадебные подарки. Я помогала ему, а потому знала, где живут почти все послы, и теперь дала мальчику адрес.

Тот кивнул и на миг задумался. Пока он размышлял, я вынула из кармана два запечатанных документа и показала ему. Мне очень не хотелось посылать и то и другое вместе. Если бумаги вдруг окажутся у Джироламо, он поймет, что я шпионю в его доме в пользу Медичи. Но я так боялась за судьбу Лоренцо и Джулиано, что не могла ждать еще день.

— Не отдавай письма никому, кроме самого посла, — произнесла я серьезно. — Кстати, как тебя зовут, дитя?

— Анджело, мадонна.

Я едва не улыбнулась и сказала:

— Анджело, мы с тобой рискуем жизнью, если письма попадут в чужие руки. Если кто-нибудь здесь, в доме, узнает о них, то тебя как минимум строго накажут, а меня ждет смерть.

— За что, мадонна? — Его голубые глаза широко распахнулись. — Эти письма могут кому-то повредить?

— Нет, — покачала я головой. — Они должны спасти кое-кому жизнь. Вот почему их требуется доставить как можно быстрее. Я сделала бы все сама, но госпожа не отпускает меня надолго.

Мальчик расправил плечи, храбро кивнул и заявил:

— Значит, это на благо. Я все сделаю. Вы хорошая, и я не хочу, чтобы с вами что-то случилось.

— Спасибо, Анджело. Ты славный, смелый мальчик. Когда письма будут доставлены, я дам тебе золотой экю. А пока что… — Я вынула из кармана серебряную монету и протянула ему вместе с письмами. — Это тебе за труды.

Он охотно взял и монету, и письма и спрятал все под грязной туникой. Я заставила его несколько раз повторить фразу: «Отправить Лоренцо де Медичи, каждое с отдельным курьером. Вопрос жизни и смерти».

Когда Анджело запомнил все до последнего слова, я отпустила его. Он побежал обратно к конюшне, а не к столовой, я же помолилась за него ангелу.

Когда я шла обратно через сад и двор к покоям Катерины, на улице начало быстро смеркаться. Я была погружена в свои мысли, где страх спорил с радостью, возникшей от осознания того, что я делаю все возможное для спасения Лоренцо. Но как мне быть, если мальчик не сумеет выполнить задание? Тревожные мысли настолько поглотили меня, что я не смотрела куда иду. Было темно, потому что факелы еще не горели. Поднимаясь по лестнице на этаж Катерины, я натолкнулась на кого-то.

— Сер, прошу прощения, — произнесла я, отступила, подняла голову, увидела писца и отшатнулась так резко, словно наступила на змею.

Он не двигался с места, а ждал, замерев в полумраке.

Одет писец был великолепно: в тунику из темной парчи с серебром с рукавами из сиреневого шелка, отделанными блестящей тесьмой. Черные волосы и борода только что подстрижены, из-за правого уха торчит конец пера. Белки его темно-серых глаз покраснели, он едва не падал от усталости, но, как и я, был чем-то сильно взбудоражен.

— Мадонна Дея, — произнес писец тихо и крайне серьезно.

— Я не знаю вашего имени, сударь, — ответила я.

— Лука, — ответил он, учтиво кланяясь. — Лука да Сиена. — Слова его были вежливы, но вот тон суров и недружелюбен. — Прошу прощения, что не вспомнил вас сразу, мадонна. Ваше лицо показалось мне очень знакомым, а потом я сообразил, что видел вас в доме ее светлости. Не знаю, помните ли вы меня.

— Да, — ответила я, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Мой тон был не более дружелюбен, чем его, однако я понимала, что не должна вызвать никаких подозрений.

Я была так озабочена судьбой братьев Медичи, что из головы совершенно вылетела тайная переписка Джироламо. Вплоть до этого момента я лишь подозревала писца, но сейчас вспомнила свою молитву.

«Приди, — умоляла я тогда ангела. — Если это он убил Маттео, дай мне доказательства».

Именно после молитвы я нашла секретное письмо Джироламо, где он высказывал намерение убить Лоренцо.

Я вспомнила последнее Рождество и тайный приезд Медичи в Милан. Если верить Катерине, он прибыл, чтобы поговорить с герцогом Галеаццо Сфорца об Имоле, городе, который теперь принадлежал Джироламо Риарио, капитану папской армии.

Лоренцо сильно противился тому, чтобы Папе Сиксту досталась власть над этим местом. Город находился слишком близко к Тоскане. Став владельцем Имолы, Джироламо создавал опасный прецедент. Сикст уже и без того держал под контролем Папскую область, если же в его руках сосредоточится еще больше власти, это нарушит равновесие внутри Италии и приведет к новым войнам.

До недавнего времени Имола находилась под властью Милана, однако Сикст настаивал, чтобы его будущий родственник Галеаццо отдал город Катерине — значит, Джироламо и самому Папе — в качестве свадебного подарка. Однако Лоренцо сумел склонить герцога на свою сторону, и тот собирался отказать понтифику.

Но через две недели Галеаццо был убит в соборе Санто-Стефано, и мой Маттео тоже был мертв.

Пока все эти мысли галопом проносились у меня в голове, Лука наклонился ко мне и произнес едва слышно:

— Вы снова побывали в моем кабинете, хотя я уже предупреждал вас о том, что это неразумно и крайне опасно.

— Я не была в вашем кабинете, — прошептала я.

— Нет, были. Более того, вы забрались в мой письменный стол.

— Сер, ничего подобного не было!

— Ложь вам не к лицу, мадонна Дея, — упрекнул он. — Хотя я восхищен вашей наблюдательностью. Но все дело в ключе от конторки. Если его неправильно подсунуть под ножку, стол качается.

— Мне, сер, нет до этого никакого дела.

— Вот в этом вы совершенно правы. — Он еще на шаг приблизился ко мне, взял за руку, притянул к себе и прошептал прямо в ухо: — К тому же две бумаги были положены в ящик не так, как размещались прежде. Вы ведь прочитали письмо?

Я вырвала руку и заявила:

— Я не знаю, о чем вы говорите!

— Тогда о чем вы беседовали с мальчишкой в саду, почему отдали ему два письма и до смерти напуганы?

Я оттолкнула его, он пошатнулся, но удержался на ногах. Проклиная тяжелые юбки, я подхватила их, намереваясь бежать, но он схватил меня за локоть, на этот раз очень крепко, и развернул лицом к себе. Мы стояли нос к носу, как будто собираясь поцеловаться. Я ощущала на лице теплое дыхание писца, его глаза сузились от напряжения.

— Мне очень не хотелось бы, чтобы с вами случилось то же, что и с вашим мужем, — прошептал он. — А это непременно произойдет, если вы будете действовать в том же духе, мадонна.

В этот миг на лестничной площадке над нами появилась Теодора и воскликнула:

— Вот вы где! Ее светлость ищет вас повсюду.

Как только Теодора взглянула на нас, Лука выпустил мою руку. Я сразу же подобрала юбки и, не оглядываясь на писца, на трясущихся ногах поспешила наверх.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В ту ночь я спала плохо, перебирая все возможные способы спасения от той опасности, какую представлял собой писец Лука. Он ведь уже мог рассказать о случившемся графу Джироламо. Если так, то я обречена. Самое лучшее — встать прямо сейчас, взять на конюшне лошадь и отправиться в долгий путь до Флоренции.

Но если Лука доложил графу о моем вторжении, то к чему эта тайная встреча, зачем он предостерегал меня? Джироламо, как известно, не отличается сдержанностью и добродушием. Если бы он узнал, я уже была бы мертва или лежала бы на дыбе[8] в темнице замка Сант-Анджело.

До рассвета оставался час, а у меня так и не родилось плана бегства или защиты. Я была уверена лишь в том, что больше не буду терпеливо ждать, пока правда о смерти моего брата откроется сама собой.

Я встала в темноте, оделась и осторожно, чтобы не разбудить госпожу, склонилась над ней в поисках кинжала в ножнах, засунутого за матрас в изголовье, рядом с подушкой. Мне повезло. Катерина перекатилась во сне к середине кровати и лежала, раскинувшись, на животе. Я беззвучно вынула кинжал, опустила в карман юбки, откуда его будет легко выхватить, и выскользнула за дверь.

Слуги еще не вставали, и в коридорах было пустынно, факелы не горели. Я воспользовалась темнотой и незамеченной перешла из восточного крыла графини в западное, где находились покои ее мужа. Обеденный зал для слуг располагался в углу, на нижнем этаже. Я затаилась на почтительном расстоянии от дверей, дожидаясь в сером предутреннем тумане, когда могучее римское солнце начнет подниматься и кухарка зазвонит в большой медный колокол, созывая прислугу на завтрак.

Я с тревогой всматривалась во все силуэты, которые двигались в сумеречном свете по гравиевому двору. Мужчины шагали угрюмо, шаркая ногами и глядя в землю, мальчишки бежали к столовой, пересмеиваясь на ходу. Мой маленький гонец еле-еле брел среди самых последних, а когда подошел поближе, я увидела, что один глаз у него заплыл.

Заметив меня, он замер от страха и оглянулся через плечо, словно собираясь удрать обратно в конюшню. Я схватила его за руку раньше, чем он пустился наутек, и завела за угол дворца, где нас скрывал от взглядов других работников большой куст можжевельника.

— Анджело, что стряслось? Что с тобой?

Он отвернул от меня худое лицо, пытаясь сдержать рыдание. Огромная слеза скатилась по его щеке.

— Наверное, мадонна, мне больше нельзя разговаривать с вами.

— Анджело, тебя побили? Прости меня! — Мне стало ужасно стыдно перед ним. — Только скажи, где письма, и я больше никогда к тебе не подойду.

— Старший конюший, — проговорил мальчик, после чего горько заплакал. — Вчера вечером он поймал меня, когда я хотел взять лошадь. Я сказал, что делаю это по просьбе одной придворной дамы графини, но он не слушал и побил меня. — Анджело прерывисто вздохнул и утер рукавом мокрые глаза и нос.

— Прости меня, — повторила я. — Мне не следовало втягивать тебя в это дело. Ты хороший мальчик, Анджело, и старший конюший несправедливо тебя наказал. Отдай мне письма, я сама их отправлю. Монету оставь себе.

Он снова зарыдал и заговорил так быстро, что я с трудом уловила смысл:

— Не могу. У меня их нет.

Ощущая дурноту, я схватила его за тонкую руку.

— Как это — нет?

— Старший конюший отобрал письма, да и монету тоже. — Анджело покачал головой. — Он сказал, что отдаст их графу, чтобы письма доставил надежный курьер. А я теперь не смогу взять лошадь без его разрешения. Простите меня, мадонна. Может быть, они все-таки не накажут вас.

— Ничего, — проговорила я, совершенно оглушенная. — Ты хороший мальчик. Мне жаль, что ты пострадал из-за меня. Спасибо за помощь.

Разум и инстинкт самосохранения твердили, что надо бежать прямо сейчас, но я медленно брела обратно во дворец и размышляла не о кровожадном графе, его мрачном писце или пытке, ждущей меня. Вместо того я снова думала о Маттео, вспоминала его рыжевато-каштановые волосы, намокшие от пота, белки глаз, налитые кровью. Вместе с образом явилась и последняя просьба брата: «Скажи Лоренцо, что Ромул и Волчица хотят уничтожить его».

Все казалось мне до смешного простым. Эмблема Рима — волчица, а Ромул — ребенок, вскормленный ею. Кто еще это может быть, если не Папа Сикст и его жестокий сынок Джироламо?

Я вспомнила, как Карло Висконти едва не шатался от горя, вырвав из лап герцога Галеаццо свою обесчещенную юную сестру. Взгляд молодого человека горел неприкрытой ненавистью и бесконечным удовлетворением в тот миг, когда он пронзал герцога мечом.

Я несколько месяцев провела в доме убийц брата, не подозревая того. Если я начну мстить, то долго не проживу и не смогу сообщить Лоренцо, что опасность, угрожающая ему, возросла многократно. Но если я не смогу предостеречь Медичи, то хотя бы поспособствую гибели главного заговорщика и его подручного.

Этот план был поразительно нелепым, но я расхрабрилась, поскольку у меня при себе оказался кинжал Катерины. Я застану писца в кабинете и узнаю, рассказал ли он Джироламо о моем письме Лоренцо, заставлю его признаться, какую роль он сыграл в убийстве брата, прикончу, после чего отправлюсь в комнату Джироламо и скажу слугам, что у меня сообщение для графа от супруги, предназначенное исключительно ему.

Я была настолько поглощена этими мрачными мыслями, что оказалась в коридоре перед кладовой с канцелярскими принадлежностями, не помня, как пришла сюда. Старая служанка уже зажгла факел на стене и положила на место ключ. Я взяла его, подумала, что писцу следовало бы сменить замки, и открыла дверь. К моему удивлению, железный ключ от кабинета был спрятан на прежнем месте, и дверь легко отворилась после одного оборота.

К моему облегчению и разочарованию, писца еще не было, хотя лампа горела. Поддавшись порыву, я взялась за ножку конторки и обнаружила ключ там же. Я отперла верхний ящик конторки и выдвинула его, изумляясь беспечности писца.

Ящик был пуст, если не считать двух бумаг: моего зашифрованного письма к Лоренцо де Медичи и ключа к шифру со сломанными печатями.

Голова пошла кругом, я схватила письма, сунула их в карман, услышала, как открылась дальняя дверь, ведущая в покои графа Джироламо, и выхватила кинжал.

Это оказался писец Лука, он нес в руке тарелку с сыром и виноградом, от него пахло мылом. Иссиня-черные волосы влажно блестели, только что расчесанные, на нем была тонкая темно-синяя туника, отделанная черной и золотой тесьмой, словно он собирался на прием или к торжественной мессе. Лука, очевидно, ждал моего прихода и резко распахнул дверь, надеясь застать врасплох, но он явно не сознавал, что тарелка сыра сводит на нет весь его грозный вид.

В другой руке он держал нож.

Писец проворно шагнул в кабинет и поставил сыр на конторку. Все это время он нацеливал на меня нож, лишь в последнюю минуту заметил, что я тоже держу оружие, понял, что сейчас сам едва не напоролся на лезвие, и отпрянул.

Я замахнулась на него кинжалом, Лука отскочил и наставил на меня нож.

— Это ты убил Маттео, — прошипела я. — Сознайся!

— Сколько с тобой хлопот! — Его черные брови изумленно взлетели. — То ли ты круглая дура, в чем я сомневаюсь, то ли ищешь смерти, не решаясь на самоубийство.

— Маттео да Прато, — повторила я. — Ты убил его по приказу графа Джироламо в прошлое Рождество, когда приезжал в Милан. Признайся и прими свою судьбу!

— Ты сильно заблуждаешься. — Он сощурился, поглядел сначала на меня, затем на стальной кинжал и в следующий миг бросился в атаку.

Усилием воли я заставила себя шагнуть вперед, вместо того чтобы отпрянуть — видела, что так обычно делают мужчины, — и замахнулась кинжалом Катерины. Но писец был слишком опытен и проворен, и я ударила клинком только воздух. Не успела я отступить и снова броситься в бой, как он схватил меня за правое запястье и вывернул руку. Кинжал Катерины зазвенел по каменным плиткам. Нацелив на меня нож, писец ногой отпихнул мое оружие в дальний угол.

Тяжело дыша, я на мгновение замерла, глядя на острый, сверкающий кончик лезвия, нацеленный на меня. Ящик конторки был открыт. Лука увидел, что внутри пусто, указал на меня ножом и сказал:

— Отдай письмо и ключ к шифру. — В его тоне звучали равнодушие и усталость. — Не спорь со мной. Я знаю, что они у тебя.

Я медленно вынула бумаги из кармана, собираясь кинуть их на пол.

Лука разгадал мое намерение, указал ножом на масляную лампу, стоявшую на конторке, и предостерегающе прошипел:

— Даже не думай. Сними абажур.

Я медленно подошла к лампе и сняла стеклянный колпак, выпуская на свободу пламя.

— Давай, действуй, — велел он. — Сожги письма. — Писец сделал шаг к столу и пододвинул к основанию лампы тарелку со своим завтраком. — Золу можешь собрать на тарелку. Только постарайся не пачкать сыр.

Сначала я предала огню опасное письмо к Лоренцо.

Когда оно занялось, Лука негромко заговорил:

— Я был знаком с Маттео, пусть и недолго. За это короткое время мы успели стать друзьями, хотя до того знали друг о друге многие годы.

— Ты лжешь, — ответила я, отрывая взгляд от почерневшей бумаги в руке.

— Я ехал вместе с ним из Рима, сопровождал Джироламо и папских легатов, — сказал он. — Если бы Маттео убил я, с чего бы мне покидать отряд и везти его домой в надежде на помощь? Зачем бы я тогда берег сумку от чужих рук, чтобы вернуть тебе, как он просил?

Я помотала головой. Эта мысль причиняла слишком сильную боль, чтобы задерживаться на ней.

— У тебя нет доказательств.

— Дура! — отрезал он. — Неужели ты не понимаешь, что я сейчас рискую своей жизнью, пытаясь спасти тебя? — Писец положил нож и сел на стул, потирая лоб, как будто у него разболелась голова, а я стояла рядом.

К этому моменту первое письмо, единственное доказательство моей неверности Джироламо, обратилось в кучку черной золы, лежащую между куском остро пахнущего сыра и гроздью винограда.

Я начала жечь уже ненужную копию ключа к шифру, а Лука все еще потирал лоб.

— Прошу прощения за грубость, — сказал он. — Но ты понятия не имеешь, какой опасности подвергла нас обоих. Если я сумею доказать, что мы с Маттео были друзьями, и поклянусь, что сер Лоренцо уже обо всем предупрежден — вовремя и причем не в первый раз, хотя он предпочитает не обращать внимания на опасность, — ты станешь вести себя осмотрительнее? Обещаешь держаться подальше от моей конторки и не подвергать смертельной опасности себя и других людей?

Заинтригованная, хотя и не убежденная, я поглядела на него.

— Докажи.

— Маттео был сирота. Как и ты, — сказал он после недолгого колебания, заметил, что все во мне перевернулось от его слов, и прибавил: — Как я сам. Все мы разными путями обрели одного и того же щедрого благотворителя. Если ты хоть словом обмолвишься об этом, я покойник. Может быть, теперь тебе станет ясно, почему не надо сюда приходить и нет необходимости беспокоиться о судьбе Лоренцо.

Я закрыла рот, уставилась в мерцающее пламя, потемневшее и чадящее от соприкосновения с бумагой, и принялась гадать, откуда еще Лука мог узнать обо мне.

Должно быть, он догадывался о ходе моих мыслей, потому что сказал:

— Я не понимаю, с чего ты подозреваешь меня. Я же вернул тебе сумку Маттео вместе с книгой. Там, конечно же, написана вся правда.

Я резко развернулась к нему.

— Я не могу ее расшифровать. Ты читал книгу? Знаешь ключ к ней?

— Нет, — покачал головой Лука. — Я думал, он у тебя.

— Если не ты убил Маттео, то кто? — спросила я враждебно.

Он внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был настороженным, но полным сочувствия.

— Мадонна, я не знаю.

— Тогда нужны еще доказательства, — сказала я.

Оба письма превратились в горстку побелевшей золы. Лука убрал в ножны свой нож, прошел в дальний угол комнаты и поднял с пола кинжал Катерины.

— Еще доказательства, — повторил он, подходя ко мне с оружием в руке. — Мадонна Дея, Маттео был бы опечален, видя, как тебя одолевает жажда мести. Да и почему ты так уверена в том, что он умер именно от яда, а не от неизвестной болезни?

Я подняла голову и холодно произнесла:

— Он велел мне предостеречь Лоренцо по поводу Ромула и Волчицы.

Лука не стал притворяться, будто не понял, о чем речь.

— Нет никаких сомнений, что Джироламо с Сикстом хотят уничтожить Лоренцо. Но у них не было причин убивать Маттео. Я должен сказать еще одно: он не стал бы ненавидеть своих убийц так страстно, как ты. Пусть в конце он страдал физически, но, не в пример тебе, не терзал свой дух. Неужели даже сейчас, после того как я привез Маттео домой, надеясь его спасти, отдал тебе сумку с книгой, позволил уничтожить бумаги, которые могли привести к твоей гибели, — не говоря уже о том, что я рискую собственной шкурой, пуская тебя в этот кабинет! — ты хочешь еще доказательств? Хорошо, я скажу тебе вот что, мадонна. Ты видела в звездном небе Повешенного, а твой брат перед смертью был совершенно счастлив. Зачем терзать подобными вопросами меня? Почему бы не обратиться к тому, кто с радостью поведает тебе обо всем?

Он осторожно взял кинжал за острое лезвие и подал мне рукоятью вперед.

Я взяла его, убрала в ножны и сунула обратно в карман. «Твой брат перед смертью был совершенно счастлив». Брат, а не муж — эту тайну знали только Маттео и семья Медичи.

Я закрыла лицо руками, зарыдала и услышала восклицание писца:

— Нет! Что угодно, только не слезы. Тише, это слишком опасно. Прошу тебя, успокойся! Возвращайся к своей госпоже и никогда никому не рассказывай об этом!

Я почувствовала, как меня подталкивают к двери, а затем выставляют за порог. Дверь за мной закрылась, засов щелкнул, входя в петли. В следующую минуту я уже взяла себя в руки и медленно побрела обратно в покои Катерины.

Я все еще была не в себе после разговора с Лукой, когда через несколько часов прискакал гонец со «светским приглашением от друга, исключительно для ее сиятельства». Я приняла у него письмо и услышала, что отправитель остался на улице дожидаться немедленного ответа. Я передала послание Катерине, которая сидела в своем кабинете, диктуя ежедневные письма секретарю. Она сломала печать, на волосок разогнула лист, затем быстро сложила его. Ее глаза широко раскрылись в предвкушении, рот плотно сжался, чтобы не растянуться в улыбке. Графиня жестом велела секретарю и виночерпию выйти, а мне приказала остаться. Когда дверь закрылась, она развернула письмо, написанное моим шифром, воспроизведенным рукой француза.

— Это от Жерара! — шепнула Катерина и велела мне нести ключ.

Я сделала это, села за письменный стол госпожи, записала расшифровку и протянула бумагу ей.

Она схватила лист и принялась читать, едва слышно бубня себе под нос. Когда речь заходила о чтении или письме, Катерина лишалась всей своей резвости. Несколько раз она спотыкалась на отдельных словах, однако, судя по волнению, нарастающему в голосе, общую идею вполне уловила.

Моя дорогая!

Я тоже страстно мечтаю увидеть тебя наедине и высказать все, что у меня на сердце. Как и ты, я никогда еще не был так влюблен. Воспоминания о тебе, о твоей поразительной красоте, очаровании, душевной щедрости настолько занимают мой разум, что я не в силах есть, спать или сосредоточиться на работе. Твои глаза подобны сапфирам, кожа нежна и ароматна, словно сливки, а волосы чистое золото! Когда я увижу тебя? Укажи время и место, и я прилечу! Никакой долг не сможет задержать меня на пути к тебе.

Твой полный обожания слуга,

Ж.

Над некоторыми строками Катерина потешалась, говорила с насмешливым фырканьем:

— Глаза подобны сапфирам! Волосы чистое золото! Какая пошлость! Хорошо, что он выбрал карьеру политика, а не поэта.

Но она все равно посмеивалась и приказала мне устроить рандеву в этот же вечер, зная, что граф Джироламо пригласил сегодня несколько человек для важного разговора, который наверняка затянется за полночь.

— Ты хочешь, чтобы он пришел сюда, во дворец?! — выдохнула я. — Пока твой муж принимает гостей? В жизни не встречала большей глупости!

Она лишь усмехнулась, настолько взволнованная, что даже не обратила внимания на мою брань.

— Это возбуждает еще сильнее, правда?

— Ничего подобного, — угрюмо отозвалась я. — Бона наказала мне присматривать за тобой. Тебе нет еще и пятнадцати, и твои представления о романтических связях…

— Не твоя забота, — ледяным тоном завершила Катерина.

— Ваше сиятельство! — начала я официальным тоном. — Если ваш муж узнает, то в лучшем случае он вас побьет. Может и убить, и никто в Риме не посмеет ему помешать и не станет мстить за вашу смерть.

Она надула пухлые губы и обиженно, по-детски произнесла:

— Гонец ждет! Делай, как я велела!

Я вздохнула и написала ответ.

Любимый!

Приходи сегодня ко мне во дворец, когда церковные колокола прозвонят к вечерне. Войди через дверь для слуг в восточном крыле. Я устрою так, чтобы ворота были не заперты, и удалю оттуда стражников. Слева от входа начинается мощеная дорожка, которая ведет в глубь двора. Иди по ней, когда увидишь фонтан с нимфой под большим оливковым деревом, остановись и жди. Я тебя найду.

Мое сердце уже принадлежит тебе. Я сгораю от желания дать еще больше.

К.

Прежде чем отправить письмо, я убедила Катерину поговорить с секретарем и выяснить, чем занимается граф этим вечером. Джироламо встречался с важными персонами, предпочитающими сохранять инкогнито, однако секретарь признался, что в их числе будет Франческо Сальвиати, архиепископ Пизы. Это меня обеспокоило, поскольку я знала, что Медичи противились его назначению. Пиза считалась территорией Флоренции, и архиепископами там всегда были Медичи, пока Сикст не поставил на эту должность Сальвиати, своего дальнего родственника, что, как было известно всем, привело Лоренцо в негодование.

Но больше всего меня обеспокоил тот факт, что кардиналы Борджа и делла Ровере собирались прибыть во дворец еще днем, отобедать с Джироламо и его гостями, а затем вместе отправиться в Ватикан, к его святейшеству.

Катерина твердо вознамерилась наслаждаться обществом Жерара, и переубедить ее было невозможно. Остаток дня все мы доводили красоту графини до полного совершенства. Она приняла ванну, ей выщипали ненужные волоски, волосы вымыли и сполоснули дорогим отваром с корицей, серой и шафраном, чтобы добавить золотого сияния, зубы вычистили мрамором, растертым в мелкий порошок, а голубые глаза промыли розовой водой.

Несмотря на общую суматоху, я нашла время поразмыслить о встрече с писцом и его словах.

«Ты видела в звездном небе Повешенного, а твой брат перед смертью был совершенно счастлив. Зачем терзать подобными вопросами меня? Почему бы не обратиться к тому, кто с радостью поведает тебе обо всем?»

Он говорил об ангеле, в этом у меня не было никаких сомнений. Писец узнал в Маттео товарища-мага. Лука тоже шпионил в пользу Медичи. Чем больше я размышляла о том, какой опасности он подвергался, защищая меня, и как рискует и сейчас, полагаясь на мое молчание, тем сильнее раскаивалась в том, что подозревала его.

Однако мне не давала покоя фраза о Ромуле и Волчице. Речь явно шла о Джироламо и Сиксте. Мой Маттео погиб, пытаясь сообщить об их планах Лоренцо. Иначе с чего бы кому-то лишать его жизни?

Пока Катерина принимала ванну, утренние колокола прозвонили к службе. Когда она вышла на балкон, чтобы просушить расчесанные волосы и погрузить руки в миску с молоком, благовест уже звал людей на полуденную молитву. Через три часа ее сияющие локоны уже высохли. Когда солнце село и зазвучал призыв к вечерне, они были заплетены в толстую косу, закрученную на затылке. Длинные золотые локоны, мастерски выпущенные из прически, обрамляли лицо.

Все придворные Катерины были отпущены в церковь, я сама одевала ее в серебристо-голубые шелка. Она потребовала только простое нижнее платье, без верхнего и узкого корсажа, и никаких накладных рукавов, если не считать те, что были у белой нижней рубахи. Чем меньше преград на пути страсти, тем лучше.

Я чувствовала себя настоящей преступницей, когда мы спешно спускались по лестнице. В руке я несла масляную лампу, фитиль которой был прикручен настолько, что пламя едва освещало нам путь. Я держала светильник как можно ближе к земле, чтобы его не увидели с балкона графа Джироламо на другой стороне палаццо. Окна там все еще светились желтым, факелы горели, освещая путь к конюшням — граф и его гости пока не уехали в Ватикан.

Мысленно извиняясь перед Боной, я спешно шагала впереди Катерины в дальнюю часть сада. Когда мы проходили мимо боковых ворот для прислуги, графиня увидела привязанного неподалеку прекрасного арабского коня и что-то взволнованно зашептала. Очевидно, ее любовник был уже на месте. Мы прошли по вымощенной гладким булыжником дорожке, мимо длинной живой изгороди из самшита, розмарина, лаванды и роз, вдоль которой были расставлены статуи римских богов, каменные скамьи и деревья в кадках: лимоны, фиги и оливы.

Наконец мы оказались на площадке, где алебастровая нимфа стояла на коленях, выливая воду из кувшина в морскую раковину. Струя устремлялась в чашу фонтана с такой силой, что в воздухе висела приятная прохладная дымка, слабо поблескивающая в приглушенном свете фонаря Жерара де Монтаня, накрытого промасленной тряпкой.

В нескольких шагах от фонтана находилась длинная каменная скамья, над ней нависала огромная корявая олива, усыпанная незрелыми плодами. Француз вышел из тени под деревом, размашистым жестом сорвал с головы шляпу с перьями и опустился на одно колено.

Он склонил голову, демонстрируя туго завитые светлые локоны, и заговорил, глядя в землю, совсем тихо, с едва заметным галльским акцентом:

— Мадонна Катерина, я недостоин даже взглянуть на вас. Не могу поверить, что сумел завоевать расположение такой красавицы, юной, обворожительной и куда более знатной, чем я. Скажите только слово — и я ваш слуга, полностью в вашем распоряжении.

Катерина, довольная таким проявлением раболепия, улыбнулась, приблизилась к коленопреклоненному французу, забрала у него шляпу и небрежно отбросила в сторону. Затем она взяла его за руки и заставила подняться с земли. Плечи и грудь Жерара были довольно узкими, зато ноги, обтянутые черными рейтузами, оказались мускулистыми, хорошей формы.

— Неужели? — игриво переспросила Катерина. — В таком случае снимите тунику, Жерар. Я хочу посмотреть, как выглядит настоящий мужчина. Возьмите меня на руки.

При этих словах я покраснела и отвернулась. Сжимая лампу в руке, я отошла на полдюжины шагов, оставляя их в относительном уединении на каменной скамье. Я продолжала бы удаляться — несмотря на журчание фонтана, до меня все равно доносились звуки, каких я предпочла бы не слышать, — но тогда меня могли бы увидеть из покоев графини. Несколько минут я беспокойно металась взад-вперед, разглядывая булыжники под ногами и стараясь не слушать шуршание и звуки поцелуев.

— Какое совершенство! — бормотал у меня за спиной Жерар. — Они словно жемчужины! Дайте мне поцеловать их…

Зашуршал шелк, затем послышалось чмоканье. Я закрыла глаза, усилием воли заставляя себя думать о писце Луке и о том, как бы мне извиниться, не подвергая его еще большей опасности. Когда все мысли на эту тему иссякли, я просто старалась не обращать внимания на звуки, разносящиеся в сыром римском воздухе.

— Какой ты сильный, Жерар!..

— Катерина, как долго я этого ждал!..

— Сними, я хочу видеть…

Повисла зловещая тишина, потянулись бесконечные минуты. Я поставила лампу на землю и стояла, переминаясь с ноги на ногу.

Внезапно тишину прорезал пронзительный возглас Катерины, за ним последовали долгие низкие стоны наслаждения. Больше всего мне хотелось зажать уши ладонями.

Наверное, я так и поступила бы, если бы внезапно не услышала шорох, шуршание не шелка о плоть, а тела о листву. Затем послышались осторожные шаги, движущиеся не со стороны скамьи, а от палаццо.

Я развернулась лицом к фонтану и прошипела:

— Мадонна, прикройтесь, кто-то идет!

Я смотрела в землю, но все равно успела заметить Катерину с голой грудью, лежавшую на спине. В темноте белели ее бедра, задранные шелковые юбки свисали со скамьи. Она приоткрыла рот, запрокинув голову в блаженном забвении и крепко сжимала обнаженные плечи любовника. Голый до пояса француз лежал на ней, его черные рейтузы были приспущены, виднелись мускулистые ягодицы.

Не знаю, как Катерина, но де Монтань услышал меня, немедленно вскочил и натянул рейтузы. Я развернулась в ту сторону, откуда донесся шум, и подняла лампу. Темная мужская фигура стремительно удалялась через сад. В следующий миг она исчезла из виду, скрытая листвой.

Я сообщила Катерине, что нас обнаружили, кто-то только что побежал прямо в замок, чтобы рассказать графу Джироламо об увиденном.

— Ты поняла, кто это был?

Катерина не поднялась и не прикрылась. Голос ее звучал утомленно, на целую октаву ниже обычного.

— Нет, но это мужчина.

— Может, просто какой-то слуга хотел незаметно выскользнуть в город, — предположил Жерар.

Они с Катериной переглянулись. Мне стало совершенно ясно, что ни один из них не собирался отступать, несмотря на возможные последствия.

В итоге все мои предостережения были полностью проигнорированы. Катерина и ее любовник в один голос заявили, что если я не смогла узнать того человека, то он тоже не смог рассмотреть меня, не говоря уже о них, находившихся в тени оливы.

Я снова поставила лампу на землю и через несколько минут, когда Катерина не сумела удержаться от первого сладострастного стона, крепко зажала уши руками.

Уже глубокой ночью, когда Жерар удалился, я лежала в постели рядом со своей пресытившейся госпожой. На ум мне снова пришла темная фигура, удирающая через сад. Вопрос, как долго нам с Катериной ждать возмездия.

Оно действительно последовало, хотя и не вполне то, какого я ожидала.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Катерина спала допоздна, проснулась уставшая, но явно в приподнятом настроении. Пока прачки собирали и выносили постельное белье, чтобы проветрить, а горничная намывала мраморный пол в ее спальне, графиня завтракала на балконе под навесом, защищавшим от уже знойного римского солнца. Через несколько часов жара станет невыносимой и здесь, но пока что Катерина наслаждалась уединением… и моим обществом.

Я сидела рядом с нею за столом, глядя за дворец, за сады и конюшни, в сторону Тибра и круглой громады Сант-Анджело, возвышавшейся на западе. Моя госпожа бросала мечтательные взоры в ту сторону, где они с Жераром де Монтанем утоляли свою жажду. Она все еще не успокоилась после ночи. На ее лице играла заговорщическая улыбка, пока виночерпий наполнял кубок, а вторая горничная ставила перед нами тарелки с сыром, пронизанным голубыми жилками, хлебом и инжиром.

Когда мы остались одни, Катерина проговорила вполголоса:

— Не знаю, как тебя благодарить. Я уже почти поверила, что только мужчины способны испытывать наслаждение от физической любви, ужасно злилась и даже впадала в отчаяние. В конце концов, я же дочь своего отца. — Она придвинулась ко мне, к моему удивлению, взяла меня за руку, ее тон сделался непривычно искренним: — Дея, почему ты никогда не рассказывала мне об этом? О той невероятной способности к наслаждению, какой женщины обладают от природы?

Я растерялась, опустила взгляд в тарелку и, наверное, густо покраснела. Когда я отважилась поднять голову, Катерина криво усмехалась.

— Только не говори, что Бона сумела превратить тебя в такую скромницу, — заявила она, тут же поняла, что я все равно не могу подобрать слова, чтобы ответить, и добавила: — Неужели перед замужеством никто не рассказывал тебе, что надо делать в постели? — Ее глаза расширились от неподдельного ужаса. — Дея, ты же не хочешь сказать, что Маттео не знал, как удовлетворить женщину!

Я подняла голову, посмотрела на запад, на самый горизонт, не в силах выдерживать любопытный взгляд Катерины, и сказала чистую правду:

— Мы были девственниками. Прошу прощения, мадонна, я не хотела бы обсуждать подобные вопросы.

— Странно, все ведь хотят, — возразила она. — Физическая любовь — единственная стоящая вещь в жизни! Если нет, то зачем Господь сотворил Еву?

— Потому что Адаму было одиноко, — робко предположила я.

— Ха! — Катерина выпустила мою руку. — Тогда почему бы Всевышнему не сотворить второго мужчину, если Адам нуждался всего лишь в товарище?

Я не знала ответа на этот вопрос, поэтому огорченно уставилась на сыр с голубыми жилками и взялась за нож, чтобы отрезать кусочек.

— Бедняжка Дея, — пробормотала Катерина. — Ты ведь действительно не понимаешь, о чем я говорю. — Произнося эти слова, она придвинула ко мне свой стул, и теперь мы сидели так близко, что наши колени соприкасались.

Под столом она взялась за подол моего нового платья аметистового оттенка, принялась медленно подтягивать его кверху вместе с нижней юбкой, а потом ее теплая ладонь легла мне на ногу над коленом.

— Весь секрет заключен здесь, — выдохнула Катерина, приподнимаясь на стуле.

Широко раскрытые глаза графини блестели. Она так и впивалась в меня взглядом, пока ее рука пробиралась выше по бедру.

Ее ладонь скользнула еще выше, и в следующий миг пальцы Катерины зарылись в волосы внизу живота, отыскивая самое сокровенное отверстие.

— Мадонна, — ахнула я, вскакивая на ноги.

— Ты же красивая женщина, Дея, даже слишком, чтобы бояться самого главного в жизни. — Катерина засмеялась. — Почему бы тебе не завести любовника?

Не успела я ответить, как дверь спальни графини с грохотом распахнулась.

Прачки и горничные тихонько вскрикнули от испуга, а мужской голос спросил:

— Где она? Куда делась эта лживая сучка?

Мы с Катериной испуганно переглянулись. Моя госпожа расправила юбки, собралась с духом, приняла в высшей степени достойный вид, поднялась и подошла к балконной двери, ведущей в спальню.

Но выйти она не успела. Граф Джироламо стоял в дверях, едва не касаясь притолоки огромной головой. Он скалился, сжимая в кулаки громадные руки.

— Потаскуха! — прорычал он.

Катерина ответила на его приветствие реверансом и бесстрашно приблизилась к мужу — впечатляющий поступок, особенно если учесть, что Джироламо был в два раза больше ее. Она держалась уверенно, вскинув голову с королевским достоинством.

— Мой господин! — начала Катерина, надув губы ровно настолько, чтобы изобразить праведный гнев. — Отчего ты столь невежливо обращаешься ко мне? В чем причина подобной…

Джироламо шагнул вперед и со всей силы ударил ее тыльной стороной ладони. Катерина отшатнулась назад, запуталась в юбках и упала. Я кинулась к ней на помощь.

— Блудница! — прокричал граф, брызгая слюной на супругу. — Я женился на девственнице из приличной семьи. Она должна была рожать мне детей, а оказалась распутницей!

Катерина с моей помощью поднялась на ноги. Джироламо надвигался на нее, вынуждая отступать, пока она не уперлась в каменное ограждение балкона, доходящее ей до пояса. Из нижней губы текла кровь, скула покраснела и начала распухать.

Джироламо придвинулся вплотную и наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне. В какой-то миг мне показалось, что он снова ударит ее, однако ответ Катерины заставил его замереть.

Она спокойно утерла рукавом окровавленный рот и спросила ровным, уверенным голосом:

— В каком преступлении обвиняет меня супруг?

— Так ты все отрицаешь? — пророкотал Джироламо.

Катерина ответила с не меньшим нажимом:

— Что именно?

Джироламо схватил ее за плечи и принялся трясти. Ей пришлось прижаться к мужу, иначе она оказалась бы за ограждением и упала в сад, находящийся тремя этажами ниже.

— Ты заигрывала! — прокричал он. — На празднике у Борджа, с одним из французов. У меня есть свидетель! Ты целовалась с французом!

Несмотря на ужас, я едва не засмеялась. Джироламо понятия не имел, как далеко зашла неверность его жены. Тот, кто видел нас в саду вчера ночью, ничего ему не рассказал.

Как только Джироламо прекратил ее трясти, Катерина ответила:

— Кто меня обвиняет? Покажите мне его, и я выведу на чистую воду этого мерзкого, низкого лжеца!

Ее уверенность была настолько непритворной, что Джироламо разжал руки и заявил, все еще полыхая гневом:

— Это весьма достойный человек. Я ему доверяю.

— Даже больше, чем своей жене? — Катерина сверкнула на него глазами. — А вдруг у этого весьма достойного господина имеются тайные мотивы и он хочет внести раздор в нашу семью? Ты уверен, что эта персона не стремится причинить тебе зло?

При этих словах на лице Джироламо отразилась тень сомнения, он отступил назад.

Катерина бесстрашно шагнула вперед, преодолела разделяющее их расстояние и твердым тоном продолжила:

— Это коварный город, и у тебя имеются все основания не доверять тем, кто вхож к нам в дом. Я же клянусь, мой господин, что моя единственная цель в жизни — помогать тебе и дому Риарио достичь вершины славы и могущества. Моя судьба связана с твоей. — Она напустила на себя смущенный и неуверенный вид, вдруг зарделась так густо, словно была скромнейшей из девиц. — Это правда, француз пытался вести себя непозволительно вольно, хотел меня поцеловать. Мне было стыдно упоминать об этом, и, чтобы не причинять тебе беспокойства, я разрешила проблему сама. Теперь я вижу, что была не права, поэтому принимаю урок. Не знаю, что видел тот свидетель, но могу сказать: когда намерения француза стали очевидны, я дала ему пощечину и велела больше не помышлять о подобных вольностях. Обещаю, что впредь не совершу похожей ошибки, не окажусь в ситуации, когда мужчина может воспользоваться моей легкомысленностью.

Гнев графа утих, но он по-прежнему был мрачен и недоверчив. Джироламо обернулся ко мне, вгляделся в мое лицо и спросил:

— Она говорит правду?

Я поблагодарила небеса за то, что мое положение не позволяло смотреть ему в глаза, и ответила:

— Да, ваша светлость.

Граф прищурился, посмотрел на меня и велел:

— Смотри, впредь не спускай с нее глаз!

С этими словами он развернулся на каблуках и вышел.

Я сейчас же поглядела на свою норовистую госпожу. Катерина торжествовала победу и в то же время бурлила от гнева. Из ее губы до сих пор текла кровь, и она зажимала рану краем рукава.

Я протянула руку, чтобы осмотреть повреждения, но она замахала на меня и проговорила:

— Пусть уходят.

Я шикнула на прачек и горничных, застывших с разинутыми ртами, и выставила их за дверь, после чего Катерина вошла в спальню. Она села перед камином, а я принесла таз с водой, намочила полотенце и прижала к покрасневшей верхней губе. Ноги у меня подкашивались от радости. Если бы Джироламо узнал о похождениях жены, он вышвырнул бы ее с балкона, вышиб бы ей мозги о булыжники в саду.

— Слава богу, — приговаривала я вполголоса, промокая рану Катерины дрожащей рукой. — Слава богу!..

Катерина шумно вздохнула и распорядилась:

— Принеси мне зеркало.

Я поспешила к туалетному столику, где лежало ручное зеркало, и принесла его Катерине. Она взглянула на свое отражение и сморщилась.

— Мерзкая скотина! Только посмотри на мой рот! Да и щека опухла… — Графиня отложила зеркало и мрачно поглядела на меня. — Сколько держатся синяки?

— Не меньше недели.

— Я не могу ждать так долго! Я должна снова увидеться с ним, если не сегодня, то уж завтра точно!

Я ахнула, не веря своим ушам, когда поняла, что она говорит о Жераре де Монтане.

— Мадонна, ты сошла с ума!

— Может быть, — усмехнулась она, — но если бы ты испытала то же, что я вчера ночью, то поняла бы, почему мне хочется снова увидеться с Жераром. Однако отныне надо проявлять особую осторожность. — Катерина подняла зеркало, взглянула на свое отражение и нахмурилась. — А пока что принеси мне какую-нибудь мазь и холодной воды. Надо как-то убрать опухоль!

По настоянию Катерины я написала месье Жерару еще одно письмо.

Мой дорогой!

Муж подозревает меня, за нами шпионили в палаццо Борджа, и до графа дошла весть о наших объятиях. Кроме того, я опасаюсь, что человек, возможно, видевший нас в саду ночью, не станет молчать. Мой муж не отличается сдержанностью нрава, он уже выместил на мне свою злость. Страшно подумать, что предпринял бы этот человек, зная правду.

Но я все равно не могу дождаться, когда снова увижу тебя. Ты возносишь меня на такие вершины наслаждения, о каких я и не подозревала. Скажи, где и когда мы встретимся, в каком надежном, укромном месте. Отвечай поскорее, любовь моя, каждый миг в разлуке с тобой кажется мне пыткой.

Твоя тайная возлюбленная.

На этот раз я подкупила одного из художников-французов, работавших над фресками в часовне. Он не был вассалом Джироламо, и никто не заподозрил бы ничего странного в его визите во французское посольство. Месье Жерар пришел в такой восторг от письма, что заставил художника ждать, пока он зашифрует ответ.

Беллиссима! Прекраснейшая, мое сердце разрывается при мысли, что я не увижу тебя ни сегодня, ни завтра. Однако рано утром в пятницу твой муж отправляется по делам в Фаэнцу и Форли. Разве он не сказал тебе? Поездка займет у него не меньше двадцати дней.

Дальше следовали указания, как добраться до дворца некоего господина, готового с радостью предоставить свой дом в распоряжение любовников, поскольку сам он искушен в подобных делах и умеет хранить тайны.

Встретимся в пятницу днем, после того как ты убедишься в отъезде мужа. Не будем терять время даром!

На протяжении трех следующих недель мы с Катериной ровно в полдень отправлялись в город в экипаже, которым управлял любимый возница графини — застенчивый, деликатный юноша, краснеющий каждый раз при виде своей госпожи. Он так обожал ее, что не принимал денег за то, чтобы сохранить тайну, и уверял, что служить ей — честь для него.

Каждый раз мне нестерпимо хотелось остаться дома. Я совершенно не одобряла скандального поведения Катерины, однако если бы не выезжала с ней в качестве дуэньи, то по дворцу сейчас же поползли бы сплетни.

— Кроме того, без тебя я не чувствую себя в безопасности, — говорила графиня.

Мы выбирались в город в простом экипаже без гербов якобы за покупками для дома и самой Катерины. Мы ездили к кузнецам, ювелирам, торговцам шелками, художникам и каждый раз покупали что-нибудь в доказательство того, что графиня действительно была в тех местах, о которых говорила.

Однако каждый раз, перед тем как колокола начинали отбивать полдень, мы с Катериной садились в экипаж, опускали шторы из черной вуали, и наш возница гнал лошадей на северо-восточную окраину города. Мы приезжали в район площади Испании, на узкую улицу, которая заканчивалась тупиком. Здесь стояло несколько небольших дворцов, обнесенных для безопасности стенами.

Дом явно принадлежал настоящему богачу, потому что ворота всегда открывались без задержки, а подъездная дорожка была вымощена новыми плитками. Строение, прежде занимавшее это место, разобрали и заменили стандартным трехэтажным дворцом классического римского стиля, квадратным, из шлифованного камня. Меблирован он был скудно, зато полы здесь покрывал чудесный мрамор, а на стенах висели такие прекрасные гобелены, что захватывало дух.

Нас встречала изнуренная женщина средних лет. На ее лице была написана неизбывная скука, которая не исчезла даже в тот миг, когда она впервые увидела Катерину, одетую в сверкающее бело-золотое платье.

— Добрый день, ваша светлость, — сказала женщина с легким иностранным акцентом и опустилась перед Катериной в реверансе.

Затем она проводила нас вверх по лестнице в спальню, обставленную заметно пышнее прочих комнат в доме.

Рядом с кроватью в ожидании любимой стоял Жерар де Монтань, одетый только в короткую белую рубаху и синие рейтузы.

— Боже мой! — воскликнул он при виде Катерины. — Я и забыл, как ты прекрасна! Но что это? — Он кинулся к графине, взял ее руки в свои, посмотрел на припухшую губу и синяк на щеке. — Дорогая! Радость моя, что за мерзавец осмелился осквернить этот чудный лик? Я убью его! — Последняя фраза была произнесена с неубедительной бравадой.

Катерина отмахнулась от его слов и самодовольно усмехнулась.

— Невысокая цена за несказанное наслаждение.

Дальнейший разговор состоял из сплошных банальностей. Я внимательно рассматривала мавританский узор на ковре, пока любовники не начали тискать друг друга. Тогда я попросила разрешения уйти и удивилась, увидев, что пожилая служанка ждет меня под дверью.

— Идемте, — дружелюбно предложила она. — Вас ждет прохладное вино и закуски.

Она провела меня через коридор до гостиной, открытые окна которой выходили в прекрасный сад, указала на кресло и предложила:

— Присаживайтесь. Не беспокойтесь, вы услышите, когда госпожа позовет вас.

Я опустилась в красное атласное кресло у стола, на котором стоял кувшин с вином, разбавленным водой, пустой бокал и поднос с печеньем и инжиром. Как только я села, в комнату вошел мальчик с веером из больших перьев и принялся сосредоточенно обмахивать меня. Мне было неловко. Ведь это неправильно — получать удовольствие, участвуя в подобном обмане. Но день стоял жаркий, а от веера исходила такая приятная прохлада, что я не стала прогонять мальчика. Однако чем чаще совершаешь преступление, тем меньше терзают угрызения совести. На пятый день мне уже не просто нравилось в маленьком дворце рядом с площадью Испании. Я с наслаждением пила великолепное вино и угощалась печеньем, которое приносила мне привратница донья Мария.

Ненасытность Катерины приводила меня в смятение. Она просто зверела по воскресеньям, в единственный день, когда не навещала маленький дворец, и делалась милой, совсем покладистой во все остальные дни. Ее встречи с Жераром на протяжении того месяца, пока Джироламо отсутствовал, становились все продолжительнее.

На седьмом свидании Катерина задержалась в спальне. Они с Жераром провели там лишний час. Я была в гостиной, читала одну из книг, обнаруженных мною на полках, и думала о Луке, который отправился вместе с графом в Фаэнцу, когда услышала, как донья Мария приветствует кого-то внизу, у входной двери.

Ей ответил мужчина, они немного поговорили о чем-то. Я слышала только голоса, но не разбирала слов. Появление незнакомца встревожило меня, в особенности когда я услышала на лестнице тяжелые шаги. Открытая дверь гостиной находилась рядом с лестничной площадкой, я жестом велела мальчишке с опахалом остановиться и отойти в угол, а сама затаилась за приоткрытой дверью.

Глядя в щель, я увидела, как Родриго Борджа в алом одеянии и кардинальской шапочке поднимается по лестнице и сворачивает в коридор. Он остановился всего в паре шагов от меня, прямо напротив моего укрытия, подошел к закрытой двери, за которой находились Катерина с Жераром, и прижался к ней ухом, прислушиваясь к приглушенным стонам любовников.

Я испугалась, что Борджа сейчас распахнет дверь спальни, но он только усмехнулся, одобрительно покивал и пошел дальше. Я услышала, как в самом конце коридора открылась и снова захлопнулась дверь, осторожно выглянула и поняла, что путь свободен.

Я спешно кинулась к двери спальни и негромко постучала. Ответа не последовало, поэтому я приоткрыла дверь и быстро проскользнула внутрь. Я старательно отворачивалась, но все равно успела увидеть обнаженную Катерину, которая стояла на четвереньках на краю кровати. Жерар, тоже голый, пристроился позади, раздвигал руками ее бедра и готовился войти в нее.

— Прошу прощения, мадонна, извините, месье, — зашептала я. — Пришел Родриго Борджа. Он сейчас в комнате в дальнем конце коридора. Надо уходить, пока кардинал не увидел нас.

— Господи! — воскликнул Жерар, отодвинулся от Катерины, прикрылся рубашкой, затем опомнился и понизил голос до шепота. — Я должен был смотреть на часы. — Он развернулся ко мне голой спиной и принялся скакать на одной ноге, натягивая плотные рейтузы.

Графиня недовольно прошептала:

— Что здесь делает Борджа?

— Это его дом. Один близкий друг кардинала позволил мне приходить сюда днем, когда никого нет. У него много приятелей, которые появляются здесь, когда им требуется надежное прибежище. — Объясняя все это, Жерар успел привычно быстро натянуть на себя рубаху, тунику и башмаки. — Разумеется, я никому не открыл имени дамы, которую привожу сюда. — Француз поспешно подошел к Катерине и поцеловал ей руки. — Прости меня, дорогая, но я должен идти. Будет лучше, если нас не увидят вместе. Вам тоже следует уйти без промедления и как можно тише.

Катерина раскрыла рот, чтобы ответить, но Жерар уже выпустил ее руку, выскочил за дверь и сбежал по ступенькам.

Я собрала одежду Катерины и кое-как затянула на ней платье.

В коридоре никого не было. Я поманила ее рукой и повела за собой на площадку. Но не успела графиня выйти за дверь, как у нее с ноги соскользнула туфля. Она схватилась за косяк, чтобы надеть ее.

Я была уже у лестницы, когда моя госпожа вышла в коридор. В тот же миг дверь через несколько комнат от спальни открылась, и вышел кардинал Борджа в длинной нижней рубахе и рейтузах с разноцветными штанинами: бордовой и желтой.

— Что это за прекрасная дама? — окликнул он ее. — Я здесь хозяин, поэтому просто обязан приветствовать вас!

Катерина застыла. Секунду мы смотрели друг на друга, не зная, бежать или остаться на месте. Тревога на лице графини сменилась величавым достоинством.

Она обернулась к Борджа, небрежно поклонилась ему и проговорила сладким голоском:

— Ваше преосвященство!..

— Боже, ваше сиятельство! — Борджа изумленно улыбнулся, но уже следующий миг на его лице появился волчий оскал. — Какой сюрприз встретить вас здесь!

— И вас, — ответила Катерина. — Однако я спешу, мне надо идти.

Она сделала шаг по направлению к лестнице, но Родриго схватил ее за руку и заявил, все еще скалясь:

— Ах, моя драгоценная мадонна Катерина! Не уходите так быстро. Вашего мужа нет дома. Кто заметит, что вы поздно вернулись?

— У меня имеются определенные обязанности. Отпустите меня. — Катерина не потеряла хладнокровия.

Борджа усилил хватку и вполголоса произнес:

— Женщина особенно прекрасна, когда удовлетворена. А вы, Катерина, прелестнее всех. Я нисколько не оскорбился, получив предыдущий отказ, и не стал принуждать вас, рассудив, что вы еще так юны. Тогда я подумал, что вы слишком застенчивы и неопытны, но теперь вижу, что причина не в этом. Я открою вам целый мир, моя дорогая, если только вы окажете мне маленькую милость… — Он погладил ее по щеке, она резко отпрянула, Борджа негромко рассмеялся и спросил: — Полагаю, я прав, считая, что вы очень похожи на меня? Практический склад ума, твердая убежденность в том, что жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в удовольствиях? Они ждут вас, мадонна. Идемте в мою комнату. — Он махнул в сторону открытой двери в конце коридора. — Вы увидите, что может дать вам более опытный мужчина. Ваш француз еще зеленый юнец, он так спешит удовлетворить собственные желания, что понятия не имеет, как довести женщину до экстаза и удерживать в этом состоянии часами. Кроме того, скоро придет кое-кто еще. Этот человек оценит ваше общество. Обещаю, вы никогда не забудете сегодняшний день.

Катерина вскинула свободную руку и наотмашь ударила Борджа по лицу.

Зловещий огонек загорелся у него в глазах, но тут же погас.

— Вам идет дерзость, — одобрительно проговорил он. — Если бы не это, вы были бы просто очередной хорошенькой пустышкой, но я принадлежу к тем редким мужчинам, которые ценят в женщине силу.

Чтобы доказать это, он припал к ней в страстном поцелуе, собираясь произвести впечатление своим умением. Катерина колотила его в грудь кулаками, пинала по ногам, но Родриго был сильнее. Он вполне насытился, отодвинулся, с изумлением наблюдая за ее реакцией и удерживая на расстоянии вытянутой руки от себя.

Лицо Катерины было искажено яростью, она плюнула кардиналу прямо в глаза.

Борджа утерся рукавом, а графиня проговорила дрожащим от гнева голосом:

— Вы старый и мерзкий тип! От вас разит чесноком. Пустите меня!

— Пусть я немолод, Катерина, зато гораздо богаче вашего Джироламо и в два раза могущественнее. — Улыбка Борджа угасла, теперь он держал Катерину за обе руки. — Он слишком глуп и горяч, чтобы прожить долго. Я могу дать вам гораздо больше, чем этот муж за целую жизнь.

— Я никогда не полюблю вас, — фыркнула Катерина.

— А вот это, моя дорогая, не имеет никакого отношения к делу. — В голосе Борджа зазвучали угрожающие нотки. — Мне кажется, вам стоит задуматься над тем, что я запросто могу рассказать о ваших похождениях мужу. — Он выразительно взглянул на ее припухшую губу. — Я давно знаю Джироламо. Полагаю, вы тоже успели заметить, что его несдержанный нрав часто приводит к жестокости. Боюсь и представить, что он натворит, узнав о неверности молодой жены.

Клокоча от гнева, Катерина вырвалась из его хватки — на этот раз Борджа отпустил ее.

— А я расскажу мужу, что вы подстроили это свидание, неоднократно пытаясь соблазнить меня!

Он ехидно засмеялся и заявил:

— Джироламо сначала бьет и только потом задает вопросы. Сомневаюсь, что ваш хорошенький ротик будет способен выговаривать слова после первого же удара. Вряд ли вы проживете достаточно долго, чтобы рассказать ему обо мне. Да и ваш француз не уцелеет после подобного разоблачения.

— Вы совершенно правы, — с жаром произнесла Катерина. — Если так, то я первая приду к мужу и, заливаясь слезами, признаюсь, что вы мой любовник. Сначала вы силой взяли меня в саду наслаждений, напоив одурманивающим вином. Не сомневаюсь, что Джироламо наслышан об этом месте. Я приду к нему, умоляя о прощении и защите, скажу, что никак этого не хотела и сгораю от стыда. Вы, человек, которому ничего не стоит развратить красивую молодую женщину, можете наговорить на меня что угодно. Вероятно, мне придется вытерпеть побои, но я не лишусь ни собственности, ни положения, а вот вы запросто можете их потерять. Возможно, еще до возвращения мужа я отправлюсь на исповедь к Папе Сиксту, который обожает меня и тает при виде женских слез. Всего хорошего, ваше преосвященство. — Катерина подобрала юбки, повернулась к Борджа спиной и кивнула мне, направляясь к лестнице.

Разворачиваясь, я успела заметить, каким взглядом провожал Катерину кардинал. Весь его гнев испарился, он смотрел на нее зачарованно, едва ли не влюбленно.

Когда мы поспешно спускались, он окликнул нас сверху, и его тон показался мне неуместно легкомысленным:

— Вы всегда можете передумать. Насколько я знаю, ваш муж задержится в Фаэнце еще на несколько недель.

Когда мы спустились на первый этаж, донья Мария уже успела открыть дверь. Я шагнула через порог и едва не столкнулась с хорошенькой зеленоглазой брюнеткой, женой французского посла, которая входила в этот момент. Она посторонилась, пропуская нас, и коротко хохотнула от неожиданности при виде слегка растрепанной Катерины.

— Ваша светлость! — произнесла дама, заговорщически, как-то зловеще улыбаясь.

— Госпожа герцогиня, — пробормотала я вполголоса.

Катерина прошла мимо нее, не сказав ни слова. Мы поспешили сесть в экипаж.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Катерина и не подумала отказываться от свиданий с французом. Еще четыре раза она ездила в секретное палаццо Борджа — всегда ровно в полдень, когда испанский кардинал по установившейся традиции отчитывался перед Папой Сикстом о церковных делах во время их совместного обеда. Ни разу больше Катерина не совершила прежней ошибки, не задержалась в палаццо дольше чем на час. В остальных случаях они с Жераром отправлялись куда-нибудь в пустые луга или леса за городом. Я оставляла ее с любовником в экипаже и в обществе краснеющего возницы уходила куда-нибудь подальше, чтобы не слышать сладострастных стонов парочки и не видеть, как раскачивается экипаж.

Катерина рассказала своему любовнику о возмутительных притязаниях со стороны Борджа, но Жерар только вяло изобразил негодование. Он уговаривал ее не злить кардинала без крайней необходимости, потому что с ним лучше не враждовать. Трусость француза вызвала у Катерины отвращение, но ее мнение о его характере никак не сказалось на желании заниматься с ним физической любовью.

Я постоянно ругала Катерину — она рисковала не только своей репутацией, но и жизнью. Я даже набралась смелости и сказала, что больше не стану сопровождать ее на свидания с Жераром после возвращения Джироламо.

Она дала мне пощечину, но я стояла на своем. Это произошло, когда Катерина получила письмо, адресованное ей и запечатанное печатью Борджа.

Она прочитала его вслух, не скрывая торжества, с сарказмом в голосе:

Ваше сиятельство!

Я убедился в Вашей храбрости, разуме и решимости. Я ценю подобные качества не меньше телесной красоты, коей Вы наделены в полной мере.

Прошу простить меня, я напрасно был с Вами так груб. Вы заслуживаете всяческого уважения. Я признаю, что, несмотря на молодость, Вы стали бы правителем не менее великим и славным, чем Ваш отец, герцог Миланский, если бы родились мужчиной.

Увы, природа сотворила Вас женщиной. Это трагедия для вас, зато истинное блаженство для мужчин вроде меня, уверенных, что женщины с сильным характером и мозгами должны высоко цениться и применять свои таланты. Какая досада, что я обвенчан с нашей матерью-церковью, а Вы отданы другому. Если бы мы объединили силы, то вся Италия стала бы нашей.

Подумайте об этом и дайте отставку Вашему смазливому французу — он безмозглый мальчишка, который не стоит ни гроша. Я же, со своей стороны, обладаю невообразимыми богатствами и властью.

Остаюсь Ваш на все готовый слуга

Родриго Лансоль Борджа.

Дочитав до конца, Катерина смеялась так, что лицо у нее налилось кровью. Я же, напротив, серьезно задумалась над письмом кардинала.

— Невероятно, — произнесла я в итоге. — Он решился отправить незашифрованное письмо, подписанное собственной рукой. Ты же запросто сможешь его выдать!

— Только в том случае, если захочу погубить себя. — Катерина возмущенно фыркнула. — Посмотри, что он пишет: «Дайте отставку Вашему смазливому французу». Вряд ли это письмо можно показать Джироламо.

Я кивнула и продолжила:

— Однако он извиняется. Я видела, каким взглядом он тебя провожал. Мадонна, он в тебя влюблен.

— Тем хуже для него. — Катерина скривилась от искреннего омерзения. — Да я скорее уйду в монастырь, чем стану заниматься с ним любовью. Он старый и сальный.

— Всего на десять лет старше Джироламо, — возразила я. — Да, я согласна, сама мысль об этом вселяет омерзение, но все-таки… не стоит его оскорблять, мадонна. Он слишком умен и знает чересчур много.

Испанский кардинал действительно был умен. На следующий же день явился гонец в ливрее цветов Борджа. Он опустился на колени перед ее светлостью и протянул большую прямоугольную коробку, в которой лежало шесть нитей безупречного жемчуга.

Умоляю принять этот дар в знак нашей дружбы, хотя они недостоин Вашей безупречной кожи. Прошу простить мою дерзость и не держать на меня зла.

При виде драгоценностей Катерина на миг растянула рот в самодовольной улыбке, а затем сказала гонцу:

— Поблагодари его преосвященство за подарок. Но я вынуждена отослать его обратно. Передай, что мой муж подарил мне на свадьбу целую гору жемчуга. Больше мне не нужно.

На следующий день с этим же гонцом прибыл второй подарок: пара массивных подсвечников из чистого золота, к которым прилагалась записка от Борджа — он сравнивал их блеск с сиянием золотых волос Катерины. Графиня отказалась и от этого подношения.

На третий день Борджа прислал большое зеркало в узорчатой серебряной раме.

Тут уж Катерина села и продиктовала мне письмо.

Вы были правы, говоря, что я храбра, как мужчина. Поэтому не тратьте даром время — мне плевать на подарки и лесть. Больше всего на свете я хотела бы быть воином. Как и мой отец, я прекрасно разбираюсь в военной стратегии и без страха принимаю решения. По правде говоря, из меня вышел бы куда лучший капитан папской армии, чем из моего мужа. Политика, власть, война — вот что вызывает мой интерес, а вовсе не наряды и драгоценности.

— Вот, — торжествующе сказала она, когда павший духом гонец отправился восвояси, унося очередной подарок своего господина, охваченного страстью. — Это заставит его на время замолкнуть.

На четвертый день — как и на пятый, шестой и седьмой — никаких гонцов от Борджа не было. Я решила, что он наконец-то отчаялся или же задумывает месть.

Но на восьмой день, когда мы графиней только что вернулись домой с очередного полуденного свидания с Жераром, нас уже дожидался человек в ливрее дома Борджа. Когда Катерина с царственным видом вошла в свою приемную, гонец опустился на одно колено, склонил голову и протянул руки словно в мольбе.

На его раскрытых ладонях лежал небольшой меч без ножен.

— Ваше сиятельство, — робко произнес гонец, не смея поднять головы. — Его преосвященство просил передать, что оружие сделано из толедской стали. Рукоять из чистого золота. Он сказал: «Не знающей страха жене капитана папской армии. Пусть она поразит всех своих врагов».

Оружие, отполированное до ослепительного блеска, изумительно сияло. Лезвие было узкое, но смертоносное, золотая рукоять имела форму креста, а противовес представлял собой полый шар из золотой филиграни.

Катерина с трепетом приняла оружие из рук гонца и запросто вскинула его. Этот меч был короче мужских, как будто выкован специально для Катерины. Она сделала выпад, разрубив воздух, затем улыбнулась и нацелила оружие на меня.

Не сводя с меня глаз, графиня спросила гонца:

— Ножны для него есть?

— Да, ваша светлость. — Не поднимаясь с колена, гонец указал на чудесно сработанные кожаные ножны, лежащие на полу перед ним. Широкая перевязь подходила по обхвату для женской талии.

— Великолепно, — сказала Катерина, медленно поворачивая клинок из стороны в сторону и глядя, как свет играет на стали. — Передай своему хозяину, что я принимаю этот дар в знак нашей дружбы, и поблагодари его от меня.

Слуга опустил голову, поднялся и попятился к двери.

Когда он ушел, я неодобрительно нахмурилась и заявила:

— Уж не думаешь ли ты, мадонна, что у него на уме одна только дружба? Я ему не верю.

Катерина сделала выпад, элегантно поражая воображаемого противника, потом ударила его слева и сказала:

— Я тоже. Неужели ты думаешь, что я не смогу защититься от него? Ты меня недооцениваешь, Дея!

Она развернулась на каблуках так, что взметнулись юбки, и нанесла яростный удар справа.

— Надеюсь, что это так, — отозвалась я, но на самом деле сознавала, что какой бы умной ни была моя госпожа, ей не сравниться с Родриго Борджа.

Тем не менее Катерина призвала к себе одного из учителей фехтования Джироламо, чтобы отточить навыки владения мечом, и усердно упражнялась каждый день.

В конце концов граф Джироламо вернулся домой и две ночи подряд посещал жену, которая вовсе не была от этого в восторге.

Третий день по его возвращении оказался праздничным. У Папы был день рождения. Традиция требовала, чтобы его святейшество вышел к собору Святого Петра и обратился с речью к народу, собравшемуся на площади. Однако здоровье Сикста позволило ему только немного помахать ликующей толпе, после чего его унесли на носилках обратно во дворец. Катерина, Джироламо и делла Ровере поднялись на возвышение, и кардинал попытался сказать речь вместо Папы, когда того унесли. К несчастью, народ не желал слушать никого, кроме понтифика, и слова делла Ровере потонули в шуме разбредающейся толпы.

Я стояла прямо перед возвышением, из вежливости вытянувшись в струнку, и выслушивала цветистые похвалы кардинала своему родственнику, когда краем глаза уловила какое-то движение. Я чуть повернула голову и увидела черноволосого писца Луку, на лице которого застыло сосредоточенное внимание.

Я едва не отвернулась. Мне до сих пор было стыдно перед сером Лукой. Я считала, что он все еще сердится на меня, но случайно встретилась с ним взглядом, и писец лучезарно мне улыбнулся, прежде чем снова сосредоточиться на несчастном ораторе.

Я тоже улыбнулась в ответ, чувствуя, как камень упал с души.

В тот день Джироламо и графиня давали пир для кардиналов и прочих почетных гостей в своем дворце, поскольку Папа плохо себя чувствовал и не пожелал устраивать приема в Ватикане. Это был самый роскошный праздник, который когда-либо видел дворец Риарио. За двумя длинными столами сидела добрая сотня гостей. Среди прочих присутствовали кардиналы Борджа и Джулиано делла Ровере, который пришел, несмотря на свое презрение к кузену Джироламо, ради Катерины. Я стояла за спиной госпожи, присматривала за ее виночерпием и следила, чтобы делла Ровере было оказано особенное внимание, подобающее почетному гостю.

Несмотря на усиливающуюся жару, пиршество затянулось на несколько часов. Все уже потели, просто изнемогали от усталости, в том числе и Катерина. Перед тем как слуги внесли последнее блюдо, она внезапно побледнела, хотя мальчик-прислужник усердно обмахивал ее веером. Когда я подошла к ней, она уже вскочила из-за стола и, не говоря ни слова, выбежала из переполненного зала.

Графиня успела пробежать через весь коридор до лестницы, ведущей в ее покои — я неслась за ней по пятам, — когда на нее накатил приступ тошноты. Хватаясь одной рукой за живот, а другой держась за стену, она перегнулась пополам, исторгая из себя праздничные угощения, которые замарали белый мраморный пол.

Я поддержала ее под локоть и помогла сесть на ступеньку. Катерина вцепилась в холодные балясины каменной балюстрады, прижалась к ним лбом и закрыла глаза.

— Мадонна, как ты себя чувствуешь?

Я потрогала ее влажный лоб. Он был горячим от летнего зноя, но не от лихорадки.

Катерина застонала, не открывая глаз, и пробормотала:

— Не заставляй меня говорить. Дай просто посидеть…

Но даже этого усилия оказалось достаточно для того, чтобы на нее снова напала тошнота. На этот раз графиню вырвало в основном пенистой желчью, и она снова прислонилась головой к камню. Мы посидели на лестнице, пока она не собралась с силами, чтобы подняться к себе. Я отправила одну горничную в пиршественный зал, чтобы извиниться перед гостями, а вторую послала за кувшином холодной воды и полотенцем. Я смочила его и положила на лоб моей госпожи.

Прошел час, Катерина все еще ощущала слабость, но ей стало гораздо лучше, поэтому она настояла, чтобы я вернулась к гостям и проследила, чтобы кардиналу делла Ровере оказывались всяческие знаки внимания. Я так и сделала, но оказалось, что кардинал и почти все прочие гости ушли сразу после последней перемены. Осталось всего несколько человек, занятых разговором с обмякшим и объевшимся Джироламо. Как это обычно бывало летом, в беднейших кварталах города разыгралась чума и смертельная лихорадка. Поэтому обитатели Рима сейчас же впадали в панику, услышав о чьей-нибудь внезапной болезни.

Я опустилась в реверансе перед графом Джироламо и сообщила, что его жена уже поправляется, она всего лишь ослабела от жары, поскольку была в слишком тяжелом платье. Он выслушал мои слова с рассеянным облегчением.

Я вернулась к Катерине, которая все еще была в постели. Моя госпожа сказала, что хочет есть. Я оставалась рядом с ней, пока она ела простую похлебку с хлебом. Вскоре после еды графиня крепко заснула. Я не хотела покидать ее, но служанка, добрая старая нянька, пообещала присмотреть за Катериной и отпустила меня в пиршественный зал, где уже собралась остальная челядь. Теперь, когда гости разошлись, это помещение было предоставлено в распоряжение домашней прислуги, чтобы мы тоже могли попировать остатками роскошных блюд.

Когда я вернулась, зал уже был полон народу, образовалась длинная очередь из вежливых, но сгорающих от нетерпения слуг и придворных низшего ранга, жаждущих получить свою долю яств, которыми наделяли всех повара. Мне пришлось ждать. Некоторые уже успели сесть за расчищенные столы и теперь вкушали свою долю, иные даже покончили с едой и теперь танцевали под музыку лютней и флейт.

Я хотела взять тарелку, бокал и вернуться в покои Катерины, чтобы поужинать в одиночестве, но, пока стояла в очереди, глядя на танцующих, кто-то подошел и заслонил мне весь вид.

Это был Лука. В руках он держал кухонный поднос с двумя наполненными едой тарелками, парой кубков, кувшином вина и полотенцами для рук. На писце была черная туника, отделанная серебряной парчой, с шелковыми рукавами оттенка лаванды. На кончике крупного носа темнело чернильное пятно, хотя сам он об этом явно не подозревал. От летней влажной жары несколько завитых иссиня-черных локонов распрямились, а перо, торчавшее из-за уха, взъерошилось. В аккуратно подстриженной бороде белело что-то похожее на хлебные крошки.

Я смотрела на писца с испугом. Его темно-серые глаза были совсем близко, но в них не отражалось ни теплоты, ни узнавания, один лишь вежливый интерес дружески расположенного незнакомца.

— Мадонна, — произнес он громко, чтобы перекричать музыку, болтовню и звон посуды. — У меня с собой еды на двоих, на тот случай, если я встречу друга, которого захочу угостить. Вы не окажете мне честь?

— Конечно, сударь. — Столь быстрое согласие ошеломило меня саму. — Куда пойдем?

Он отвел меня на край пиршественного стола, подальше от музыкантов и танцующих, мы сели в сторонке от других едоков, занятых разговорами.

— Я очень рада, что вы больше не сердитесь на меня, — сказала я вполголоса, когда он поставил передо мной тарелку и бокал. — Я хочу извиниться за свое легкомыслие и глупость.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мадонна. — Взгляд его серых глаз, по-прежнему дружелюбный, был непроницаем, словно камень. — Насколько мне известно, мы не встречались до сегодняшнего дня.

Я в смущении открыла рот и снова закрыла, но тут наконец в уголках его губ заиграла улыбка, а глаза весело заблестели. Я поняла, что нет нужды вспоминать о тайном кабинете и изобличающих документах, связывающих нас, никто ничего не заподозрит, если мы случайно познакомимся под крышей графа Джироламо и станем друзьями.

— Конечно, — сказала я и поклонилась, не вставая с места. — Я Дея, старшая камеристка ее светлости.

Он составил с подноса на стол все угощения, развернулся, поклонился мне и представился:

— Лука, писец его светлости.

— Приятно познакомиться, сер Лука.

— И мне, мадонна Дея.

— Прошу вас, просто Дея. — Я похлопала по креслу рядом с собой, и он сел.

— Только если вы будете звать меня просто Лука.

— Лука, — произнесла я, наслаждаясь звучанием этого имени, но в следующий миг меня пронзила тревожная мысль. — Лука, а у вас есть жена и дети?

— Нет, — ответил он смущенно. — Граф поручает мне слишком много работы. Полагаю, наша полная энергии юная госпожа и вас не оставляет без дела.

Я улыбнулась, радуясь этой игре и ощущая признательность за то, что он не стал задавать мне вопросов о муже.

— Это еще слабо сказано. Вы родом из Рима?

— Вот этого я не знаю, — ответил он. — Я сирота.

— Какое совпадение! Я тоже.

Мы засмеялись, глядя друг другу в глаза, понимая, что у нас есть общая тайна, о которой никто и никогда не догадается. За едой мы вели дружеский, хотя и ничего не значащий разговор. Мне очень хотелось побеседовать с ним откровенно, расспросить о дружбе с Маттео, но рядом с нами уселся библиотекарь Джироламо.

После ужина я решила, что для танцев все-таки слишком жарко и душно. Мы захватили вино и вышли на пустынный балкон, освещенный одиноким факелом, чтобы насладиться видом темных садов позади палаццо. Я положила руку на каменное ограждение, вглядываясь в темноту и смущенно размышляя, о чем говорить дальше, но молчание нарушил Лука.

— Я впервые увидел Маттео шесть лет назад, когда избирали Сикста, — начал он негромко, глядя в темноту, как и я. — Я начал работать на его святейшество, когда тот был еще кардиналом. Позже, когда он стал Папой и привез в Рим своего племянника, меня перевели на службу к Джироламо. Но прежде чем я приехал в Рим, состоялось невероятное пиршество по случаю избрания Сикста. Правители всего мира — в том числе отец графини, герцог Миланский, и Лоренцо де Медичи — собрались, чтобы выразить свое почтение новому Папе. Прислугу кормили отдельно от господ, и я не раз оказывался за столом рядом с Маттео. Разумеется, ни один из нас не осмеливался разговаривать с Лоренцо или о нем, но я заметил, как Маттео переглядывается с Медичи, и понял, что они давно знакомы. Поэтому я решил подружиться с ним. — Лука искоса поглядел на меня, чтобы увидеть мою реакцию, и еще больше понизил голос. — Мы никогда не упоминали о тех тайнах, которые доверили нам наши господа, зато говорили о том, каково расти сиротой и встретить щедрого благодетеля, о домах, какие знали, о друзьях. Маттео много рассказывал мне о своей сестре, а вовсе не о жене.

Я поставила бокал с вином на перила и, несмотря на жару, потерла плечи как будто от озноба.

Лука тоже опустил бокал — весьма ненадежно, решила я, но умолчала об этом, желая услышать продолжение рассказа.

— Маттео говорил о ее замечательной доброте, разуме и красоте… и шепотом рассказывал о сверхъестественной способности истолковывать знамения. Разумеется, брату можно простить неумеренное восхищение сестрой. Так думал я, уверенный, что он преувеличивает ее достоинства. Но, мадонна!.. — Он повернулся ко мне лицом. — Теперь, когда счастливая судьба позволила мне увидеть вас во плоти, я должен сказать, что он говорил чистую правду.

Я отвела взгляд от темного сада и с удивлением посмотрела на писца. Его лицо в мерцающем свете факела дышало искренностью. Я решила, что передо мной стоит человек, такой же добрый, преданный и смелый, как Маттео. Мой брат ни за что не открыл бы писцу такую тайну, если бы не доверял ему в полной мере. Раньше я этого не понимала, потому что Лука на удивление хорошо скрывал свои чувства, не позволяя им отражаться на лице.

Теперь он не таил их. Поглядев ему в глаза, я увидела там нежность и пламенеющую страсть, отчего у меня перехватило дыхание. Когда я снова задышала, мир превратился из юдоли горя и зла в место, освещенное надеждой и милосердием.

Я могла бы оставаться на балконе всю ночь, беседуя с Лукой. Я рассказала ему, как была поражена, узнав о своем кровном родстве с Маттео, о том, какое горе причинила мне его смерть, о надежде в один прекрасный день расшифровать дневник, который храню при себе. Я упомянула о своем желании переехать во Флоренцию и о разочаровании, вызванном приказом отправляться с Катериной в Рим. О знакомстве с семейством Медичи я говорила мало, потому что мне все-таки не удалось увидеть ангела и я считала себя обманщицей. Мне не хотелось, чтобы об этом узнал Лука. Ведь тогда он понял бы, что сестра Маттео вовсе не настолько совершенна, как он предполагал.

Высказав все, что было у него на сердце, Лука слегка развеселился и, говоря о чем-то, взмахнул рукой. При этом он задел латунный кубок, который и без того ненадежно стоял на каменном ограждении, и тот улетел во двор под балконом, предварительно обрызгав нас вином. Моя шея и декольте оказались мокрыми, я смеялась, утираясь полотенцем, поданным Лукой, поскольку платка здесь явно было недостаточно — вино тут же затекло под корсаж.

Мы распрощались, я — совершенно очарованная и хохочущая, а Лука — заметно смущенный. С другой стороны, я все равно не могла сидеть с ним всю ночь. На моем попечении была Катерина, а я провела в пиршественном зале добрых два часа вместо пятнадцати минут, на которые рассчитывала.

К моей радости, графиня крепко спала и даже не пошевелилась, когда я разделась и легла рядом с ней на кровать. Несколько часов я не могла заснуть от счастья, снова и снова вспоминая слова Луки о том, что мой брат нисколько не преувеличивал мои добродетели.

Однако утро принесло новые тревоги. Я проснулась оттого, что Катерину тошнило. Она стояла рядом с кроватью в ночной рубахе. Пока я вскакивала с постели и подбегала к ней, Катерина схватилась за толстый столбик кровати, медленно осела на пол и закрыла глаза. Ее лицо покрывала пугающая бледность.

— Дай мне спокойно умереть, — пробормотала она сердито, когда я склонилась над ней, засыпая вопросами. — Уйди, и все…

Я ушла, но вернулась с полотенцами и тазом, подтерла пол и положила ей на побелевший лоб влажное полотенце, после чего Катерина медленно открыла глаза.

— Хлеб, — произнесла она с твердой уверенностью. — Принеси мне простого хлеба и соль. Меня так мутит, что я готова умереть, но знаю, что если немного поесть, мне станет лучше.

Я посмотрела на нее со страхом и затаенной радостью, а потом спросила:

— Мадонна, когда у тебя в последний раз были регулы?

Разумеется, Катерина была беременна и, в отличие от меня, нисколько не беспокоилась о том, кто отец.

— Джироламо болван, — сказала она. — Он даже не заметит, если ребенок не будет похож на него.

— Твой муж едва не изуродовал тебя из одного только подозрения, что ты целовалась с Жераром де Монтанем, — возразила я. — Вопрос, что он сделает, когда ты покажешь ему дитя, волосы которого окажутся светлее и кучерявее твоих?

Катерина помрачнела и ничего не ответила. Я воспользовалась ее тошнотой и утерей интереса к романтическим отношениям, чтобы вбить ей в голову мысль о том, что она должна немедленно порвать с любовником и приказать ему никогда не появляться во дворце Риарио. Если француз не будет мельтешить у Джироламо перед глазами, тот, скорее всего, и не вспомнит о нем, глядя на лицо своего новорожденного ребенка.

К моей несказанной радости, Катерина вняла совету. Она наконец-то пресытилась любвеобильным Жераром и после рождения ребенка найдет себе кого-нибудь другого. Но графиня вовсе не желала устраивать бурное расставание. Вместо того чтобы встретиться с любовником, она решила навестить французского посла прямо в его апартаментах и завезти подарок: бочонок вина, о котором тот с большой похвалой отзывался на обеде в палаццо Риарио. Пока Катерина будет разговаривать с послом, мне предстоит разыскать несчастного Жерара и вручить ему последнее зашифрованное послание графини.

— Мне плевать, что ты ему скажешь, — заявила Катерина, когда я попросила ее продиктовать прощальное письмо Жерару. — Напиши, что я его больше не люблю или боюсь, что нас поймают.

Я села и написала прощальное письмо, стараясь чтобы оно получилось добрым. Пусть Жерар знает: сердце Катерины разбито. Она разрывает отношения по благороднейшей из причин — носит под сердцем дитя и молится, чтобы это был ребенок ее возлюбленного. Этот первенец станет для нее величайшим из всех сокровищ. Она обязана уберечь ребенка от гнева Джироламо, иначе он снова побьет ее из ревности, а это может положить конец беременности.

Через два дня мы с Катериной отправились во французское посольство. Утром госпожа проглотила яйцо и кусочек хлеба в надежде успокоить капризный желудок, после чего решила, что сможет выдержать поездку в экипаже. Мы добрались до посольства без всяких происшествий, но оказалось, что Жерар де Монтань этим утром не явился на службу и находится, скорее всего, у себя дома.

Катерина, как и собиралась, одарила посла вином, после чего велела вознице везти нас прямо к жилищу Жерара де Монтаня. Как только мы подъехали к скромному дому, где тот занимал первый этаж, графиня вытолкнула меня из экипажа.

Я постучала в дверь. Мне казалось жестоким вот так хладнокровно ставить француза перед фактом. Пока я пыталась придумать, что сказать, а о чем лучше умолчать, дверь широко распахнулась. На пороге стоял стройный темноволосый юноша. На нем был прекрасно пошитый костюм из тонкой материи, вот только лицо искажено страхом, а глаза покраснели и припухли от слез.

— Где доктор? — спросил он с сильным французским акцентом и указал на экипаж, где за занавесками из черной вуали дожидалась Катерина. — Он там? Зовите же его немедленно! Мой господин заплатит!

— Прошу прощения, — произнесла я, сейчас же приходя в волнение. — Я от графини Сфорца. У меня письмо для вашего господина.

— Так это графиня? — Юноша внимательно поглядел на экипаж. — Ее приход утешит его.

Не успела я ответить, как молодой человек принялся заламывать руки, обливаясь слезами, а потом признался вполголоса:

— Мадонна, боюсь, он может умереть раньше, чем появится доктор! Я в отчаянии… даже не понимаю, что с ним!

Из комнаты, расположенной у него за спиной, донесся приглушенный стон.

Я через плечо взглянула на экипаж, в котором дожидалась Катерина, хотела всего лишь отдать письмо, однако неприкрытый ужас в глазах юноши вынудил меня спросить:

— Ваш господин сильно болен?

— Прошу вас, мадонна, помогите ему! — Лицо молодого человека снова исказилось.

Я вздохнула и шагнула через порог, прекрасно сознавая, что Катерина в этот миг проклинает меня за неспособность четко следовать ее указаниям.

Юноша провел меня в комнату. Через открытые, не забранные ставнями окна свет падал прямо на Жерара, который лежал на диване, обмякший и почти бесчувственный. Его кожа лоснилась от едко пахнущего пота. Я подошла к постели и взглянула на осунувшееся лицо. Глаза француза ярко блестели, он смотрел на меня из-под прикрытых век, но не узнавал.

Я развернулась к юноше, который снова принялся заламывать руки, и приказала:

— Закройте ставни! Принесите таз, кувшин с холодной водой, полотенца. — Я положила письмо Катерины на стол, присела рядом с больным и спросила: — Месье, вы слышите меня?

Он попытался ответить, но усилие вызвало у него тошноту. Слишком слабый, чтобы сесть, даже заговорить, Жерар только повернул голову, и его стошнило на обтянутый парчой диван. Содержимое его желудка состояло из желто-зеленой желчи с вкраплениями яркой крови. Не раздумывая, я вынула из кармана платок и вытерла лужицу.

Однако при виде рвоты, за которой начались до боли знакомые мышечные судороги, я ударилась в такую же панику, как и слуга Жерара, который явился в следующий миг с кувшином, тазом и полотенцами.

— Что с ним, мадонна? — спросил он, взглянув в мое лицо. — Это чума?

Я покачала головой, не в силах ответить сразу, потом все-таки произнесла:

— Яд.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Некая неведомая сила будто затягивала меня в мрачное прошлое. Какими словами описать это ощущение? Я, сгорбившись, сидела рядом с умирающим Жераром де Монтанем, а видела перед собой только моего обожаемого Маттео: налитые кровью белки карих глаз, щеки в малиновых пятнах. Даже когда де Монтань поднял голову и прошептал: «Катерина», я услышала голос моего умирающего брата. Горе, охватившее меня, было таким же пронзительным, как и в момент смерти Маттео.

Я осталась бы рядом с Монтанем, держа его за руку до последнего вздоха, но наконец-то прибыл врач, который приказал мне уйти. Ошеломленная увиденным, я вернулась в экипаж, где ждала разгневанная Катерина.

— Я чуть не послала за тобой возницу! — взорвалась она, когда я села рядом с ней.

Катерина уже собиралась разразиться длинной тирадой, но увидела мое лицо и осеклась.

Экипаж качнулся, когда возница хлестнул лошадей.

Катерина заговорила снова, на этот раз тише, почти встревоженным тоном:

— Что там, Дея? Что случилось?

Я смотрела на улицы Рима сквозь черную вуаль и силилась сдержать слезы, которые должны были вылиться еще много месяцев назад.

— Он умирает, — сказала я в итоге. — Звал тебя.

— Умирает? — Катерина отпрянула от меня. — Отчего? Лихорадка? Только не говори, что это чума!

Я покачала головой.

— Его отравили, мадонна.

Катерина ахнула и прикрыла рукой рот, но не от горя, а от страха. Она не приказала вознице разворачиваться и ехать обратно к дому француза, наоборот, придвинулась к окну и, скрытая от любопытных взглядов черной занавеской, прокричала, чтобы он быстрее гнал домой.

Затем графиня обернулась ко мне и тем же пронзительным, бессердечным голосом потребовала:

— Откуда ты знаешь? С чего ты взяла?

— Потому что Маттео умер от яда, — резко ответила я, и гнев высушил нежеланные слезы. — Я знаю, на что это похоже.

Это откровение потрясло ее. Остаток пути мы проделали в молчании. Катерина хмуро рассматривала свои руки, сложенные на коленях, а ее разум лихорадочно работал. Я же смотрела на Рим сквозь темную вуаль.

Больше мы не слышали о Жераре де Монтане. Через два дня граф Джироламо пожелал отобедать наедине с женой, что случалось с ним крайне редко. Когда Катерина приняла его приглашение, всякая уверенность тут же покинула ее, и она умоляла меня занять место виночерпия. Тогда я буду лишь в паре шагов от нее на протяжении всего обеда. У меня не хватит сил, чтобы защитить ее от кулаков Джироламо, но она считала, что мое присутствие принесет ей удачу.

Обед проходил в напряженной атмосфере в столовой для избранных гостей, расположенной рядом с кабинетом Джироламо. Мы с Катериной пришли первыми, графиня села на свое место, а я встала в двух шагах позади нее. Она отказалась пить вино, смешанное с водой, которое поднес ей виночерпий Джироламо. Госпожа потребовала, чтобы я лично принесла ей из кухни чистой воды. Точно так же она не съела ни кусочка из предложенных закусок, пока не пришел ее супруг.

Все это время она сидела, прислушиваясь к доносящемуся из кабинета спору Джироламо с одним из его несчастных помощников. Беременность пока еще не сказалась на фигуре Катерины, хотя она была бледна и желудок не всегда принимал пищу. Графиня пока что не говорила мужу о своем состоянии, собиралась объявить о беременности, когда позабудется тот злосчастный поцелуй Жерара.

Примерно через полчаса явился Джироламо, пребывающий в мрачном расположении духа. За месяцы, прошедшие с женитьбы, граф прибавил в весе, его вытянутая, лошадиная физиономия тоже округлилась, и теперь он особенно походил на отца, Папу Сикста.

Катерина встала, сделала реверанс и с явной радостью спросила:

— Как твое здоровье, мой господин?

— Вроде ничего, — кисло ответил Джироламо и нетерпеливо махнул рукой, чтобы она села обратно за стол. — А твое?

— Прекрасно. — Катерина подняла бокал, пока виночерпий наливал Джироламо вина, и провозгласила: — За твое здоровье, мой господин.

— За твое здоровье, — эхом откликнулся Джироламо без особенного энтузиазма и выпил.

Он отставил кубок, жестом велел наполнить его снова, откинулся на спинку кресла, сощурил маленькие глазки и поглядел на Катерину.

— По какой причине мне оказана честь отобедать в твоем обществе? — живо поинтересовалась графиня.

Джироламо замер в своем кресле и вызывающе вздернул длинный подбородок.

— Разве нужны особые причины, чтобы пообедать с женой?

— Нет, мой господин. Я просто радуюсь возможности побыть сегодня с тобой.

Вот так и шел этот неловкий разговор, пока не принесли первое блюдо — минестру, жидкую телячью похлебку с овощами и макаронами. Перед обедом я сходила на кухню вместе со слугой, который пробовал блюда Катерины. Он съел всего понемногу и остался в кухне сторожить порции, отложенные для графини. Бледность Катерины и бисеринки пота на лбу означали, что ее снова мутит, однако она проглотила несколько ложек супа, не сводя с графа внимательного взгляда.

Джироламо не смог долго сдерживаться. Не успели унести пустую посуду, как он перегнулся через стол, пристально уставился на жену и произнес с наигранной беспечностью:

— Тут недавно убили одного нашего знакомого.

Катерина удивленно подняла брови и перекрестилась.

— Какой ужас! Кто же это?

Она сосредоточенно поднесла ко рту очередную ложку минестры и принялась жевать, медленно, размеренно, дожидаясь ответа мужа.

— Старший помощник французского посла, Жан или Жак де Монтань, кажется, так его звали. — Джироламо всматривался в ее лицо, словно ястреб.

Катерина благоразумно не стала исправлять неверно названное имя и отозвалась совершенно равнодушно, словно новость была из числа самых обыденных:

— Боже, это, случайно, не тот грубиян, который… — Она замолкла, опустив глаза. — Ты помнишь.

— Да, — спокойно ответил Джироламо. — Тот самый грубиян.

Катерина подняла на мужа бесстрашный взгляд и поинтересовалась:

— Как же его убили?

— Отравили, — пояснил Джироламо таким тоном, который подразумевал: «И пусть это будет тебе уроком».

Катерина не выказала никаких чувств, лишь спросила:

— Уже известно, кто это сделал?

Теперь настала ее очередь наблюдать за реакцией супруга, который пожал плечами, отвел взгляд и ответил:

— Пока нет.

Его неуверенность разрядила напряжение, Катерина приободрилась и заметила:

— Наверное, очень опасно быть дипломатом в Риме. Тебе не кажется, что пытались отравить самого посла?

— Сомневаюсь, — огрызнулся граф. — По мне, так туда французу и дорога! Он вполне заслужил смерть за приставания к моей жене.

Катерина обольстительно улыбнулась ему, потянулась через стол, похлопала мужа по огромной руке и сказала:

— Как же мне повезло! Муж всегда готов защитить мою честь.

Мы с Джироламо смотрели на нее в немом изумлении. Граф явно не ожидал такого поворота. Скорее всего, он думал, что Катерина разразится слезами и покается во всем, но ее поведение и искреннее равнодушие к судьбе Жерара де Монтаня поставили его в тупик. При всей своей жестокости граф не подозревал, что женщина сможет держать свои чувства в узде и не заплачет, услышав о смерти любовника.

Обед продолжался меньше часа, после чего Джироламо сослался на срочные дела, извинился и ушел.

Вернувшись в свою спальню, Катерина злорадствовала и торжествовала победу. Графиню, по-видимому, ни капли не беспокоило, что ее муж способен отравить человека на основании одного лишь подозрения.

Смерть француза сильно взволновала меня, но не в том смысле, в каком можно было бы ожидать. Я недолго беспокоилась о том, что Джироламо нанесет новый неожиданный удар и отравит Катерину. Ведь теперь он больше не подозревал ее в неверности.

Зато я каждую ночь видела перед собой лицо умирающего брата, а днем старалась отвлечься от горя, нависающего надо мной, готового наброситься и поглотить, стоит мне выказать минутную слабость. Темные воспоминания уничтожали всякую радость, родившуюся от недавнего знакомства с Лукой, поэтому, случайно встречаясь с ним в разных неожиданных местах, я только слабо улыбалась, извинялась и уходила.

Примерно в этот же тяжелый период Катерина привела меня в изумление, объявив, что ждет к ужину гостя, того самого испанского кардинала. Джироламо тоже будет, хотя идея пригласить Борджа принадлежала Катерине. Она сумела убедить мужа, что Родриго, который служил канцлером при нескольких папах, изумительно разбирается в политике и может стать великолепным союзником. Джироламо согласился с большой неохотой и на протяжении всего ужина, накрытого на троих, по-детски демонстрировал свое недовольство. Довольно быстро стало ясно, что Джироламо с Борджа не переносят друг друга и о настоящем союзе не может быть и речи. Вскоре после ужина супруг Катерины заявил, что совсем позабыл об одном срочном деле, и откланялся.

Борджа как будто нисколько не оскорбился, остался сидеть за столом с графиней, которая вела с ним дружескую беседу, словно той унизительной встречи во дворце для свиданий не было и в помине.

Я тоже находилась в столовой, но минут через десять после ухода Джироламо госпожа развернулась ко мне и сказала:

— Отпусти всех слуг, Дея, и сама уходи. Можешь подождать в коридоре.

Я ощутила, как лицо и грудь затопила жаркая волна, и с недоверием поглядела на Катерину. О чем она думает, собираясь остаться наедине с известным соблазнителем прямо здесь, в доме супруга, который находится в соседних комнатах?

Катерина не обратила внимания на мой ошеломленный взгляд, лишь махнула рукой, поторапливая меня.

Я велела слугам идти, затем вышла сама, но прежде убедилась в том, что графиня заметила мое негодование.

Они с Борджа оставались вдвоем почти час. Я была настолько расстроена, что даже прижалась ухом к двери, хотя меня могли застать за этим занятием. В столовой не возникало никаких тревожных пауз, не слышалось шуршания одежды, не угадывалось никаких порывистых движений — лишь серьезный непрерывный разговор, слишком тихий, чтобы я могла уловить суть.

Когда обед завершился и оба вышли, Катерина торжественно проводила Борджа до дверей. Между ними возникли какие-то новые, легкие и дружеские отношения. Родриго взял мою госпожу за руки, пожелал ей спокойной ночи и расцеловал в щеки с сердечностью старинного друга. Она ответила ему тем же — поднялась на цыпочки и церемонно прижалась губами к его оливковой щеке.

Когда гость отбыл, я поспешно подошла к своей госпоже, чтобы сопровождать ее наверх, в спальню.

— Мадонна!.. — возмущенно начала я, следуя в полушаге от нее. — О чем ты думаешь, оставаясь наедине с таким типом? Твой муж только что из ревности убил человека, а ты не нашла ничего лучше, чем обедать наедине с Борджа!

Катерина остановилась посреди лестницы, дождалась, пока я поравняюсь с ней, и сказала:

— Я просто хочу понять, как устроен Ватикан. Борджа знает много такого, что будет полезно моему мужу. Если бы Джироламо вошел в комнату, то увидел бы, что между нами не происходит ничего предосудительного.

— Борджа — настоящая гадюка, мадонна, — начала я, но Катерина резко отмахнулась от меня, заставила умолкнуть и двинулась дальше.

— Он всего лишь средство. Я делаю это ради дома Риарио. Я хочу видеть, как его могущество растет. Сикст не будет жить вечно. Что тогда станет с Джироламо, а главное — со мной и моим ребенком?

Я смотрела на нее с изумлением. Она только что забеременела, ей нет еще и пятнадцати — в этом возрасте большинство девушек лишь начинают задумываться о замужестве. Однако Катерину больше интересовала политика.

Через два дня, когда Джироламо снова отправился куда-то по делам, Борджа приехал еще раз, чтобы отобедать наедине с ее светлостью. Как и в первый раз, я прислуживала Катерине за обедом, но затем, когда они с Борджа насытились, вышла из комнаты. На этот раз их беседа длилась два часа. Я снова прижималась ухом к двери, но не услышала ничего, кроме невнятного бормотания.

На следующий день после встречи с Борджа Катерина пригласила на обед его заклятого врага, кардинала Джулиано делла Ровере, и оставалась с ним наедине, хотя Джироламо по-прежнему не было дома. Делла Ровере исполнилось около тридцати, он был высокий и мускулистый, с мужественным медальным профилем и волнистыми каштановыми волосами. Речь выдавала в нем человека чрезвычайно образованного и амбициозного. В его глазах светился тот же интеллект, какой я замечала у Сикста. Кардинал производил впечатление сильного и выносливого человека, но ходил с дубовой тростью, украшенной золотым набалдашником.

Юность делла Ровере провел в Риме, прислуживая в алтаре своему дяде. Его избранию способствовали целых восемь епископов и архиепископ Авиньонский, так что в один прекрасный день он мог претендовать на папский престол. Из-за всего этого кузен Джироламо ужасно ему завидовал, а делла Ровере не пытался скрыть свою неприязнь и презрение к неотесанному родичу.

Но приглашение Катерины кардинал принял незамедлительно и с большой охотой. Он явился в палаццо Риарио в прекрасно сшитой рясе из алого шелка, отделанной бархатом в тон, в красной кардинальской шапочке, прикрывающей тонзуру. Катерина по такому случаю оделась сдержаннее, чем обычно, в простое платье из серого шелка, и покрыла косы, уложенные на затылке, белой вуалью. По-видимому, она решила не использовать против делла Ровере свои женские чары. Я поняла причину, поскольку кардинал, находясь в гостях, совершенно игнорировал женскую прислугу, зато внимательно рассматривал всех мужчин.

В столовой я заняла свое место за Катериной и стояла лицом к кардиналу, который аккуратно прислонил бесполезную трость к соседнему креслу. Они обменялись полагающимися любезностями, его преосвященство прочитал благодарственную молитву, а потом сотрапезники приступили к обеду. Графиня позаботилась о том, чтобы кардиналу подали его любимые блюда, включая лоснящихся темнокожих миног в пикантном соусе и жареных молочных поросят.

Катерина пила много вина, разбавленного водой, но почти не ела. К миноге она даже не прикоснулась, с отвращением отвернулась от блюда.

— Вам нездоровится? — спросил делла Ровере. — Вы так бледны, мадонна.

Катерина слабо улыбнулась.

— В последние дни я сильно страдаю от жары.

Делла Ровере пожал плечами и умудрился, ни на минуту не прерывая беседы, уничтожить целое блюдо миног и запить их огромным кубком вина. Он поднял пустой бокал, дожидаясь повторения. Спустя четыре секунды посудина все еще была пуста, и кардинал свободной рукой взял прогулочную трость. Когда слуга, подносивший вино, понял, что его преосвященству требуется добавка, и подошел, делла Ровере развернулся в кресле и ударил парня тяжелой палкой по лодыжкам.

Слуга вскрикнул от боли, а делла Ровере проговорил:

— Бездельник! Пусть это научит тебя вниманию.

В следующий миг, когда слуга трясущимися руками наполнил его кубок, делла Ровере с любезным видом развернулся к Катерине и сказал:

— Требуется немалое время, чтобы как следует вышколить их. Если он снова ошибется, я рекомендовал бы выпороть его.

Катерина ответила улыбкой и принялась расспрашивать кардинала о его учебе во Франции. Делла Ровере тем временем вплотную занялся молочным поросенком.

— Я учился естественным наукам, — отвечал он. — Но больше всего мне нравилось военное дело. Я предпочел бы стать солдатом, однако дядя уже избрал для меня иной путь.

— Военное дело! — На этот раз Катерина улыбнулась вполне искренне, даже подалась вперед, наклонившись над столом. — Если бы я родилась мужчиной!.. Честно говоря, настоящее счастье я испытываю только тогда, когда упражняюсь с мечом.

— Женщина с мечом? — Джулиано нахмурился. — Но это же противоестественно!

Графиня потупила взор и заявила:

— Но я так восхищаюсь воинами. Это благороднейшее из призваний… для мужчины, разумеется.

При этих словах кардинал расцвел. Слабая улыбка заиграла на его губах.

— Именно! Иногда я представляю себя генералом, который сражается с турками. Не стоит забывать, что Крестовые походы не увенчались успехом. Пора бы устроить новый.

— Совершенно верно, — согласилась Катерина, лучась восторгом, какого она вовсе не испытывала. — Вот слова истинного мужчины. Если кому-то и суждено победить султана, то это вам.

Делла Ровере принял ее восторги за чистую монету, заулыбался, схватил жирными пальцами кубок и сделал большой глоток. На этот раз парень, прислуживавший ему, наполнил посудину, как только та коснулась стола.

Выдержав паузу, графиня сменила тему:

— До меня дошли слухи, что Родриго Борджа относится к тем людям, которым нельзя доверять. Однако же он ищет моего расположения, и мне необходим совет. Как я могу помочь супругу укрепить его позиции?

— Борджа! — Делла Ровере фыркнул и принялся за поросенка. При этом он продолжал говорить, хотя и несколько невнятно из-за мяса во рту: — Лучше вам не иметь с ним никаких дел. Он опасный человек, верить ему нельзя.

— Но почему, ваше преосвященство? — Темно-голубые глаза Катерины широко раскрылись якобы от испуга. — Я слышала, он самый богатый и влиятельный человек после Сикста. Борджа служит вице-канцлером курии так долго, что приобрел настоящее состояние и громадное влияние на кардиналов.

Делла Ровере поджал губы и заявил:

— Лично на меня он не имеет никакого влияния! Поймите, Катерина, вы красивая молодая женщина! Он будет одурманивать вас льстивыми речами, пойдет на что угодно, лишь бы соблазнить.

Графиня изобразила крайнее потрясение и спросила:

— Но о своем состоянии он говорил правду, так?

— Он богат, это верно, и должность вице-канцлера предоставляет ему неограниченные возможности по части взяток. Однако… — Кардинал замотал головой от одной мысли о Борджа, умолк, отхлебнул вина, самодовольно, нагло ухмыльнулся, поглядел на Катерину и сказал: — Я вовсе не хвастаю, а всего лишь сообщаю факт. За год я получаю от своих бенефиций столько, сколько Борджа не имеет и за пять. Теперь о власти. Борджа — способный администратор и политик. Многие в курии поддерживают его, из года в год оставляют на прежней должности. Но захотим ли мы провозгласить его Папой? Никогда! — Он понизил голос и перегнулся через стол. — Я открою вам правду, Катерина. Борджа прекрасно ладит с товарищами, но все до единого знают, что он обожает заговоры и всегда готов на преступление. Этот кардинал слишком порочен и опасен, чтобы сесть на папский престол.

— Опасен? — Теперь Катерина слушала со всем вниманием. — Чем же именно?

Делла Ровере даже отодвинул от себя поросенка, перестал жевать и ответил:

— Он уже убивал тех, кто стоял у него на пути.

— Кого же?

— Я знаю, но не скажу. — Кардинал поднял брови.

— Но как он убивал? — Катерина не желала отступать.

— Боюсь, это не совсем подходящая тема для застольной беседы и для такой благородной дамы, как вы, — с неодобрением произнес делла Ровере.

Катерина снова потупила взгляд, чтобы собеседник не заметил ее раздражения, и сказала:

— Кардинал Борджа — частый гость за нашим столом. Мне кажется, моему мужу стоит знать, чего от него ожидать. Если его светлость подвергается опасности или же я…

— Вам ничего не грозит, — решительно возразил делла Ровере. — Борджа никогда не обидит женщину или ребенка. Но если у него возникнет причина, он без колебаний уничтожит вашего мужа.

Катерина поглядела на него с таким ужасом, что Джулиано перегнулся через стол, похлопал ее по руке и произнес почти с состраданием:

— Простите меня. Я вовсе не хотел вас расстроить. Давайте переменим тему на другую, более радостную.

— Да, конечно, — кивнула Катерина. — Мы все молимся за здоровье его святейшества и желаем ему долгой жизни. Но до меня дошли слухи, что если папский престол освободится, то вы будете первым претендентом. По веским причинам. Вы человек мудрый, опытный, отличаетесь непредвзятостью суждений и уравновешенным характером…

При последних словах я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Да уж, кардинал проявил редкую сдержанность, огрев слугу тростью.

Катерина продолжала:

— За эти годы вы, конечно же, многому научились у дяди. Я в любом случае буду убеждать мужа, чтобы он оказывал вам всяческую поддержку на пути к папскому престолу.

Делла Ровере внимательно посмотрел на графиню, и в конце концов тщеславие перевесило всякую осторожность. Он польщенно заулыбался.

— Я солгал бы, заявив, что нисколько не амбициозен. Я сумею отблагодарить за поддержку. Но если мой дорогой дядюшка не проживет хотя бы еще лет десять — а все мы, разумеется, молимся об этом, — то у меня мало шансов на избрание.

— Как так? — Катерина устала делать вид, будто ест, сложила руки на груди и уставилась на кардинала, убедительно наивно хлопая глазами.

Джулиано недовольно передернул плечами, потянулся к пирогу с голубями и пояснил:

— Кардиналы старшего возраста считают, что у них больше прав на престол, чем у меня. Ведь они прослужили курии дольше. Эти люди завидуют всем, кто моложе, но при этом богаче и влиятельнее, чем они сами.

— Но вы ведь такой выдающийся человек, — отвечала Катерина. — Поэтому нисколько не удивительно, что они завидуют.

Приосанившись от гордости, делла Ровере признался:

— Меня действительно поддерживает сам король Франции и многие знатные персоны этой страны.

Я стояла сбоку, поэтому прекрасно видела выражение лица Катерины. Она изображала раболепное восхищение, тогда как глаза ее сузились — графиня только что узнала важную новость.

— Как замечательно! — выдохнула она. — Какая честь для меня сидеть рядом с человеком, который в один прекрасный день унаследует престол святого Петра! — Моя госпожа продолжила доверительным тоном: — Я знаю, что с моим мужем иногда трудно договориться, и ценю ваше терпение. Я сделаю все возможное, чтобы повлиять на него. Он поймет, как ему повезло с кузеном.

— Как вы обворожительны, Катерина, и сколь наблюдательны, особенно для женщины. — Джулиано так и сиял, глядя на нее. — Джироламо крупно повезло, что вы на его стороне.

Граф прислал домой гонца с сообщением, что деловая поездка займет больше времени, чем он предполагал. Катерина воспользовалась отсутствием мужа, чтобы еще несколько раз пригласить в палаццо Риарио Борджа и делла Ровере. Мне дозволялось присутствовать при ее беседах с кардиналом делла Ровере, которые неизменно сводились к политическим махинациям Священной коллегии, однако слушать послеобеденные разговоры с Борджа запрещалось.

На обед к Катерине приглашались и другие уважаемые кардиналы, всегда поодиночке. Свое почтение ей выказали два испанских отца церкви, грек по фамилии Кибо и один выдающийся француз Шарль де Бурбон. Я слышала кое-какие их разговоры, которые в основном вертелись вокруг соперничества Борджа и делла Ровере и их шансов получить тиару. Борджа сильно уважали за администраторские способности и интеллект, но не доверяли ему. Делла Ровере тоже считался человеком большого ума и способностей. Предполагалось, что благодаря политическим связям и богатству Папой станет он. Однако все признавали, что Джулиано чрезмерно самонадеян.

Помимо этих гостей за три недели отсутствия Джироламо делла Ровере трижды обедал в палаццо Риарио, а Борджа являлся не меньше шести раз. С каждым новым визитом Борджа с Катериной держались друг с другом все свободнее, вплоть до того, что на шестой раз Катерина нечаянно назвала его «Родриго» в моем присутствии.

Седьмое посещение Борджа пришлось на разгар дня. Катерина пригласила его на поздний обед, хотя кардинал только что откушал с Сикстом в Ватикане. Стол был накрыт в маленькой гостиной в покоях графини, и Катерина приказала, чтобы в комнату принесли короткий меч, подаренный ей кардиналом.

Борджа прибыл в благостном расположении духа, свежевыбритый, источающий ароматы лаванды и апельсинового цвета. Катерина дожидалась его в столовой; как только он вошел, поднялась и поспешила навстречу, словно к старинному другу, с которым давно не виделась. Он взял ее за руки, низко склонился и стал целовать ладони.

Я отвернулась, испытывая шок.

— Подойдите, друг мой, присядьте рядом со мной, — сказала графиня, держа кардинала за руку и подводя к креслу напротив своего.

Я тоже двинулась с места, намереваясь встать у нее за спиной, однако Катерина замахала рукой.

— Отошли слуг, — приказала она вполголоса, не сводя глаз с улыбавшегося Борджа. — Но сначала проследи, чтобы нам оставили вино, воду и первые три блюда.

— Кто будет вам прислуживать? — с недоумением спросила я.

— Мы сами все сделаем. — Графиня одарила Борджа загадочной улыбкой и резко взмахнула рукой — знак, что я свободна и никаких возражений она не потерпит.

Я отдала несколько приказаний, чтобы все было сделано по желанию ее светлости. Служанки отправились обратно на кухню, им было велено ждать там, пока мадонна не позвонит в колокольчик. Я же вышла через парадную дверь в коридор.

— Закрой, пожалуйста, двери и проследи, чтобы нас не беспокоили, — сказала мне в спину графиня.

Я так и сделала, после чего принялась вышагивать по коридору. Прошло минут двадцать вынужденного безделья, после чего я остановилась перед дверью и прижалась к ней ухом. В столовой тек обычный приглушенный разговор. Немного успокоенная, я снова принялась вышагивать взад-вперед, но уже медленнее, кивнула мимоходом горничной, которая прошла мне навстречу с грязным бельем в руках. Через десять минут я услышала из-за двери негромкое звяканье, как будто на столе передвинули тарелки.

Прошла еще пара минут, раздался громкий звон и звучный удар металла о мраморный пол.

Я распахнула дверь и ворвалась в столовую.

Катерина лежала, навалившись животом на край стола, белели обнаженные ягодицы, голые ноги в туфлях свисали, немного не доставая до пола. Нижние юбки, как и верхняя из голубой парчи, были задраны до пояса и расстилались по столу. Графиня вскинула руки над головой, словно ища точку опоры. В тот миг, когда я вошла в комнату, ее лицо пылало от возбуждения. Именно она в порыве страсти нечаянно сбила на пол одно из блюд. Фаршированный каплун лежал на боку среди осколков стекла и тушеных грибов.

Большие белые груди Катерины, налившиеся из-за беременности, с темными крупными сосками торчали из корсета и казались сейчас еще круглее, чем были на самом деле.

Борджа благоговейно сжимал их широкими ладонями. Он расстегнул свою рясу, стянул рейтузы с мускулистых белых ног. Сейчас Родриго стоял у края стола, крепко прижимался бедрами к Катерине и двигался с такой силой, что она с каждым разом все дальше уезжала по столу. В итоге он обхватил ее за плечи, чтобы притянуть обратно к себе.

Я простояла в дверях достаточно долго, чтобы увидеть все. Катерина с неохотой повернула голову в мою сторону.

Я снова вышла в коридор и закрыла дверь. На этот раз я села на прохладный мрамор, обхватила колени руками и уронила на них голову.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Я так и сидела, пряча лицо, пока приглушенные стоны за дверью не сменились тишиной. Примерно через полчаса с того момента, как разбилось блюдо, дверь столовой открылась. Катерина вышла первой, причем она вовсе не была так растрепана, как я ожидала. Борджа шагал следом, его шапочка аккуратно сидела на макушке, алая мантия даже не измялась. Оба они сияли от удовольствия и улыбались.

Я сейчас же вскочила на ноги, однако из омерзения не подняла глаза на любовников. Я покорно последовала за ними к выходу, где Борджа на прощание поцеловал Катерине руку.

Как только мы вернулись в покои графини, я закрыла дверь и прошептала:

— Не могу поверить, что ты сделала это, мадонна! О чем ты думала, предаваясь греху и безумию?

Катерина сердито сжала губы, однако сумела взять себя в руки.

— Греху — да, может быть, но только не безумию.

Больше не скрывая своего смятения, я продолжала:

— Я никак не могла одобрить романа с Жераром де Монтанем, хотя и понимала причины. Но выбрать Борджа!.. От одной мысли о нем у меня по спине идут мурашки! Я не смогу выгораживать тебя перед мужем, если ты готова отдаться любому мужчине в Риме!

— Он такой талантливый любовник, — кокетливо произнесла Катерина. — И очень скрытный. Ты ни за что не догадалась бы, если бы я сегодня не потеряла голову.

— Так сегодня не первый раз? — Я была просто ошарашена и смотрела на нее во все глаза.

— Всего лишь шестой, — усмехнулась она.

Я содрогнулась и проговорила:

— Я даже не сержусь, мадонна… Я в ужасе. Не понимаю, почему тебя это не пугает! Твой муж отравил Жерара, разве тебе мало подобного предостережения? К чему ставить себя в такое опасное положение?

— Куда более опасное, чем тебе кажется, — ответила она, внимательно глядя мне в лицо. — Джироламо не убивал Жерара.

— Тогда кто?.. — Я так и застыла с раскрытым ртом, прежде чем прошептать: — Борджа?

Катерина кивнула.

— Я не люблю Родриго, но восхищаюсь его хитроумием. Я узнаю у кардинала все, что смогу. Он думает, будто умнее меня. Я же собираюсь доказать обратное.

— Боже мой, — прошептала я. — Ты точно знаешь, что он убийца, мадонна? Если да, то зачем приглашать его и заниматься с ним любовью? Чего ради ты нарываешься на неприятности?

— Я пытаюсь защитить себя и своего первенца, — решительно возразила Катерина и приложила руку к животу, пока еще плоскому. — Если не сумею, то мой муж скоро лишится влияния. Я не собираюсь с позором вернуться в дыру, именуемую Имолой, чтобы править кучкой крестьян.

— Да ты сама еще ребенок — и хочешь переиграть Борджа?! — возмутилась я. — Он весьма искушен в предательстве! Как интрижка с ним защитит тебя?..

Катерина вскинула руку и гневно отрезала:

— Хватит! Больше я тебе ничего не скажу.

— Почему же? Я слышала и не такое.

Она нежно коснулась моей руки и лукаво, не глядя мне в глаза, призналась:

— Потому что из всех людей на свете я больше всего хочу защитить тебя. Ты единственный человек, которому я верю.

Я смягчилась от столь неожиданного проявления привязанности.

Катерина заметила это, отдернула руку, пожала плечами и небрежно прибавила:

— Кроме того, ты мой талисман. Если с тобой что-нибудь случится, все пропало.

Утром из палаццо Борджа прямо в покои моей госпожи доставили два подарка: большую рубиновую подвеску, обрамленную крохотными алмазами, и серебряный флакончик для духов, инкрустированный переливающимся перламутром. Посланник Борджа отказался отдавать подарки кому-либо, кроме самой Катерины. Когда она вошла в кабинет, чтобы принять их, гонец упал перед ней на колени и поклонился так низко, что клюнул носом пол.

— Как я падаю ниц перед вами, так и мой господин склоняется перед вашей красотой и умоляет принять эти дары, едва ли достойные вас, — начал он заученную речь. — Он велел передать: «Светлейшая мадонна Катерина, вы храбрейшая и изумительнейшая женщина из всех, кого я встречал». — Гонец добавил, как будто от себя: — Эти слова были искренними, ваша светлость. Я еще никогда не видел его таким вдохновенным.

Когда слуга поднял голову, Катерина наградила его лучезарной улыбкой и сказала:

— Пусть мои придворные дамы проводят тебя в кухню и дадут самого лучшего вина. Подожди там, пока я не позову. Я подготовлю ответ для твоего господина.

Катерина сделала знак Теодоре, которая увела гонца за собой, затем развернулась ко мне и заявила:

— Времени на шифровку нет. Я пошлю письмо, написанное твоей рукой.

Я покорно уселась за конторку, взяла перо и записала под диктовку Катерины:

Ваше высокочтимое преосвященство, кардинал Родриго Борджа!

Я высоко ценю наши беседы и Вашу искренность и всегда буду считать Вас своим лучшим другом. Однако недавно я поняла, что жду ребенка. Политические дискуссии больше не привлекают меня, теперь я полностью сосредоточена на наследнике, которому будут необходимы мать и отец, а также поддержка всех родственников, в том числе кардинала делла Ровере и, разумеется, его святейшества Папы Сикста.

Мне очень жаль, но я не в силах продолжать наши дискуссии. Рубиновую подвеску я принять не могу, что же касается второго подарка, я сохраню его навеки.

С глубочайшим почтением,

ее сиятельство графиня Катерина Сфорца.

Через час несчастный посланник отправился к своему господину с рубином и письмом Катерины. Борджа придет в ярость, но не станет убивать женщину, если верить словам жителей Рима. Ночью я лежала в постели, несказанно радуясь тому, что больше не будет никаких тайных свиданий с испанским кардиналом.

Но мое счастье оказалось недолгим.

На следующее утро я проснулась до рассвета, потому что Катерину рвало над тазом, оставленным на ночном столике специально для этой цели. Я разбудила горничную, спавшую в комнате через коридор, и отправила ее за хлебом с солью. Катерину тошнило добрых полчаса, и под конец она совсем измучилась. Я умыла ей лицо и руки, помогла натянуть чистую ночную рубашку и усадила на кровать, где она и застыла, с опаской поднеся ко рту подсоленный хлеб.

Взошло солнце, наступило очередное ослепительно яркое, влажное утро, за которые Джироламо и ненавидел лето в Риме, предпочитая до сих пор путешествовать по умеренно теплой Романье. Примерно через час один из стражников, стоявших перед дверью Катерины, постучал и сообщил, что прибыл кардинал Борджа, который настаивает на аудиенции.

— Отошлите его прочь, — простонала Катерина. — Я нездорова. Скажите, что я буду ждать от него письма, но лично принять не могу. Если он не уйдет, пусть его проводят к выходу мои телохранители. Если потребуется, они могут применить силу.

От этой короткой речи ей снова стало дурно, и я положила ей на лоб прохладное полотенце.

Слуга сказал:

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Не успел он уйти, как из коридора донесся шум. Слуга пререкался с кем-то, затем послышались звуки борьбы.

Дверь внезапно распахнулась, и на пороге возник Родриго Борджа. Правой рукой он с легкостью удерживал за шиворот невысокого худощавого стражника. Тот тщетно рвался из хватки кардинала, пока Борджа сверлил взглядом Катерину. Он старался скрыть свой гнев за сурово-сосредоточенным выражением лица, однако было заметно, как напряглись мышцы под сощуренными глазами.

— Прошу прощения за грубость, — сказал он Катерине. — Однако мне пришлось настоять на своем.

— Прекрати, — велела Катерине слуге, и тот перестал размахивать кулаками, после чего Борджа выпустил его.

— Можешь идти, — сказала Катерина раскрасневшемуся стражнику. — Но помни, что я велела.

Слуга поклонился и убежал.

Борджа вошел в спальню, кивнул в мою сторону и заявил:

— Она тоже должна уйти.

Но Катерина решительно возразила:

— Дея останется! Вы не имеете права врываться в спальню женщины и требовать разговора наедине. К тому же я уже сказала, что нездорова.

Борджа секунду возвышался над Катериной, затем уперся обеими руками в матрас, наклонился и приблизил к ней лицо. Я стояла рядом с госпожой и придерживала ее за плечи.

— Вы решили одурачить меня, мадонна, — сипло прошептал кардинал. — Гадкая обманщица! А я-то поверил, что небезразличен вам.

Катерина глядела на него угрюмо, однако ее ответ прозвучал неожиданно мягко:

— Вы в самом деле небезразличны мне, Родриго. Я восхищаюсь вашими талантами и амбициями. Мне казалось, вы понимаете, что имеете дело с человеком, похожим на вас.

Он распрямился, шагнул назад и заявил:

— Не льстите себе, моя дорогая. Да и как еще я должен отвечать на возмутительную ложь?

— Какую?.. — В голосе Катерины послышались робкие нотки.

Борджа схватил Катерину за руку и с угрозой произнес:

— Отдайте мне пузырек.

— Отпустите меня, — оскалилась она.

— Я доверил вам самую главную тайну, а вы меня предаете!

Одной рукой Борджа отпихнул меня в сторону, так что я не удержалась на ногах и ударилась о стену спиной, а другой сдернул Катерину с кровати. Она запуталась босыми ногами в простынях, упала на пол, и ее тут же стошнило на чистую рубашку.

Борджа отступил, глядя с тревогой, но без малейшей брезгливости. Он посторонился, когда я бросилась к Катерине, чтобы убрать с лица рассыпавшиеся волосы, пока ее снова рвало, на этот раз прямо на прекрасный персидский ковер, привезенный нами из Милана.

— Так она и в самом деле беременна? — с изумлением спросил он, сразу переходя на другой тон.

Я кивнула. К моему удивлению, кардинал принес с ночного столика таз и протянул мне полотенце, чтобы я вытерла лицо госпожи.

Рассерженная Катерина оттолкнула его, села рывком и заявила:

— Я вовсе не лгала, в том числе и насчет моего восхищения вами! Клянусь, я не причиню вам никакого вреда, но обязана защитить своего ребенка. Ведь он у меня будет, возможно, ваш или же нет.

Мы с Борджа поддержали ее и усадили на кровать.

Она со вздохом закрыла глаза, откинулась на подушки и продолжила:

— Сначала я думала, что съела что-то не то, но теперь нисколько не сомневаюсь в том, что беременна. Ребенку нужен отец, который позаботится о нем.

— Мы поймем, на кого он похож, когда малыш родится и подрастет, — с жаром ответил Борджа. — Если это действительно мой ребенок, Катерина, то я найду способ воспитать его как своего. — Он поднял голову на звук тяжелых спешных шагов, донесшийся издалека, — это приближались стражники — и быстро прибавил: — Я не причиню вам зла. Если это будет мой ребенок, то мы еще поговорим, и серьезно. Но если не мой, то вот что я сейчас скажу: настанет день, когда я потребую платы за то, что вы получили от меня. Если вы когда-нибудь передадите это кому-то еще… то сильно пожалеете об этом.

Стражники подошли и постучали в дверь, Катерина велела им войти. Трое вооруженных воинов проводили Борджа к выходу со всем почтением, как и велела графиня.

Я снова с облегчением вздохнула, радуясь избавлению от Родриго Борджа, но мое счастье и на этот раз было недолгим.

Лето сменилось теплой осенью, затем наступила зима, удивительно солнечная и мягкая, и я поняла, что это время года в Милане теперь покажется мне невыносимым. Джироламо вернулся из поездки по Романье, связанной с военными делами, как раз с наступлением хорошей погоды. Примерно через месяц Катерину перестало тошнить по утрам, и ее беременность сделалась заметной. Графиня, притворно смущаясь, сообщила Джироламо, что, если на то будет Божья воля, к весне она родит ему сына. Он воспринял новость лишь с легкой долей подозрения, которое вскоре позабылось. Джироламо понял, что рождение наследника, способного продолжить семейное дело, сулит немало выгод. В итоге он стал полностью доверять Катерине, поскольку она благоразумно покончила со светской жизнью и сидела дома, не принимая никого, кроме политических союзников мужа, среди которых был и его нелюбимый кузен, могущественный и богатый кардинал Джулиано делла Ровере.

Что касается меня, я целыми днями прислуживала своей раздражительной и скучающей госпоже. Прошло несколько месяцев, и боль, вызванная ужасной смертью Маттео, снова немного утихла. Я поняла, что уже непринужденно улыбаюсь и разговариваю с Лукой, писцом графа, когда случайно встречаюсь с ним во дворце.

Наше первое Рождество в Риме прошло с таким размахом и весельем, что Катерина позабыла охватившую ее с началом праздников скорбь по отцу, убитому всего лишь год назад.

Наконец наступил 1478 год. В марте Катерина родила первенца, дочь, названную Бьянкой в честь матушки герцога Галеаццо, которая славилась своим железным характером. По счастью, Бьянка родилась на месяц позже, чем мы рассчитывали, и Джироламо — а вместе с ним и Катерина — уверился в том, что это его дочь.

Графиня перенесла муки с храбростью, удивительной для женщины, рожающей первый раз. К всеобщему облегчению, ребенок лежал правильно, и роды оказались нетрудными. Когда первенец вышел из утробы, повитуха обмыла его, спеленала и положила на грудь обессиленной матери, думая, что та захочет его покормить.

Катерина поглядела на младенца и спросила повитуху:

— Это ведь мальчик?

Та в ответ покачала головой.

— Девочка, мадонна, и прехорошенькая! Сер Джироламо будет очень рад.

Катерина отвернулась от дочки и равнодушно приказала:

— Отнесите ее в детскую.

Я первая взяла ребенка и прижала к груди. У девочки было свекольно-красное личико, сморщенное после шока, пережитого только что. Сказать, на кого она похожа, оказалось невозможно. Малышка родилась с удивительно густыми, золотистыми, как у матери, волосами, однако, к нашему с Катериной облегчению, они не закручивались тугими кудряшками, а всего лишь немного вились.

Дитя сначала немного похныкало, а затем успокоилось у меня на руках. Я сама, как настаивала Катерина, отнесла его кормилице и в следующие месяцы заходила в детскую по три раза на дню, чтобы понянчиться с младенцем. В отличие от матери, ребенок обладал спокойным, тихим нравом.

Меня поражало полное отсутствие у Катерины интереса к дочери, особенно когда я узнала, что Родриго Борджа, который не смог присутствовать при крещении, прислал девочке в подарок крошечные рубиновые сережки и чудесную серебряную погремушку.

Прошло два месяца. К первому мая я совершенно потеряла покой, чувствуя себя словно запертой в темнице. Я уже несколько недель не покидала дворец, проводила целые дни с Катериной и постоянно заглядывала к маленькой Бьянке, чтобы сообщить затем матери, как растет ее дитя, даже если госпожа и не желала этого знать. Она выслушивала мои доклады с рассеянным выражением лица и почти никак не реагировала на них.

Джироламо, напротив, оказался внимательным родителем. Каждый вечер перед ужином он приходил в детскую, чтобы поиграть с Бьянкой, которая его обожала. Я часто оказывалась тут же и наблюдала, как отец корчил забавные рожицы гукающей дочери. Граф представал передо мной в совершенно новом свете.

Первого мая после полудня, как следует потрудившись на благо обеих моих подопечных, я испросила разрешения прогуляться под ярким солнцем. Погода стояла восхитительная, я направилась в восточную часть сада и через несколько минут вышла на небольшую открытую площадку с фонтаном, где Катерина впервые испытала восторг любви с покойным ныне французом. Заметив там Луку, я застыла на месте.

Писец сидел на скамье, перегнувшись пополам, и тяжело дышал, обхватив себя руками, как будто силясь удержать внутри себя нечто грозное и опасное. Услышав мои шаги, он сейчас же поднял голову и поглядел на меня дикими от ужаса глазами.

— Лука, — ахнула я, приближаясь. — Что случилось? Что не так?

Он закрыл глаза, помотал головой и произнес едва слышно:

— Лучше уходи. Мне необходимо взять себя в руки. Не исключено, что граф сегодня еще вызовет меня. — Его рот и лоб исказились в гримасе физической боли, он нагнулся ниже, еще крепче обхватил себя руками.

Я подошла, встала рядом с ним, осторожно тронула его за плечо и тихо сказала:

— Не уйду. Я не могу бросить тебя в таком состоянии. Сначала я должна убедиться, что с тобой все в порядке.

— Не могу, — с отчаянием произнес он. — Я не могу…

Писец закрыл лицо руками. Его плечи несколько раз содрогнулись от глубоких прерывистых рыданий, он стонал, словно от боли.

Я опустилась рядом с ним на скамью и произнесла:

— Бедный Лука!.. Ты плачешь.

Он развернулся ко мне. В его глазах не было слез, однако лицо исказилось от горя.

Лука заговорил с лихорадочной поспешностью:

— Я сделал все возможное, чтобы его предостеречь. Но Лоренцо только смеялся над угрозой, нависшей над ним, говорил, что никто не посмеет посягнуть на его жизнь во Флоренции. Мол, он будет осторожен, станет присматривать за архиепископом Сальвиати…

— Нет! — воскликнула я. — Не может быть, чтобы Лоренцо погиб!

Вместе с горем на меня нахлынула волна жгучей ненависти к графу Джироламо. Мне хотелось его убить.

Я заплакала, но Лука взял меня за локоть и тихо произнес:

— Лоренцо только ранен. Он поправится.

— Слава богу! — сказала я.

— Но вот его младший брат Джулиано… — начал Лука, но продолжить не смог, лишь снова хрипло, прерывисто зарыдал без слез.

Если у него покраснеют глаза, граф может что-нибудь заподозрить. Сейчас сама жизнь Луки зависела от его способности скрывать свои чувства.

Писец взял себя в руки и, делая долгие паузы, изложил мне всю историю.

Джироламо с Сикстом предоставили подготовку убийства архиепископу Сальвиати, который позвал себе в помощники Франческо де Пацци, главного конкурента семьи Медичи в банковском деле. Заговорщики решили убить обоих братьев, и Лоренцо, и Джулиано, иначе вся Флоренция сплотится вокруг оставшегося в живых. Архиепископ позабыл всякие приличия и настоял, чтобы нападение произошло в главном соборе Флоренции, прямо посреди службы, когда внимание братьев будет отвлечено.

Джулиано с Лоренцо находились в разных частях собора, их незаметно окружили группы убийц. Когда священник поднял чашу для причастия, чтобы благословить вино, преступники набросились на братьев. Юный Джулиано был безоружен и стоял в этот миг рядом с архиепископом Сальвиати и Пацци. Они выхватили ножи, безжалостно пронзили молодого Медичи и бросили его умирать в луже собственной крови.

Но старший брат был подготовлен лучше. Возможно, непрестанные предостережения Луки вынудили Лоренцо проявлять осторожность, потому что, когда несостоявшиеся убийцы накинулись на него сзади, он выхватил меч и дал отпор нападавшим. Завязалась короткая схватка. Вскоре друзья Лоренцо пришли ему на помощь и увели его в ризницу, прочь от убийц и умирающего брата.

— Граф Джироламо с Сикстом недооценили верность флорентийцев, — угрюмо произнес Лука. — Заговорщики уверяли их, что убийство братьев заставит граждан подняться против дома Медичи и поддержать семейство Пацци, марионеток Папы. Но случилось совершенно противоположное. Не прошло и нескольких часов, как горожане схватили Сальвиати с Пацци, выбросили их из окон правительственного дворца, а потом повесили. Граф Джироламо узнал обо всем лишь час назад. Сейчас он в ярости ломает голову, как донести новость до Папы. Все это плохо кончится. Между Римом и Флоренцией начнется война.

— Бедный Джулиано, — проговорила я, и слезы навернулись мне на глаза.

Но его страдания хотя бы закончились, а вот старшего брата горе и чувство вины будут преследовать до конца дней.

— Как ты живешь, служа человеку, который убил Джулиано? — спросила я. — Тому, кто ждет не дождется, чтобы прикончить и Лоренцо? Разве ты не хочешь отомстить?

Лука наклонился вперед, уперся локтями в колени, печально покачал головой и сказал:

— Как ты не понимаешь, что ненависть приведет лишь к новому кровопролитию? Вендетта будет длиться вечно!..

— Но они ведь убили Джулиано из алчности, потому что хотят получить Имолу!

— Все гораздо сложнее, — пояснил Лука. — Граф Джироламо и его святейшество желают убить Лоренцо, поскольку уверены, что это он отравил Пьетро Риарио, любимого сына Сикста. Он был самым влиятельным и проницательным молодым кардиналом в Риме, явно предназначенным для папского престола. Сикст отправил его на переговоры с Лоренцо относительно приобретения Имолы, закончившиеся неудачей. Через день после возвращения домой Пьетро внезапно скончался. Сикст с Джироламо убеждены в том, что виноват в его смерти именно Лоренцо. Они не слушают никаких доводов.

— Медичи и правда его убил? — шепотом спросила я.

— Разумеется, нет! — Лука взглянул на меня так, словно я ударила его. — Мы подчиняемся силе, в которой куда больше святости, чем в церкви.

Я отвернулась, чтобы скрыть слезы, покатившиеся по щекам, и проговорила:

— Я обманщица, недостойная Маттео и тебя. Я вижу будущее в картах, но так и не смогла пообщаться с ангелом. Я просто хочу найти того, кто убил Маттео. Во мне столько зла!..

Лука обнял меня за плечи и утешил:

— Ничего страшного. Просто выпусти это зло из себя и доверься ангелу, Дея.

— Но я не могу выпустить! — Я сердито оттолкнула его, высвобождаясь из объятий. — Не могу! Если бы ты видел, как страдал Маттео в конце…

— Я видел. — Голос Луки звучал твердо и ровно.

Я с гневом развернулась к нему и спросила:

— Тогда как ты мог забыть? Неужели ты думаешь, что такой святой человек, как Маттео, должен так страдать и умереть молодым, а его убийцы так и не будут наказаны за свое преступление?

Я смутно помню, что было потом. Кажется, я пыталась оттолкнуть Луку, но результат получился весьма неожиданным. Он взял меня за руки, я вырвала их, а в следующий миг оказалось, что они сами тянутся к его лицу, и Лука привлек меня к себе. Как только наши губы слились, я уже не захотела останавливаться. Я ощутила под пальцами мускулистые плечи и прильнула к его груди.

Губы Луки осторожно касались моего рта, щек, глаз и лба. Я делала то же самое. Его кожа была нежной и упругой, от нее веяло не поддающимся описанию ароматом мужчины.

Он целовал меня и шептал, задыхаясь:

— С того мига, как увидел тебя, с кошмарного момента, когда привез тебе Маттео, я понял, что ты моя суженая. Он просил меня позаботиться о тебе, Дея, я дал ему клятву, снова увидел тебя в Риме и окончательно понял, что это судьба. Как ты прекрасна! Мое сердце навеки принадлежит тебе.

Я ошеломленно выслушивала его слова, но еще больше меня поразил звук собственного голоса, открывшего ему ту правду, в какой я не осмеливалась признаться даже себе:

— Я люблю тебя, Лука.

Я провела в его объятиях несколько минут, могла бы оставаться в них часами, если бы с балкона не раздался крик Катерины. Госпожа нуждалась в моих услугах.

Я провела пальцами по щеке Луки и неохотно поднялась. Горе все еще читалось на его лице, но изнутри разгорался яркий свет, точно такой же, какой, без сомнений, исходил сейчас и из меня.

Не говоря больше ни слова, я развернулась и поспешила к своей требовательной госпоже.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Когда я вернулась в покои графини, она сообщила, что отправляется сегодня вместе с Джироламо смотреть учения папских войск в крепости Сант-Анджело. Я поразилась, узнав, что граф благосклонно воспринял ее просьбу сопровождать его, хотя нисколько не удивилась самому намерению госпожи. Теперь, когда Джироламо проводил много времени дома, нянчась с новорожденной дочкой, было опасно заводить новые романы, и Катерина просто не находила себе места. Вскоре после рождения дочери она принялась уговаривать Джироламо показать ей крепость и гарнизон.

— Отец всегда водил меня на учения, — сказала Катерина мужу. — Он брал меня с собой, когда обучал моих сводных братьев скакать на лошадях, стрелять из пушки, упражняться с мечами и пиками. Герцог был талантливым воином, и его способности передались мне.

Джироламо был настроен весьма скептически, однако Катерина настаивала, в итоге он сдался, но решил доказать ей, что женщина не способна преуспеть в мужских занятиях. Графиня так разволновалась, что не заметила ни моих покрасневших глаз, ни нервозности, пока я помогала ей затягивать кожаную перевязь и убирать в ножны толедский меч, подаренный Борджа. Я ничего не сказала ей о смерти Джулиано Медичи — в ближайшее время она узнает об этом от кого-нибудь еще.

После обеда Джироламо взял ее с собой в крепость Сант-Анджело — вероятно, желая развеяться и не думать о том, что Лоренцо все-таки уцелел, — и позволил наблюдать, пока сам стоял на зубчатой стене и выкрикивал команды трем сотням солдат, выстроенным во дворе. Сначала они упражнялись со стальными пиками в полтора человеческих роста. Джироламо с большим трудом удалось выстроить войско в три одинаковые шеренги, которые затем промаршировали по двору.

После чего, наверняка пребывая в дурном расположении духа и желая унизить жену, главнокомандующий папской армии развернулся к Катерине, обвел рукой воинов, выстроенных внизу, и заявил:

— Прошу, мадонна. Они в твоем распоряжении. Посмотрим, что ты понимаешь в военном деле.

Катерина коротко улыбнулась мужу и принялась отдавать приказания звучным и властным тоном, каким командовал Галеаццо.

— Я ни на минуту не усомнилась в том, что они послушаются, — сказала она мне тем же вечером, излагая события дня.

Несколькими выкриками она выстроила войско в одну линию и развернула лицом к стене для отражения условного вражеского нападения. Затем графиня снова поставила солдат в три шеренги, потом в две, после чего подвела их к ближайшим воротам с копьями наперевес.

Джироламо был настолько ошеломлен, что лишился дара речи. Придя в себя, он отпустил солдат и лично проводил жену вниз, во двор. Муж все равно хотел доказать ее несостоятельность в военном деле, для чего велел Катерине взять меч и выполнить несколько приемов. Граф считал, будто она понятия не имеет, что означают термины, произнесенные им. У него снова ничего не вышло, потому что Катерина знала все эти слова, и Джироламо не удалось измотать ее физически.

К моменту возвращения из крепости Сант-Анджело домой отношение графа к жене совершенно изменилось. Сказать по правде, он завидовал ей, но в то же время она произвела на него сильное впечатление. Когда Катерина призналась, что всеми своими талантами желает служить мужу и будущим сыновьям, Джироламо был окончательно покорен. Вот тогда-то он и сообщил ей, что младший брат Лоренцо был убит во Флоренции неизвестными наемниками. Катерина выразила сожаление — ее отец всегда был верным союзником Медичи, — и Джироламо притворно вторил ей.

С того дня граф начал посвящать супругу в свои военные дела, время от времени позволял ей сопровождать его на смотры войск. Катерина даже придумывала особые учения, для чего уговорила Джироламо дать ей карту крепости. Солдаты со временем очень полюбили ее, а муж так гордился поддержкой жены, что подарил ей стальную кирасу, которую специально подогнали по женской фигуре и на груди которой красовались объединенные символы домов Риарио и Сфорца — дуб и василиск.

Времена года сменяли друг друга, и малышка Бьянка подрастала. Самое удивительное, что ее голубые глаза поменяли цвет на карий, такой же, как у Джироламо. Это окончательно успокоило нас с Катериной. Борджа, разумеется, больше не показывался во дворце, зато кардинал Джулиано делла Ровере был частым гостем и нередко беседовал с Катериной наедине, когда граф отлучался по делам.

К этому времени мы с Лукой перестали надеяться на случай, способный свести нас, и регулярно встречались с наступлением сумерек, когда спадала жара, на каменной скамье, где Катерина впервые отдалась Жерару.

Лука сильно изменился со смерти Джулиано, от постоянного осознания вины между бровями залегла складка, а в глазах застыла грусть, от какой не спасали даже романтические встречи. Начиная с первого свидания он каждый день сообщал мне последние новости из Флоренции. Они приходили постоянно. Папа Сикст, разгневанный скорой казнью заговорщика Сальвиати, отлучил от церкви Лоренцо и весь город. Его жители лишились права торговать с христианскими государствами до тех пор, пока не свергнут Лоренцо. К их чести, флорентийцы восстали против Папы и выступили на стороне Медичи. Сикст, полыхая ненавистью, убедил короля Неаполя объявить Флоренции войну.

Выложив все мрачные дневные новости, Лука неизменно заключал меня в объятия, и мы целовались оставшиеся полчаса, после чего мне приходилось возвращаться к графине. Я уже успела забыть, каково страдать от неудовлетворенного желания. В последний раз я лежала без сна, сгорая от вожделения, когда жила с Маттео и еще не подозревала, что он мой брат.

По мере того как усиливалась жара, все сильнее пламенела и наша страсть, простых поцелуев уже не хватало. Когда Лука однажды протянул руку, я позволила ему высвободить из корсета мою грудь и поцеловать ее. В другой раз я набралась храбрости, скользнула рукой ему между ног и первый раз коснулась мужского органа. Лука не стал отстраняться. Не возражал он и в тот жаркий августовский день, когда я запустила пальцы во вьющиеся волосы под животом, взяла фаллос в руку и изумилась этому незнакомцу, столь твердому и упрямому, но с такой нежной, бархатистой кожей.

Лука подсказал мне, как двигать рукой вверх-вниз, захватывая бархатистую кожицу и натягивая ее на налитый кровью кончик, похожий на шляпку гриба Мои упражнения вызвали у него стон наслаждения. Я осмелела и изменила ритм, хотя теперь понимаю, что действовала тогда весьма неуклюже.

— Стой, — простонал Лука. — Больше не выдержу. Дея, я должен тобой обладать. Умоляю…

К этому моменту разум покинул меня, поэтому я ответила:

— Только скажи, что нужно делать.

Я подняла юбки, как это часто делала Катерина, и дожидалась, изнемогающая от желания и в то же время напуганная.

— Ты сама знаешь, — прошептал он, не дождался ответа, взглянул в мое испуганное лицо и произнес: — Боже, ты ведь понятия не имеешь… — На его лице отразилось понимание. — Да, конечно. Ведь он был твоим братом, ваш брак оказался ненастоящим. Ты до сих пор девственница.

— Мне это безразлично, — решительно ответила я.

— Но небезразлично мне, — возразил он, протянул руку и осторожно опустил юбки. — Первый раз не должен быть вот таким.

— Но я хочу доставить тебе удовольствие. — Я упрямо потянулась к нему.

Лука нежно взял меня за руки и зашептал на ухо:

— Чтобы доставить мне удовольствие, достаточно того, что ты делала до сих пор. Если, конечно, ты действительно этого хочешь.

Я снова взяла в руку его фаллос и сильно удивилась, когда через минуту из него брызнула беловатая теплая жидкость, густая, словно яичный белок, и непрозрачная. Она наполнила мою ладонь и пролилась на юбку. В следующий миг твердый стержень съежился, темно-розовый кончик спрятался в складках сморщенной кожи.

Изумленная увиденным, я отодвинулась и рассматривала странно пахнущее вещество на ладони, а Лука сидел с закрытыми глазами, тяжело дышал и улыбался. На продолжение он явно был не способен, хотя мне не терпелось расстаться с невинностью.

— Извини, — выдохнул он. — Прости меня… — Его веки затрепетали, открываясь, Лука вынул из-за пояса платок и протянул мне, глядя на юбку. — Надо поскорее смыть, а то останется пятно.

Я подошла к фонтану и вымыла руки в каменной чаше в форме ракушки. Намочив платок, я принялась оттирать с подола темное липкое пятно, оставшееся около колена.

Лука подошел ко мне, поцеловал и опять сказал:

— Прости. Я-то вполне доволен, а вот ты страдаешь от желания.

Я только слабо улыбнулась. В те дни я еще не знала, как удовлетворить себя, поэтому постоянно изнемогала от страсти. Одним днем больше, одним меньше!.. Но я была очень рада тому, что сделала Луку счастливым, о чем тут же и сказала ему.

Он улыбнулся, но в следующий миг снова помрачнел и произнес:

— Я хотел спросить тебя кое о чем. Мне уже давно не дает покоя эта мысль.

Лука говорил таким проникновенным тоном, что я оставила в покое пятно и посмотрела на него. Смуглое лицо пламенело, блестело от пота, он опустил глаза, не в силах выдержать мой взгляд, и рассматривал платок, все еще зажатый у меня в руке. Он так волновался, что его беспокойство передалось мне.

— Я пока еще не говорил об этом с графом, — начал он. — Нет никакой уверенности, что его светлость даст разрешение. Но я хотел бы… Дея, как ты думаешь, если мы получим разрешение, возможно ли… — Он беспомощно умолк, так и не завершив мысль.

Из сострадания я сделала это за него:

— Да, Лука, я выйду за тебя.

Все еще ошеломленная, я вернулась в покои графини, где ее одевали к ужину с мужем и кардиналом делла Ровере. День выдался изнурительно жаркий, и ее светлость выводила из себя мысль о необходимости натягивать на легкую рубашку плотное платье с накладными рукавами. Катерина стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом у шкафа, а Теодора прикрепляла тяжелые рукава в форме колокола к плечам ее шелкового верхнего платья.

Когда я вошла, Катерина нахмурилась и внимательно поглядела на меня, а потом, когда я присела в реверансе, спросила:

— У тебя было чистое платье, когда ты уходила. Что случилось?

Я поглядела на влажное пятно, предательски темнеющее на голубом шелке. К своему ужасу, я увидела каплю, не замеченную раньше. Семя Луки высохло, превратилось в беловатую жемчужину.

Катерина нахмурилась еще сильнее, но проследила за моим виноватым взглядом до этой жемчужины и разразилась смехом.

— Надо же, Дея! — воскликнула она, переведя дух. — Ты ходила на свидание к мужчине!

Я не могла поднять взгляд ни на Катерину, ни на усмехающуюся Теодору, а только пробормотала, заливаясь краской и глядя в мраморный пол:

— Прошу прощения, мадонна, могу я поговорить с тобой наедине?

— Разумеется, — весело ответила она и кивнула Теодоре, которая поклонилась, поспешно вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

Не успела я произнести хотя бы слово, как Катерина радостно заговорила:

— Надеюсь, тебе повезло и он хороший любовник, хотя целился явно не туда. Честно говоря, Дея, я уже начала за тебя беспокоиться. Слишком уж давно ты обходишься без мужчины.

— Ваша светлость, — начала я, и Катерина удивленно подняла бровь из-за моего непривычно официального тона. — Я собиралась поговорить об этом завтра, но если уж пришлось к слову… этот самый мужчина просил моей руки. Конечно, я не могу ответить ему без разрешения, данного вами и графом.

— Кто этот мужчина? — Всякая веселость тотчас покинула Катерину.

— Один из писцов графа. Его зовут Лука да Сиена.

— Из какой он семьи?

— Сирота, как и я, мадонна. — У меня вдруг задрожали колени. — Но получил хорошее воспитание и образование. Граф Джироламо взял его на службу благодаря талантам и рассудительности. Он очень добрый человек, благородный, если не по рождению, то сердцем.

Лицо Катерины сделалось непроницаемым. Она сложила руки на груди — левая в тяжелом парчовом рукаве, а правая — в хлопковом, просторном и легком, стянутом на запястье. Она отвернулась от меня и от зеркала, подошла к открытым дверям, ведущим на балкон, и поглядела на сад и небо, темнеющее над Римом.

Затем Катерина снова задумчиво заговорила, стоя ко мне спиной:

— Насколько я понимаю, тебе очень небезразличен этот Лука да Сиена.

— Верно, — отвечала я едва ли не шепотом.

Катерина развернулась на каблуках, ее руки так и оставались сложенными на груди, но на лице теперь был написан живой интерес:

— На что это похоже?

Я недоуменно пожала плечами и уточнила:

— В каком смысле, мадонна?

— Как это — любить кого-то? — спросила она. — Я вижу по твоему лицу, что ты обожаешь этого человека, да и своего мужа тоже любила. На что это похоже?

— Это… изумительно, — ответила я. — Я понимаю, ради чего просыпаюсь по утрам. Когда он счастлив, я тоже, когда грустит, мне хочется утешить его. Это самое прекрасное чувство из всех, оно не похоже ни на какое другое. — При воспоминании о Маттео меня охватила скорбь. — На свете нет ничего страшнее, чем потеря любимого человека. Наверное, поэтому любовь и является самым ужасным чувством по сравнению со всеми прочими.

— Значит, оно опасно, — негромко подытожила Катерина.

— Да. — Я представила, что могу потерять и Луку, и закрыла глаза от пронзительной боли. — Очень опасно. Когда теряешь любимого, требуется собраться с духом, чтобы снова полюбить.

Катерина задумчиво склонила голову и спросила:

— А как узнать, что ты любишь кого-то?

— Когда это случится, ты сразу поймешь, мадонна.

Катерина медленно кивнула, на ее лице отражалось смутное желание, но когда она снова заговорила, всякая искренность опять сменилась суровой решимостью:

— Тебе придется выполнять несколько условий. Ты все равно будешь спать со мной, хотя можешь ложиться позже, если захочешь. Я всегда должна знать, где ты находишься. Этот Лука да Сиена получит на тебя только те права, какие я дарую ему. Я буду снисходительна к вам, но это не освобождает вас от обязанностей. Упаси тебя Бог забеременеть и обзавестись хнычущими младенцами, которые тоже потребуют твоего внимания.

— Благодарю, мадонна, спасибо тебе, — промямлила я. — Ты так щедра и великодушна…

Катерина насмешливо скривила губы и заявила:

— Хватит распускать сопли. Еще надо получить разрешение графа.

На закате следующего дня я отправилась на прогулку в сад и застала Луку на нашем обычном месте, на каменной скамье у фонтана. Он сидел, упираясь локтями в колени, понуро свесив голову и сложив ладони в молитвенном жесте, обернулся на звук моих шагов, и я невольно застонала, как только увидела его расстроенное лицо.

Лука слишком поздно взял себя в руки, нацепил на физиономию бодрое выражение.

— Все не так плохо, — вздохнул он, беря меня за руку и усаживая рядом с собой. — На самом деле я мог бы сообразить и ни о чем не просить в такое время. Джироламо слишком озабочен войной с Флоренцией, поэтому нуждается во мне сильнее обычного. Он приказал не докучать ему сейчас всякими глупостями. — Голос Луки упал до шепота. — Может быть, это даже к лучшему. Лоренцо как никогда нуждается в моих услугах.

Чтобы не огорчать Луку, я удержалась от слез и пересказала ему слова Катерины. Он удивился, узнав, что графиня не может обходиться без меня из некоего суеверия, поскольку именно я защищала Катерину, когда убили ее отца.

Мы сидели в сгущавшихся сумерках и тихонько беседовали о Медичи и войне. Весьма печально было то, что объединенная армия короля Неаполя и Джироламо значительно превосходила по численности силы Флоренции. Город находился в осаде, однако его граждане оставались верны Лоренцо, который был готов приехать в Рим и сдаться, если его родина при этом получит свободу.

— Даже Лоренцо не представляет, как выиграть эту войну, — признался Лука. — Если победу одержит Джироламо… даже не знаю, как я тогда буду изображать радость.

Я погладила его по щеке, мы обнялись. Когда окончательно стемнело, я поцеловала его и вернулась к Катерине.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Отказ Джироламо вовсе не ослабил нашу с Лукой любовь. Напротив, чем больше мы огорчались невозможности пожениться, тем сильнее становилась надежда.

Я настаивала на том, что мы все равно можем жить как муж и жена. Ведь мы изнемогали от желания, а если я забеременею, разве это не заставит Джироламо дать разрешение на брак?

Однако Лука не соглашался. Вместо этого он научил меня доставлять ему наслаждение с помощью рук и языка, а однажды, мрачной осенней порой, довел меня до настоящего экстаза.

День выдался на удивление непогожий: серое небо, моросящий дождь, порывистый ветер, от которого гнулись деревья. Ни о каком свидании в саду не могло быть и речи. Лука встретил меня в коридоре перед покоями Катерины и шепотом пригласил на свидание в кладовую рядом с потайным кабинетом.

Когда дело шло уже к вечеру, я, как обычно, испросила у госпожи разрешения на так называемую прогулку.

— Что-то погода совсем неподходящая, — заметила она, лукаво усмехнулась, увидела мое понурое лицо, широко заулыбалась и согласилась: — Ладно, ступай, только не простудись!

Я пробормотала что-то невнятное о прогулке по коридорам, сделала реверанс и поспешила из половины графини к покоям Джироламо, к кладовой с канцелярскими принадлежностями, примыкавшей к кабинету писца. Прошло уже много времени с моего последнего визита в этот сумрачный чулан, но здесь почти ничего не изменилось — полки по-прежнему были забиты бумагой и перьями. На полу оставалось место для двоих, но только в том случае, если бы они лежали, тесно прижавшись друг к другу.

Хотя кое-что теперь все-таки было по-другому. Во-первых, рядом с полками стоял Лука с зажженной лампой в руке, во-вторых, холодный пол был застелен темно-синим шерстяным плащом. Когда я открыла дверь и вошла, Лука поспешно поставил лампу на полку и быстро запер за мной дверь. Только тогда мы обнялись.

Он целовал меня, так крепко прижимался всем стройным, дрожащим от волнения телом, что мне пришлось отступить на шаг назад, чтобы не упасть. Я отвечала ему с не меньшей страстью, хотя мое внимание все-таки несколько отвлекал плащ, расстеленный на полу. Означает ли он, что Лука собирается лишить меня невинности?

Я протянула руку к низу его живота, но он отвел мою ладонь в сторону и выдохнул мне в ухо:

— Сегодня не моя очередь. Приляг, Дея.

Я опустилась на тонкую синюю шерсть, головой в сторону графских садов и ногами — к запертой двери. Лука встал рядом со мной на колени и осторожно поднял подол платья и нижние юбки, обнажая мне ноги и бедра.

— Ничего не делай, — прошептал он. — Просто лежи.

С этими словами Лука начал легонько поглаживать мои ноги и живот, отчего меня охватила дрожь. Усилием воли я заставила себя лежать неподвижно и закрыла глаза.

Руки мужчины снова прошлись по моим ногам, затем скользнули к бедрам. Я сейчас же раздвинула ноги и негромко застонала, когда его пальцы и ладони принялись гладить внутреннюю поверхность бедер, прикасаясь нежно, прямо как перышко. В следующий миг он уже стоял на коленях между моими ногами. Я хотела притянуть его к себе, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, но он отвел мои руки и склонился над животом так низко, что я ощутила у себя на лобке его теплое дыхание.

Лука снова принялся гладить мне бедра, медленно приближаясь к треугольнику волос под животом, а затем нежно положил на него руку. Я крепко зажмурилась, стараясь не вспоминать о Боне и не стыдиться происходящего. Я сосредоточилась на ощущениях, какие доставляли пальцы Луки, касавшиеся самых укромных уголков моего тела. Я начала расслабляться, дыхание ускорилось, рот приоткрылся, а его пальцы все так же медленно поглаживали живот и бедра.

Когда я ощутила, что больше не в силах сдерживать нарастающее желание, ладони Луки чуть спустились и шире раздвинули мне ноги. Я ахнула, почувствовав там язык, который прикоснулся к маленькому бугорку плоти, спрятанному в складках кожи. Затем Лука распрямился, положил на это чувствительное место пальцы, принялся массировать его круговыми движениями, и я выгнулась дугой от наслаждения.

Затем он соскользнул к входу во влагалище, погрузил внутрь одну фалангу, затем две, и в следующий миг весь его палец оказался внутри меня.

Лука принялся двигать пальцем, сначала медленно, затем все быстрее и сильнее — я вжалась бедрами в пол и застонала. Я нестерпимо хотела Луку, но, прежде чем успела что-либо сказать, он снова начал массировать то самое чувствительное место, не переставая двигать пальцем во влагалище.

От наслаждения я позабыла обо всем. Я извивалась на полу, не заботясь о том, что нас могут обнаружить, вообще ни о чем, кроме того волшебства, творимого пальцами Луки. В какой-то миг он убрал одну руку и посмотрел на меня. Что-то белое и мягкое легло мне на лицо. Это был его носовой платок.

— Нам нельзя шуметь, — прошептал он. — Сунь платок в рот и, когда настанет время, прикуси, чтобы не кричать.

— Кричать? — Я с недоумением нахмурилась.

— Ты поймешь, когда это случится. Но постарайся не шуметь. — Лука еще немного поднял голову, и я увидела, что он улыбается.

Я послушно скомкала льняной платок и сунула в рот. Пальцы Луки вернулись к невероятно чувствительному бугорку плоти, спрятанному внутри меня.

Вскоре исчезло все, кроме наслаждения. Мое тело и разум забыли о времени и пространстве — ничего удивительного, что Катерина с готовностью шла на риск ради такого счастья.

Мне казалось, будто я растворилась в этом мире, между мною и всем остальным не было никаких преград. Ноги окаменели, спина выгнулась дугой, словно я застыла посреди какого-то припадка. Волна наэлектризованной энергии прокатилась вверх от ног, достигла утробы и взорвалась мириадами брызг. Моя плоть содрогалась, снова и снова сжимала палец Луки, а после наступило такое блаженство, какого я не испытывала никогда в жизни.

В последний миг я вспомнила о платке и впилась в него зубами, чтобы не кричать, но, видимо, не удержалась. Когда я снова пришла в себя, Лука склонялся надо мной, умоляя быть потише.

Следующие месяцы были сладостно-горькими, потому что мы с Лукой крайне редко оставались наедине. Война между Флоренцией и альянсом Неаполя и Рима продолжалась. Флорентийцы упорно поддерживали Лоренцо, хотя им с каждым месяцем становилось все труднее доставлять в город провизию по реке Арно.

Миновало Рождество, наступил новый, 1479 год. В конце января Катерина объявила, что снова беременна, но это не мешало ей время от времени присутствовать на учениях войск вместе с Джироламо. Муж постепенно проникся к ней таким доверием, что иногда она сама проводила учения от начала до конца, а он лишь сидел и наблюдал. Ходили слухи, что солдаты больше верны Катерине, чем своему нетерпеливому, вспыльчивому капитану.

В долгие месяцы уединения графиня не щадила себя, напротив, выбрала одного из командиров Джироламо, и тот обучал ее сражаться верхом. По мере того как рос ее живот, руки и ноги Катерины становились все стройнее и мускулистее, она сделалась невероятно сильной.

В августе 1479 года пришло время родов. Катерина была настолько полна сил, что за четыре часа разрешилась крепким, здоровым младенцем. Увидев крошечный пенис ребенка, она довольно рассмеялась.

— Сынок, — проворковала повитуха, и все мы заулыбались.

— Мы с отцом решили назвать его Оттавиано, — объявила Катерина.

От усталости ее голос походил на шепот, но она была в восторге. Откинувшись на подушки, мать счастливо вздохнула, когда ей на грудь положили хнычущего младенца.

— Оттавиано, — эхом повторила я.

В честь первого римского императора. Похоже, Катерина с Джироламо возлагали большие надежды на этого ребенка.

— Сын, — произнесла Катерина. — Может быть, в один прекрасный день я стану регентшей.

Она слабо улыбнулась при этой мысли, а мы с повитухой быстро переглянулись. Катерина сможет стать правительницей при несовершеннолетнем сыне только в том случае, если Джироламо умрет первым. Какая плохая примета — говорить о смерти отца в момент рождения сына!

Рождение мальчика вызвало куда больше суеты, чем появление на свет Бьянки. Младенца крестил сама Папа Сикст. За неделю целая армия гостей промаршировала через палаццо, неся подарки и наилучшие пожелания матери и сыну. Вместо того чтобы принимать визитеров в постели, как это обычно делали матери из самых знатных семей, Катерина сидела в роскошно убранной приемной, держа дитя на руках. Пришел даже кардинал Борджа. Джироламо так и раздувался от гордости.

Маленький Оттавиано отличался невероятным аппетитом и уже скоро стал напоминать уменьшенную копию Джироламо, с такими же длинными конечностями, несколько лошадиным лицом, мощной нижней челюстью… и тусклым взглядом, в котором угадывалась враждебность ко всему миру. Бьянка была старше брата на полтора года, но Оттавиано, еще не научившись ходить, уже был шире, выше и куда толще ее. Однако в отличие от сестры мальчишка не спешил развиваться умственно. Я почти каждый день приходила в детскую, и если Бьянка была милым ребенком, который охотно идет на руки, то Оттавиано вечно извивался, вырывался и визжал.

Шли месяцы, и приподнятое настроение Джироламо — победа над Флоренцией казалась делом решенным, поскольку неаполитанская армия благополучно блокировала поставки провианта в город, — испарилось, сменившись раздражением. Когда пришло Рождество, первое в жизни Оттавиано, Джироламо узнал о тайном маневре Лоренцо.

Не в силах наблюдать страдания народа, но и не желая отдавать людей под деспотичный гнет Джироламо и Сикста, Медичи сумел выехать из города и миновать блокадное кольцо. В полном одиночестве он две недели добирался до Неаполя и там сдался королю Ферранте. Лоренцо просил лишь о том, чтобы тот поговорил с ним об участи граждан Флоренции, прежде чем казнить или отправить в Рим.

Смелый поступок Лоренцо и его искреннее уважение к Ферранте произвели на неаполитанского короля такое сильное впечатление, что он приказал считать Медичи почетным гостем, который может свободно гулять по дворцу и окрестным землям. Ферранте развлекал первого гражданина Флоренции, устраивал обеды, говорил о чем угодно, но только не о войне. Через несколько недель подобного времяпрепровождения Лоренцо, осыпанный дарами, отправился домой, так и не сумев сказать ни слова в защиту своего народа.

Однако его план удался. Провизия начала приходить во Флоренцию, и к весне 1480 года король Ферранте увел домой неаполитанскую армию, приведя в ярость Папу Сикста.

Выведенные из себя недоступностью Флоренции, Джироламо с Сикстом обратили свои захватнические амбиции на Романью, оплот семьи Медичи, холмистые плодородные земли, протянувшиеся на северо-восток от Тосканы. Джироламо было мало небольшой Имолы, он покусился на соседние города: Фаэнцу, Пезаро и Форли.

Однако его план по захвату Фаэнцы провалился, поскольку неаполитанский король дал понять, что будет отстаивать город любой ценой. Вторгнуться в Пезаро Джироламо тоже не рискнул — в этом случае Милан угрожал ему войной.

Самым лакомым куском представлялся городок Форли, поскольку его синьор Пино Орделаффи только что умер, оставив наследником болезненного незаконнорожденного сына Синибальдо четырнадцати лет от роду. На самом деле на Форли претендовали еще два его вполне здоровых кузена, однако Папа предпочел поддержать мальчишку, который был настолько слаб, что не мог прожить долго. Синибальдо с радостью подписал бумаги, превращая город в папский протекторат. Это означало, что если он умрет, не оставив наследников, то Форли перейдет в собственность церкви.

Кузены Орделаффи, Антонио Мария и Франческо, все же вторглись в Форли и быстро обратили в бегство войско Синибальдо, однако во время боевых действий сам подросток, запертый во дворце, скончался от неизвестных причин. Джироламо немедленно двинул на Форли восемьсот человек. Маленькая армия кузенов Орделаффи не смогла бы выдержать осаду. Услышав о приближении врага, Антонио Мария и Франческо бежали. Девятого августа 1480 года Джироламо объявил город собственностью семейства Риарио, однако его мечта отхватить большой кусок Италии — Тоскану и почти всю Романью — не сбылась. Когда пришла новость о том, что Форли теперь наш, в палаццо Риарио в Риме все-таки устроили пир. При этом Катерина была не слишком довольна тем, что ее тупоумный супруг, вместо того чтобы оторвать целую виноградную гроздь, сумел схватить всего лишь пару подсохших ягод.

Через несколько дней после получения известия о том, что Форли принадлежит ей, Катерина разрешилась вторым сыном, которого тоже назвали в честь римского императора, Чезаре.

В ноябре пришла новость, обескуражившая Катерину. Ее мачеха Бона, которая всегда проявляла к ней удивительную доброту, была отстранена от власти в результате бескровного переворота, устроенного младшим братом герцога Галеаццо Лодовико, которого прозвали Моро, Мавр, за угольно-черные волосы и смуглое лицо.

Джан Галеаццо, двенадцатилетний сводный брат Катерины, мальчик хрупкого сложения со светлыми длинными локонами, до сих пор оставался сущим ребенком и не выказывал никакого интереса к делам государства, какое должен был унаследовать. Как ни старалась Бона, он вечно сопротивлялся любому учению, увлекаясь исключительно детскими играми. Катерина в сердцах сказала, что Лодовико может заставить Джана Галеаццо осознать свою ответственность за судьбу Милана.

Однако все, кто приехал вместе с ней оттуда, прекрасно понимали, что будет дальше. Лодовико был нечастым гостем в доме герцога Галеаццо, который опасался, что тот может отнять у него земли. На публике Лодовико всегда держался любезно, в отличие от покойного брата, однако на самом деле был так же способен на обман и убийства.

Катерина несколько недель пребывала в подавленном настроении, особенно после того, как ей пришлось написать Лодовико письмо с поздравлениями и пообещать ему свою поддержку. В ответ она получила короткую отписку, что Милан всегда к ее услугам.

Разумеется, это никак не утишило ее беспокойства. Лодовико и Катерина почти не были знакомы, не питали друг к другу никаких родственных чувств. В итоге Моро дал понять, кому он действительно верен… и это точно оказалась не Катерина.

Ее дядя стал первой трещиной в фундаменте Башни.

Джироламо, отец маленького императора, неистово ненавидел Медичи и был одержим идеей отнять Флоренцию у Лоренцо Великолепного. С наступлением лета 1481 года супруг объявил Катерине, бывшей уже на пятом месяце, что им пора путешествовать вместе, отправиться сначала в великолепную Венецию, затем навестить в Романье Имолу и Форли, где ее будут приветствовать новые подданные. Графиню особенно прельщала перспектива покинуть Рим на жаркие месяцы.

Катерина воодушевилась и сейчас же заказала новые наряды. Лука сообщил, что во время путешествия будет особенно нужен графу. Получалось, что мой любимый поедет с нами. Я никогда не видела Венеции и тоже разволновалась от открывающейся перспективы. Поскольку провести в пути предстояло не один месяц, вещи ее светлости укладывали заранее, к тому же следовало захватить все необходимое для будущего ребенка. Предполагалось, что если все сложится удачно, то Катерина будет рожать в Форли, поскольку самый быстрый способ завоевать сердца подданных — отпраздновать вместе с ними рождение очередного ребенка.

За два дня до отъезда графиня довольно поздно вернулась из покоев мужа после ужина с ним наедине. Горничные уже ушли, но я еще не раздевалась и не гасила лампы, а сидела в одиночестве перед камином, заставленным цветами, и тасовала гадальные карты. Я подумывала оставить их дома, однако какое-то шестое чувство вынудило меня достать колоду. Я решила положить ее в почти заполненный сундук.

Когда дверь открылась, я подняла голову. Катерина вошла, глядя в пол и отводя глаза.

Увидев ее лицо, я невольно спросила:

— Мадонна, ты хорошо себя чувствуешь?

Она покачала головой, я отложила карты и встала. Губы Катерины были так плотно сжаты, что превратились в едва заметную линию, брови сошлись на переносице. Она подошла ко мне и молча вытянула руку, требуя, чтобы я сняла тяжелые рукава.

Я сейчас же принялась распускать шнуровку на одном из них, выдернула из парчи золотой шнурок и негромко спросила:

— Что-то случилось, мадонна? Могу я помочь?

Она тяжко, прерывисто вздохнула. Я сняла первый рукав, сложила, оставила на стуле, подошла с другой стороны и продолжила свою работу.

Тут Катерина заговорила срывающимся голосом:

— Какая же он скотина!

Я расшнуровала второй рукав, положила к первому и отозвалась с легким недоумением:

— Сочувствую. — Затем меня вдруг озарило, в чем причина ее странного поведения. — Мадонна, неужели он отменил поездку?

— Еще хуже, — сказала она, и ее лицо исказилось. — Я все равно должна ехать. Но, Дея, тебе он запретил! — С этими словами госпожа закрыла лицо ладонями.

Я осторожно взяла ее за запястья, отвела руки и сказала:

— Должно быть, это какая-то ошибка. С чего бы ему запрещать мне ехать?

— Он сказал, что меня будут сопровождать люди, которых он выберет лично. Мне оставят одну только придворную даму, делла Ровере. Нельзя брать слуг из Милана! С мужем едет только один доверенный секретарь. Граф сказал, что нам предстоит тонкая дипломатическая миссия. Что бы я ни говорила, он не желает уступать. Я даже заявила, что вообще никуда не поеду, если не смогу взять тебя, но он ответил, что тогда повезет меня силком. — Ее глаза наполнились слезами. — Дея, я боюсь! Если я поеду без тебя, случится что-то ужасное! Я умру при родах, меня убьют, на нас нападут разбойники…

— Тише!.. — произнесла я с таким спокойствием и уверенностью, что она действительно замолчала. — Для начала, мадонна, мы тебя разденем. В этом платье наверняка жарко. Смотри, у тебя вся шея мокрая.

Катерина подняла руки, чтобы я стянула с нее платье. Я сняла с головы графини сетку для волос, расплела косы и принялась расчесывать локоны.

Пока я занималась всем этим, она снова заговорила:

— Джироламо собирается встречаться с дожем. Затевается какая-то политическая игра, я не знаю, в чем ее суть, но муж очень волнуется. — Ее лицо скривилось. — Я не смогу без тебя, особенно когда впереди роды.

Расчесав золотистые волосы, я стянула с Катерины влажную от пота нижнюю рубаху и сменила ее на ночную.

— Ты прекрасно обойдешься без меня, — произнесла я твердо, скрывая свое огорчение — ведь мне предстояло надолго разлучиться с Лукой. — Ты уже взрослая женщина, негоже верить во всякие глупости.

Ее взгляд уперся в карты, сложенные аккуратной стопкой поверх куска черного шелка.

— Неужели? — переспросила она. — Давай посмотрим, что скажут о путешествии карты.

Я снова села перед камином, а Катерина опустилась в кресло рядом со мной. Я перемешала карты, затем протянула ей.

Как следует перетасовав колоду и сняв своей рукой, госпожа отдала ее мне.

Вместо того чтобы положить карты на стол, я развернула их веером, держа рубашкой к Катерине, и велела:

— Выбери одну. Больше нам не нужно.

Катерина спешно протянула руку, но в последний момент заколебалась. Наконец она пожала плечами, вздохнула, выдернула карту и показала мне. Повешенный!..

Я постаралась сохранить внешнее спокойствие, хотя меня захлестнула волна страха. Но ведь мне надо было предсказывать будущее перепуганной беременной женщине.

— Повешенный, — произнесла я с прохладцей. — Эту карту мы уже видели раньше. Она связана с жертвой. — Я отвернулась, не в силах вынести ее полный ужаса взгляд.

— Но что она означает? Кто-то умрет? Я?..

— Не знаю, — честно ответила я, хотя и сама испугалась за нее. — Но помни, эта жертва всегда обещает удивительную награду, ведет к великому достижению. — Я с трудом улыбнулась. — Кто знает, мадонна, может быть, жертва в том, чтобы оставить меня дома и научиться самостоятельно принимать решения.

— Ты и правда так думаешь? — шепотом спросила она.

Я кивнула. Катерина успокоилась и, явно измученная, забралась в постель. Я тоже разделась, потушила лампу и улеглась рядом с ней.

Катерина еще не спала и зашептала в темноте тоненьким голоском маленького, неуверенного в себе ребенка:

— Дея, обнимай меня, пока я не засну, ладно?

В последний раз она просила об этом в день смерти отца. Звук ее голоса напомнил мне ту до смерти испуганную девочку из собора Санто-Стефано, отца которой убили у нее на глазах.

— Ладно, — ответила я мягко.

Катерина перевернулась на бок, спиной ко мне. Преисполненная жалости, я пододвинулась к ней, лежа на том же боку, и обняла за плечи. К моей радости, минуты через три она уже спала.

За день до отъезда Джироламо и Катерины все в палаццо Риарио работали не покладая рук, собирая хозяев в многомесячное путешествие. К вечеру у меня выдалось несколько свободных минут, и я смогла увидеться с Лукой. Мы встретились в саду, и я поцеловала его на прощание.

Он хотел встретиться со мной на рассвете, чтобы как следует попрощаться, или прийти в сад ночью, но я не желала ни того ни другого. Мне нужно было попрощаться быстро, чтобы не проливать лишние слезы.

Я пожелала Луке счастливого пути и не позволила ему задержаться. Он был разочарован, но все понял.

Ночью я тоже не дала воли слезам, хотя спала урывками, вздрагивала от каких-то кошмаров, несущих в себе угрозу. Я знала, что в ходе этого путешествия кто-нибудь обязательно умрет. Может быть, Катерина или даже мой обожаемый Лука. Но в любом случае эта смерть приведет к перерождению и к совершенно неожиданному будущему.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

С отъездом Катерины я целыми днями просиживала в детской, играла с маленькими Оттавиано, Бьянкой и Чезаре, а также отправляла всем, кто присылал Катерине письма, короткие ответы с сообщением, что ее сиятельство в отъезде и не сможет написать лично, пока не вернется домой. Из-за отсутствия настоящей работы у меня оставалось полно свободного времени, чтобы тревожиться за Луку и мою госпожу.

Первое письмо я получила через две недели после их отъезда.

Шестое августа 1481 года.

Здравствуй, любимая!

Телохранители графа прочитывают перед отправкой все письма, поэтому буду краток, чтобы не утомлять их бесконечными излияниями чувств к тебе. Его светлость велел напомнить, что это письмо нельзя показывать никому, даже обитателям дворца Риарио, а если кто-нибудь будет расспрашивать, куда поехал граф, следует отвечать, что он в Романье, осматривает новый город Форли.

В данный момент это чистая правда. Мы прибыли в Форли вчера. Путешествие затянулось несколько дольше обычного, поскольку граф выбрал не широкую торную дорогу, ведущую во Флоренцию, а узкую, почти пустынную, которая проходит через всю Романью.

На подъездах к Форли местность равнинная, неудивительно, что здесь выращивают так много зерна. Мы проезжали мимо бескрайних полей пшеницы, золотистой, почти созревшей. Сам город маленький и совершенно не похожий на Рим.

Несмотря на это, графиня по-настоящему очаровала здешних обитателей. В этом смысле она весьма полезна своему мужу, поскольку он не умеет завоевывать сердца подданных. В вечер нашего прибытия в Форли в одной из дворцовых кухонь начался пожар. Местные говорят, это плохое предзнаменование. Кто знает, возможно, они и правы.

Я хотел бы еще многое тебе рассказать, но придется отложить это до того счастливого дня, когда я вернусь и наконец-то смогу заключить тебя в объятия.

А пока что, любимая моя, остаюсь твоим вечным слугой,

Лука.

Восьмое августа 1481 года.

Дорогая Дея!

Мы приехали в Форли несколько дней назад. Местность вокруг исключительно равнинная, однако, глядя из западного окна бывшего герцогского дворца, я вижу вдалеке прекрасные Апеннины.

Городок очень мал, но его жители весьма доброжелательны и делают все, чтобы достойно принять нас. Когда мы въезжали в городские ворота, местные юноши, одетые в белое, махали в знак приветствия пальмовыми ветвями, как будто встречали Иисуса, въезжающего в Иерусалим. Уже вечерело, и многие жители, выстроившиеся вдоль улиц, держали зажженные свечи — получилось очень красиво. Я была в новом платье из золотой парчи с серебристой отделкой, и огоньки изумительно играли на нем.

Нас проводили в церковь Санта-Кроче. Несколько здешних дворян помогли Джироламо сойти с коня и довели его до алтаря, чтобы он получил благословение. Затем мы отправились в наш новый дворец, где нам пришлось сидеть смирно, выслушивая проповедь местного священника. Потом Джироламо поднялся с места и объявил всем собравшимся, что будет править ими как добрый отец. Он никогда не станет брать с них налоги, поскольку мы прекрасно живем и без этих денег.

В ответ на это обещание народ, собравшийся в дворцовой часовне, разразился приветственными криками, новость за секунды разнеслась по улицам, запруженным жителями. Они оглушительно ревели от восторга, лишь пирожки и сладости, которые полетели в толпу из дворцовых окон, заставили их немного успокоиться.

После был бал. Я танцевала несколько часов, а Джироламо сидел и смотрел. Наверное, я все-таки переусердствовала, потому что на следующее утро так ослабела, что пролежала в постели до полудня. Не знаю почему, но эта беременность просто высасывает из меня силы.

Форли — милое местечко, хотя мне не хотелось бы остаться здесь надолго. Я слишком привыкла к суете больших городов и жду не дождусь, когда увижу Венецию. Буду молиться, чтобы мой супруг Джироламо не отказался от своей последней затеи. Я хотела бы править обширными землями с большим столичным городом.

Прошу тебя, не задерживайся с ответом. Мне кажется, письмо, написанное твоей рукой, успокоит меня лучше всего остального, я буду носить его с собой и утешаться на протяжении всего путешествия.

Горячо привязанная к тебе

Катерина, графиня Имолы и Форли.

Я сразу же написала ей ответ, рассказывая о шалостях детей и жалуясь на чудовищную римскую жару. Я убеждала Катерину верить, что это письмо оградит ее от всякого зла и все сложится хорошо. Это была маленькая ложь, призванная утешить графиню.

Поскольку Джироламо и Катерина были в отъезде, гости в палаццо Риарио не приходили. Вечерами во дворце стояла тишина. Я проводила это время в спальне госпожи, страдая по Луке и тщетно стараясь расшифровать небольшой дневник Маттео.

Меня сильно беспокоили предстоящие тайные переговоры Джироламо с венецианцами. Я нисколько не сомневалась в том, что он не меньше Катерины недоволен столь жалким приобретением, как Форли, и хочет привлечь на свою сторону армию Венеции, чтобы продолжить войну.

Первое сентября 1481 года.

Здравствуй, любимая!

Завтра мы отправляемся в недельный путь до Венеции. Как и раньше, его светлость запрещает тебе рассказывать кому-либо о наших целях.

Из всей свиты, прибывшей из Рима, только мне одному позволено сопровождать графа. С нами едут также архидиакон Форли Маттео Менджи и Людовико Орси, член городского суда. Больше о нашем отъезде не знает никто.

Его светлость обязал меня присутствовать на пиру в честь главы городского правления Луффо Нумаи, однако мне совсем этого не хочется. Физически я совершенно здоров, но не в силах думать ни о чем, кроме тебя, которую люблю больше всего на свете. Ничего не бойся, я обязательно к тебе вернусь, хотя, возможно, и не раньше следующей весны. Графиня перенесла переезд не очень хорошо. Сейчас она уверена в том, что не выдержит тяжкого путешествия до Рима, поэтому точно будет рожать в Форли.

Как же я тебя люблю! Я сгораю от страсти и думаю только о тебе, о том миге, когда мы снова заключим друг друга в объятия.

Десятое сентября 1481 года.

Дорогая Дея!

Наконец-то! Вчера мы приехали в Венецию. Я совершенно измотана, но в таком восторге, что не могу заснуть, поэтому сама пишу тебе это письмо, сидя на пуховой перине, которая даже мягче моей.

Я еще не видела городов, похожих на этот, который стоит прямо в море. Чтобы попасть в город, нам пришлось оставить лошадей и повозки и погрузиться на лодку, украшенную гирляндами цветов и обтянутую золотой материей. Таким изящным способом мы попали в Гранд-канал, а затем — ко дворцу со множеством колонн, в котором живет герцог, точнее, дож, как называют его здесь. Один фасад здания выходит на улицу, а другой — на море, и волны омывают фундамент. Я понятия не имею, как выживают венецианцы, — кажется, хватит одной большой волны, чтобы смыть весь город.

Во дворце дожа нас с Джироламо принимали с большим размахом и церемониями, примерно так меня встречали, когда я приехала в Рим. Дож ждал у входа, чтобы приветствовать нас. Он очень приятен внешне, обладает изящными манерами, бодр и весел не по годам, но лицо — увы! — выдает истинный возраст. Я знаю только одного человека, отличающегося таким же дружелюбием. Это наш гость из Флоренции, имя которого нельзя называть. В знак своего высокого положения дож носит золотую шапочку с тупым рогом на затылке, которая плотно обхватывает голову.

Переезд до Венеции был очень трудным; возможно, причина в дорожной тряске, но ребенок в утробе кажется мне невероятно тяжелым и я ужасно устаю. Завтра Джироламо предстоит важная встреча, а меня весь день будут развлекать городские дамы. Хочу посмотреть п