Александр Македонский и Таис. Верность прекрасной гетеры

Ольга Эрлер

Александр Македонский и Таис

Верность прекрасной гетеры

Но еще не любовь — соловьиные стоны. Не стонать, от любви умирая, — любовь! Омар Хайям

Глава 1

Первая встреча.

Эфес. Лето 334 г. до н. э.

Первый день ее новой жизни выдался погожим: щедрое солнце заливало беломраморный Эфес и сочную зелень гор — какая отрадная и обнадеживающая картина.

Итак, здравствуй, Азия, здравствуй, новая жизнь!

Корабль причалил, и Таис уверенно спустилась по пружинящим мосткам на пристань, огляделась, выбирая, к кому обратиться. В порту бурлила жизнь: потные грузчики сносили товар, сборщики налогов придирчиво осматривали и пересчитывали амфоры и тюки, менялы зазывали прибывших купцов, всюду, грохоча оружием, сновали солдаты. Таис оглянулась на обезьянку, испуганно закричавшую на корабле. Их и мальтийских собачек часто брали в морские путешествия для развлечения. Под навесом склада в ожидании погрузки сидела группа рабов, не азиатов, не выносливых скифов, а греков. Не иначе, как взятые в плен греческие наемники персидского царя. Персы всегда высоко ценили греческих гоплитов и их руками наводили порядок в своей империи, а те охотно шли на службу к самому богатому царю Ойкумены.

Только сейчас все изменилось. Македонский царь Филипп в результате 20-летних войн объединил разодранные на коалиции, постоянно враждовавшие между собой греческие полисы. Войны в Элладе происходили каждый год, подтверждая правоту философа Гераклита, назвавшего войну «отцом всего».

После неожиданного убийства Филиппа его преемник Александр впервые вынес войну за пределы Эллады и повел объединенные эллинские силы на заклятого врага Греции — Перса, перед которым греки дрожали или заискивали в последние 100 лет. Поход был задуман как акт отмщения Персу за разорение Эллады, учиненное 170 лет назад во время греко-персидских войн[1], победы в которых до сих пор воспевались кефаредами как самое славное деяние эллинов. Жизнь показала, что жажда мести, как и жажда наживы, не стареет. У Александра имелись и личные счеты к Персу: он был уверен, что убийца Филиппа был нанят персидским царем. На нем как на сыне лежал святой долг мести. Александр с ходу блестяще выиграл первое сражение у Граника, всего за три месяца в триумфальном шествии прошел пол-Малой Азии, от Геллеспонта до Эфеса, на причале которого сейчас стояла афинянка Таис.

Приметив группу македонских фалангистов, изнывающих от жары в своих доспехах, Таис решительно направилась к ним. Она выбрала стоявшего к ней спиной молодого человека без брони и оружия и потому не такого страшного. Вместо «густогривого» шлема на его голове красовался легкомысленный берет-кавсия. Именно он и решил дело.

— Хайре! — поздоровалась девушка.

Молодой человек обернулся и удивленно уставился на нее. Настолько удивленно, что даже забыл ответить на приветствие. Да и Таис как будто язык проглотила, опаленная его взглядом. Солдаты с удивлением и интересом следили за немой сценой.

— Я… ищу македонского командира Птолемея, сына Лага. Ты его случайно не знаешь? — наконец сказала девушка, когда таращиться и молчать стало просто неприлично.

— Знаю, — ответил молодой человек неожиданно низким голосом.

— Ты… не поможешь мне его отыскать?

— Конечно. Это рядом, я тебя провожу.

Он махнул солдатам, так и не вышедшим из оцепенения, и, не найдя сопровождающего девушку раба, сам подхватил вещи незнакомки. Они направились к лагерю.

— Ты кто?

— Таис, афинянка, — с запинкой ответила она, словно удивляясь собственному имени. — Только что прибыла на этом судне из Афин.

— Из Афин! По морю, запруженному врагом? — воскликнул македонец.

— Я умышленно выбирала самые убогие посудины и так, от острова к острову, благополучно добралась, хвала богам.

— А если бы попалась персам?

— Тогда бы мне не поздоровилось. Сам знаешь, что делают с пленными женщинами. Рабство бы удачей показалось.

— И ты не побоялась… Что же тебя так тянуло сюда?

— Наверное, судьба, — неопределенно ответила девушка.

Они прошли причалы, доки, склады и подходили к огромному палаточному лагерю, ровными квадратами разбитому на широкой, изрядно вытоптанной равнине.

— И как в Афинах?

— О! Под большим впечатлением от победы Александра у Граника. Очереди стоят, чтобы посмотреть присланные им трофеи персидского вооружения. Как странно, — вдруг промолвила Таис, глядя на море, в сторону, где лежала Греция и куда клонилось послеполуденное солнце. — Берег чужой, а море мое, родное с детства.

— Я вижу, ты любишь море.

— О, да! И оно меня, как видно, раз доставило сюда без приключений. А ты? Плавать умеешь?

— Я и читать умею! — ответил македонец со смехом[2]. Его глаза заискрились, широкая улыбка удивительным образом изменила красивое горбоносое лицо. Таис невольно засмотрелась.

— Пожалуйста, не подумай, будто я, как многие мои высокомерные соотечественники, считаю македонцев полуварварами. Я вас не знаю и потому не имею права судить. Но я слышала, что ваш царь учился у самого Аристотеля. А, как говорят, каков царь, таков и народ. И Птолемей вполне образованный человек.

— Ты его откуда знаешь, бывала в Македонии? — Он задавал вопросы таким тоном, что невозможно было не ответить.

— Нет, мы с ним в Афинах познакомились. Он сопровождал Александра, когда тот приезжал подписывать мир после Херонейской битвы.

— Четыре года назад, — кивнул парень и усмехнулся чему-то.

Они шли по полупустому лагерю. Основная масса солдат упражнялась на плацу, оставшиеся занимались приготовлением еды, стиркой, кормили животных, приводили в порядок оружие, что-то строили. Встречные воины отдавали честь молодому человеку. «Видимо, офицер», — подумала Таис.

— Мы пришли. Это палатка Птолемея, и он дома.

Девушка неуверенно кивнула, поблагодарила за помощь, потом спохватилась:

— А как же тебя зовут? Ты ведь первый человек, которого я встретила в Азии…

— Александр.

— О, как вашего царя, — рассеянно заметила она. — Благодарю, и пусть хранят тебя боги.

Она приняла от него свой баул, вздрогнула, нечаянно коснувшись его руки, смущенно улыбнулась, а потом повернулась и пошла прочь. Шафранового цвета платье, легкое покрывало, обмотанное вокруг бедер и переброшенное через плечо, косынка на черных кудрях — простая эллинка. Простая, да только все в ней было каким-то необыкновенным: ясные серые глаза, нежные черты лица, открытая улыбка и… Тайна.

Ее привела судьба, сказала она.

Он смотрел ей вслед, когда она, уже протянув руку к пологу входа, вдруг обернулась. Их взгляды скрестились на миг. Есть такие мгновения, которые способны перевернуть всю жизнь.

А в следующий миг молодой человек услышал знакомый голос, но не узнал его. «Таис! Не может быть! Ты, ты… Какое счастье!» Столько страсти и обожания в этом голосе молодой человек не слышал никогда. «Ах да Птолемей. Вот жучина. 4 года! Ну и хитер».

Птолемей, сын Лага, 26 лет от роду, был женат на дочери Антипатра, второго человека в государстве, оставленного наместником в Македонии. Ходили слухи, что мать Птолемея Арсиноэ была любовницей царя Филиппа, что вполне могло соответствовать действительности — Филипп не пропускал мимо себя ни хорошеньких женщин, ни юношей. Об этом хитром политике и храбром вояке в Элладе ходила слава, что он «красив, красноречив и пьет, не пьянея». Для правителя качества не лишние. Птолемей вместе с другими детьми знатных македонян учился вместе с Александром у Аристотеля в лесной школе в Миезе и теперь входил в число ближайших доверенных лиц царя.

вернуться

1

500–490 и 449–448 гг. до н. э.

вернуться

2

Пословица «не умеет ни плавать, ни читать» относилась к никчемным людям.

После того как летом 338 года Филипп сокрушил последний оплот сопротивления своей власти в Элладе — фиванско-афинское ополчение при Херонее, о которой упомянула Таис, он послал своего 18-летнего сына, сыгравшего решающую роль в этой победе, в Афины подписывать мирный договор. Вопреки ожиданиям афинян, мир оказался не грабительским, напротив: Филипп предлагал им равноправное сотрудничество и участие в походе против Перса, сулившем большие выгоды. Позже в Коринфе были подписаны соответствующие соглашения, и Филиппа выбрали гегемоном — военным руководителем всеэллинского похода-освобождения греческих колоний Малой Азии от персидского гнета. Однако двумя годами позже 46-летний Филипп был убит своим телохранителем и бывшим возлюбленным, и армия провозгласила царем юного Александра.

С матерью наследника Олимпиадой — принцессой из Эпира — Филипп прожил в браке 20 лет. За год до своей смерти он разошелся с ней и женился на молодой македонянке Клеопатре. Эта свадьба явилась местом жестокой ссоры Филиппа с сыном, который перетерпел изгнание матери из царского дворца, но не снес личного оскорбления: дядя невесты пожелал молодоженам «законного наследника», намекая, что Александр по матери эпирянин. «Ты что же, собака, меня ублюдком считаешь!» — взорвался Александр. Однако пьяный Филипп принял сторону обидчика, потребовал у Александра извинений и даже в гневе поднял на него меч, но запутался в плаще и упал. «Вот, человек собирается в Азию, а не в состоянии пройти от ложа к ложу», — презрительно бросил Александр.

Преданный собственным отцом, царевич уехал в Эпир к матери. И хотя Филиппу со временем удалось помириться с сыном, прежние доверительные отношения уже не восстановились. Не помог ни возврат Олимпиады из Эпира, ни брак сестры Александра Клеопатры с ее дядей, эпирским царем, призванный укрепить пошатнувшиеся отношения. Именно на этой злополучной свадьбе Филипп пал жертвой покушения — средь бела дня, на глазах всего народа, в том числе собственного сына.

Смерть грозы Греции привела к восстаниям в рядах его ненадежных союзников, только ждавших возможности отколоться от Коринфского Союза. Двадцатилетнему Александру пришлось срочно скреплять разваливающийся на глазах союз. Увидев летом 336 года у себя под носом его армию, Фивы и Афины одумались. Александр повел себя благородно и уладил конфликт без войны.

Следующей весной Александр отправился в поход на своих беспокойных соседей — диких горцев Иллирии и Фригии, с целью укрепить свои северные границы перед предстоящей войной с Персией. По Элладе же разнесся слух о его гибели, и это стало поводом для новых беспорядков; в Фивах был перебит македонский гарнизон. Но, как и год назад, «воскресший» Александр появился под стенами стовратных Фив и поначалу пытался уладить конфликт миром, однако Фивы решили сопротивляться. Все кончилось штурмом, разрушением великого города и продажей его жителей в рабство. Таким образом Александр пополнил пустую военную казну для похода на Перса и раз и навсегда усмирил Грецию, лишний раз доказав, что благородство понимают только благородные, а страх понимают все.

А весной следующего, 334 года началась новая эра в истории — эра азиатского похода Александра Македонского, прозванного современниками Божественным, а потомками — Великим. Свершилось событие, к которому готовилась в последние три года вся Эллада — Александр переправился в Азию. Роздал для пополнения войсковой кассы многие свои земли, замки и гавани, оставив себе одни надежды. Так и ответил на вопрос друга: «Что же ты оставишь себе?» — «Надежды».

Позади остались препятствия, задерживавшие главное и самое желанное событие его жизни: на восток, туда, где восходит солнце, где лежит загадочная, огромная и сказочно богатая страна Персия, завоевать, обладать и изменить которую было предназначением его жизни. Поход величайшего правителя и гениальнейшего полководца древности положил начало эпохе эллинизма — 300-летнему периоду распространения высокой эллинской культуры, духа и образа жизни на всю обитаемую сушу — ойкумену. Александр первым предпринял дерзкую попытку стереть антагонизм между ориентом и оксидентом и соединить восточную и западную цивилизации в единую — обновленную, взаимообогащенную. В этом заключалось его стремление изменить старый мир, исполнить волю времени и богов.

Все события из жизни македонского царского дома Аргеадов Таис узнавала из первых рук, от Птолемея. Они познакомились в доме скульптора Динона, у которого девушка была моделью. Несмотря на то что Таис была возлюбленной его гостеприимца, македонец безумно влюбился в нее с первого взгляда и добился ее любви. Таис была гетерой, свободной незамужней женщиной, живущей с мужчинами и за их счет. Далеко не все в ее молодой жизни складывалось хорошо, но в одном ей повезло безусловно: ей не пришлось начинать с нуля. Она могла выбирать того мужчину, который ей нравился, а не того, кто больше платил, — редкое счастье для такого зависимого существа, как женщина. Зато в другом Таис оказалась жертвой собственной доброты: у нее не получалось бросать предыдущего возлюбленного в угоду последующему, она не могла причинять страдания людям, которые ее любили. Возможен ли вообще красивый и безболезненный разрыв отношений? Так у нее возникла «семья», трое мужчин — друзей, покровителей и любовников.

Сначала, еще будучи в школе гетер, Таис сблизилась со скульптором Диноном, своим опекуном, помогшим ей в одном трудном деле. Таис стала его музой и возлюбленной. Она любила Динона каким-то особым видом любви: ближе всего к ней была, пожалуй, благодарность. Динон казался Таис богом-демиургом, наделенным нечеловеческой силой создавать новую жизнь. Она переживала вместе в ним это чудо! Он же приписывал удачи и творческий взлет своей любви к Таис, пробудившей в нем новые возможности.

Потом в ее жизни появился молодой поэт Менандр. Балагур, хвастун, но неожиданно — талантливый. Своей палитрой настроений он напоминал Таис ее саму. Он открыл для нее свой космос, в котором Таис чувствовала себя хорошо: его восприятие мира было близко ей. Житейски непрактичный, добрый, с совершенно непоэтической внешностью, он покорил ее стихами:

…сердце обрывается мое… В поле порыжевшее жнивье, В роще — листья желтые летят, Их перед отлетом золотят. Солнце начинает холодеть, Можно его в золото одеть, С ним уйти за горизонт — туда, — В сумрак, в остыванье, в никуда. Помню я светлеющий восток, Помню зеленеющий листок, Поле, где колосьями по грудь Заслонен теряющийся путь… А вдали у рощицы ее… Сердце обрывается мое.

Таис, прочитав эти строки, живо вспомнила и рощицу, и поле, и то, что там произошло между ними, и удивилась: «Почему такая тоска? Как будто все в прошлом. Я же твоя по-прежнему — была, есть, и буду?» Менандр только улыбнулся. Может, он знал Таис лучше, чем она сама? Или лучше понимал жизнь?

Последним появился Фокион, и их отношения долго не складывались. Таис уважала его как глубоко порядочного (и потому бедного) человека, знаменитого оратора и стратега, приверженца промакедонской партии. Он был гражданином в высоком перикловом понимании этого слова. Сфера его деятельности — политика — имела мало пересечений с ее интересами; мир искусства, поэзии был ей, конечно, ближе. Смущала огромная разница в возрасте, наличие семьи, сына-пьяницы, и тот факт, что Динон — его старинный друг. Хотя, о какой дружбе может идти речь, если ты влюблен! Знания, ум, сила убеждения Фокиона приводили Таис в восторг. Не зря Демосфен, его политический противник и глава антимакедонской партии, признавая в нем достойного соперника, говаривал: «Вот идет гроза моих речей!» Связь с Таис означала для Фокиона слом основ его мировоззрения и жизненных ценностей. Он долго испытывал свое чувство, как выяснилось — первое за его долгую жизнь, и оно победило, как побеждает любое большое, истинное чувство.

Менандр шутил, что он в «семье» Таис, видимо, исполняет роль брата, Динон — отца, а Фокион — дяди. С появлением македонца Птолемея зыбкое «семейное» равновесие нарушилось, и семнадцатилетней девушке опять пришлось решать непростую задачу — успокоить все затронутые стороны, ибо конфликтных состояний она не выносила. А ее мужчины — все взрослые люди — не спешили добровольно сдавать свои позиции, переложив бремя решения на ее хрупкие плечи.

Птолемей часто писал ей, присылал подарки, приезжал из Македонии 2–3 раза в год, рьяно доказывая ей свою любовь. Может, она ценила бы его больше, если бы он этого не делал? Но как не делать, если любишь? Ты всегда раб своей любви, и любовь — единственное рабство, которым дорожат больше, чем свободой. Македонец знал, что он один из многих, и эта очаровательная женщина может дать ему только то, что дает. Но он соглашался на все! Птолемей никак, ни за что и никогда не ожидал ее приезда в Эфес и, казалось, сошел с ума от счастья! Значит, она действительно его любит? Невероятно! «Пирожок печется», — всегда утешал он себя, и вот появилось доказательство — она здесь.

Ответ Таис на вполне правомерный вопрос незнакомца, что позвало ее вдаль, не зря прозвучал так туманно — судьба. Ее судьба не носила имя Птолемей. Она любила его, но не как свою судьбу. Как это, она еще не знала, но догадывалась, что это — не так. Но она не хотела совершать типичную женскую ошибку — не ценить то счастье, которое в руках, мечтая о призраке. Позже, встретив свою судьбу, она поняла, что все прежнее было не любовью, а ее предощущением, ожиданием и желанием. Сначала всегда приходит любовь, любимый — только потом.

Вот так она очутилась в Азии, сама не до конца понимая, почему и зачем. Может, и думать не стоит — действительно, так распорядилась судьба. А ее не узнаешь, пока не сделаешь шаг ей навстречу.

Таис огорчало, что она «в гневе» рассталась со своей подругой, спартанкой Геро. Глупо все вышло. «Что с тобой, ты на себя не похожа? Куда тебя несет? Там война! Ты понимаешь, что это такое? Кровь, мужичье, грубость, вседозволенность», — пугала Геро. Неожиданное намерение Таис скорее было сродни решительному нраву спартанки, чем мягкой афинянки. А может, натура Таис еще не раскрылась полностью, что-то в ней еще дремало, несмотря на то, что ей уже исполнился 21 год, и ее странное решение как раз и было стремлением познать себя истинную?

Пока что Таис пришлось познать неожиданные стороны в Птолемее, которого она до сих пор знала как человека разумного. Он проигнорировал ее слабые намеки на усталость с дороги, накинулся на нее, как голодный лев на лань, и утонул в море любовного безумия. Только когда в полночь прокричали вторую стражу, он опомнился: «У меня же дежурство!» В кромешной тьме он лихорадочно искал огонь, светильник, одежду, оружие. Уже на выходе, обернулся к ней и удивленно проговорил: «Значит, не всякая мечта обманывает…»

…Несмотря на усталость, уснуть не удалось, возбуждение и впечатления последних дней кружили голову. Таис выбралась из своего временного жилища, первого в бесконечном ряду временных жилищ ее жизни, и в сыром ночном воздухе пошла через лагерь — мимо потухших костров, спящих солдат, вынесших свои матрасы на свежий воздух. Она шла к морю, куда же еще? В непонятной тоске вошла в благодатную теплую воду и поплыла в сторону… оставленной жизни. Вернется ли она когда-то туда, можно ли вернуться в свое прошлое? Наверное, нет, так же, как невозможно дважды войти в одну реку. Кураж, на волне которого Таис перескочила из одной жизни в другую, прошел и оставил сомнения и страхи. Произошло то, что умный Динон называл «от себя не уйдешь». Не ошибкой ли был этот необъяснимый бросок через море? Заменит ли Птолемей «семью», участников и свидетелей ее жизни? Оправдаются ли ее смутные томления и надежды? Вот мечта Птолемея, оказывается, сбылась. А что будет с ее ожиданиями? Чего она вообще-то хочет? И чего хочет от нее Судьба?

«Все мое со мной, мой мир во мне, я не одинока, пока со мной море, солнце и трава. Это только грустная минута. Все пройдет. Все всегда проходит». Море не обмануло ее, поддержало, как всегда: смыло грусть, растворило соль слез в соли волн и вдохнуло веру в благосклонность жизни, в божественную справедливость, следящую за равновесием добра и зла в мире и человеческой жизни.

За пару дней Таис хорошо изучила знаменитый город и его окрестности — изумительной красоты лесистые горы. Таких «влажногустых лесов и прекраснотенистых рощ» в сухой голой Аттике не встретишь. А говор в Эфесе был родной, аттический. Ведь это колонисты из Афин основали Эфес 300 лет назад. В нем не было холмистости, размаха и величия гордых Афин. Но было очарование мозаик перед каждым домом, узор которых ни разу не повторялся, тенистых садов гимнасия, роскошного театра, живописных развалин храма Артемиды — одного из семи чудес света. Гуляя по городу, Таис постоянно раскланивалась со знакомыми, которых здесь оказалось немало. Видимо, не одна она догадалась, что центр и пульс жизни вместе с Александром переместился из ошеломленной и притихшей Эллады в Азию.

И еще… Новое волнение порой молнией пронизывало ее тело и заставляло вздрагивать, как во сне. Странно, Таис постоянно ловила себя на том, что ищет в толпе русую голову в смешном берете, сдвинутом на затылок…

Птолемей сказал, что сегодня царь Александр приносит жертву Артемиде, покровительнице города, и приглашает их вечером на угощение[3]. Таис обрадовалась выходу в люди, ее уже несколько утомил любовный пыл Птолемея.

Войдя в шум большого царского шатра, полного оживленных веселых лиц, Таис с интересом озиралась по сторонам в поисках хозяина.

— Вон Александр, спиной сидит, — подсказал Птолемей.

Таис посмотрела на указанную спину, плечи, затылок. Еще раз: спину, плечи, затылок. Улыбка оплыла, дыхание застыло… Как будто почувствовав напряженный взгляд, обладатель спины медленно обернулся, и взору Таис открылась линия щеки, орлиный нос, смеющийся прищуренный глаз. На русых кудрях, мокрых на концах, на это раз не было берета. О-о! Казалось, молния прошла через ее тело. Таис даже схватилась за Птолемея. Что это?! Она попыталась прийти в себя и сглотнула. Ее сердце колотилось где-то в горле. Александр, в царской диадеме на голове, поднялся и направился к званой гостье, перекинув через руку край белого пиршественного химатиона.

— Хайре, Таис, — его глаза искрились.

— Хайре, Александр… — обреченно ответила она неизвестно чьим скрипучим, кошмарным голосом. Настал черед удивляться Птолемею. Откуда царь знает ее?

— Так вот кто был первый, встреченный мною в Азии человек… — Таис наконец с усилием улыбнулась и отвела глаза.

— Первый встречный! — рассмеялся Александр.

То состояние, которое владело Таис, нельзя было объяснить простым замешательством от курьеза. Неуместное волнение, хуже — смятение, от которого дрожали колени и отнимался голос, владело ею. Александр провел их на отведенное ложе, обменялся парой фраз с Птолемеем, потом наклонился к Таис, и ее обдал запах фиалок (какой ужас, она даже, кажется, закрыла глаза, потянула носом и задержала дыхание!): «Я слышал, ты хорошо поешь, не откажи в удовольствии послушать тебя». Таис кивнула и быстро опустила ресницы.

Рабы сняли с мужчин сандалии, омыли ноги и руки, расставили на низких столиках вино и угощение. Александр возложил пиршественный венок на голову, плеснул неразбавленного вина Зевсу Избавителю, помолился, выпил первым, как хозяин, и пир пошел своим чередом. Таис не решалась открыто смотреть на царя, лишь бросала взгляды украдкой, наивно полагая, что он их не замечает. К их с Птолемеем ложу постоянно подходили люди, знакомились с Таис, завистливо поглядывали на Птолемея, подмигивали и присвистывали, оценивая его прелестное завоевание. Таис постепенно овладела собой, почувствовав себя в своей среде за привычным занятием — приветливо-кокетливым общением с мужчинами.

вернуться

3

Часть жертвенного животного, обычно жир, сжигалась на алтаре перед храмом как дар богу, остальное доедали на пире в его честь. Артемиде жертвовали лань, ее священное животное.

Александр лежал один. От Птолемея Таис знала, что царь накануне расстался с гетерой Панкастой, которую уступил знаменитому скульптору Апеллесу. Александр, в отличие от своего отца, не слыл бабником, в связях был разборчив и постоянен, но и не отказывался от них. Значит, несмотря на ученичество у Аристотеля, последователя Платона, он не являлся приверженцем платоновской идеи о том, что любить женщин — удел распутников и низких людей, тогда как только любовь между мужчинами возвышенна и достойна, по принципу «подобное стремится к подобному». Таис считала такие идеи глупыми и унизительными.

После выступления жонглеров и фокусников Александр кивнул Таис, приглашая ее спеть. Она вышла в центр зала и с большим удовольствием запела. Петь она любила и умела, чего не скажешь обо всех любителях петь. Вот тут настал черед Александру таращить глаза, морщить лоб и сдерживать дрожь волнения. Теперь он узнал ее — по голосу и песне! Смутное воспоминание, которое мучило и смущало его все это время, наконец прояснилось. Это была она — незнакомка из укромной бухточки близ Афин! Невероятно!

«Я негу люблю, юность люблю, радость люблю и солнце, жребий мой — быть в солнечный свет и в красоту влюбленной…» — пела Таис свою любимую песню сейчас, как и тогда, 4 года назад…

…«Поезжайте, я догоню…» Александр спешился и вошел в бор просто потому, что его неодолимо потянула какая-то сила. В пиниевом лесочке резко и пряно пахло сухой пыльной хвоей. Трава пружинила под ногами. Сквозь чешуйчатые стволы проглядывали море и затуманенный знойным маревом горизонт. Птицы, разморенные солнцем, умолкли, и лишь неугомонные цикады подавали голоса в сонной полуденной тишине. Да только ли цикады? Кто это поет? Александр, гордый 18-летний победитель Херонеи, приблизился к краю обрыва, раздвинул кусты лавра и замер, открыв рот. Внизу, в небольшой живописной бухточке у кромки воды, лежала девушка и пела морю: «Я негу люблю, юность люблю, радость люблю и солнце…» Линия ноги, бедра и талии прекрасна, как линия дюн, волн, облаков в небе, как мир, частью которого она являлась. И поет так радостно, как олицетворение самой радости жизни. Потом девушка бросилась в жадные объятия Посейдона и, смеясь, скользила и кувыркалась в волнах. «Как жаль… Я не узнаю ее никогда, но я хотел бы знать, как она живет!» Он впустил в себя это сказочное видение и запечатлел его в памяти со всеми красками, настроением, звуками, запахами. Потом выдохнул, медленно отступил и поспешил догонять свое ушедшее вперед сопровождение…

И вот она перед ним. Что это, знак? Знак.

— Тебе не понравилось мое пение? — испуганно спросила Таис, присев к царю на ложе.

— Еще как понравилось! Почему ты так решила?

— По твоему нахмуренному лицу.

— Да, мне с моим лицом вечная морока. Мать иной раз: «Что с тобой?» — «Все прекрасно». — «Но я же по лицу вижу!» Знаешь, как матери иной раз, им же ничего не докажешь.

— Нет, не знаю. Моя мать умерла, когда мне был год. А отец погиб еще до моего рождения.

— О! Извини. С кем же ты жила?

— С бабушкой, до школы. Потом она умерла, и я жила одна.

Александр пораженно замолчал, нахмурился, глубоко задумался…

Потом молча взял нож, разрезал хлеб пополам, отщипнул кусочек и поднес ко рту Таис. Она удивленно помедлила и проглотила. Потом молодой царь так же задумчиво съел ломтик сам.

— Пойдем-ка, погуляем…

Они вышли во двор, но там царила суета. Отошли в сторону, к маленькой рощице на склоне холма, полной свежести и таинственных шорохов. Сапфировый вечерний воздух благоухал, а совы кричали так же, как в родных Афинах.

— Осторожно, здесь скользко, — предупредил Александр.

При этих словах Таис и поскользнулась на влажной траве. Стоп, ведь это было уже раз, с Птолемеем, в его первый приезд в Афины. Тогда он заключил ее в объятия, воспользовавшись тем, что она в них «упала». Александр не менее ловко подхватил ее, и ей стало не по себе от того, что он оказался так близко. Даже на фоне пряных ароматов июльской ночи она уловила его фиалковый запах. Но как он смотрел на нее — в упор, пристально и как будто с иронией…

— Не бойся, — сказал он наконец, но хорошо, нежно сказал, и за это можно было простить иронию его взгляда.

Они сели на траву и смотрели с холма на черное море с лунной дорожкой, на россыпи звезд и запыленный Млечный путь. Звезд было так много, что некоторым не хватало места, и они падали в море. Отрадное чувство причастности к великому и прекрасному миру растекалось по телу от этой волшебной картины. Как хорошо, что они смотрели на нее вместе.

— Вот мы под каким небом. «…Звезд холодный блеск заполняет пустоту небес, возвращая миру глубину…» — проговорила Таис мечтательно и смутилась.

— Да, божественный порядок в большом космосе, а чей в малом? Неприятно, когда случаются глупые или ужасные вещи, и ты бессилен удержать порядок.

— Повинна судьба? — Таис догадалась, что он думает о своем отце.

— Скорее, человеческая тупость и жестокость. А еще говорят, что ко всему привыкаешь, даже к людям. Ну да ладно, что случилось, то уже случилось. Расскажи мне, как ты жила в Афинах? — Он уходил от больной темы.

— В последнее время… бездарно, — призналась она. — Я чувствовала, что мне надо… выпрыгнуть из своей жизни, решительно изменить ее. Часто казалось, что настоящая жизнь проходит стороной, хотелось чего-то большего.

— В полную меру, насыщенно и интересно.

— Да. Чтобы ничего не упустить из того, что может выпасть человеку в этом мире…

Александр покосился на нее с любопытством и благодарностью — она говорила его словами.

— Знаешь, — Таис решительно обернулась к нему. — мне очень жаль… То, что случилось с твоим отцом… Какое горе для тебя! Он был, несомненно, замечательным человеком, — она сказала это очень искренне, и Александра тронули ее слова.

— Да, он был лучшим. Самое глупое, что я чувствовал приближение катастрофы, а он — нет! А ведь он всегда казался мне таким умным, прозорливым. В последнее время у нас были натянутые отношения. Теперь его нет, и мы больше не можем окончательно… помириться…

— Я думаю, что он любил тебя и гордился тобою.

— Да меня-то все любят, — без тени хвастовства, даже с сожалением сказал Александр. — Но я никогда не позволю, чтобы моя жизнь закончилась ударом ножа в спину.

Таис мысленно согласилась, что это действительно ужасно: человек много раз смотрел смерти в лицо, прожил смелую, славную, выдающуюся жизнь и так нелепо ее закончил! — от руки сумасшедшего.

— Прости своему отцу его последние заблуждения. Он был действительно умным, мужественным, достойным твоей любви человеком. Но и самые прекрасные люди иногда делают досадные, даже глупые ошибки.

— Почему я говорю об этом с тобой?

— Потому что тебя это мучает, — просто ответила Таис. — Тебе стыдно, что ты разочаровался в отце, и думаешь, что это каким-то образом привело к роковому концу. — Женская интуиция подсказывала Таис, что Александр как истинно благородный человек винит в несчастье себя. — А то, что его последние поступки кажутся тебе недостойными того образа, который ты носил в себе, — так ты ведь тоже не стоял на месте. Ты вырос, может быть, перерос отца и свою роль, а он не смог так быстро заметить это.

— Откуда ты все это знаешь? — Александр внимательно смотрел на нее.

— Я так чувствую, предполагаю. Извини, я забылась, это не мое дело, — в порыве раскаяния она коснулась его руки, зная, что прикосновение разрушает дистанцию. — Просто на какие-то очень личные темы иногда проще поговорить с малознакомым человеком…

— У меня нет чувства, что ты — малознакомый человек, как раз наоборот! Да и ты понимаешь меня достаточно, если судить по твоим оценкам. Спасибо длинному языку Птолемея.

— Я могу хранить чужие тайны. Поверь мне.

— Что ты еще знаешь про меня? — он задал этот вопрос намеренно шутливым тоном, давая понять, что серьезные откровения закончились.

— Что ты нетерпеливый, — Таис тут же подстроилась под него.

— Верно. У меня постоянно ощущение, что жизнь развивается медленно, и все надо ускорить. Мне так много надо от жизни. — Мне надо все!

Таис слушала его, поражаясь, как запросто они беседуют — первый раз в жизни! А как будто знают друг друга сто лет.

— И еще я знаю, что тебе завтра будет двадцать два, — улыбнулась Таис.

— Мне уже двадцать два, а я ничего не сделал великого!

«Вот нахал, вся Греция и половина Азии[4] лежат у его ног, а ему мало!» — подумала Таис.

— Я приглашаю тебя завтра; с утра поплывем небольшой компанией на остров, праздновать…

Позже Таис часто думала, было ли у нее предчувствие, что с ней произойдет что-то решающее и бесповоротное? Предчувствия, что «что-то» произойдет, у нее были каждый день; новый день воспринимался ею как новая жизнь, когда она ожидала нового счастья и… получала его. Потому и открывала глаза с радостью и любопытством. Спасибо, что можно прожить еще один неповторимый день этой прекрасной жизни.

Сейчас она поняла свое томление и тягу к переменам, мучившие ее последнее время в Афинах. Судьба, судьба с большой буквы, тянула ее сюда, на другой континент, в другие сферы. Какое счастье, что Таис услышала ее голос и подчинилась ее зову! И вот… Лежа в своей кровати, она мечтала о завтрашнем дне, о целом долгом дне рядом в ним.

Он же, лежа в своей постели, сожалел, что выдал девчонке свои переживания и поражался ее проницательности. Почему она так хорошо разбирается в отношениях родителей и детей? Ведь у нее нет родителей. Или именно поэтому? А какая красавица, глаз не оторвешь. Не зря ее Птолемей прятал… Надо же, какая причуда судьбы!

На следующий день Таис познакомилась с легендарным Гефестионом. Она и сама бы догадалась, что этот неуловимо похожий на Александра человек и есть лучший друг царя. Гефестион устремил на нее немигающие карие глаза, медленно поднялся навстречу, и Таис с удовольствием подняла голову. Она любила высоких мужчин. Гефестион поцеловал ее в щеку, и Таис уловила исходящий от него… запах Александра. Запах фиалок.

Плыли целой лодочной флотилией, с рабами и провизией. Таис держалась хорошо, весело переговариваясь с новыми знакомыми Марсием, Гарпалом, Неархом, Леоннатом, все время тайком наблюдая за Александром. От блаженной улыбки болели скулы.

Место выбрали чудесное, хотя в ее радостном состоянии и городская свалка показалась бы ей чудесной. Разложили костер, развесили тенты. Рабы суетились, друзья валяли дурака. Гарпал бегал от рабов к Александру, пока тот шутливо не отчитал его: «Раз в жизни можете сделать что-то без меня, для меня?» А потом примирительно обнял своего хромого от рождения друга. Гефестион молча вмешался и уладил все вопросы за спиной Александра. От Таис это не ускользнуло.

Непривычная сдержанная вежливость и даже неприветливость Гефестиона по отношению к ней смущали девушку. Но она знала, что порой даже милейшие люди производят совершенно обратное впечатление, потому что чувствуют себя неуютно по каким-то причинам. Глупо судить поспешно, надо всегда оставлять людям возможность раскрыться. Не мог же Александр в самом деле выбрать себе в друзья недостойного человека! А Александр, как ветер, как солнечный свет, успевал везде и разговаривал как будто со всеми сразу. Подошел и к Таис, слонявшейся без дела, и предложил, пока не печет солнце, покататься на лодке. Таис зачла себе этот ход — послоняться без дела.

Они отплыли далеко от берега. Бирюзовое море было прозрачным и спокойным, и Таис — дитя природы, тоже успокоилась, наполнилась каким-то особенным — спокойным — счастьем. Она перегнулась через борт и рассматривала, как на волнистом дне лежали кальмары. Лучи солнца проходили через толщу воды, преломлялись и слегка покачивались, а волны пошлепывали по борту. Тишина и блаженство окутывали мир.

— Я хотел поговорить, — начал Александр. — Хочу знать, откуда ты взялась.

Таис подняла голову и улыбнулась:

— Из Афин.

Они рассмеялись.

— Хорошо, расскажи мне все, что было с того момента, как ты себя помнишь.

— Ах, зачем тебе это? — улыбка исчезла с ее лица. — Я могу рассказать пять вариантов одного и того же, и все будет правдой. Вариант номер один: какой я была несчастной, бедной сироткой, — Таис усмехнулась. — Серьезно, хочешь это слушать, тебе это надо?

— Да. Хотя бы коротко, — попросил Александр.

— Откуда я взялась… «Наверное, меня принес дельфин…» Так думает один мой знакомый поэт.

— Скорее всего, он прав, если судить по тому, как ты любишь море.

Таис села на скамейку, опустила ноги в воду. Закрученные узлом кудрявые волосы держались даже без шпилек.

— Хорошо, до школы я жила у бабушки на зеленом острове, населенном черепашками. Его окружало синее море, в котором я и проводила большую часть времени, — начала она. — А ведь действительно, мои первые воспоминания связаны с морем. Потом меня увезли в школу, в Афины, и позже я узнала, что бабушки больше нет. Счастливое безоблачное детство кончилось. Очень мне не нравилось оставаться на каникулах в школе. Я просто умирала от одиночества. И сейчас не переношу… — Она надолго замолчала. — Я не знаю, как об этом рассказывать, какими словами. Да и надо ли тревожить прошлое.

Александр серьезно смотрел ей в глаза и ободряюще кивнул.

— Ладно, продолжу, использую вариант номер два, менее трагичный. Некоторые люди были добры ко мне. Я дружила со школьным конюхом и его женой, училась ездить верхом. А когда мне было 13, появилась Геро, и все пошло по восходящей. Первым делом она подралась с моими обидчицами и объяснила мне суть таких чувств, как зависть, недоброжелательность и злоба. Так и сказала: не всем повезло родиться умными, но не все можно объяснить отсутствием ума. Некоторые люди просто-напросто злы, а зло надо наказывать. Потом она занялась моим воспитанием, или, лучше сказать, перевоспитанием, и взяла на себя все возможные мои заботы. Стали появляться новые люди, и жизнь стала другой — взрослой. Динон лепил, вырубал, лил меня во всех видах — жуткое время для меня, а для него — творческий взлет. Зато я хорошо заработала на скульптурах. А Геро удачно вложила деньги в Понтийский хлеб, и купила себе дом на мое имя, и я построила свой первый собственный домик, что-то, что принадлежит мне. Так мы почти одновременно стали гордыми домовладелицами. — Таис довольно рассмеялась. — Днем позировала, вечером принимала гостей Динона, которые сначала казались мне аристократами духа. Я слушала их, раскрыв рот, кажется, кое-чему и сама от них научилась. Не обращай внимания на мой ироничный тон. — Она взглянула на Александра. — Я их до сих пор люблю. Нет, я была вполне счастлива — слепа, глуха, парализована счастьем. Или довольством? Я была довольна каждой прожитой минутой.

Она снова вопрошающе взглянула на царя. А потом неожиданно спросила:

— Как ты думаешь, детское горе и обиды — самые тяжелые?

— Да.

— Тогда мне больше нечего бояться в жизни. — Она помолчала. — А чего ты боишься? — Ее тон изменился, в глазах блеснуло лукавство.

— Когда я был в Эпире, — медленно, неохотно начал он, — после ссоры с отцом, о которой ты, конечно, все знаешь, за разжиганием костра я понял одну вещь… Да, именно так все и было: я подумал, что сделать с мясом, засолить или завялить, а потом без всякого перехода: «Мои возможности не знают границ, и я ничего не боюсь в жизни. Я не промечтаю свою жизнь, а сделаю все, чтобы осуществить свои мечты». Видимо, в этот момент я стал взрослым. Однако ты отвлекаешься от темы; ты рассказываешь, а не я. — Царь улыбнулся, прищурив свои удивительные глаза — синие с коричневыми крапинками, которые так напоминали Таис переливчатые опалы.

— Значит, ты ничего не боишься? — уточнила она.

— Ничего. Страх — первый враг жизни. Хотя есть, конечно, вещи, которые я не люблю, но это не имеет ничего общего со страхом.

вернуться

4

Азией греки называли территорию от Синопы на южном побережье Понта до Киликии, граничащей с Сирией, то есть Малую Азию без Каппадокии.

— Что ты, к примеру, не любишь в себе? — не сдавалась Таис.

— О, какой хитрый вопрос! Разве я похож на человека, который себя не любит?

— Пожалуйста, скажи!

— Не люблю размножение себя.

— Как это?

— Раздвоения, растроения… Все. Ты остановилась на Диноне, его гостях и полном довольстве жизнью, о котором ты сейчас сожалеешь. Чем ты недовольна? — спросил он.

Вот тут-то настал черед Таис удивленно покачать головой:

— Ну, раздвоением же!

Они рассмеялись.

— Если мы действительно имеем в виду одно и то же, тогда, Александр, я тебе не завидую. Но расскажи мне, как ты был в Эпире.

— Э, нет. Сегодня твой черед рассказывать. А я расскажу когда-нибудь потом.

Тут с берега раздался свист Гефестиона, который жестом звал их, показывая, что мясо поспевает. Александр, в свою очередь, махнул ему, чтобы он плыл к ним. При этом, улыбаясь, пробормотал: «Иди сюда», — и взялся за весла. Таис села спиной к Александру и изо всех сил сдерживала слезы досады.

— Тая! — Александр впервые назвал ее непривычным именем, — повернись ко мне…

Подплыл Гефестион.

— Я не помешал? — спросил отфыркиваясь, в глазах читалось смущение.

— Как ты можешь помешать! — Александр помог Гефестиону забраться в лодку, они сели рядом, переглянулись и почему-то расхохотались. Таис подумала, что на них смотреть — одно удовольствие: ребята хоть куда, похожие и разные одновременно. Между ними чувствовалось родство еще более тесное, чем кровное. Они были единомышленниками.

— Чем занимается честная компания? — поинтересовался Александр.

— Сплетничают и гадают, о чем вы здесь беседуете.

— Победило мнение, что я выведываю у Таис афинские настроения? Совмещаю приятное общество с полезным делом? — предположил Александр.

— Да, что-то в этом роде, хотя у Гарпала своя теория.

— Наверняка, очень пошлая. Ну что ж, мой дорогой, придется тебе взяться за весла. Пойдем, Таис, в воду — жарко.

Они медленно плыли далеко позади лодки с Гефестионом. Александр спрашивал ее о чем-то, она отвечала, а параллельно как будто плыла и наблюдала эту картину другая Таис. Ведь это и было то раздвоение, о котором они говорили.

«Ужас какой, я влюбилась!!! Я люблю его безумно, я — любовь. Я плыву не по воде — по морю любви, дышу не воздухом — любовью, меня греет не солнце — любовь. Что же мне делать?!» Чтобы прийти в себя, Таис судорожно вдохнула и нырнула. Александр поднырнул ниже, их тела соприкоснулись. Солнце — не любовь — пронизывало воду. Когда они оба оказались на поверхности, Александр заметил: «Люблю плавать, а еще бы с большим удовольствием летал!»

«Я счастлива безумно», — сказали обе Таис друг другу.

— Спасибо за рассказ.

— Ты что-то понял из этой галиматьи?

— Почему же, ты очень понятно рассказываешь, зримо: рассыпаешь слова-самоцветы, которые емко передают мысль.

— О! Что же это за слова такие? — Таис подняла брови.

— «Страх», «одиночество», «довольство жизнью», «я их до сих пор люблю». — Он скопировал ее иронично-настойчивую интонацию и афинский выговор. — И, кроме того, у тебя все написано на лице.

— А что мне скрывать?

Выходя из воды, она ощущала себя богиней. Ей хотелось, чтобы и Александр видел ее такой. Неизвестно, рассматривал ли ее восторженно царь, но остальные делали это до неприличия явно.

— Таис, ты вполне можешь повторить знаменитое святотатство гетеры Фрины — выступить в роли самой Афродиты, и тебя так же, как ее, оправдает суд[5], — озвучил общие мысли Неарх.

— Зачем же повторяться? — улыбнулась Таис.

Александр одобрительно рассмеялся.

— Динон, когда в очередной раз крушит плод моих многодневных стояний, приводит свой убийственный аргумент: «Это не книдская Афродита». А я, признаться, не видела ни знаменитой книдянки, ни ее прообраза.

— Я не могу судить о разрушенных статуях Динона, хотя видел копии Праксителя, но могу судить о моделях и потому понимаю его, — сказал Александр.

Таис запуталась и даже тряхнула головой, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Ты — красивее, — просто пояснил царь.

— Ах, да что ты… Да и кто не красив в 21 год! — смутилась Таис.

— И в тебе нет этого ограниченного тщеславия. У тебя другая кровь. Фрина была лишь двойником богини, ее точной, но только внешней копией, — спокойно продолжил Александр.

Таис привыкла к комплиментам, но они ничего не значили по сравнению с тем, что говорил Александр. Его мнение было слишком ценно.

— И Динон зря винит себя в неудаче. Дело не в нехватке таланта, а в том, что есть вещи, которые нельзя ни запечатлеть в камне, ни выразить словами.

Таис побледнела и опустила глаза.

Как ни хотелось Таис продлить его, длинный удивительный день все же подошел к концу. Целый прекрасный день с Александром! Сейчас, у костра, царь рассказывал ей, как пару лет назад с родителями ездил в Олимпию; о постройке там круглого «Филиппейона», о том, как отчаянно квакали лягушки в речке Алфее, текущей вдоль священного города Зевса.

— Там мы с Гефестионом… — смеясь, начал он и осекся, замолчал, стал озираться вокруг.

Улыбка сошла с его прекрасного загорелого лица. Он облизнул губы и замер, как и Таис, которая невольно повторяла все его движения, и сейчас смотрела на него таким же растерянно-удрученным взглядом, каким он смотрел вокруг.

— Ну, ладно, — вздохнул царь после долгого непонятного молчания. — Извини, мне надо идти, будь здорова, будь умницей, извини, мне… надо… — Он закусил костяшку пальца и на мгновение поднял глаза. Потом отвел взгляд, кивнул, поднялся и ушел.

Таис озадаченно смотрела ему вслед, пока он не исчез в темноте.

Александр решил задержаться в Эфесе. Милетцы прислали послов с обещанием сдаться. А персидский главнокомандующий, грек Мемном, все равно уже бежал из Милета в Галикарнас. Первый генерал Александра Парменон захватил в лидийской столице Сардах казну, так что вопрос о дополнительных средствах счастливым образом разрешился, и можно было воевать дальше. (Идя на Персию, Александр едва наскреб денег на месяц войны.) Кроме того, греческий флот еще полностью не подошел, и стоило дать себе и людям пару дней отдыха.

На торжественном богослужении перед руинами знаменитого храма Артемиды Таис впервые увидела, с какой серьезностью Александр относится к религиозной стороне жизни — он принимал в церемонии живейшее участие. Жрецы не смели противиться, так как Александр передал храму право сбора городского налога для восстановления. Александр был не только глубоко верующим человеком, но, по македонским обычаям, являлся главным жрецом и посредником между своим народом и богами. Таис же не отличалась набожностью, и в религии ее больше интересовала внешняя, повествовательная, а не мистическая сторона. И хотя она даже стала жрицей Исиды, это мало изменило ее.

Потом, на пиру под открытым небом, Александр шутил, что чувствует себя в какой-то мере виноватым в уничтожении святилища, так как в злополучный день пожара Артемида покинула свой дом, чтобы помочь Олимпиаде разродиться им[6].

— Чем и воспользовался презренный человек, решивший увековечить свое имя, которое мы теперь именно поэтому не упоминаем, — пошутил Александр.

— Герострат, что ли? — уточнил Клит, приближенный царя.

— Клит! Не произноси это имя, — покачал головой Александр. — Так что, я должен восстановить справедливость и отстроить храм в прежней красе.

Эфесские дни пролетали, как одно мгновение. Прошло всего полторы декады с тех пор, как Таис покинула Афины, а ей казалось, что промчались месяцы. После поездки на остров Таис видела Александра только мельком и лишь потому, что сама искала встречи. А на пиру они даже поговорили, насколько это возможно в шуме и гаме, среди сотни гостей. Александр поведал ей, что его снова будет рисовать Апеллес, и завтрашнее утро он проведет в его мастерской.

вернуться

5

Фрина позировала для Афродиты Книдской скульптора Праксителя, за что ее обвинили в неуважении к богам. На суде Фрина разделась, и, пораженные ее божественной красотой, судьи отменили обвинение.

вернуться

6

Артемида покровительствовала роженицам. По преданию, Александр родился в тот день, когда подожгли храм.

— Побуду в твоей роли. Но для меня это тяжело, я непоседливый. Даже Аристотелю пришлось гулять со мной — не мог я высидеть урок. Так он стал «перипатетиком», — пошутил он[7].

— О, какое совпадение, меня тоже попросили позировать, — соврала Таис.

Тут ее привлек громкий заразительный смех, и она с изумлением оглянулась.

— Это фессалиец Леонид! Мертвого рассмешит.

Действительно, вот и они с Александром переглянулись и прыснули за компанию.

— Представь себе, он из Фарсала! Но вопреки общепринятому мнению о фарсальцах, не неженка и не лентяй, как раз наоборот. Ценное приобретение, я очень им доволен. И с македонцами умеет ладить, а это непросто, они же о себе такого высокого мнения! Говорю правду — сам такой.

Потом молодой царь обвел глазами лежавших за пиршественными столами соратников и указал на них рукой.

— Но каковы мои орлы! Один лучше другого. Какой богатый выбор для тебя.

Таис смутилась, но виду не подала.

— Можно выбирать, не глядя, и не прогадаешь, — отшутилась она.

На следующее утро, придя к Апеллесу, Александр застал Таис уже позирующей. Она стояла, закрыв глаза, раскрывая миру всю свою красу. На приветствие царя коротко ответила «хайре», не открывая глаз. Лучший скульптор Эллады Апеллес усадил Александра в кресло, дал в руку копье и принялся за работу. С Таис делали наброски сразу несколько художников, обрадованные нежданным счастьем рисовать знаменитую модель. Быстро установилась сосредоточенная рабочая тишина. Александр поначалу тайком косился на Таис, потом невольно повернул голову и рассматривал ее в открытую. «Не зря скульптор Динон так ей дорожил», — подумал Александр.

Таис была действительно «станом и видом богине подобна младой»: гибкая и грациозная, но при этом полная юной жизни, со всеми теми роскошными формами и совершенными линиями, которые сводят с ума мужчин. Она отличалась горделивой осанкой — если ее нет, на это обычно не обращают внимания, но она превращается в неожиданное достоинство, если есть. Живот не двигался, когда она дышала, зато подымалась грудь, высокая, круглая, на которую Александр, не отрываясь, смотрел. Поймав себя на мальчишеском разглядывании, он быстро отвернулся и с досадой нахмурился. Таис же, следя за ним из-под ресниц, подумала: «Я тебе покажу твоих орлов!» Она вспомнила, как часто цитировала подруга Геро свое любимое:

…Так Менелай, нагой Елены грудь увидев, Меч свой выронил, я знаю…

Геро была уверена, что мужчины устроены очень просто и все без исключения попадаются на один крючочек. Все ли?..

Становилось все жарче. Когда время работы истекло, художники огорченно зашумели, Таис же улыбнулась, потянулась сладко, соскочила со своего пьедестала, вылила на себя воду из кратера — многолетняя привычка обливаться до и после сеанса — вытерлась, замоталась в легкий химатион, подошла к Александру. С игривой улыбкой села на поручень его кресла, наклонилась и шепнула, касаясь губами его уха: «Пойдем на море…» Александр откинул голову и взглянул на нее. Посидел в задумчивости, потирая бровь и всем телом ощущая ее близость. «У меня же совсем нет времени…» — начал было он, но она перебила:

— Ш-ш-ш… — и прижала палец к его губам. — Не отказывай мне, пожалуйста.

— Ты думаешь, мне самому не хочется, — медленно и тоже шепотом, сказал Александр. Его обжигало ее дыхание. — Только на часок, так и быть.

Обрадованная Таис вскочила, но он удержал ее за руку. (Сейчас он был хозяином положения.) Шепнул на ухо:

— Только не пытайся вить из меня веревки…

Афинянка невинно улыбнулась, о чем, мол, речь…

Был полдень. Этим сказано все — Таис обожала море в это время. Не потому, что солнце палило нещадно, а потому, что его лучи изливали на мир невероятно белый, белее белого, свет, и он совершенно по-особому высвечивал все краски природы, отнимая у мира тени. Из разрешенного часа вышло по меньшей мере два. Они заплыли к камням, где жили крабы и мелкие рыбешки, и увлеченно ныряли, забыв обо всем.

— Море — это то место на земле, где я неизменно бываю счастлива, — Таис улыбалась. — Наверное, боги задумали меня рыбой, и только случайно из меня получился человек… Меня отпускают все страхи и муки в тот момент, когда я перестаю чувствовать ногами сушу, плыву непременно к горизонту и вижу только воду и небо впереди.

— Хорошо, что ты не рыба, клянусь Зевсом. Хотя, может, ты нереида? — Александра насторожило выражение «страхи и муки». Он уже слышал это от нее, и вот слышит снова. — Я считаю тебя чрезвычайно смелым человеком, решительным. Тебе наверняка было трудно бросать свою прежнюю жизнь… Ты ведь привязчивая.

— Да-да, как муха.

— Ведь ты лишилась гораздо большего, чем я. Все мое — к кому и к чему я привык с детства, что я люблю — все со мной. А ты все оставила, не побоялась перемен, нового. Так поступают только смелые люди.

Накупавшись, они улеглись высыхать на траве, пахнущей морковью. Александр наблюдал, как по его руке, путаясь в волосах, бежал бестолковый, но целеустремленный муравей. Александр сдул его, тот упал в траву, и Таис подставила палец, по которому он, движимый своими инстинктами, побежал дальше. Александр перекрыл ему путь своим пальцем, тот сунулся туда-сюда, и снова побежал по руке Александра. Таис краем сознания отметила, что это было первое прикосновение Александра, от которого ей удалось не вздрогнуть. Солнце осветило паутину, свитую усердным пауком между кустами ежевики. Она качалась от слабого ветра, и ее было то хорошо видно, то нет. Потом завязался странный, бессмысленный разговор двух счастливых людей.

— А какие ягоды ты больше всего любишь? — спросила Таис.

— Я ем все подряд, я не привередлив. Хотя… черную смородину, мне запах нравится.

— Мне тоже. А какие фруктовые запахи тебе нравятся?

— Айвы, абрикоса… — Он медленно поднял глаза и улыбнулся.

— И мне тоже. А цвет тебе какой нравится?

Александр расхохотался, но ответил:

— Незабудковый, фиалковый… «Как твои глаза», — пронеслось в мыслях.

— А я люблю запах фиалок… «Твой запах», — хотелось ей прибавить. — И роз, конечно, и пионов. И еще я люблю спать на свежем сене…

— Кто же не любит! Скажешь тоже… — Он перевернулся на спину и, подложив под голову руки, посмотрел в небо.

— Смотри-ка, орел, — сказал Александр. Таис подняла голову, прищурилась:

— Зевсом посланный, парит над прекрасной Ионией.

— …где мы сейчас загораем, — прозаически прибавил Александр. — Орел — моя птица, — и, не дожидаясь вопроса Таис, пояснил: — Мы с ним похожи, носами. А твоя, видимо, сова?

— Хочешь сказать, что я на сову похожа?

Александр рассмеялся.

— Нет, потому что ты патриотка, без Афин не можешь.

— Почему же я тогда полгода прожила в Эпидавре?

— Из Эпидавра до Афин — день пути на корабле, ты в любую минуту могла вернуться, и ты это знала. Я же имею в виду — жизнь в пути! Сегодня здесь, завтра там, весь мир — твоя родина и твой дом. Меня ничто не могло удержать в Пелле, я там задыхался, я вырос из ее пеленок. И прекрасная Македония для меня — пройденный этап. Как детство — закончилось, и хорошо. Я хочу все увидеть — все, что есть на свете. Каждый день открывать для себя другие земли и миры. Иначе мне станет скучно, и я возненавижу то, что люблю.

— Тебе скучно здесь, в этом удивительном городе, на этой поляне, среди букашек?

— Нет, я здесь счастлив, среди букашек, но я знаю, что на свете есть тысячи мест, где я буду счастлив так же, и я хочу это испытать, прожить.

Таис хотела что-то спросить, но Александр остановил ее жестом.

— Было достаточно сказано. Ты права, это место — средоточие неги и покоя, и я подчиняюсь им. Если тебе не трудно, разбуди меня через четверть часа.

Он дружелюбно кивнул, повернулся на бок, закрыл глаза и уснул быстрее, чем Таис успела удивиться. Он действительно уснул! Вот это да! Зато теперь она могла рассматривать его, не скрываясь! С умилением отметила, каким мирным и по-детски трогательным становится его лицо, стоит ему закрыть опасные и беспокойные глаза. Его рот с бугорками по краям расслабился и слегка приоткрылся. Таис тяжело, почти со стоном, вздохнула. Его загорелая рука лежала возле лица, и Таис внимательно рассматривала вены и синие веточки сосудов на запястье, ногти, каждый волосок и находила все это невероятным. Прикоснуться к нему она не решилась, а так хотелось! Все было так нереально; Эфес, залитая солнцем поляна, прекрасная пора середины лета, спящий Александр, и она, отгоняющая от него летучую и ползучую нечисть. Это все правда или только снится? И кто спит на самом деле? Почему не остановится это прекрасное мгновение навечно?! Или хотя бы на пару часов. Спи дольше, продли очарование, пожалуйста.

вернуться

7

Перипатетики-«прогуливающиеся», так называлась философская школа Аристотеля.

Но время не остановилось, наоборот, пролетело быстрее, чем того хотелось. Сорванной травинкой Таис провела по его руке. Когда она добралась до полусжатого кулака, он проснулся.

— Эй, Тая, — он тер глаза, — не люблю щекотку.

— В другой раз не будешь спать в моем присутствии, — парировала она.

— Это не потому, что ты на меня сон наводишь, а потому, что я чувствую себя с тобой спокойно, расслабленно…

Он обобрал для Таис соседний куст ежевики, и его пальцы посинели от сока.

— Правда, уходить не хочется? Но я уж совсем разнежился. Мне это противопоказано.

— Почему? Разве ты не можешь делать то, что хочешь? — удивилась Таис.

— Я — увлекающийся человек. Может затянуть — роскошь, нега и покой, земные и небесные радости. Жизнь может пройти стороной, если я буду им предаваться. Я бы не хотел прожить жизнь бессмысленно, не выполнив свое предназначение и не осуществив свои мечты. Праздность не сделает меня счастливым. — Он серьезно посмотрел на Таис. — Помнишь легенду о моем прародителе Геракле, о том, как он выбирал свой жизненный путь? Путь наслаждений, в народе прозванных пороками, или путь трудов и лишений, приведший его к славе и бессмертию. Среднего пути нет. И третьего нет. Я это точно знаю.

— А как же дельфийская мудрость о золотой середине и о том, чтобы во всем хранить меру? Разве это не срединный путь?

— Да, это путь для серой, средней жизни. Я не желаю себе такой. Я же человек честолюбивый… не в меру.

— Не понимаю, какие претензии? Я тебя разбудила, — улыбнулась Таис.

— Да, ты права, никаких претензий.

На обратном пути через сосновый лесок, мимо пустого стадиона, вниз, по красиво выложенным дорожкам, ведущих вдоль ярко разрисованных зданий, обсаженных кипарисами, Александр продолжил разговор:

— Мне надо быть уверенным, что ты меня понимаешь. Возможно, это не так легко. Ты должна воспринимать мои слова буквально. Я не любитель витиевато изъясняться. То, что я говорю, это именно то, что я имею в виду. Проверим сейчас — какие две мысли я хотел донести до тебя?

— Только две мысли? — удивилась Таис.

— Перескажи мне своими словами, что ты поняла, — настаивал он, даже остановился и прижал ее рукой к увитой фиолетовым вьюнком каменной ограде, вдоль которой они шли.

— Мы говорили о том, что ты любишь, потом ты спал, — подняв глаза к небу, напряженно вспоминала Таис. — О родине и мире, о жизни в пути, о том, что тебя притягивает большой мир, потом о том, что ты не хочешь расслабляться, о Геракле, о невозможности для тебя умеренной жизни, — она закончила и посмотрела в глаза Александра.

Он глядел напряженно и как будто недовольно. Да, именно так. Потом медленно расслабился, опустил глаза, покусал губы.

В городе Александра заждались и обыскались — пришло неприятное известие из Милета. Начальник охраны выговаривал своим солдатам, которые, кроме того, что царь ушел с Таис, ничего не знали. Поэтому все ждали у ее «дома». Когда пропавшие подошли туда и царь узнал, в чем дело, он изменился в лице и тут же забыл о Таис. Здравствуй, жизнь…

Уже сделав шаг к коню, Александр обернулся.

— Спасибо за море, царь, — проговорила Таис, спокойно улыбаясь. Пожалуй, даже слишком спокойно.

— Тебе спасибо, — Александр подошел, слегка пожал ее пальцы… Она выдержала его взгляд.

И все же какой славный, замечательный день!

Таис ворочалась в жарких простынях уже битый час, но сон никак не мог одолеть возбуждение. С приросшей к губам улыбкой, мечтательно и томно вздыхая, афинянка перебирала в памяти все события этого дня:

Все, что видела она, перед очами снова витало: Сам он, каким был тогда и в какое одет был платье, Что говорил и как в кресле сидел и как вышел Он из дверей, и в тревоге казалось ей, что едва ли Сыщется равный ему, в ушах раздавался голос его И речи, что им говорились.

В голове крутились эти строчки из Еврипидовой «Медеи», и Таис чувствовала его рядом, — состояние блаженства, сладостного, сводящего с ума волнения и томной неги во всем теле. В полудреме-полумечтании она услышала, что кто-то вошел. Не успела она осознать, что это Птолемей, как он накрыл ее своим горячим требовательным телом. Вот так-то! Получил не свое, но от души! И наверное, естественно, отнес на свой счет ее возбуждение. Ну да ладно. Это была прекрасная любовь, жаль, конечно, что вызвана не тем, кому досталась, и досталась не тому, кто ее вызвал. Хотя, кто знает, жалел ли об этом вызвавший, а вот получивший был счастлив. Будем делать людей счастливыми. Заповедь порядочных гетер гласила: лучше делать многих мужчин счастливыми, чем одного — несчастным. Птолемей же удивился непонятной логике поведения Таис, которая в последние дни мягко, но настойчиво сдерживала все проявления его страсти. Видимо, самое важное — появиться в нужный момент в нужном месте, что и произошло, к великой радости Птолемея и его наконец удовлетворенного вожделения.

На следующий день последовал еще один визит. Пришел знакомиться любитель посмеяться — Леонид, тот, который нравился Александру и которого с первого взгляда полюбила Таис. Пурпурный плащ и хитон фессалийца, желтый льняной панцирь, беотийский шлем с позолоченным венком, выдающий в нем иларха — командира эскадрона, приветливое лицо, задорные черные глаза, каждое движение излучает надежность и доброту. Действительно славный.

Когда вскоре после него в палатку Таис вошел ничего не ведающий Птолемей, он удивленно отдал честь Леониду и вопрошающе скользнул взглядом по Таис. Таис давно поняла простую мужскую натуру с ее трогательным стремлением демонстрировать каждому потенциальному конкуренту доказательства своего успеха. Что ж, не жалко, хвастайся на здоровье: хозяйка нежно обняла и поцеловала Птолемея, и тот просиял, почувствовав себя самым главным оленем в лесу. Ужин прошел весело. Птолемей взял себя в руки, понимая, что Таис ему не спрятать, и умнее смириться с тем, что она — не его собственность. Нет ничего смешнее, чем выглядеть ревнивым дураком. А Леонид никогда не унывал, такой уж легкий и жизнерадостный характер дала ему природа.

Леонид занимал высокий пост гиппарха «фарсальской илы», первой илы, эскадрона в 300 всадников, фессалийской союзной конницы, приравненной по значению к царской иле (агеме) македонских «гетайров». Всеми фессалийцами командовал Александр Линкестиец, тот самый, что первым, еще у трупа Филиппа, провозгласил потрясенного Александра царем. Надо сказать, эта поспешность показалось Птолемею подозрительной. — Уж не уводил ли он этим подозрения от себя? Но Александр доверял ему и назначал на самые ответственные посты. Легковооруженные фессалийцы дополняли тяжелую конницу гетайров, которой руководил Филота, сын Пармениона. Конница гетайров состояла из восьми ил, набранных из зажиточных семейств Македонии, и составляла 1800 человек.

Птолемей же руководил илой семейства Лагидов, так что Леонид был старшим по чину. В армии царило незатихающее жестокое соперничество между пехотой и конницей, македонцами и греками, царскими войсками и союзниками. Леонид не был македонцем, но происходил из дружественной Фессалии, родины легендарного пращура Александра, героя Ахилла. Он обладал на редкость дружелюбным характером, так что только самые закоренелые интриганы могли иметь что-то против него. Основная масса македонцев относилась к нему с симпатией. Вот и Таис он понравился сразу.

Зато как она понравилась Леониду! Тот факт, что сам Александр оказывал Таис внимание, навел фессалийца на какие-то мысли, хотя об Александре ходила слава как о человеке, довольно сдержанном по отношению к женскому полу. Конечно, самых красивых пленниц отводили в первую очередь к Александру, но они там не задерживались. Одним словом, от этого знакомства у Леонида осталось состояние совершеннейшего очарования ясноглазой богиней и некоторые вопросы, в которых ему еще предстояло разобраться.

Надо сказать, Птолемей до сих пор не мог отойти от потрясения, вызванного ее неожиданным появлением в его шатре. У него перехватило дыхание и помутилось в голове, точно так же, как четыре года назад в Афинах, когда он увидел ее впервые.

Птолемей часто вспоминал их самое первое время в Афинах, — маленький летний роман, — видимо, так представлялась Таис их тогдашняя связь. И вот она здесь, — из маленького романа может выйти что-то большее! Только не терять голову, не совершать опрометчивых ошибок, и, главное, не надоедать. Птолемей знал, что ему придется непросто в море молодых и жадных мужчин, каждый из которых может стать его соперником. Таис прелестна, обаятельна, люди ее любят, мужчины — желают. Ну, что ж, еще посмотрим. У него есть большое преимущество перед остальными: «Я ее надежный, заботливый друг, вот мой конек, — рассуждал Птолемей, — а Леонид и все остальные пусть еще добьются от нее того, чего я уже добился». И он вспомнил то, чего он добился, и какое это блаженство — обладать ею.

Как это ни парадоксально, но Птолемею даже не приходило в голову, что его соперником может стать Александр. Александр — сам по себе. Он играет в другие игры, у него своя жизнь. Из детства он сразу шагнул в зрелость, недосуг ему было бегать по гетерам. В 16 лет, в отсутствие Филиппа, правил Македонией, вел войны, в 18 лет выиграл Херонею, в неполных 20 стал царем, расправился со всеми претендентами на престол, решительно замирил Грецию. В 22 организовал грандиознейшее военное предприятие в истории Эллады. О каких женщинах может идти речь — ему продохнуть некогда, в его жизни совсем другие приоритеты. Хотя Александр, человек страстный, эмоциональный, с нежной, необузданной душой, глубокими чувствами, — создан для любви, излучает ее. Благо, что у него есть Гефестион, его ближайший друг, его возлюбленный. Там все крепко, место Гефестиона давно всеми признано. А то, что к Таис царь отнесся хорошо, по-дружески, так это прекрасно, как раз то, что нужно.

Все эти долгие размышления могли быть мыслями Птолемея, если бы он думал об Александре как о возможном претенденте на Таис. Но эта идея просто не приходила в голову, настолько абсурдной казалась.

Глава 2

Приенские надежды и сомнения.

Лето — осень 334 г. до н. э.

Послав Пармениона с частью армии принять сдачу Магнезии и Тралл, а Алкимаха — в Эолию и Ионию, Александр с остатками армии двинулся в Милет, который, вопреки прежним уверениям, передумал сдаваться, рассчитывая на помощь персидского флота. Однако судьба-Ананке оставалась благосклонной к Александру. Союзнический греческий флот из 160 кораблей успел на три дня опередить персидский флот и стать на якорь у острова Лада, закрыв вход в гавань Милета. Персам ничего не оставалось, как расположить свою армаду из 300 кораблей у города Микале.

Александр не хотел давать морское сражение, хотя именно это советовали опытные полководцы во главе с первым генералом Парменионом. Царь даже настоял на новом толковании предзнаменования. Дело в том, что во время принесения пророческой жертвы со стороны моря появился орел, птица Александра. Все решили, что это знак о необходимости дать морское сражение. Но Александр возразил, что птица прилетела на сушу. Парменион настаивал, что даже если морское сражение окажется неудачным, это не повредит положению сухопутной армии. Он даже сослался на «Илиаду», так почитаемую Александром книгу жизни, приведя слова Нестора: «Слушать советы полезно». На что Александр только улыбнулся и, обняв Пармениона, ответил: «Я выслушал». Но поступил по-своему.

Решение его было следующим: штурмовать город, одновременно заперев кораблями вход в Милетскую бухту, отрезать персидскому флоту возможность пополнять запасы воды из Меандра, к устью которого он послал Филоту. Александр решил уничтожить персидский флот силами наземной армии, подчинив себе все побережье и, таким образом, отрезав его от источников пополнения водой, провиантом и живой силой. Его расчет, так оспариваемый боевыми генералами Филиппа, оказался гениально верным.

Милет капитулировал после первого же натиска. Царь запретил грабить город, опасаясь вторых Фив, и подарил жителям свободу. После сокрушительного штурма Милета часть его защитников, а именно лучшие контингенты греков-наемников, сражавшихся на стороне персов, вплавь спаслись на островке, прилегающем к Милету. Александр оценил их отвагу, сохранил им жизнь и взял 300 из них к себе на службу. Птолемей отметил про себя изменение его политики. Еще три месяца назад взятые в плен при Гранике наемники-эллины как предатели панэллинских интересов были отправлены на рудники в Македонию. Он обратил внимание на гибкость действий Александра, о чем и написал в своих заметках, которые, помимо прочего, позже сделают его имя знаменитым[8].

Для Александра стало очевидным, что у его кораблей нет шансов одержать верх над флотом противника, особенно финикийским, который численно превосходил его собственный в два с половиной раза. Кроме того, содержание флота дорого стоило. Для 160 триер необходимо около 32 000 моряков и воинов, почти столько же, сколько насчитывала его сухопутная армия. На содержание флота нужно было 50 талантов, плюс месячное жалованье командам — около 60 талантов. И хотя в казне Александра после завоевания Сард деньги появились, их хватало только на содержание сухопутной армии[9]. Поэтому царь решил совсем распустить флот. Этот рискованный шаг очень обеспокоил его стратегов.

Таис в это время с обозом перебралась в городок Приене, лежащий в 65 стадиях[10] от Милета. Она успела оценить, как разумно и четко организовано хозяйство Александра. Армия, все и вся его жизнь, в считанные минуты снималась с места и с невиданной скоростью направлялась к намеченной цели. Солдаты, вышколенные, выносливые и преданные своим вождям, как никакие другие, несли на плечах 30 килограммов оружия и провианта на десять дней, совершали дневные переходы в 40 километров. С обозом двигались осадные машины и орудия тяжелые катапульты, баллисты, огромные осадные башни, защитные щиты-черепахи, которые надо было постоянно собирать и разбирать, а при необходимости ремонтировать или строить новые. В обоз входили многочисленные оружейники и ремесленники, инженерный и строительный корпус, снабженцы, штат ученых, медиков, людей искусства, к которым причисляла себя и Таис. Чтобы обоз не стал уязвимым местом армии, Александр заботился о его мобильности и до малейших деталей продумывал и организовывал его устройство и управление. Пока что он еще не разросся до огромных размеров и не стал обузой на шее армии.

В составе обоза Таис прибыла в Приене, изумительный уютный городок на холме, утопающем в рощах пиний и акаций. Он очаровал Таис с первого взгляда: прямые тенистые улочки, маленькие аккуратные домики. Даже площадь-агора со зданием Совета, гимнасием и алтарем Зевса казалась игрушечной. Храм Афины (у Таис радостно забилось сердце) и театр размещались в верхней части города. Выше них зеленый город-холм упирался в совершенно отвесную скалу, на которой размещалась крепость-акрополь, куда можно было добраться только по веревочным лестницам и подъемникам. Вокруг города расстилалась плодородная долина, которой Таис сейчас, открыв рот, любовалась. Не зря считается Иония одним из прекраснейших мест в ойкумене. Нет, не зря.

Таис жила здесь уже несколько дней. Благодаря хорошим отношениям с начальником «тыла», она быстро узнавала о новостях с мест боевых действий. Все сложилось удачно, Александр взял Милет, слава богам, слава Афине, которой Таис по нескольку раз в день молилась в ее замечательном храме, каждый раз удивляясь, почему богиня мудрости, благодетельница людей, давшая им основу их жизни — оливу и ремесла, одновременно является богиней войны. Какая связь между мудростью каждодневной трудовой жизни и войной? Мудрость в труде, в созидании — да, но какая мудрость в войне?

вернуться

8

Птолемей, став царем Египта, написал книгу о походе Александра, которая, к сожалению сохранилась только в выдержках у Арриана.

вернуться

9

Пехотинец-педзетайр получал 100 драхм, гетайр — 300. Одна драхма — приблизительно 2 евро.

вернуться

10

14 км.

Стояли чудесные прощальные дни лета — еще жарко, еще печет солнце, вовсю трещат под вечер цикады, но все же лету скоро конец, и утрами уже чувствуется слабое дуновение осени. Прекрасное время, когда жара радует, а не воспринимается как несчастье. Скорый уход в прошлое придавал этим теплым дням особую прелесть конца.

Таис ждала Александра. Она знала, что сегодня он появится в Приене, где его ждут и готовятся поздравить с победой. Александр… Красив, молод, силен, удачлив, умен, смел, добр, великодушен, романтичен, благороден, божественен. Порядок эпитетов может быть любым, а количество — бесконечным.

Таис, переполненная чувствами в предвкушении встречи, бродила по окрестным холмам и рощам. Опавшие дубовые листья шуршали под ногами и распугивали зверье; с пригорка, покрытого скользкой сухой травой, можно было съезжать на подошвах. Таис была в таком счастливом состоянии, когда хочется обнять весь мир и нести в него только добро и любовь. Ох уж эти состояния! Она любила эту долину, безоблачный небосвод, аромат высохших трав, облако пыли над дорогой, отряд всадников, бывший его причиной…

Наконец! Вытянувшись как струна, она стояла на косогоре и ждала. Александр заметил ее сразу и даже не узнал, а догадался, почувствовал, кто эта тоненькая девушка с удивительно ровной спиной, в коротком хитоне Артемиды.

Его голова была занята свершившимся и предстоящим. Роспуск флота — кого оставить? Конечно же, корабли ненадежных греческих союзников, так будет спокойней (слово «заложники» ему не нравилось). Как лучше распределить должности на завоеванной территории, не хитрят ли послы соседних городов, несущие ключи от них, ведь и милетский перс-наместник обманул его, поначалу обещая сдачу. Нечистой игры он не терпел и наказывал за нее. А наказывать надо без сомнений и промедлений. Иначе потеряешь уважение, никто тебя не будет воспринимать всерьез. Миловать можно потом, сначала же надо продемонстрировать свою силу. Галикарнас в Карии будет крепким орешком, крепость слывет неприступной, да и персидский главнокомандующий, грек Мемнон, не терял зря времени, укрепил все основательно. Разведка доложила.

И в то же время царь был доволен собой. Его радовали предстоящие осады и сражения. Это была его стихия, его жизненное пространство — именно та жизнь героя, о которой он мечтал с тех пор, как научился думать.

«Кто это на холме… Таис».

— Откуда ты здесь взялась?

— Примчалась на олене из этого лесочка, — пошутила девушка.

— Что ты здесь делаешь?

— Тебя жду, — просто сказала она.

— А почему не в городе?

— В городе тебя многие ждут, а тут — я одна. Я принесла тебе поесть и напиться, а еще у меня маленький подарок…

Александр уступил ее находчивости и отпустил свое сопровождение, решив проделать остаток пути до города пешком, через холмы, поросшие кудрявыми рощицами.

Он позволил усадить себя в тень дуба. Его листва сухо и убаюкивающе шелестела, и Александр удивленно прислушался к этому шелесту. Таис дала ему медовые оладьи, кислое молоко. Откуда она знает, что он любит? Царь ел и с непониманием и возрастающим удивлением слушал ее речи о чудесном утре, стаде диковинных коз, встреченных ею по дороге, непривычных напевах пастушьей свирели. Таис застала его врасплох, сбила с толку, и он с некоторой задержкой настраивался на нее. «Странные все-таки женщины, кто их поймет?» — мельком пронеслось в голове. Да только сам он как раз любил все странное и непонятное.

— А вот мой маленький подарок, стихотворение про кузнечика. Не обессудь — неумело, но от души. — Таис прокашлялась и начала читать:

О счастливец, о кузнечик, На деревьях на высоких Каплею воды напьешься И, как царь, ты распеваешь. Все твое, на что ни взглянешь, Что в лесах растет зеленых. Ты приятен Аполлону: Дар его — твой звонкий голос[11].

Она читала, поначалу смущаясь, отводя глаза, а закончив, облегченно улыбнулась. Александр же застыл с распахнутыми глазами, охваченный умилением. Какая война, какой Милет? Чудная тишина летнего полудня: слышно, как падают желуди и снуют жуки в траве.

— Что это? — Он изумленно улыбался.

— Я — дарю — тебе — эти — стихи…

Александр закрыл рукой лицо и рассмеялся, растроганный.

— Ты ненормальная… — проговорил он, усмехаясь и качая головой.

— Ты считаешь мою жизнь смешной?

Александр понял глубину вопроса. Он вспомнил, как увидел ее впервые на берегу маленькой бухточки, поющую и кувыркающуюся на волнах. И то, что первой мыслью его тогда было: я хочу знать, как она живет…

— Нет, что ты, нет, я не считаю ее смешной. — Он замотал головой.

— Я только хотела… Я думала, ты обрадуешься. — Таис опустила глаза.

И тут произошло что-то невероятное. Он порывисто прижал ее к себе и поцеловал так, что казалось, сознание покинуло ее. Таис застонала и как будто оказалась в другом мире, где было… блаженно. Так хорошо, что нет слов в человеческом языке, чтобы описать…

Александр легонько встряхнул ее за плечи. Он боялся встретить ее взгляд, когда она откроет глаза. Но когда она наконец подняла ресницы, улыбался… как всегда.

— Мне еще никто не дарил таких стихов, спасибо. Посвящали всякое про меня, хвалебное, но это все вранье, подхалимство, лесть. Не в счет. Спасибо, я очень рад, очень.

— Я бы радовала тебя и чаще, — пробормотала она, отрезвленная его улыбкой.

— Скажи мне, здесь действительно так красиво или мне кажется?

Таис снова пришлось отвечать. Он все спрашивал, и не оставалось времени подумать над тем, что сейчас произошло. Он же говорил, как ни в чем не бывало, и с каждой его репликой Таис отдалялась от этого странного происшествия — этого удивительного поцелуя. Как будто ее не целовали тысячи раз?! Она думала, что все знает, про поцелуи уж точно, оказывается, ничего не знает, ровным счетом ни-че-го.

Александр спрашивал о Приене, о пришедших из Афин письмах, о ее настроении и планах, а ей хотелось, чтобы он говорил о случившемся: может быть, успокоил ее смятение, может быть, подтвердил ее надежды. Но он не говорил об этом. И она подчинилась ему.

В воротах их, нет — его, уже поджидали «отцы города» с ключами и поздравлениями. И все пошло своим чередом. Украденное ею время закончилось. У Таис оставалось полдня, чтобы прийти в себя и снова обрести почву под ногами.

Вечером все встретились в Одеоне на концерте, потом пошли пировать и праздновать прямо на агору, где в портиках вокруг фонтана были расставлены столы и ложа. Было так много счастливых людей! Помимо приглашенных, вокруг толпился почти весь город, создавая атмосферу народного гулянья. О подарках и оригинальных поздравлениях подумала не одна Таис. Рапсодов сменяли акробаты, прыгавшие на одной руке, комические номера чередовались с танцами. Какой замечательный, насыщенный день, и как весело он завершался в атмосфере всеобщей гармонии и любви, как в одной большой и очень счастливой семье. Пусть бы этот день не кончался никогда. О, Афродита, он, наконец, ее поцеловал! Таис закрыла глаза и провела пальцами по губам; невероятно, чтобы он притворялся, так притворяться невозможно. О, если бы он чувствовал, воспринимал это так же, как она! Таис вздохнула тяжко и сладко и подняла глаза. Но что-то заставило ее стряхнуть томную рассеянность. Таис присмотрелась и перехватила тяжелый ледяной взгляд Гефестиона.

* * *

Как неожиданно выяснилось, Таис любила осень. Скорее всего, это объяснялось просто: прекращалась убийственная жара. Хотя, если пофантазировать, можно было найти более романтические причины. Деревья с усыхающими жесткими листьями пробуждали печаль о скоротечности и бренности жизни. Смерти не избежать, весна, конечно, настанет, но прежде всему предстоит умереть — деревьям, травам, цветам. Таис скользнула глазами по колючему гранатовому дереву. Листья его облетели, а оставшиеся неубранными плоды потрескались, и их клевали птицы. Рядом застыли кусты с серыми засохшими соцветиями, а одно-два уцелевших голубели и напоминали ей о том, как прекрасны они были в начале лета — свежи, ароматны, ярки. Да, они отцвели и увяли, а Таис цветет. Сейчас, в 21 год, она прекрасна и свежа, как никогда. Самое время жить, любить и быть счастливой. Да, именно так. Жизнь и любовь еще не делают ее полностью, безоговорочно счастливой. Если бы она была любима им, это сделало бы ее самой счастливой в ойкумене. Несомненно.

вернуться

11

Из анакреоники.

Прошло почти два бесконечных месяца с тех пор, как она в последний раз видела Александра. Тогда у нее хватило решимости или легкомыслия напомнить о себе. Все вполне удачно сошло с рук, так что ее поступок не показался неуместным и вызывающим. Сейчас жизнь не давала ей удобного повода. Да и сама она не хотела быть женщиной, которая заставляет обращать на себя внимание. Ей хотелось быть женщиной, на которую обращают внимание по своей воле и сильному желанию. Она считала, что вполне достойна этого. А если нет, то «покажите мне лучшую».

Чтобы лишний раз убедиться в этом, Таис достала медное зеркало, плеснула на него водой и погляделась. Серые глаза смотрели грустно, но это пройдет, а все остальное не вызывало нареканий. Рот со времен детства мало изменился — такой же пухлый и изогнутый. Его капризность уравновешивал аккуратный нос, слегка скругленный книзу. С носом ей повезло, а ведь это та часть лица, которая у многих вызывает наибольшие претензии: Между бровями ее любил целовать Фокион. «Почему в лоб, это „по-отечески“, что ли?» — шутила Таис. Он отвечал, что не в лоб, а между бровями, где чувствуется какая-то пульсация, незащищенность. Теперь ее уже давно никто не целовал; ни по-отечески, ни по-мужски, никак.

Александр упорно осаждал Галикарнас, а Таис задержалась в уютной тихой Приене, чтобы спокойно поразмыслить над тем, что было, что будет и чем успокоится сердце. Гуляя дорогой, которой они шли с Александром, Таис оставалась грустной, но относительно спокойной. Она садилась под дуб, где сидел Александр, прижималась спиной к его коре, как он — десять, двадцать, тридцать дней назад, — и спина ее не испепелялась, а сердце не разрывалось от горя. Живописные окрестности по-прежнему нравились ей, вызывая меланхолию, но не тоску. Она решила, что девочка Таис поумнела и окрепла духом.

Когда же пришло известие, что после долгой осады стена неприступного Галикарнаса надломлена и начались отчаянные бои, ознаменовавшие собой начало конца, Таис решила перебраться поближе.

Благодаря заботам Птолемея, афинянка имела собственную многокомнатную палатку и все необходимое для походной жизни, начиная с жаровень, ванны, большой складной кровати (это он о себе не забыл, усмехалась Таис) и кончая мулами, лошадью, повозкой. Таис настояла на том, что обойдется помощью одной служанки и конюха. Во-первых, Таис многое по дому делала сама, во-вторых, ей не хотелось постоянного присутствия в доме чужих.

Она плохо спала ночью и днем с удовольствием прилегла. Проснулась же от того, что кто-то жадно и страстно целовал ее волосы, шею, грудь. И так сладко было это пробуждение, переход из одного мира в другой. Не открывая глаз, она застонала, повела головой, вдохнула запах мужчины. Это были не фиалки, скорее ветер, кожа, конь… Птолемей.

— Ой, ты? — Таис обрадовалась, крепко обняла его.

— Что же ты спишь днем, — сказал он охрипшим от желания голосом.

— Ну что, Галикарнас пал, я так понимаю?

— Пал, одна цитадель еще не сдалась, да это неважно. Пал, проклятый, слава Зевсу Олимпийцу, можно, наконец, дух перевести. Как же мы с ним намучились.

Пока она собирала на стол, Птолемей рассказал ей обо всем, уложив перипетии осады, ночных вылазок, военных хитростей, стычек, подкопов, круглосуточного битья стен, штурма, стоивших многих жертв и напряжения всех сил в короткий рассказ. Не хотелось ни говорить, ни думать о войне, бойне, горах трупов — своих и чужих, пожарищах, кровавой жиже вместо твердой почвы под ногами, воплях уводимых женщин, — не было ни сил, ни желания. Усталость затмила все, даже удовлетворение от победы. Нестерпимо хотелось другого. Покоя, сна, любви, беззаботности, чистоты. Да и не надо ей все это знать. Ни в коем случае! Вообще, надо ее держать подальше от всей этой грязи, крови и пота. Не женское это дело.

— У тебя пахнет теплом, уютом, домом…

Таис действительно умела самыми малыми средствами создать гнездышко: кружевная салфеточка там, вышитая подушечка тут, букетик, бантик — и дух женщины, притягивающий, закабаляющий…

— Да, я жарила грибы, — прозаически заметила Таис. Это ее дом, а не Птолемея.

— У меня такое чувство, что мы не виделись целую вечность…

Таис хотелось посмотреть на сегодняшний закат: будет ли он так хорош, как был хорош сегодняшний день. Он был хорош!

Сколько закатов случилось уже на протяжении ее жизни. А сколько их было до нее, и будет после… Что бы ни случилось с человеком плохого или хорошего, счастливого или горестного, одно остается неизменным: утром взойдет солнце, а вечером зайдет за горизонт. Все.

Птолемей стоял сзади, обнимал ее и шептал в висок: «Как же я соскучился по тебе!» Она же ответила стихами: «Как воздух свеж… Как мир прекрасен…» И подумала, что Менандр с легкостью продолжил бы рифмы и создал прекрасное стихотворение. Да о чем это она, при чем здесь Менандр? Что она вечно о далеком, прошедшем или невозможном? Зачем думать о Менандре, когда ее обнимает Птолемей? Он вполне заслуживает того, чтобы подумали и о нем. Тем более что уже пару месяцев ее вообще никто не обнимал.

Что же ее тело не реагирует? Наверное, забыло, как это делается. Вот это да…

Она снова засмотрелась на закат: ярко-розовые полосы на ярко-голубом небе. Какая неземная красота, ну да — небесная. Этого вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Птолемей затих. Таис обернулась и увидела, что он тоже смотрит на закат. Это ее обрадовало и примирило с ним. Она рассмотрела его как бы впервые. Удивилась его карим глазам. Птолемей перевел взгляд с солнца на нее, но их серьезное, проницательное выражение не изменилось. Это не Александр с его поволокой и бесстыдством во взгляде. Ах, снова Александр. Где он? А этот здесь. «Человек со мной рядом, а я ведь совершенно не знаю его…» Птолемей молчал, и Таис думала о своем, при этом они продолжали рассматривать друг друга. Веки Птолемея отяжелели, взгляд потемнел, рот расслабился и приоткрылся. Таис наблюдала это и отмечала про себя, что с ней происходит то же самое. Птолемей провел ладонью по ее волосам, по щеке, взял за подбородок. О, Афина, сейчас он похож на Александра. Нет, это не Александр, это Птолемей! Все равно; то, что он делал, было хорошо, и ее тело, наконец, стало откликаться на его действия.

…Сон не шел. Птолемей спал, все еще сжимая ее в объятиях. Она высвободилась и подумала, что не надо было оставлять его здесь на всю ночь. Ладно, так получилось, дело затянулось — бедный мужчина вконец истосковался по женской ласке, никак не мог насытиться. Но в другой раз она не оставит его, она любила спать просторно. Последнее, что сказал Птолемей: «Когда я в последний раз спал ночью, проклятый Галикарнас!» И сейчас спит как убитый, даже дыхания не слышно.

Как всегда, когда «все усмиряющий сон» не приходил вовремя, у Таис испортилось настроение и не хватало сил, чтобы совладать с ночными мыслями и чувствами. Одно дело, когда те приходят во сне, в сон, где и оседают, успокаиваются, другое — когда на бодрствующую голову. Живет одна, даже физически одна месяцами, никому особенно не нужна, а если нужна, то в одностороннем порядке Птолемею, но и он занят и далеко, в совершенно другой жизни. Всё чужое и все чужие вокруг. Так, приятели есть, но они ни в какое сравнение не идут с ее афинскими друзьями: Геро и ее мужчинами. Там все было ясно — тебя понимают, ценят. Любят, в конце концов. Какая-никакая, но «семья». А здесь одни иллюзии, выдавание желаемого за исполнимое.

Не пора ли домой? Птолемей сказал, что Александр отправляет молодоженов на зимовку в Элладу, делать детей. Чем не оказия. По морю опасно: там и на островах орудует Мемнон с персидским флотом и остатками сухопутной армии. А Александр флот распускает пока. Ах, Александр, неуловимая мечта глупой девчонки! Таис тяжело вздохнула и утерла слезы. Куда ехать?! Она же с ума сойдет за три дня в Афинах, вдали от него, и никакая «семья» не спасет ее! У нее нет выхода. Остается только уповать на благосклонность судьбы-Ананке или на милость Александра. Ах, какая же это зыбкая почва — территория полного бессилия и зависимости.

«Почему я так нуждаюсь в человеке, которому я совсем не нужна? Почему он может жить, дышать и быть счастливым без меня, а я — нет?» Таис тяжело вздохнула и устыдилась того, что жалеет себя. Впервые за последние недели она позволила себе думать о нем, позволила видениям-воспоминаниям, видениям-желаниям ожить и зажить своей жизнью. Мечтать и жить… Пока что хорошо получается только «мечтать».

Этот поцелуй, о, небо! Ее как будто залила, погребла под собой штормовая волна, а тело взорвалось в тот же миг, да как! У нее и сейчас перехватило дыхание и сжалось сердце от одного воспоминания… Он и его глаза, полные огня, смотрят властно, а она летит на их свет, как мотылек, жаждущий своей гибели. О, нет, я умру без него! Все будет хорошо, скоро, может быть, уже через пару дней я увижу его.

* * *

Александр решил потешить себя и свое окружение театральной постановкой и попросил Таис выбрать пьесу. Сам он любил Еврипида, который прожил конец своей жизни в Македонии при дворе его деда.

— «Медея»? — спросил, вскинув подбородок, Александр.

— Слишком грустно, — покачала головой Таис. — Для меня это самая печальная история женщины…

— Она ведь была жестокой, детей своих не пощадила, — удивился царь.

— Я вижу ее жертвой обмана и предательства любимого человека… женщиной с разбитым сердцем.

Александр промолчал и не стал расспрашивать дальше.

— Почему ты не хочешь поставить «Персов» Софокла? — спросила, в свою очередь, Таис.

— «Персов» посмотрим в Сузах, где и происходит действие. Ну, что ж, для трагедии у тебя недостаточно крепкие нервы, значит, остановимся на чем-то спокойном — на сатировой драме. «Киклоп»? Итак, — объявил он всем, — Таис хочет, чтобы поставили «Киклопа».

— А что это Таис хочет… — начал вошедший Филота, выделяя голосом «Таис».

— Потому что я так решил, — оборвал его Александр.

Филота, сын Пармениона и начальник македонской тяжелой конницы гетайров пожалел, что не удержал свой язык, и приветливо улыбнулся, оборачивая сказанное в шутку — самый верный способ выйти из неприятной ситуации. Сидели в ожидании ужина у Александра в его огромном шатре: Гефестион, Неарх, Леонид, Клит, Кратер, Пердикка и другие. После своего «срыва» в Приене Александр решил не встречаться с Таис без посторонних.

Разговор о театре напомнил Таис гениальные стихи Еврипида:

И в высоте эфирной, и в морской пучине — Власть Киприды, и повсюду Творения ее. Она в сердцах рождает Страсть, и все в ее кошнице Мы зернами когда-то были…

— Почему ты сказал о Сузах? — тихо переспросила Таис.

Сузы — одна из трех столиц персидской империи — находились за тысячи стадий от Карии, где македонцы пребывали в настоящее время. Идея всего похода заключалась в освобождении от гнета Персии греков малоазиатского побережья. О том, чтобы идти в глубину Персии, в Сузы, где никаких греческих городов и в помине нет, никогда не было и речи.

— Не забивай голову, — ответил царь.

Знала бы Таис, что ей предстоит оказаться не только в мидийских Сузах, но и в краях, лежащих несказанно дальше. Что суждено ей в прямом смысле слова идти на край света, подчиняясь воле своего любящего сердца. Пока что она отправила в рот оливку и решила не задавать неудобных вопросов.

Александр взял ее сегодня на охоту, и сейчас, перебивая аппетит овощами и фруктами, они дожидались жаркого из оленины. Таис знала, как обожает Александр охоту (рьяный поклонник девственной Артемиды! Почему не Афродиты?), и была польщена тем, что он позволил ей разделить с ним его удовольствие. Погулять по осеннему лесу было само по себе наслаждением, а быть там вместе с Александром — просто вершиной счастья. Если бы еще не убивали благородных красавцев-оленей и их глазастых подруг!

Таис старалась бесшумно ступать следом за Александром, украдкой рассматривала его спину, в которую она влюбилась прежде, чем увидела его лицо, крепкие ноги хорошего бегуна, локоны на затылке под беретом-кавсией. Как замирал он, увидев такого же замершего оленя, как на ощупь ловил ее рукой позади себя. Какой хороший день!

Приглушенные разговоры вокруг, треск огня факелов и жаровни, запах готовящейся дичи разморили Таис. В полудреме она поняла, что сейчас ее глаза, бессмысленно остановившиеся на коленях Александра, закроются, и она уснет. Пусть так. Александр чувствовал ее, и в момент перехода из одного состояния в другое осторожно прислонил ее падающую голову к своему плечу. Сквозь сон, будто сквозь толщу воды, смутно доносились приглушенные голоса, и было ей тепло и спокойно, как младенцу на руках матери. Какой чудесный день!

— Устала наша Аталанта, — тихо проговорил Неарх. — Меня и самого разморило. — Он назвал Таис именем легендарной женщины — единственной участницы похода аргонавтов в Колхиду.

— Да, охота ее утомила. Мало в ней от Артемиды, — согласился Александр и мельком взглянул на мрачного Гефестиона, который, потупившись, сидел в углу.

— Зато много от Анадиомены, выныривающей[12], — улыбнулся Неарх.

Мужчин охватило умиление — так сладко, младенчески-невинно спала Таис на плече Александра. Не последовало никаких смешков и шуточек, по отношению к ней они были неуместны. Таис любили. Где скрывалась тайна ее обаяния? Может быть, в поясе, как у Афродиты.

— Да, охота была удачной, — подтвердил Птолемей.

— Уж не Таис ли тому виной? — улыбнулся Неарх.

— Что ты имеешь в виду? — вскинул глаза Александр. — Что дикие звери следовали за ней, как за Афродитой, которых богиня усмиряет любовным желанием?

— Нет, за Афродитой идут волки, львы и медведи, а не лани. Лань — зверь Артемиды. А ведь именно здесь ее царство, — вступил в разговор Клит, прозванный Черным, брат кормилицы Александра, между прочим, спасший ему жизнь при Гранике. Вообще-то он был человеком простым, несколько прямолинейным, «военным», как бы сказала Геро и этим выразила все. Но Александр прощал его «простоту», потому что любил его.

Филота же был человеком, который не говорил, что думал, а думал, что говорил. Потому вслух ничего не сказал, но про себя решил, что этот идиот случайно оказался прав. Лев — это Александр, волк — это Птолемей, медведь — Леонид, может быть еще кто-то. А то, что эта афинская дрянь укротила и приручила не одного и не двух, так это точно. Хотя, спору нет, в Таис что-то есть, он и сам бы не отказался от нее. А насчет нее и Александра — что-то непонятное. С одной стороны, он ей покровительствует, с другой — не берет к себе. Все у него с вывертом, все не как у людей. Лиса с виноградом. Филота презрительно отвернулся.

Неудивительно, что он не понимал Александра. Чтобы понять и оценить другого человека, надо хотя бы отчасти самому обладать похожими качествами.

Подали еду, и Александр разбудил Таис. Она смутилась и удивилась тому, что так незаметно уснула.

— Теперь мы квиты; чтоб не обижалась, что я засыпаю в твоем присутствии, — кивнул царь.

— Надеюсь, я не храпела?

— Нет, зато рассказала все свои тайны, — поддразнил ее Александр.

— О!.. — Таис с надеждой посмотрела на Леонида. — У меня нет никаких тайн.

— А тайна твоего происхождения? — не унимался Александр.

— Мы решили, что ты ближе к «выныривающей», чем к богине-деве с ланью, — сказал Леонид.

— Только тем, что я не дева с некоторых пор, — усмехнулась она. — Но не гневите богов такими сравнениями, — и Таис от сглаза поплевала себе за шиворот. — Иначе Афродита накажет меня и наградит отвратительным запахом, как лемносских женщин. Не к столу будет сказано…

— О, мне сейчас ничего не перебьет аппетит! — подытожил Черный Клит и принялся за увесистый кусок мяса.

Оставив в Карии значительный контингент наемников и гетайров и отправив своего первого генерала Пармениона с обозом и фессалийцами зимовать в столицу Лидии Сарды, Александр налегке пошел в южном направлении подчинять побережье Ликии и Памфилии. Затем он планировал повернуть на восток, пройти Писидию и весной встретиться с остальными частями армии во Фригии.

вернуться

12

Эпитет Афродиты, появившейся из моря.

По поводу молодоженов, ушедших на зиму в Македонию, прозвучало немало шуток и пожеланий. Птолемей остался, сославшись на то, что уже родил ребенка и выполнил долг перед Македонией. Мелеагр и Клеандр отправились в Элладу вербовать новых солдат. Все как-то разошлись на зиму, один Александр не угомонился. Он не хотел, как было принято, использовать зиму для отдыха. Это казалось ему бессмысленной тратой драгоценного времени. Он рассчитывал легко захватить Ликию и Памфилию, и действительно ему сдались около 30 городов, хотя не обошлось и без сопротивления, например в Термессе или Салагассе. Город Аспендос на подступах к Киликии поначалу добровольно признал власть Александра, но не выполнил его требования о выплате подати и поставке копей, которых там выращивали для персидского царя. Узнав об этом, Александр вернулся и захватил город. На этот раз сумма контрибуций увеличилась в два раза, от жителей царь потребовал выдачи отцов города в залог верности и подчинения своему сатрапу. На дальнейшем пути во Фригию Александр не встретил серьезного сопротивления.

Чуть раньше произошло неприятное происшествие совсем другого рода. Когда армия стояла в Фаселисе, от Пармениона пришло тайное донесение. Он перехватил шпиона Дария Сисина с письмом в адрес Александра Линкестийца о предложении свергнуть царя в награду за трон в Македонии и 1000 золотых талантов. Парменион взял Линкестийца под стражу и ждал приказа царя, как с ним поступать.

Александр собрал своих ближайших соратников на совет. Все убеждали его, что вина Линкестийца вполне доказана: есть показания дезертира Аминты, который якобы был послан Линкестийцем к Дарию, и Сисина, который вез ему ответ царя царей. Сам Линкестиец, естественно, все отрицал. Однако Александр не спешил выносить обвинение на войсковое собрание, которое по закону решало вопросы измены царю и Отечеству и выносило смертные приговоры. Он приказал оставить бывшего начальника фессалийцев под стражей.

— И что думаешь ты? — спросила Таис, когда Потолемей по секрету рассказал ей о случившемся.

— Уверен, что виновен. Его вообще надо было убрать еще два года назад, как все Александру и говорили. Нельзя оставлять в живых возможных претендентов на престол, себе дороже будет. Такова традиция, а она не возникает просто так, в ней опыт поколений. А он пожалел его и Архидея. И вот результат.

— Но от Архидея-то какой толк? Он же не в своем уме. Какой из него царь?

— Неважно. Он сын Филиппа, пусть побочный, пусть ненормальный. Иногда это даже хорошо. Не все цари правят сами. И Парменион тоже не так уж бескорыстен. Ему ой как на руку истребить линкестийцев! — готовит место для своих. Их род после линкестийцев — ближайший к царскому.

— Что ты такое говоришь? — поразилась Таис, и Птолемей решил попридержать язык. В мире, в котором жила Таис, не было столько коварства. — Ты считаешь, что весь заговор подстроен?

— Я думаю, что Александр так считает.

— Он так сказал?

— Нет, он сказал: «Меня это не убеждает».

В общей сложности за зиму армия совершила марш в 750 километров, пройдя от прибрежной области через заснеженные горы, а позже — степи, до Гордия, столицы Фригии. Там ее ждали Парменион с обозом, молодожены и подкрепление. Заняв стратегически важный Гордий, Александр перекрыл две дороги, по которым из Персии на запад империи доставлялись воины, припасы и кровь войны — золото.

Позже Таис читала у Калисфена, придворного историографа Александра и племянника Аристотеля, о чудесных знамениях, сопровождавших эту зимнюю кампанию, и только усмехалась. Особенно над историей об отступлении моря по пути Александра, когда, якобы по божественной воле, волны сами отхлынули, освободив проход вдоль скал. На самом деле божественной волей была воля Александра, приказавшего проложить дорогу по склонам. А вот в истории об украшении венками статуи философа Феодекта в Фаселисе Александром и его захмелевшими друзьями она сама принимала участие. Отличный был день, веселый.

Да, зимний поход по побережью, сделавший бесполезным огромный персидский флот. А ведь Таис могла и не оказаться при этом. Александр решил, что ей место в общем обозе у Пармениона, и Таис пришлось устроить безобразную «сцену», чтобы переубедить его. Александр очень удивился ее сопротивлению, так как справедливо считал, что «ей в обозе будет лучше».

— Зачем тебе эти мучения — изнурительный быстрый марш? Тебе будет очень тяжело: где упал — там уснул, что нашел — то поел, нормальный привал раз в три-четыре дня. Грубая жизнь без всяких удобств, зато со множеством неудобств. Куда тебе тягаться с закаленными воинами, которые другой жизни не знают? Да и вообще, ты понимаешь, что должна меня слушаться? У нас тут армия, — прибавил он шутливо, — и приказы в ней отдаю я. А если я хочу и впредь это делать, то мне надо хорошенько следить, чтобы они исполнялись.

— Но я не твой солдат! — защищалась Таис. — Ты хочешь, чтобы всегда было по-твоему.

— А как же?! Я предупреждал, чтобы ты не пыталась вить из меня веревки.

— Я не пытаюсь, что за вздор! — И вдруг, неожиданно для себя, спросила: — Мы — друзья?

Он открыл рот в замешательстве. Потом все же усмехнулся ее находчивости — на этот смелый вопрос можно было ответить только утвердительно. Так он и ответил.

— А в дружбе важно равенство. Так вот, я не пытаюсь вить из тебя веревки, я только борюсь за свои права.

Александр развел руками и покачал головой. Таис обожала, когда он так делал.

— Это в тебе афинское заговорило. Все вы такие — демагоги. Смотри, собаку против меня настроила. — Он указал на Периту, с укором глядевшую на своего хозяина. — Ты — ненормальная, я тебе уже это говорил.

— Другим я нравлюсь, — обиделась Таис. — Один ты ищешь, что бы во мне покритиковать!

— Я тебя критикую?! — воскликнул Александр, уставился на нее и прижал руки к груди. — Я хотел, чтобы тебе было лучше, а мне — спокойней! (Это у него вырвалось, огорчило его и порадовало ее.) Теперь надо будет отрывать Птолемея от дела, чтоб он смотрел за тобой.

Таис поняла, что остается, но еще находилась в пылу спора:

— Ах, значит, он заботится обо мне по твоему приказу?

Александр откинулся вместе с креслом и покачался на его задних ножках, потом, наслаждаясь, улыбнулся:

— Нет, не по приказу, по моей просьбе и по своему горячему желанию… борец за права. И все-таки, несмотря на твое невыясненное, но, несомненно, божественное происхождение, жизнь в Афинах оставила на тебе свой базарный след.

— Я молчу, пусть последнее слово останется за тобой, — улыбаясь, сказала Таис, глаза же ее победно блестели: «Ты же сам рад, что я остаюсь».

Перита, которая поняла все, как сказанное, так и не сказанное, не хуже участников разговора, одобрительно гавкнула и, вытянув шею, улеглась у ног горячо любимого хозяина.

Вот так все получилось. Александр не сгущал краски — Таис действительно с непривычки пришлось очень тяжело. Но она научилась мужественно сносить непомерные физические нагрузки, бурчащий от голода желудок, хроническую усталость, ночной холод в горах, невозможность согреться и выспаться в продуваемой всеми ветрами палатке. Удивительно, что она ни разу не заболела! Только когда они останавливались в населенных пунктах и Птолемей устраивал ей хорошую квартиру, Таис удавалось помыться и немного прийти в себя.

Жизнь в пути, казавшаяся летом веселым приключением, захватывающим путешествием, зимой заметно утратила свою привлекательность. Но Таис терпела трудности ради возможности быть рядом с Александром. Даже если Таис по нескольку дней не видела его, не говорила с ним, ей было важно осознавать себя участницей его жизни. Она была рядом.

Иногда случались трогательные вещи, вознаграждавшие ее за все муки: как-то перед переходом через горы, на которых лежал глубокий снег, Александр обратился к стоящей рядом Таис «Ну-ка, покажи ноги». Таис, не долго думая, с невинной улыбочкой подняла платье до… самого предела. «Я сапоги имел в виду!» — уточнил Александр под всеобщий хохот. Разве можно передать словами, что чувствовала она, неожиданно услышав за спиной его ироничное: «Ну, как дела, упрямица?» Или, глядя с обрыва на серое зимнее море: «В воду не тянет?» А сам улыбается, глаза хитрые, на щеках румянец с размытыми краями, волосы треплет холодный ветер. Конечно же, скажи он Таис в эту минуту — прыгай, она прыгнула бы, не задумываясь.

Как это ни странно — так бывает. Кто знает, тот поймет, а кто-то, может быть, поймет, и не зная.

* * *

— Ты понимаешь, чего ты от меня требуешь?! — с отчаянием в голосе воскликнул Александр.

Это был не первый разговор на эту тему, но самый тяжелый, ставший решающим.

— А ты считаешь, что я не имею на это права? — возмутился Гефестион.

— Она ни в чем не виновата, и она несчастлива…

— Поэтому и я должен быть несчастлив? За что? Почему? В чем я так провинился, что ты разбиваешь мне сердце?

Гефестион не мог говорить, его душили рыдания. Он был почти невменяем от горя, а Александр не мог смотреть на его страдания. Голова шла кругом, и он не знал, как ему поступить, потому что, как бы он ни поступил, его решение оказывалось роковым. Кем пожертвовать: Таис — в угоду Гефестиону, Гефестионом — в угоду Таис? Собой-то придется пожертвовать в любом случае! И в любом случае кто-то (или все?) оказывался в проигрыше.

Может, Гефестион прав, и лучше не втягивать ее «во все это, пока еще не поздно»?

Гефестион рыдал всю ночь. Какая-то невероятная истерика. Такого не было никогда. Значит, он прав, происходит что-то непоправимое. Иначе откуда такая мука, такое неприятие? Значит, чего-то Александр сам не понимает.

Александр знал, что может подчинить любую чужую волю — по-хорошему или по-плохому, все равно. Но Гефестион был исключением. Он был вне других. Он был его самым любимым, самым ценным сокровищем, его половиной, его лучшим «я». Их жизни переплелись, соединились в одну, как в толстый канат, который уже не раскрутишь. Их дружба казалась непоколебимой и вечной, необходимой и естественной, как воздух. И вдруг такое… Такие душевные терзания со стороны Александра и такое отчаяние со стороны Гефестиона.

Он был изумительный — Гефестион, прекраснейший, достойнейший человек. Но… Он был ревнив. Всегда без повода, и всегда Александр мог его приструнить и успокоить, потому что — без повода… Сейчас же повод был, а виноватых — не было. Какие могут быть виноватые? Раньше «умеренная» ревность Гефестиона даже, смешно сказать, тешила самолюбие Александра, не мучила так, ибо царь не догадывался о ее размахе и силе. Сейчас же ее убийственная сила коснулась всех троих и требовала свою жертву.

А вышло все так. Они находились как раз в Ликии, в горах, где на склонах лежал мокрый снег, что вызвало повышенный интерес у Таис, ибо настоящий снег в своей жизни она видела впервые. В сумерках вдруг повалили густые хлопья, о чем кто-то и сообщил ужинавшей в шатре Александра компании. (На привалах Александр по возможности устраивал теплый ужин для своего окружения, во время которого они отъедались, отдыхали, а заодно обсуждали дела.) Услышав про снег, Таис в одном платье выскочила на улицу. Александр снисходительно усмехнулся, взял свой плащ и пошел за ней, верный роли заботливого покровителя, которую он играл по отношению к ней.

Таис зачарованно, с блаженной улыбкой глядела в розовое вечернее небо, на неповторимое по красоте зрелище — завораживающий танец снежинок. Александр подошел сзади, укутал ее в плащ и задержал руки на ее плечах. Теперь они оба ловили снежинки губами и оба чувствовали… свое единство. По ее щекам медленно, в темпе падения снега, катились слезы. Они стояли так — рядом и смотрели в сумрачные небеса. Им казалось, что не снег опускается сверху, а они медленно поднимаются в небо. Таис медленно обернулась: «Я хочу умереть сейчас, потому что лучше уже не будет».

Александр смотрел ей в глаза и молчал.

Она ждала его ответа. Но он молчал. Как гадко, боже мой, великий Зевс Громовержец, как стыдно разрушить магию этого момента, как отвратительно врать, как стыдно… бить женщину.

— Что ты, в твоей жизни будет еще достаточно снегопадов.

Гефестион, наблюдавший эту сцену, не смог больше сдерживаться и с отчаянием сумасшедшего отважился на последний решающий разговор с Александром — или я, или она!

Все закончилось катастрофой с человеческими жертвоприношениями. Александр был вынужден пожертвовать Таис. Он пообещал Гефестиону, что будет относиться к ней по-дружески, как она того и заслуживает, но любовь свою к ней убьет. С жестокостью безумца Гефестион потребовал от Александра:

— Поклянись мною!

Александр не сомневался, что Гефестион не просто пугает его. Он вполне мог сделать с собой все, что угодно.

И этот сумасшедший был властелином его жизни.

Александр, сцепив зубы и зажав сердце в тиски, подчинился.

Так все закончилось.

Глава 3

Гости из Афин. Гордий.

Весна 333 г. до н. э.

Столица Фригии город Гордий, где в марте 333-го Александр соединился со своими войсками, славился по всей Малой Азии. Там находилась знаменитая повозка мифического царя Мидаса. С ней был связан древний оракул-предсказание: тот, кто развяжет ее запуганный узел на ярме, станет властелином всей Азии. Конечно же, Александр не мог не воспользоваться случаем и доказать всем еще сомневающимся, что эта роль принадлежит ему, и никому, кроме него.

Окруженный своими товарищами-гетайрами и скептичными фригийцами, Александр, присев на корточки, со всех сторон рассматривал узел. Концов не было видно, и соратники уже начали волноваться, не опозорится ли их самоуверенный государь. Таис не могла оторвать жадных глаз от его лица и по моментальной вспышке чувства превосходства и презрения в его глазах уловила тот момент, когда решение нашлось. Александр медленно поднялся, обвел победоносным взглядом всех вокруг, широко улыбнулся и с радостным смехом разрубил проклятый узел ударом меча. По рядам пронесся вздох восхищения, а Таис даже зажала руками рот, чтобы не закричать от восторга и обожания. «Он — бесподобен!»

Слух об этом разнесся быстрее, чем эстафетная почта: войска воспряли духом, а возможные противники приуныли. Царь добился своего.

Александр, по своему обыкновению не оставлять на потом никаких дел, немедленно занялся решением насущных вопросов. Пришло донесение, что главнокомандующий персидскими войсками грек Мемнон, внушавший Александру серьезное беспокойство своими успешными действиями на островах Хиос и Лесбос, при осаде Митилены неожиданно умер. Александр увидел в этом провидение богов, о чем не преминул сказать вслух, а в душе расстроился от потери достойного противника.

Как играет нами жизнь: сводит, разводит, сталкивает лбами, делает врагами. Царь знал родосца по прошлой жизни, когда сам был еще подростком в Пелле. Тогда Мемнон искал у Филиппа защиты от Перса. Потом стал служить Персу. Прекрасно знал и его будущую жену Барсину, и тестя Артабаза, который скрывался в Македонии от предыдущего персидского царя, с которым не ладил. Это было очень давно. С трудом верилось, что это вообще было.

Александр внимательно выслушал отчеты о положении на островах, новых назначениях Дария во флоте и понял, почувствовал, что серьезная угроза позади. Он назначил Амфотера и Гегелоха вести боевые действия в Эгиде, поставил им задачу собрать флот и отвоевать острова Хиос, Лесбос и Кос.

Также заинтересовало его известие о том, что Дарий казнил афинского стратега-перебежчика Харидема. Свершилась его судьба. А ведь это старый враг. Александр когда-то сам требовал его выдачи у Афин в числе 10 зачинщиков, подбивавших эллинов на восстание против него. Тогда умница Фокион, покровитель Таис, уговорил Александра отказаться от этого требования. Да, это было в разрушенных Фивах.

Какая непростительная ошибка — разрушение Фив! На нем настояли тогдашние союзники Александра, претерпевшие многие бедствия от своего могущественного соседа — Фив. Ведь чаще всего самая непримиримая вражда происходит именно между ближайшими соседями. И хотя говорят, что без ошибок жизнь была бы скучной, лучше бы он не совершал этой ошибки. Весело не стало, а прославленного города нет, и он до сих пор сожалел о своем незрелом решении.

А Харидем от судьбы так и не ушел. Александр требовал его ссылки в одну из многочисленных афинских колоний, — так поступают в Элладе с политическими противниками. Потом, когда времена меняются и противоречия сглаживаются, изгнанники возвращаются домой. Персидский царь поступил по-другому — послал туда, откуда не возвращаются никогда. Интересно, за что? Наверняка персы интригами приблизили конец Харидема, избавились от конкурента. Тем хуже для них — одним толковым полководцем стало меньше. Такова ненадежная судьба наемника-чужестранца. Все зависит от милости хозяина. Потому и лучше ни от кого не зависеть. Быть самому Хозяином!

Фокион, лидер промакедонской партии, пока имеет вес в Афинах. Демосфен, его политический противник, затих, но, конечно же, только ждет своего часа. Он задавал тон на афинской агоре в предыдущее десятилетие, клеймил своими филиппиками отца Александра, не гнушался обзывать Александра дураком, призывая афинян бороться против усиления Македонии. Естественно, потому что, пока Македония не стала сильнейшим государством в Элладе, в ней господствовали Афины.

С афинян — Фокиона и Харидема — мысль Александра невольно перескочила на прекрасную афинянку. Она рядом, а он даже не может позволить себе видеть ее каждый день. Тоже испытание судьбы. Судьбы по имени Гефестион. Сегодня у повозки с гордиевым узлом, как она переживала за него, за его уверенное будущее… Итак, следующее.

Тут ему доложили о посольстве из Афин. Фокион во главе, надо же! Вот мы и вернулись на наши круги, вот круг и замкнулся. Царь усмехнулся шутнице-судьбе и велел просить.

Фокион не изменился, такой же солидный, проницательный, сдержанный. Просит за наемников-эллинов, захваченных при Гранике, которые сейчас работают на македонских серебряных рудниках. Ну, уж нет, пусть еще поработают, рано менять гнев на милость, не то уважать перестанут. Фокион умен, он понимает это, отказ Александра его не удивил. Да только ли за этим он здесь? Это им тоже ясно без слов. Александр послал за Таис, желая устроить ей приятный сюрприз.

Ее кудрявая головка появилась в дверном проеме, ясные серые глаза с надеждой взглянули на Александра. Ох, уж эти глаза… Ему вдруг стало грустно разыгрывать ее, надоел иронический тон в их общении, сделавшийся постоянным.

— К тебе гость из Афин, — просто сказал царь и указал рукой на Фокиона, стоявшего в глубине шатра. Таис только вскрикнула и бегом бросилась к нему на шею. Фокион заключил ее в объятия и рассмеялся таким же молодым и счастливым смехом, как и Таис.

Александр, наблюдая этот восторг, понял, как приходится Таис сдерживать свою непосредственную искреннюю натуру, играя ту роль, которую он ей навязал. Ему стало стыдно и грустно. Что-то похожее на ревность шевельнулось в нем, когда он увидел эти родственные объятия и эту вырвавшуюся на свободу радость. Ревность? Нет, скорее, досада… Он в странной задумчивости смотрел на жизнь, в которой был чужим. Таис теребила Фокиона, задавала вопрос за вопросом, еще не дослушав ответ, и смеялась над своей бестолковостью. Фокион, помолодевший на 20 лет, жадно вглядывался в ее глаза, ловил и целовал ее по-афински преувеличенно жестикулирующие руки.

— А ведь я не один, — спохватился Фокион. — Геро со мной, тебя навестить.

— Геро! Где она?! — подскочила вмиг побледневшая Таис.

— Пошла к тебе, вы, наверное, разминулись.

Таис, едва дослушав, метнулась к выходу и столкнулась там с Геро. Они упали друг другу в объятия и зарыдали, как по команде.

Александр сначала наблюдал этот взрыв чувств, открыв рот, потом заерзал на стуле, озабоченно переглянулся с Фокионом, у которого глаза тоже были на мокром месте. Александр физически не мог выносить искренних, горьких слез. Мать Олимпиада знала об этом и иногда добивалась своего таким путем. Конечно, это были слезы радости, но не только — из Таис сейчас выливалось глубоко спрятанное страдание. Несмотря на свою мужскую ограниченность, Александр догадался об этом. Он поднялся, подошел к обеим, обнял. Геро, как более подготовленная к ситуации, уже начала улыбаться сквозь слезы. Таис же совершенно потеряла контроль над собой и рыдала горько, как в далеком детстве. Александр вспомнил ее вопрос в Эфесе: правда ли, что детское горе самое ужасное? Со скорбно сведенными бровями, распухшими губами, она казалась ему той несчастной одинокой девочкой, не способной понять, почему жизнь так жестока к ней. Александр сжимал ее все сильнее, покачивал из стороны в сторону, как укачивают детей, и шептал слова утешения. Он слился с ней, разделяя ее страдание. Таис начала успокаиваться в тот же миг, как поняла, кому принадлежат эти тепло и нежность. Он слегка встряхнул ее, и она подняла глаза. Глубокий и бесконечно грустный взгляд его как будто говорил: «Тебе так плохо со мной…» А губы улыбались и говорили совсем другое. Она, наконец, совсем вернулась к действительности, обнялась с Геро, смогла говорить и чувствовать по-разному и разное, и осознала свалившееся на нее счастье.

Александр же, когда Таис с гостями ушла к себе, послал за Гефестионом. Тот вошел, на всякий случай отдал честь, но, увидев, что они одни, удивленно вскинул брови. (Александр любил, когда он так делал.)

— Если ты насчет проверок, то я еще не закончил. Был только в двух илах: Плеона и Ксанфа. Ты же сказал, до вечера нужно…

— Я хотел тебя видеть.

— Мы же виделись два часа назад…

— Это было два часа назад, и я соскучился за два часа…

Гефестион в легком смущении отвел глаза, изучая узор ковра на полу шатра, а потом все же тихо рассмеялся.

— Что вдруг за сентиментальность, тебе не свойственная?

Александр сидел, подперев рукой подбородок, и посмеивался уголками губ.

— Сентиментальность свойственна всем. Получил сейчас урок…

— Что за урок?

— О том, что все невечно, зыбко, непонятно и неподвластно…

— Ага. — Гефестион явно ничего не понял.

— Урок еще очень свеж, не осел в голове и не сложился в четкие выражения. Другими словами, я забыл, что ты — не само собой разумеющееся явление, навсегда мне принадлежащее. Я так к тебе привык и разбаловался, что перестал осознавать твою уникальность и ценить то счастье, которое ты мне даришь. Немножко понятно? — Александр неуверенно поднял глаза, он был смущен патетикой момента.

— Куда я денусь! — попытался отшутиться Гефестион. — Да ну тебя, теперь и я впал в сентиментальность.

Они оба рассмеялись.

— Ну, можно идти? Ведь будешь распекать меня на собрании, если не сделаю. Ты же любитель ко мне попридираться, как ни к кому.

Это было действительно так. Александр очень строго спрашивал со своих подчиненных: дружба — дружбой, а дело — делом. Особенно с Гефестиона, чтобы у других не возникло впечатления, что к нему относятся с поблажками.

— Да, буду, еще как.

— Ну, так я пойду…

Их глаза, ведшие свои собственные разговоры, снова встретились: коричневые, как глянцевая кожура каштанов, — Гефестиона и разноцветные, как опалы, бесстыжие глаза Александра.

— А ты скучаешь по мне? — вдруг спросил Александр.

— Но я же не буду посылать за тобой всякий раз, когда скучаю, — отшутился Гефестион.

— Нет, ты мне ответь. — Глаза Александра изливали елей и заставляли таять все вокруг.

Гефестион думал о том, какую энергию и страсть, какой мощный поток света могли излучать глаза Александра. А в гневе, что с ним иногда случалось, они могли испепелить, опрокинуть человека, подобно удару кулака. А сколько любви и нежности они могли выразить… Сейчас же они смотрели выжидательно-сладко, и эта выжидательная окраска не устраивала Гефестиона, ему хотелось только сладкой. Хотелось попробовать сразиться с Александром за эту чистую сладость. Но как?

— В тот миг, когда я, попрощавшись с тобой, поворачиваюсь к тебе спиной… я начинаю скучать и ждать следующей встречи.

— То-то и оно, правда всегда лучше, — лукаво усмехаясь, заключил Александр, который правильно прочел тайные мысли друга.

Гефестион кивнул и направился к выходу.

— Гефестион! — окликнул Александр. Звучание этого казалось ему прекрасней самой божественной музыки. — Я — тоже… — И в его взгляде была чистая любовь.

Весна и лето 333 года сложились удачно для Александра и его армии. Он легко занял Каппадокию, удивительно красивую местность с просторными зелеными лугами, украшенными причудливыми круглыми скалами, похожими на те, что делают дети из морского песка. Пройдя узкие Киликийские ворота[13], которые могли стать серьезнейшим препятствием на его пути, но не стали по причине трусости или недальнозоркости их защитников, Александр летом вошел в Киликию и мысленно поблагодарил богов за очередное проявление благосклонности к нему.

вернуться

13

Проход между горными массивами.

Грязный, разгоряченный маршем и жарой, он захотел искупаться в местной реке Кидн. Она брала начало в ледниках Таврских гор и отличалась очень холодной водой. Купался он не один: многие воины, поддавшись примеру своего молодого царя, с криками бросились в ледяную воду, да только скоро вышли обратно. Александра же холод только бодрил; поначалу ему было интересно, сколько он его выдержит, а потом он освоился и не чувствовал его больше. Да и вообще, в этот солнечный день он замечал только приятное — желтые кувшинки на прозрачной воде, живописные, поросшей сочной зеленью берега, веселое небо в белых облаках, на которых возлежали небожители и с завистью смотрели, как он плавает среди кувшинок, один, в обществе стрекоз.

Прошло всего лишь немногим более года с того весеннего дня, когда он метнул копье с корабля в землю Малой Азии. И вот она, взятая копьем, вся принадлежит ему! Героям, воспетым великим Гомером, понадобилось десять лет, чтобы со стотысячной армией (втрое большей, чем у него) завоевать одну Трою, и то с помощью хитрости и при содействии богов.

Озабоченная Перита смешно бегала по берегу, никак не решаясь зайти в ледяную воду, разрываясь между желанием и боязнью. Не зря она так волновалась, чуя недоброе своим собачьим сердцем. Александр сильно простудился, получил осложнение и заболел тяжело и опасно. Дело приняло критический оборот: даже не исключалась возможность, что царь не выживет. Врачи не видели выхода: жар, судороги, бессонница мучали Александра несколько декад, и ничего не помогало! Армия разволновалась не на шутку, так как выяснилось, что Дарий собрал огромное войско и уже вышел из Вавилона навстречу растерянным, осиротевшим македонцам.

…Таис, как воровка, пробралась к Александру в шатер. Телохранитель-сиделка дремал, и она подкралась совсем близко к его кровати. Его глаза были полуоткрыты, но он не узнавал Таис и не реагировал на ее присутствие. На щеках багровел болезненный румянец, и даже на расстоянии Таис чувствовала, как он горит. Она расплакалась, потом осторожно сменила мокрый компресс и тихонько провела пальцами по его волосам. Александр застонал и неконтролируемым движением сбил лекарство с табурета, стоявшего рядом. Таис быстро спряталась за ширму. На шум вошел измученный Гефестион, пинком разбудил санитара и выругал его. Гефестион укрыл Александра, сел к нему на кровать и, не отрываясь, с болью смотрел на него, ловя его руки и целуя их. Александр бредил и метался.

— Тихо, тихо, тихо, я с тобой, — бормотал Гефестион.

И Таис, беззвучно плача за своей ширмой, молилась и вторила мысленно: «Тихо, тихо, я с тобой…»

И все же врачу Филиппу Арканнанцу удалось вылечить Александра. Парменион письменно предупреждал Александра не доверять ему, утверждая, что врач подкуплен Дарием и намерен отравить царя. Но Александр поверил своему даймону — внутреннему голосу. Или решил искусить судьбу? Он дал Филиппу прочесть письмо Пармениона, и пока тот читал, пил его адское зелье. После него Александру стало еще хуже, и он потерял сознание. Но потом долгожданный перелом все же произошел — неизвестно, благодаря или вопреки лечению и лекарству. К огромной радости волновавшейся армии, которая начала понимать, что ей сопутствует удача, только когда ее ведет Александр, царь пошел на поправку.

У Таис отлегло от сердца, да и не у нее одной. Перемена настроения чувствовалась в воздухе — будто солнце вышло из-за туч, осветило и согрело людей, дрожащих и отчаявшихся без своего вождя. Солнце — Александр. Надежда вернулась в лагерь; все как будто ожило и задвигалось, выйдя из оцепенения и растерянности, вызванной тяжелой и непонятной болезнью царя.

Таис подошла к шатру и попросила охрану узнать, может ли она видеть Александра. Вернувшись, солдат протянул Таис запечатанное письмо: «Буду рад тебя увидеть, прекрасная Таис, ровно через час. Александр». Кривые строчки — видимо, писал лежа. Таис вернулась в свой «дом», села на табурет и без единого движения просидела на нем ровно час.

В шатре Александра царил полумрак — у него болели глаза от света. Сам он лежал выкупанный, на чистой постели. Александр отличался крайней чистоплотностью с детских лет, над чем его друзья-товарищи посмеивались в Миезе, во времена ученичества у Аристотеля. Сейчас же им не оставалось ничего другого, как следовать его примеру. В походной обстановке мужчины так быстро и легко забывали о необходимости ухаживать за собой, что Александр обращал на это особое внимание.

— Я заставил тебя ждать. Я так намучился без купания, что не мог и не хотел отложить, — он говорил осипшим голосом, слегка задыхаясь, протянул Таис руку, и она подала ему свою. Его рука была сухой и горячей.

— Ты все еще горишь, — расстроилась Таис.

— Я всегда горю. — Он поцеловал ее ладонь. Его лицо и губы были горячими. Таис сглотнула, и ей показалось, что этот звук был слышен у самых дальних ворот лагеря.

— Как жизнь на воле?

— На воле жизни нет… без тебя… ничего не происходит… — с миллионом разных чувств в голосе и на лице проговорила Таис.

— Так и должно быть, — шепнул он с легкой усмешкой.

— Как ты себя чувствуешь?

— О! Я начинаю себя чувствовать. Я ведь не привык болеть. За исключением ранений. Но это уж, как говорится, любишь мед — берегись жала. Люди с хорошим здоровьем болеют редко, но зато необычными болезнями. Да, я начинаю себя чувствовать. Голова болит, соображаю с трудом, свет режет глаза… Да тут ты еще ослепила меня своей красотой, — улыбнулся он.

— Может быть, помогут примочки на глаза из ромашки? Мне, по крайней мере, помогают, — неуверенно предложила Таис.

— Только не сейчас, сейчас я хочу тебя видеть, хоть и сквозь пелену. Но как же мне лежать надоело!

— Да, ты ведь непоседа.

— Точно, шило в заднице, как моя няня выражалась, — он улыбнулся воспоминаниям. — Она звала меня «топотушка-хохотушка».

— Хохотушку я могу понять — ты до сих пор смешливый, а почему топотушка?

— Я сам этого не помню, маленький был, знаю с ее слов, что если родители ссорились, я топал ногой и говорил папе по-македонски: «Папа, если вы сейчас же не помиритесь, то я уйду к иллирийцам и стану лесным разбойником». А потом поворачивался к маме, топал ногой и говорил по-эпирски то же самое. И они действительно мирились, но скорее от умиления, чем от моих угроз. Меня приучили говорить с мамой по-эпирски, с папой — по-македонски, с дядькой — по-фракийски, со всеми остальными — по-гречески. Потому я всегда все переводил. Жаль, никто не догадался научить меня по-персидски, хотя персов при дворе было полно. Сейчас бы сильно пригодилось. — Он усмехнулся. — Когда у меня в детстве что-то болело, палец порежу или шишку набью, няня целовала мне больное место, и все проходило. Да, с болячками я шел к ней.

— Не к матери?

— Нет, мать бы наказала дядьку, который за мной не уследил, а Ланика просто била плохой стул, через который я споткнулся, целовала ушиб, и дело было сделано.

— Клит — ее брат?

— Да, и ему перепадает от моей любви к ней, хотя он сам очень осложняет хорошее к себе отношение.

— Он несколько прямолинеен.

— Да, это ты очень деликатно выразилась. Странно, как и почему мы относимся к тем или иным людям. А иногда совсем ничего нельзя объяснить.

— Например?

— Например, почему я люблю моего сводного брата Арридея. По своему происхождению он мне враг. По личным качествам — не представляет интереса, временами просто «больной на голову», как та же Ланика говорила. Хотя, я считаю, что он живет в своем мире; с ним иногда интересно поговорить и, если вдуматься — не такую уж чушь он несет. Она его жалела. Может, в этом причина? Жаль, нет Ланики полечить мои больные глаза.

Таис при этих словах порывисто наклонилась к нему и нежными поцелуями покрыла его опухшие веки и горящий лоб. Как ей хотелось, чтобы в эту минуту он чувствовал то же, что она. Как тяжело, мучительно и сладко это чувствовать! Милые боги, сделайте так, чтобы и он имел счастье чувствовать возрождающий мед любви.

— Мне сразу полегчало… — сказал он хрипло. — Теперь длинновласый Аполлон так просто не сразит меня своей золотой стрелой[14].

Таис усилием воли спустилась на пол и взяла себя в руки.

— Тебе рано об этом думать.

— Да, рано, хотя долго я жить не буду. — Он прижал руку Таис к своей груди.

— Ты и в этом хочешь повторить Ахилла? Прожить бурную, славную, но короткую жизнь? Потому что только лучшие уходят в бессмертие? — догадалась Таис.

— А ты разве можешь представить меня старым — немощным, выжившим из ума? Вообрази, идет пожилая, седая, но прекрасная Таис, встречает беззубого, шамкающего столетнего Александра: «Как дела, старый хрен?» — он изобразил это так потешно, что она смеялась до слез, а он — до кашля.

— Скоро твой день рождения, всего-то двадцать третий.

— И я уже радуюсь твоему подарку… в стихах. Но подай мне, пожалуйста, мое адское зелье. — Александр, спохватившись, быстро замял эту тему.

Таис подала и смотрела, как Александр, сморщившись, пил свою отраву.

— Бэ, ну и гадость! Я не хочу знать, что он туда намешал.

— Тебе хуже стало, — отметила она.

Его глаза лихорадочно блестели, и румянец был непривычным, болезненным, настораживающим. Не тот, с неровными краями, который она так любила и который проступал у него на щеках, стоило ему побыть на свежем воздухе или в движении.

— Ах, не надо мне было тебя беспокоить, — сказала Таис с раскаянием и невольно взяла его горящее лицо в свои, казавшиеся холодными, руки.

— Сейчас придет Гефестион и убьет меня за то, что я не спал.

— Тебе надо было спать, а я совершенно некстати влезла со своим визитом.

— Ш-ш-ш… Ты же знаешь, что ты мне плохо не делаешь. Но я не хочу, чтоб Гефестион тебя видел. Не потому, что боюсь его побоев. Не хочу, чтобы он расстраивался.

— Хорошо, я выйду через заднюю дверь.

— Но сначала… полечи меня еще раз, — едва заметно улыбнулся Александр.

Таис не сразу поняла, но он потянул ее к себе, и она поцеловала уголки его потрескавшегося рта, его горящие щеки, виски, пока он не оттолкнул ее легонько.

Примиренная и умиротворенная, наполненная до краев его теплом и своей любовью, Таис вышла в свежую августовскую ночь. В черном небе во всю падали звезды.

* * *

Уже несколько месяцев прошло с тех пор, как Геро вернулась в Элладу. Праздник кончился, снова Таис осталась одна, без советчицы и наперсницы. И снова ей пришлось убедиться в том, как люди по собственному недомыслию портят себе жизнь. Пока Геро была здесь и Таис проводила с ней дни напролет, в душе она мечтала быть ближе к Александру и искала для этого любую возможность. Стоило спартанке уехать, как Таис начала сожалеть, что не смогла отодвинуть на время проклятую и замечательную тему «Александр» и не отдала все внимание и душу Геро. Все-то становится понятно «задним умом».

И еще одна вещь открылась Таис если о своей афинской «семье» она думала с любовью, но в прошедшем времени, то Геро по-прежнему оставалась частью ее жизни, и возможность их совместного будущего не исключалась. Девушки убедились, что, несмотря на годовую разлуку, они остались близкими подругами. Самое же важное в спартанке было то, что с ней можно было говорить об Александре. Геро понимала и ценила доверие Таис. Ей, как человеку постороннему и искренне желающему добра, порой было проще со стороны разобраться в хитросплетениях чужой жизни.

Девушки подружились еще в гетерской школе, куда попали не от хорошей жизни. Геро была спартанкой и жила в Афинах на правах иностранки-метечки. В школе их обеих ненавидели: Таис — за красоту, Геро — за чужеродность. Она была старше Таис на 3 года, раньше начала зарабатывать на жизнь, да и по своей сути лучше подходила к бытию гетеры. Пережив не раз обман и унижения, Геро на собственной шкуре поняла, насколько важно гетере иметь надежных друзей-покровителей.

Однажды Геро попала в серьезный переплет: два клиента не только не заплатили за ведение симпосиона, но еще попытались изнасиловать ее. Геро удалось убежать, и оскорбленные негодяи в отместку оклеветали ее, сфабриковали дело и с помощью купленных свидетелей добились того, что третейский суд приговорил спартанку к поочередному сожительству с каждым из них. Зная, как трудно женщине, да еще метечке без гражданских прав, добиться правды, Геро видела единственным спасением для себя бегство из Афин.

Таис, тогда еще девчонка, которую жадные родственники запихнули в школу гетер, благополучно присвоив себе ее наследство, на свой страх и риск обратилась за помощью к своему новому опекуну Динону. На счастье, он оказался честным человеком, да еще другом знаменитого оратора и стратега Фокиона. Хотя Фокион не занимался гражданскими тяжбами, он взялся за дело Геро и с блеском выиграл его. Потом он так же уверенно отсудил наследство Таис. Неудивительно, что девушки считали этих двух людей своими благодетелями. Встреча с ними вернула Геро веру в мужчин, сильно поколебленную опытом всей ее прежней жизни. Однако в незнакомые дома, куда ее нанимали петь, танцевать и вести застольные беседы, она всегда брала огромного, свирепого вида раба-скифа, специально купленного для острастки.

Имея за собой такое надежное прикрытие, как Фокион и Динон, а также наследство Таис, обеспечивающее девушкам кусок хлеба на каждый день, они зажили прекрасно, и теперь могли сами выбирать тех, кто оплачивал масло на их хлеб. Таис хватало отношений с опекуном, а вот Геро искала возлюбленных, придерживаясь правила трех «не»:

1) кандидат должен быть немолодым,

2) не очень богатым и

3) неглупым.

Немолодым не потому, что Геро нравились благородные седины, — просто она не любила, когда ее обременяли излишней физической любовью, как это делают пылкие бестолковые юноши в начале своего пути. Второе условие: состоятельный, но не богач, способный содержать двух-трех гетер одновременно. К чему конкуренция? Только лишние хлопоты. И последнее: она не терпела неотесанных и необразованных мужланов. Надо было видеть выражение ее лица, когда она сталкивалась с мужчинами, в голове у которых не водилось ни своих, ни чужих мыслей. «Что, не может отличить Демокрита от Гераклита?» — и Таис сочувственно подмигивала подруге.

От лет горького ученичества у Геро осталась привычка «плевать» на подонков и хамов всех мастей в прямом смысле этого слова. Она незаметно плевала в бокал вина, перед тем как подать его ничтожеству. Раньше она делала это от бессилия, сейчас — из презрения, и этот нехитрый способ действовал бесперебойно, всегда поднимая настроение. «Мы не обижаемся, мы — мстим», — любила повторять Геро спартанскую присказку.

Насколько девушки были разными, настолько прекрасно ладили они друг с другом. Между ними не витал дух соперничества, который чаще всего рушит женскую дружбу. Никогда не омрачал их отношения вздор о том, кто из них красивее или кто имеет больший успех у мужчин. Геро вообще придерживалась в этом вопросе весьма смелых и независимых для своего пола и профессии взглядов: ценность женщины состоит в ее личных достоинствах, а не в том, насколько ее «ценят» мужчины. Конечно, Геро эти взгляды не высказывала вслух, ибо была достаточно умна. Умна, но не настолько, чтобы страдать от этого или быть вынужденной скрывать это. Внешне девушки различались, как день и ночь, как будто дополняли друг друга. Сложенная как кариатида, с гордым взглядом, светлыми волосами, Геро стояла обеими прекрасными ногами на земле. Таис, с лицом и грацией египетской кошки, с детской доверчивостью в серых глазах, излучала нечто, требующее защиты, и стояла только одной ногой на земле.

Геро подарила Таис изумительную каппадокийскую весну. Они провели немало прекрасных часов на дивных лугах, заросших морем цветов; такого обилия и разнообразия цветов им еще не доводилось видеть. Иногда, помимо смешных черноногих овец, компанию девушкам, если позволяло время, составлял Птолемей, Леонид или Неарх, который увлекся красавицей-спартанкой. Геро так умело разыгрывала неприступную и незаинтересованную, что Неарх совсем потерял голову и желал только одного — ее. Таис по отношению к Птолемею ничего не разыгрывала, она действительно была незаинтересована, а добилась, совсем не желая, того же результата.

вернуться

14

Этим объяснялась скоропостижная смерть.

Серьезным испытанием для нервов Таис были те редкие пикники и вечеринки, в которых, до своей болезни, участвовал Александр. А он и на Геро произвел сильное впечатление. Она прекрасно представляла себе, что чувствует к нему Таис, — не такой уж рациональной и холодно-роковой была спартанка на самом деле. Муки Таис не могли оставить ее равнодушной, а противоречивое поведение царя удивляло и злило ее. Она не любила «странных» мужчин. (Мало того, что мужчина, так еще и странный.) «Чего ему не хватает? Зачем он мучает ее — привязать хочет покрепче или действительно ничего не замечает? Проводит с ней полдня на речке, в голом виде, под солнцем — и ничего! Да что он, не мужчина, что ли? Так нет же, все на месте, сама убедилась». Подруги в доверительных беседах обсуждали каждую деталь таких встреч.

— Может, он уже нашел свою любовь, — гадала Таис. — Или вообще не ищет… Но мне кажется недостойным с помощью приворотов, как ты мне советуешь, или обольщения и всяких хитростей пытаться влюбить… или затягивать в постель… Все это не мое, из другой жизни, которую я презираю. О которую не хочу пачкаться и пачкать его.

— Милая Таис, я не хочу ранить тебя, но, подумай, из какой он семьи — большего разврата не сыщешь в Греции. И вообще, не идеализируй его. Он людей начал убивать раньше, чем бриться.

— Ты не понимаешь. Я чувствую это, — Таис ударила себя в грудь для пущей убедительности, — он другой, он чистый! Тебе легко его поносить, ты его не лю-ю-юбишь…

Таис заплакала, и Геро стало жалко ее и стыдно. Еще не хватало поссориться. Мир груб и враждебен, но пока они вместе, они все преодолеют. О, великие боги, зачем вы создали нас женщинами, да еще с умом и чувствами!

— То, что нас не прикончит, сделает нас сильнее, — шепнула Геро, и они обнялись, как две сиротки, какими в сущности и были. — Что за несправедливость: от других не знаешь, как отбиться, а того, кто нужен как воздух, не знаешь, как добиться… Но кое-чему ты можешь у него поучиться — целеустремленности. Он уверен, что любое задуманное им дело осуществится. И ты не должна сомневаться, что у него раскроются глаза и он оценит, какое ты сокровище.

— Ты бы знала, как я ненавижу себя за эту слабость, безволие. Как будто я себя забываю, теряю…

— Ненавидеть себя нельзя ни в коем случае. Оставь это другим.

Пока Таис тайно сохла по Александру, Птолемей всеми способами показывал, что она принадлежит ему и конкуренция нежелательна. Конечно, как свободная женщина, она может вести себя свободно, — на то она и свободная женщина, — каждый имеет право попытать у нее свое счастье, но лучше не надо. Таис же намекала, что ей довольно одного Птолемея, и с остальными возможны лишь приятельские отношения.

Критянин Неарх, счастливый избранник Геро, всегда напоминал Таис Одиссея, видимо, потому, что был находчив и целенаправлен, как легендарный царь Итаки. К тому же он был выдумщиком. Другой бы сказал — лгуном, что вообще считалось типичной, вошедшей в поговорку, чертой критян. Но если он что-то сочинял, это вызывалось не поиском выгоды для себя, а наличием фантазии. А Таис ценила в людях широту фантазии и многогранность души. Смех был гарантирован, если Неарх и Леонид начинали на пару упражняться в остроумии. Неарх отпускал свои шуточки с каменным выражением лица. Леонид, как актер, их обыгрывал и подавал в такой форме, что люди хохотали до слез. Своим юмором они расцвечивали жизнь, вносили в нее легкость, заглушали страхи. А для страхов в их жизни хватало поводов. Судьба горсточки македонцев в огромной вражеской стране была еще далеко не решена окончательно.

Таис в очередной раз восхитилась, как Геро умеет устраивать свои романы — не травя ничьей души, изящно и приятно для обеих сторон. Почему же у Таис все выходят какие-то запутанные истории с разбиванием сердец, включая собственное?

— Видимо, я глупа, как эти милые черноногие овцы, мои сестры, — усмехалась Таис.

— Нет, это просто потому, что ты — любишь. А я — нет. Любовь — источник счастья и она же источник несчастья, спасение и пагуба, надежда и разочарование. Зачем мне это надо? Ты живешь, не жалея себя, а я — развлекаясь, чтоб не было скучно. Ты руководствуешься сердцем, а я — головой. И еще неизвестно, кто из нас глупее, — отвечала Геро.

— Для меня такая пытка просто стоять рядом, спокойно разговаривать с ним. Я схожу с ума от одного его случайного прикосновения… — обреченно призналась Таис.

А Геро подумала, что ей самой понадобилось по меньшей мере два года и с десяток любовников, причем вполне достойных мужчин, чтобы наконец понять (только понять, а не войти во вкус), ради чего люди идут в постель друг с другом.

Особенно запомнился Таис один разговор, давший много пищи для размышлений. Он состоялся еще весной, на одном из совместных ужинов, когда Птолемей еще был с ними. (Позже Александр послал его на помощь Асандру, который все еще осаждал галикарнасскую цитадель.) Геро пересказала его начало, на котором Таис не присутствовала, потому что танцевала с Леонидом. Да еще как! С присущим ей самозабвением, раскованностью, никогда, однако, не переходившей в развязность. Таис, казалось, и не задумывалась, что может чувствовать Леонид, когда она прижимается к нему своей роскошной грудью, смеется в ухо. Для нее танец означал игру, власть музыки, радость красивых движений. Танцуя, она дразнила, будоражила, но без тени фривольности, непристойности. То же отсутствие сомнений в возможной двусмысленности было и в реакции Александра, когда он радостно, только радостно, наблюдал за ней.

— Таис действует на меня успокаивающе, — заметил Александр, перехватив изумленный взгляд Птолемея, рассмеялся. — На тебя, я уверен, наоборот, но я другое имею в виду. Она передает мне свое спокойствие, внутреннюю гармонию. Я могу себе представить, что я кого-то подавляю своей энергией.

Вот тут Птолемей невольно отвел глаза. Он действительно иногда уставал от царя. Нельзя сказать, что так выражалась нелояльность Птолемея, скорее, досада, что он сам не может быть таким деятельным и неутомимым. Хотя сам Птолемей совершенно не относился к числу людей, проводящих свою жизнь за подсчетом волн на берегу моря, он осознавал свою ограниченность рядом с Александром, а кому это приятно.

Подошла запыхавшаяся улыбающаяся Таис.

— Я подавляю тебя своей энергией? — напрямую спросил ее Александр, когда она села и отдышалась.

— Нет, как раз наоборот — наполняешь силами. Спасибо тебе большое!

— А ты меня наполняешь покоем.

— О, правда?! — радостно воскликнула Таис. — Я очень рада. Значит, без всяких усилий с моей стороны, я могу сделать тебе что-то хорошее, полезное. Как и ты мне. Как замечательно мы друг другу помогаем! — Она рассмеялась, откинула волосы со вспотевших плечей.

— А вот Птолемей меня не понимает; ты его, видимо, не успокаиваешь, — подмигнул царь Птолемею.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, государь, — не обратила внимание на его реплику Таис. — Так на меня влияла одна египтянка, жрица храма Исиды, где я проходила обучение. Иной раз, пока дойдешь до храма через Афины, — шум, склоки, жара, суета сует, — наберешь себе грязи на душу, как на обувь. А стоило мне с ней лишь приветствиями обменяться, и душа у меня сама собой просветлялась, успокаивалась…

— Рядом со жрецами, которые всю жизнь общаются с богами, часто чувствуешь такое, — возразил Птолемей.

— Да, может быть, — легко согласилась Таис и обняла его за плечи. — Хотя другой жрец как раз действовал на меня подавляюще. Видимо, он слишком гордился своими тайными знаниями, и ощущение собственной значимости нарушало его внутреннее равновесие.

— Может, это вопрос симпатии? Кто тебе симпатичен, тот и действует на тебя хорошо? — не сдавался Птолемей.

— Клянусь Зевсом, Клит мне симпатичен, но как он меня изводит! — рассмеялся Александр, а за ним все остальные, ибо все знали эту особенность Клита.

— Значит, я заслужила свой титул «царской родственницы» тем, что успокаиваю тебя, сама того не подозревая?

— Ты зря иронизируешь, Таис. Вывести меня из равновесия — на это все мастера. А привести в человеческое состояние — назовем вещи своими именами — удается очень немногим. Быть моим добрым гением — это потрудней, чем командовать лохом или илой. Если для тебя самой почести ничего не значат, то они должны служить для других сигналом, что к тебе надо относиться уважительно. И потом, я преследую и свой интерес. Как «родственница», ты обязана целовать меня при встрече.

— Я тебя и так поцелую, по доброй воле, — пообещала Таис.

Вот такой состоялся разговор, который хорошо запомнили не только Таис и Геро.

Да, теперь все было в прошлом: каппадокийская весна, умница Геро, плодотворное душевное общение. Как его не хватало. Снова Таис осталась одна-одинешенька и в полной неизвестности о том, что есть и что будет. И не только с ней, но и со всеми.

Летом армия проделала изнурительный марш в 450 км из Апкиры на юг по летней жаре, вдоль мертвого озера в безводной степи, по склонам Тавра. Хотя Александр свободно перешел через Киликийские ворота — узкий, шириной в одну повозку, проход между горами, с которых его армию можно было без всяких больших сражений погубить, завалив камнями, его чуть не извели холодные воды Кидна! Спасибо богам, врачу Филиппу, силе воли и закаленному телу Александра, что он поднялся. Самое время, ибо Дарий с армией уже перешел Евфрат. Как страшно, что-то будет, как решится исход войны, не отвернется ли военная удача от Александра? Дошли слухи, что Дарий устроил в Вавилоне подсчет своим несметным войскам: от восхода солнца до ночи, целый день, отряды входили в укрепление, вмещающее 10 тысяч человек. Целый день! Сколько же их! Да, недостатка в солдатах у Дария нет, зато, хотелось надеяться, нет и той храбрости, того военного таланта, которые есть у Александра.

Дарий совершил большую ошибку, с самого начала недооценив своего противника. Он был уверен, что его сатрапы без проблем откинут наглого выскочку обратно за Геллеспонт. Сокрушительная победа Александра у Граника сбила Дария с толку, но он решил, а придворные советники рьяно поддакивали ему, что произошло своего рода недоразумение. Однако Дарий, вопреки недовольству окружения, назначил командующим армии Мемнона, главу греческих наемников — лучших войск в армии Дария. Это был удачный ход, и, останься Мемнон жить, история могла бы сложиться по-другому. Смерть Мемнона вынудила Дария самому возглавить оборону. На сбор войск со всех краев необъятной империи ушли многие месяцы, за которые парень «во фригийской шапке на рыжих волосах» завоевал не только Фригию, откуда шапка, но практически всю Малую Азию, жемчужину Персидской державы.

Вообще-то этот поэтический эпитет относился к афинскому герою Персею, но с легкой руки перса Артабаза, нашедшего приют в изгнании у Филиппа и знавшего Александра с малолетства, перекочевал на него. Уже тогда мало кто мог устоять против невинно-нахального обаяния Александра. В три года он умудрялся, заливисто смеясь, отбирать игрушки у своих приятелей, ломать их песчаные постройки — и при этом сохранять их дружбу; а в пять лет верховодил десятилетними. Отец обожал своего сына — умника и озорника — и предсказывал ему большое будущее. Артабаз догадался, что за этим пророчеством стояла не только слепая родительская любовь, но прозорливость и здравый смысл Филиппа, и события последующих лет подтвердили это.

Персидская армия, отягощенная обозом, казной и огромным двором с гаремом, армией слуг, рабов и евнухов, двигалась медленно, но Дарий не переживал о потере драгоценного времени. Он не сомневался, что тьмы его солдат уже одной своей массой без проблем раздавят кучку «яванов».

Прибыв в город Солы, разбив сопротивление горцев Киликии, Александр выполнил обеты, данные богам за его выздоровление: принес жертвы и устроил торжественное состязание в честь Асклепия и Афины, чем продемонстрировал презрение врагам, чествуя богов у них под носом. Александр встретился с войсками Пармениона, который разведывал горные проходы, ведущие к Иссу, городку на границе с Сирией. Узкое, сдавленное горами и морем место Александр посчитал идеальным для сражения, так как оно не давало возможности Дарию развернуть все свои войска.

Таис долго не видела Александра, занятого приготовлениями к сражению, но получила от него записку: «Таис с пожеланием здоровья. Переждешь это время в Солах, письмо начальнику гарнизона прилагаю. Не балуй щенка Адониса. Увидимся после победы. Александр».

Как он самонадеян, но от того, подтвердит ли жизнь его уверенность в себе, зависело будущее многих тысяч людей, в том числе и ее собственное.

Исс. Ноябрь 333

По иронии судьбы или по ее благосклонности, армия Дария расположилась именно на том месте, где ее хотел видеть Александр. Поначалу войска разминулись. Дарий понял это, наткнувшись на лагерь-лазарет, где персы перебили всех больных и раненых македонцев и эллинов-союзников. Дарий решил, что Александр бежит от него, и повернул свою армию назад к городку Иссу. Когда же разведка доложила об этом Александру, он не мог поверить своему везению, пока не убедился воочию, что 300-тысячное войско Дария оказалось запертым в теснине между морем и горами. Молитвы Александра были услышаны!

Решающий час пробил. Александр произнес перед войсками пламенную речь, в зависимости от национальности воинов делая упор на разные аспекты. Македонцам, добившимся стольких побед, он напомнил об их древней славе и о том, что им не составит труда покорить остаток мира — весь восток станет их добычей. Грекам он напомнил, что вся война была начата с целью отмщения за поругание Греции. Иллирийцам и фракийцам, более других привыкшим жить грабежом, он пообещал роскошную добычу. Так умело воздействовал он на умы и чувства людей, суть которых он прекрасно понимал.

Армии построились для битвы, противников разделяла река Пинар. На правом крыле у горы расположилась пехота стратега Никанора, сына Пармениона, рядом с ним — полк Кена, за ним — Пердикки. На левом впереди стоял полк Аминты, за ним — Птолемея, сына Селевка, и рядом с ним — Мелеагра. Пехотой левого фланга командовал Кратер, а всем левым флангом — Парменион, которому было приказано не отходить от моря, чтобы не дать противнику возможности окружить македонцев. Сам Александр с гетайрами и фессалийцами расположился справа. Большинство своей кавалерии Дарий направил против Пармениона, к морю, где было больше простора для конной атаки. Увидев это, Александр немедленно послал туда фессалийцев, по тылам и тихо, чтобы не поднимать пыли и тем самым не выдать передислокацию персам. Войска Александра в несколько раз уступали персам по числу, но превосходили по умению, вооружению, дисциплине и мужеству. На этом строил Александр свой расчет.

Непосредственно перед сражением он еще раз объехал строй, призывая мужественно держаться, поименно обращался к илархам, лохагам и тем солдатам, которые славились своей доблестью. Трубы и барабаны известили о начале битвы. Воины ударили мечами в щиты, поднимая страшный грохот, и дико закричали, заглушая в себе страх и возбуждая свирепость. Подразделения македонцев медленным шагом, не нарушая строя, двинулись навстречу укрепленным позициям противника. (Наличие частокола там, где берега Пинара не были достаточно круты, продемонстрировало македонцам, что Дарий боится.) Оказавшись на расстоянии полета стрелы, Александр бросился к реке, по своему обычаю возглавив стремительную атаку, желая избежать стрел и скорее схватиться врукопашную.

Шум боя — топот ног и копыт, крики воинов, звон оружия и щитов, стук колес — взорвал окутанную клубами пыли равнину. Тысячи мужчин убивали друг друга, чтобы не быть убитыми. Натиск Александра принес успех — после ожесточенного рукопашного боя левое крыло персов обратилось в бегство. Смяв тяжелую кавалерию и пехоту на левом фланге, Александр резко повернул коней влево и стремительно ударил во вражеский центр, где по традиции находился Великий царь, и на длину копья приблизился к его боевой колеснице.

В это время центр македонцев был прорван греческими наемниками — лучшими силами персов. Они старались оттолкнуть македонцев к реке. Именно там пало особенно много македонцев. Александр поспешил им на помощь. Такой же жаркий бой завязался между фессалийцами и персидской конницей, перешедшей реку. Там персы, давя друг друга, отступили только после того, как узнали, что бежал их царь.

А он бежал!

Александр почти вплотную прорвался к его колеснице, окруженной трупами полководцев и телохранителей, защищавших Дария. Кони Дария были исколоты копьями и рвались. Царь царей, опасаясь попасть в плен, пересел на коня и умчался, не дожидаясь исхода битвы, бросив знаки царского достоинства и свою огромную армию. Постепенно она последовала доблестному примеру своего царя и, оставляя оружие, бежала в горы, надеясь на защиту ночи. Александр до наступления темноты, загоняя лошадей, преследовал их, по трупам переходя пропасти. К его великой досаде, Дарию удалось ускользнуть.

Александр видел Дария совсем рядом, в роскошных золотых нарядах, с огромной тиарой на голове. Красивое правильное лицо, высокий стан. Они встретились взглядами: Александр с яростью и гордостью в глазах, с усмешкой на устах; в глазах же Дария стоял… нескрываемый ужас. Эх, какой момент триумфа!

Вместе с Дарием от погони удалось скрыться Великому визирю Набарзану и почти 4 тысячам персидских всадников. Они ушли по северной царской дороге в Каппадокию и Пафлагонию.

Лагерь с огромными богатствами, военной казной, двором, штатом слуг и… семьей Дария — его матерью, сестрой, женой, двумя дочерьми и шестилетним сыном Охом — был легко захвачен. Когда Александр, грязный, раненный в ногу, в разбитом панцире, залитый кровью вошел в роскошный шатер Дария, он сначала остолбенел, а потом расхохотался. Мраморная ванна, золотые сосуды, ложе из павлиньих перьев вызвали у него приступ неудержимого смеха. Наконец, утерев слезы на запыленном лице, он обратился к Клиту: «Ах, вот что значит жить по-царски».

Остальное богатство и семьи других вельмож, отправленные в Дамаск, позже захватил Парменион. Ему в руки попало 2600 талантов в монетах и 500 фунтов серебра в слитках. Этой суммы хватало, чтобы заплатить задолженность жалованья солдатам и обеспечить их содержание на последующие 6 месяцев. Теперь война сама обеспечивала войну. Чтобы привезти добычу потребовалось 6 тысяч вьючных животных.

На следующий день царь обошел своих раненых солдат, огорченно убедился, что эллинским врачам придется потрудиться — пока не получалось добиваться бескровных побед. Сам он был ранен мечом в бедро, но легко. Затем в присутствии выстроенного как на бой войска царь торжественно похоронил убитых и воздал в своей речи хвалу тем, чьи подвиги видел сам или был наслышан, а также почтил денежными подарками всех по чину и заслугам.

Потом произошло его знакомство с семьей Дария, которая в слезах ожидала своего тяжкого приговора. Они были пленниками, военной добычей, и победитель мог сделать с ними все что хотел. Через Леонната, владевшего персидским, царь передал рыдающим матери, сестре, жене и детям Дария, что их отец жив, а их самих будут содержать в почете, как подобает их высокому положению. «Я не веду войны с женщинами», — сказал Александр. Он разрешил им похоронить тех, кого они пожелают, а потери персов были страшны!

Все это Таис узнала от приехавшего забрать ее из Сол Леонида. Она так радовалась блистательной, невероятной победе, окончанию изнуряющей неизвестности и страхов, что расспрашивала его битый час, прежде чем предложила поесть с дороги. Они проговорили до темноты, и Таис не оставила ни одной детали без внимания — ее интересовало все! Наконец Леонид взмолился:

— Таис, мой приезд сюда должен быть наградой за подвиги, а ты мне допрос устроила. И, кроме того, я привез тебе кое-что… — Леонид достал шкатулочку с изумительными сережками. — Не знаю, как тебе понравится этот камень, мне казалось, он подойдет к твоем глазам.

— Этот камень называется сапфир, и он изумителен! Я не заслуживаю такой дорогой вещи, — она с сожалением подняла брови.

— Пожалуйста, примерь. Сдается мне, что ты сама не понимаешь, чего ты заслуживаешь.

Таис надела серьги и потрясла головой, слушая, как они звенят, и радовалась, как ребенок, играющий с новой игрушкой. Потом обняла Леонида: он задержал ее в объятиях. Таис неуверенно попыталась высвободиться, посмотрела в его глаза… полные любви. На всем его лице лежал свет (или тень?) любви. В его обычно веселых глазах проступило и застыло непривычное выражение обреченности, смирения — чего-то очень серьезного, с чем надо было считаться, чему надо было отдать дань. «О, Эрос, Эрос! На кого ополчился ты, тому желанье глаза туманит…» Какая знакомая песня. Ну, что тут делать?..

Таис давно поняла, что вынуждает Леонида приходить к ней хотя бы на минутку почти каждый день. И поэтому сама просила «не забывать», избавляя от неловкости поиска предлога. Она и сама бы бегала к Александру каждый день, если бы обстоятельства и сам Александр позволяли ей это. Она жалела и понимала Леонида. Она любила его как друга, ценила его преданность, юмор, искренность. Он способен был рассмешить ее в два счета и в два счета вытащить из любой апатии. Он нравился ей и внешне с его задорными глазами-маслинами, в которых светилось столько ума и доброты.

Когда-то это должно было произойти. Конечно, Таис хотелось, чтобы попозже, Леониду, наверное, — чтобы пораньше, а хозяйке нашей жизни — судьбе, чтобы это произошло сейчас. Таис вздохнула тяжелей, чем того хотелось бы Леониду, потом со слабой надеждой еще раз посмотрела ему в глаза. Что ж, если ей не суждено быть счастливой самой, то она хотя бы попытается осчастливить хорошего человека. Да еще в такой день.

Потом, лежа на его груди, она думала, что снова влипла в запутанную любовную историю, в которой больше участников, чем надо, и ей снова придется решать сложное уравнение со многими неизвестными. А хотелось бы простого равенства: Т=А, Таис равна Александру, они равны, они — одно неделимое целое.

Она так часто твердила Геро, что в состоянии жить, будучи только подругой Александра, быть счастливой только от сознания, что она — рядом, а не вместе с ним, довольствоваться только своей любовью, что почти убедила в этом себя. Но… от себя не уйдешь. На ее ладонях остались ожоги от его поцелуев. Давние воспоминания о них мучили и волновали ее сильнее, чем теперешние страстные поцелуи Леонида. Как это грустно, как несправедливо! И как с этим жить?

— Как мне теперь жить? — эхом отозвался Леонид.

Таис испугалась, не произнесла ли она свои тайные мысли вслух, и не слышал ли ее фессалиец.

— Что? — Она повернулась к нему.

— Я прожил 35 лет, и неизвестно, много ли мне осталось, и только сейчас испытал, прочувствовал, что такое — любить любимую женщину!.. Я не ожидал, что это так… по-другому. Как небо и земля. Спасибо тебе. Это — как небо. Я чувствую себя, как бессмертный бог.

«Суждено ли мне когда-то испытать это самой?» — подумала Таис, а вслух спросила:

— Почему это так грустно сказано?

— Потому, что сбылось мое самое большое и заветное желание, и мне нечего больше желать.

— Ты можешь пожелать меня еще раз…

Уже в Финикии, в городе Арваде, Александр устроил по случаю победы грандиозный праздник на шесть тысяч человек и потратил на него небывалую сумму в 10 тысяч драхм, благо, после захвата казны в Дамаске денег у него сейчас было более чем достаточно. На малом приеме, куда были приглашены избранные гости, в том числе и Таис, она решила наверстать пропущенный из-за дел, болезни Александра и такой малости, как война с Дарием, день рождения Александра и подарить ему свой «подарок». Она взяла слово и вышла в середину зала с «речью».

— Здесь много и заслуженно прославляют Александра, его стратегов и воинов-героев, воспевают в стихах и гимнах доблесть и мужество «бесстрашных слуг Арея». Вашим героизмом будут по праву восхищаться в веках. Я же хочу сказать о другом… Я хочу пожелать божественному Александру, — она поклонилась в его сторону, — всем присутствующим здесь достойным и прекрасным людям радости в сердце, легкости в мыслях, крыльев за плечами… Я вам желаю любви! И песня моя о любви.

Эффект был произведен, люди были застигнуты врасплох и реагировали непосредственно, по-человечески. Таис вздохнула, кивнула музыкантам и запела: у нее был нетипичный для эллинки звонкий голос. Она полностью отдавалась пению, растворялась в музыке, уходила в другой мир. Сами собой закрывались глаза, и пело все тело — жестами, выражением лица.

Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно Слушает голос И прелестный смех. У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться: Лишь тебя увижу, — уж я не в силах Вымолвить слова. Но немеет тотчас язык, под кожей Будто легкий жар пробегает, смотрят, Ничего не видя, глаза, в ушах же — Звон непрерывный. Потом жарким я обливаюсь, дрожью Члены все охвачены, зеленее Становлюсь травы, и вот-вот как будто С жизнью прощусь я. Но терпи, терпи: чересчур далеко все зашло…

В этой массе мужчин — молодых и пожилых вояк и героев, огрубевших за годы войны и суровой жизни, обстрелянных дротиками и стрелами, рубленных и колотых мечами, забывших или никогда не знавших никаких «высоких» чувств, зато хорошо знавших боль, лишения, грязь и жестокость жизни — она казалась пришелицей из других миров. О чем она пела и как, и то, каким образом это все по-хорошему не вязалось с окружающей обстановкой, поднимая ее на другую высоту, магически подействовало на слушателей.

Последнюю фразу Таис пропела звонко, страстно, и оборвала, бессильно уронив руки. В завороженной тишине Таис подняла глаза, полные муки и обреченности, и тишина держалась, пока она не улыбнулась, давая понять, что таинство проникновения в жизнь чужой души закончилось, и это была только песня, милые мужчины, только песня.

По рядам пронесся вздох восхищения, перешедший в крики восторга. Вот это да! Значит, Таис попала в точку? Она пела известные стихи Сафо, но в ее необычном исполнении они прозвучали совершенно по-новому. Она приоткрыла тайники женской натуры, заставив звучать такие неожиданные струны души женщины, о существовании которых никто не догадывался. Так глубока и так ранима, бескорыстна и безнадежна может быть женская любовь. «Терпи…»

Александр вздрогнул. В очередной раз эта девчонка ухитрилась поразить его, пронзить до глубины души. Это невероятное существо, полное неразгаданных тайн, живущее по своим законам. «Я хочу знать, как она живет…» Когда это было?

Она протянула ему стихи, перевязанные ленточкой.

— А исполнительницу? — царь поцеловал ее в обе щеки и пригласил за свой стол, третьей на ложе. — Как ты умудряешься меня каждый раз удивлять?

— Стараюсь.

— Есть ли что-то на свете, в чем ты не идеальна?

— В ратном деле.

— Я рад, хоть что-то осталось на мою долю, — улыбнулся Александр.

Легкий светский разговор и обмен любезностями давно закончились. Все внимание Таис было поглощено Александром. Он рассказывал о битве и своих впечатлениях, о том, что его волновало. (А значит, и Таис.)

— Понимаешь, если я иду в бой… Я рвусь: кровь бурлит, меня тянет, уж не знаю, — жажда померяться силами, запах крови, ярость, страсть. И на лице у меня всякое выражение может быть: презрения, упоения. Все, что угодно, но только не страх. Я не хвастаюсь, честно. Так ведь? — он обратился к Гефестиону, рядом с которым сидел.

— Страх, да еще какой, испытывает каждый, — возразил Гефестион. — Ты, видимо, большое исключение, Александр. Но это перед боем. А во время боя он преобразовывается во что-то другое, в ярость, опьянение, ты правильно сказал. Ты пребываешь в каком-то лихорадочном состоянии, оно требует напряжения всех сил, но и приводит в восторг…

— Да, если ты идешь в бой, скованный страхом, то считай, что ты уже проиграл, — продолжил Александр. — И вот я пробиваюсь к колеснице Дария, меня ведет какая-то сила, я знаю, боги со мной. Он видит меня, и его лицо искажается гримасой ужаса! Ты знаешь, — он даже выпрямился от избытка чувств, — я опешил, увидев это. Мне так досадно стало. У человека армия в десять раз больше моей, они могли бы нас затоптать. Сколько возможностей было устроить нам западню, разбить нас при правильной тактике, которую может подсказать любой мой лохаг[15], но которую ему не предложил ни один из его полководцев. — Александр покачал головой.

— Тебе досадно, что нет достойного противника? — уточнила Таис.

— Да, что-то в этом роде… Ты так интересно все называешь, — царь усмехнулся. — Конечно, хорошо, что все так закончилось. Все еще может измениться, глупо, наверное, досадовать… — Он помолчал. — Просто, если раньше у меня было предчувствие победы или того, что случится, то сейчас прибавилось знание, что Дарий у меня в кармане. Это ново.

— Тебе жалко, что ты все знаешь наперед, и тебя не ждут большие сюрпризы, когда решение надо искать на ходу? — предположила Таис.

Александр снова смущенно усмехнулся:

— Зато от тебя одни сюрпризы. Да, ты в общем-то права.

— Тебе хочется, чтобы было трудно?

— Почти… — Александр на миг опустил глаза под проницательным взглядом Таис. — Мой внутренний голос, гений, как его понимал Сократ, или здравый смысл, называй, как знаешь, говорит, что в Тире будет трудно. И я не могу сказать, что меня это радует.

— Потому, что это ожидаемые трудности?

— Ладно, давай оставим эту тему, — засмеялся Александр, — ты меня приперла к стенке.

— Это очень интересно. Но, жить и знать все наперед, как Кассандра, — наверное, ужасно.

— Странно, что ты нашла, за что меня пожалеть. Есть ли человек, вознесенный судьбою на более высокую ступень счастья, чем я?

Таис подумала про себя, что нахождение на вершине чего бы то ни было может иметь и плохую сторону — одиночество, например, но не стала судить о том, чего не знала, а сказала лишь: «Да, это справедливо».

Обычно Александр отправлял ее спать до того, когда мужчины напивались и начинали вести себя бесконтрольно. Так было и сейчас, и она шла домой в отличном настроении, довольная днем и своим успехом. Птолемей вызвался ее проводить. «Знаем мы эти проводить», — подумала Таис, но согласилась. Птолемей ожидал, что ему перепадет от ее хорошего настроения, и не ошибся — она разрешила ему праздник.

К чести Птолемея надо сказать, что он хорошо усвоил мудрость: «Не насладится муж, когда жене не любо наслажденье» — и в любви выгодно отличался от большинства мужчин — нетерпеливых, неумелых, поглощенных собственными желаниями. А женщине куда приятней иметь дело с мужчиной, который знает, что нужно «ей». А ей для получения плотской радости подчас нужны совершенно другие вещи, чем «ему». Иногда, например, побольше времени. Поэтому Птолемей научился сдерживать свой пыл и со временем даже стал находить дополнительную прелесть в оттягивании и растягивании удовольствия. Сейчас он массировал и ласкал ее ноги, чередуя крепкие движения рук с нежными поглаживаниями и поцелуями. Таис чувствовала его мягкий язык, жадные зубы и теплое дыхание. Его волосы щекотали ее чувствительные ступни. Он любил ее ноги, да и как можно было что-то в ней не любить? В мерцающем свете светильников Птолемей вожделенно разглядывал ее роскошную фигуру божественные линии и формы, до которых ему не терпелось добраться.

Расслабленная после купания и массажа, Таис полудремала, и в полусне ей казалась почти доказанной мысль о том, что если два близких человека, два друга, какими были она и Александр, по каким-то причинам не могут стать еще ближе, то это не значит, что нельзя наслаждаться той «дружеской» близостью, которая есть.

вернуться

15

Командир взвода в 150 человек.

Птолемей же думал о том, как обожает любить ее в таком полусонном состоянии, разнеженно-покорную, не принадлежащую себе, но безраздельно ему одному.

Глава 4

«Я буду любить тебя всегда». Тир.

Январь — март 332 г. до н. э.

Мир, как известно, тесен, и каждого человека мы встречаем в жизни по крайней мере два раза.

Парменион захватил вдову Мемнона Барсину вместе с казной и другими персидскими аристократками в Дамаске и предложил Александру в подруги. Ее отец Артабаз был сыном царской дочери. Таким образом, Барсина была «подходящих» царских кровей и совмещала в себе две культуры: знала два языка, 10 лет своего детства-юности прожила при дворе Филиппа в Македонии, где в свое время нашел приют ее отец. Она была старше Александра на несколько лет и к моменту их новой встречи имела четверых детей. Александр прекрасно помнил ее по прошлой жизни и решил, что Барсина идеально подойдет для своей роли — не мешать и не создавать проблем. В ней была замечательная хамелеонская черта — она идеально вписывалась в предложенные обстоятельства и подстраивалась под любые характеры. Чувства не играли в ее жизни большой роли, кроме одного — себялюбия. Александр поблагодарил Пармениона за заботу и принял подарок.

Персиянка уже присутствовала на паре вечеринок с Александром и больше не была ни для кого новостью и темой для живейшего обсуждения. Судьбе было угодно, чтобы Таис пропустила тот момент, когда в жизни Александра появилась Барсина. Они еще не сталкивались, и афинянка о ней ничего не знала.

Так, полная самых добрых ожиданий, ничего не подозревая, Таис входила на пир в шатер, здороваясь и улыбаясь. Она привычно мельком взглянула на Александра и спокойно отвела глаза, но вдруг что-то смутило ее, и ей пришлось бросить еще один взгляд в его сторону. О, боги, что это?! Рядом на его ложе не привычный Гефестион, а какая-то незнакомая женщина. У Таис застучало в висках. Перед ее мысленным взором застыла картина: персиянка, но одета по-гречески, жмется к Александру (!), кокетливо смотрит из-под бровей, а тот, как ни в чем не бывало, улыбается ей в ответ. Таис зажмурилась, почва закачалась под ногами, мир вокруг закружился в вихре, в ушах загудело, и страшная тяжесть охватила ее. «Скорее бы упасть, тогда мне станет лучше…» — успела подумать Таис.

Очнувшись, Таис увидела склонившихся над ней Птолемея, Леонида, Селевка, Кена. Собрав силы, она прошептала: «Леонид…» (По лицу Птолемея прошла тень.) Тот дал ей глоток вина и отер мокрой рукой лицо: «Что с тобой? Много каталась верхом или женские дела?» — «Да, женские…» — ухватилась она за эту мысль. И тут услышала голос Александра и решительно взялась за руку Леонида: «Скорее уведи меня отсюда». Ненависть моментально вернула ей силы, и она, опираясь на руку Леонида, быстро покинула «праздник».

Таис не отвечала на расспросы фессалийца и думала лишь о том, чтобы дойти до дома и скорее остаться одной.

— Пожалуйста, со мной все хорошо, да, я лягу, да, служанка поможет, иди, иди, пожалуйста.

Таис чувствовала страшное возбуждение, но голова казалась холодной и пустой. Оставшись в одиночестве, она как во сне достала бритвенный нож и, не глядя, с яростью полоснула по запястью. От резкой боли закричала, ее испугал вид брызнувшей фонтаном крови. Таис зажмурилась, ей хотелось, но не получалось зажать порез здоровой рукой.

Леонид ворвался в дом, бросился к ней. Окровавленная Таис, не отдавая отчета в своих действиях, вырывалась из его рук. Только с помощью вбежавших слуг ему удалось скрутить ее, обработать и перевязать рану, и кое-как, с третьего раза, влить успокоительные капли. Таис трясло как в лихорадке, и Леонид долго успокаивал ее, пока она постепенно сама по себе не впала в транс, без всякого выражения глядя в одну точку и раскачиваясь. Когда лекарство подействовало, она уснула и спала неспокойно, всхлипывая и вздрагивая всем телом.

Потрясенный Леонид взял обещание со слуг хранить случившееся в тайне. Приказал передать пришедшему Птолемею и посланнику от Александра, что госпожа спит, и все нормально. Сам же просидел до утра в тяжелых раздумьях, придя к малоутешительному выводу, что не в состоянии ничего понять.

На следующее утро Леонид умело лечил ее рану. (Уж кто, как не мужчины, проводившие жизнь в войнах, разбирались в лечении ран.) Таис же скупо извинилась за беспокойство и попросила не мучить ее расспросами, и все забыть.

— Шрам не изуродует тебя сильно, — Леонид погладил ее холодные пальцы и поцеловал их.

Таис же вспомнила, как их гладил Александр, когда лежал в горячке. Больной, с затуманенным сознанием, он был добр и нежен с ней. Но причиной тому было лишь затуманенное сознание. Она сделала неправильный вывод, впрочем, как всегда. Она ошиблась в своих надеждах. Но не стоит сейчас думать о нем. Ни сейчас, ни…когда — никогда. Хватит врать себе и жить в вымышленном, желаемом мире. Раз уж не получилось совсем уйти из жизни — судьба в лице Леонида вмешалась, не допустила пойти по пути наименьшего сопротивления, — значит, придется жить по-новому. В том мире, каков есть. «Быть умницей». У нее сжалось сердце. «Я обязательно научусь. Только не сейчас, сейчас я слишком устала…» — прошептала она, путая от слабости два мира — действительности и фантазии.

— Ты устала? — переспросил Леонид.

— Что?

— Ты сказала, что устала. Поспи еще, сон — лучшее лекарство от… всего.

Таис подняла на него взгляд, полный отчаяния и досады на ту жизнь, до которой она дошла.

— Не бойся ничего, я с тобой, и все будет хорошо, очень скоро все будет хорошо, все пройдет, и будет хорошо. — Он утирал ей слезы и гладил растрепанные волосы.

— Мне холодно, полежи со мной…

Сколько времени прошло, сколько часов, дней…

«О, Киприда, сколько раз я пыталась убить свою ненужную любовь и вернуться на свои круги. Все будет по-старому. Какой ужас… Сколько раз я искренне старалась жить только своей жизнью — без него. Но что есть моя жизнь без него, если он и есть моя жизнь. У меня нет ничего другого, потому что я сошла с ума. Почему, наконец, не разорвется мое разбитое сердце, почему не придет ко мне смерть и не избавит от этих мук. Какое унижение! Я унизилась до ревности, до крика о помощи. Почему я пристала к этому человеку, как пиявка? Где мое чувство собственного достоинства, здравомыслие, наконец. Зачем я ищу подтверждений его возможного расположения ко мне и игнорирую все подтверждения обратного. Расположенный ко мне человек сейчас со мной рядом и следит за тем, чтобы я не наложила на себя руки. А ведь он так же несчастен, как и я. Только причина его мучений — я, сама измученная другим. Какое несовпадение, какой замкнутый круг. Все так сложно, а хотелось только быть счастливой. Александр, почему, Александр?! Как жаль…» Она не заметила, что плачет.

— Что ты плачешь, детка, — наклонился над ней Леонид. — Что ты хочешь? Что тебе сделать?

— Сделай так, чтобы я умерла.

На собрании в Марафе обсуждали дальнейшие действия македонской армии: надо ли удовлетвориться достигнутым или стоит идти за Евфрат, чтобы там окончательно разбить Дария. Александр хотел в первую очередь избавиться от морской угрозы и настоял на подчинении Финикии, основного поставщика флота персов, и захвате ее гаваней. На узкой полосе восточного побережья Внутреннего моря жил немногочисленный, но очень влиятельный народ — торговец от бога. Жители Тира, Сидона, Триполиса, Арада, Библа, Берита и Акко были богаты, хитры и склочны. Они ненавидели как персов, так и греков, но еще больше — друг друга. Поэтому Александр рассчитывал на легкую победу. Действительно, посланцы Марафона, Библа и Сидона с красной лентой на лбу, как просящие о покровительстве, не замедлили появиться.

Именно из Сидона была родом азиатская принцесса Европа, которую выкрал влюбленный Зевс, приняв облик золотого быка. На его спине она переплыла море и попала на Крит, где родила Зевсу троих сыновей. А брат Европы Кадм, отправившись на ее поиски, стал основателем беотийских Фив, которые разрушил Александр. В Сидоне Александр принял участие в ритуальной ассирийской охоте на львов, и поручил Гефестиону подыскать нового царя для города. Нашелся один дальний родственник низложенного царя — садовник, по воле Александра попавший из садовников в цари.

Таис узнавала эти новости из вторых рук, она превратилась в абсолютную затворницу, не только почти не выходила из дома, но даже не захотела селиться в лагере. Птолемею приходилось мотаться между ставкой и финикийским поселением, где она снимала квартиру. Он же рассказал ей о письме Дария с предложением выкупа за семью, неумном, неуважительном, наглом, и об ответе Александра — еще более наглом. «Приди и освободи свою семью, — писал Александр, — если ты на это способен. И не спасайся бегством в случае битвы, ведь я найду тебя, где бы ты ни был. И в другой раз обращайся ко мне как к своему господину». Птолемей радостно рассказывал Таис об удачном развитии событий в Эгиде, а она выслушивала его доклады, односложно отвечая и оставаясь пугающе безучастной.

Леонид при Таис бодрился и развлекал ее по большей части веселыми историйками из армейской жизни, пересыпая их перлами из речей тупых вояк, желая вытащить ее из той пропасти, в которую она провалилась. Он единственный знал ее тайму, и при нем Таис труднее всего удавалось скрывать свои истинные чувства. Но она старалась гнать мысли и воспоминания, старалась смириться со своим жизненным поражением и крушением всех надежд. Как долго она надеялась! Что делать, надежда умирает последней, трудно умирает, отчаянно сопротивляется. Наверное, ее можно убить только вместе с душой.

Надежда… В наказание за то, что Прометей дал людям небесный огонь и люди вышли из-под власти богов, боги создали женщину по имени Пандора — «всеми одаренная», задуманную как орудие отмщения людям. Бессмертные подарили Пандоре ящик, заключавший в себе все земные беды и страдания. На самом его дне лежала надежда. Неосторожная Пандора раскрыла роковой ящик, и дары богов вылетели в мир людей, до этого не знавших несчастий и болезней. Лишь надежда зацепилась, задержалась на дне… Да только не Пандора виновница всех бед на земле, а боги! Почему они преподнесли ей такой подарок? «Надеюсь вопреки надежде», — говорит пословица. Вот и Таис так долго надеялась напрасно.

Сколько раз хотелось Таис отбросить ложь, условности, их дурацкий тон общения друг с другом, подойти к Александру и сказать: «Я люблю тебя. — Давно? — Целую вечность и полтора года, с той минуты, как увидела тебя в залитом солнцем Эфесе.

Почему я тебе не нужна?»

Покорение Финикии проходило успешно для Александра, любимца богов. Однако в Тире он действительно, как и предвидел, столкнулся с сильным сопротивлением. Выслав царю необходимые дары и продовольствие, тиряне не допустили его в город, где он собирался принести жертвы Малькарту Гераклу, своему предку по материнской линии. Отказ возмутил царя, ибо тем самым тиряне не соглашались признать его верховную власть, предпочитая сохранять нейтралитет. Они были непоколебимо уверены в крепости своих неприступных стен. Затем тиряне допустили роковую ошибку — вероломно убили его послов и сбросили их тела в море. Лишив их погребения, они совершили ужасное кощунство. Это развязало Александру руки, и он решил брать город.

Дело осложнялось тем, что крепость стояла на острове, отделенном от материка глубоким полуторакилометровым проливом. Тир имел флот и рассчитывал на помощь своей североафриканской колонии, Карфагена. За много веков существования Тира никто не смог взять эту мощную крепость. Александр, желавший быть первым и лучшим во всем, твердо решил нарушить традицию и свершить небывалое. Он любил браться за дела, превышающие человеческие возможности. Царь задумал засыпать пролив, построить мол и подвести по нему технику и войска для штурма, так как флота у нею практически не было. Предстояла гигантская работа!

Дело продвигалось сложно, ибо мол периодически размывался бурным морем или разрушался тирянами с кораблей. Строители и поставщики стройлеса из Ливана подвергались постоянным нападениям. Армия несла потери. Жизнь в лагере резко изменилась. О совместных пирах, охотах и развлечениях давно забыли. Все были по горло заняты постройкой мола и подготовкой штурма.

Таис все же переселилась поближе к пульсу жизни: в стан прачек и швейников, сопровождавших армию, — своего работодателя, но не в самый лагерь. Ей не хотелось видеть Александра — с глаз долой, из сердца вон. Хотя сердце считало по-своему, а ему, как известно, не прикажешь. Но Таис твердо решила приказать. Приказать смириться с тем, что жизнь такая и не может быть другой — ни за что и никогда. Она приказывала себе, что надо хоронить своих мертвецов — в данном случае, свою убитую любовь. Что надо учиться жить другой жизнью, а не биться до потери сознания головой в закрытую дверь. И быть счастливой в другом — только в чем? Что счастье начинается с нее самой, а не с кого-то или чего-то вокруг. Что преступно так терзать свою несчастную душу — для души надо оставлять радости, а трудности должна преодолевать голова. Все эти и многие другие хорошие мысли она повторяла, как молитву, день за днем, пытаясь ими вытеснить неотвязные мысли об Александре. Она упрямо решила опровергнуть истину о том, что в противоборстве разума и чувства всегда побеждает чувство.

Иногда у нее неплохо получалось «быть умницей», и она на какое-то время переключалась на что-то — книгу или дело, — но вдруг обрывок какого-то видения, воспоминания, какая-то фраза Александра проносилась в ее мыслях, и вся система обороны рушилась в миг.

Уже несколько недель она упорно избегала встреч с ним. Таис старалась загрузить себя занятиями и заботами или подолгу бродила по окрестностям, очень красивым горам, поросшим величественными ливанскими кедрами. Их ветви не провисали вниз, как у слей, а располагались параллельно земле, подобно крыльям гигантских птиц. С крутых высоких обрывов она часами любовалась грозным зимним морем.

Как-то лесная тропинка вывела ее к старому заброшенному храму Астарты Афродиты. Вид разрушенного сооружения, древних, поросших мхом и лишайником каменных глыб, архаическое изображение богини наводили на мысль о том, как проходящи и относительны для великого времени не только человеческие переживания, но и сама жизнь. А все наши мучительные поиски смысла, счастья и самих себя — не более чем тлен, суета сует…

Таис часто ходила туда, надеясь, что богиня пошлет ей поддержку и просветление.

Александр устроил редкий в последние месяцы ужин для друзей. Конечно, пригласил Таис, ведь они встречались только на пирах. Увидя Птолемея без нее, царь подошел к нему:

— А где же Таис?

— У нее болит голова.

— Голова? — крайне удивился Александр такой явной отговорке.

Птолемей пожал плечами и развел руками, мол, сам ничего не понимаю.

— Что-то серьезное?

Птолемей повторил свой бессильный жест.

Александр решил, что расспрашивать бессмысленно, вернее, все и так понятно. Понятней некуда. Она не хочет. Она-не-хочет. Надо с этим считаться. (Здесь ему хотелось поставить знак вопроса, хотя было ясно, что надо ставить точку.) Он вернулся к Гефестиоиу, тщательно пряча свое разочарование.

Он видел ее вечность, вечность назад… Говорил, смеялся вместе с ней, держал в руках — они танцевали, и Александр постоянно сбивался.

— Два шага вправо… Вправо! Ну, где право? — Таис хохотала, запрокинув голову.

— Ну, я молодец! Право от лево не отличаю.

— Это у тебя из области «поиски особого царского пути»?

— Нет, из области «видали дурака».

Тогда мир был еще в порядке. А сейчас она явно избегает его, это было очевидно. Значит, ей так надо? Значит, ей так надо.

За все это время он только раз видел ее. Проезжая по лесу, сквозь деревья разглядел ее коня у развалин храма Астарты, обрадовался, отослал сопровождение и тайком вернулся назад. Он заглянул внутрь и не сразу заметил ее среди живописных развалин — упавших колонн, больших гранитных блоков, поросших мхом и плющом; три стены частично сохранились, создавая защиту от ветра и чужих глаз. Таис сидела на коленях на усыпанной хвоей земле перед статуей богини, обнимала ее руками, билась головой о холодный гранит и сквозь слезы повторяла: «Это так, и не может быть иначе…»

У Александра упало сердце: «Таис!» Она обернулась, с ужасом вскрикнула, спотыкаясь, бросилась к своему коню и ускакала, оставив Александра наедине с безжалостной совестью. Он не поспешил вслед за ней не только потому, что его ждали неотложные дела. Какое-то другое чувство остановило его. Она не хочет. Значит, так ей надо. Проклятье! Хотелось или крушить все вокруг, или упасть в траву и плакать, как в далеком детстве, когда можно было еще плакать, если тебе горько, больно и плохо.

А что ты хотел, чудовище? Разве не этого? Гефестион хотел, ты согласился. Своим нежеланием встречаться она помогает тебе вырвать ее из сердца. Она взяла на себя эту грязную работу. И поделом тебе. Сколько можно было издеваться над живым человеком? «У тебя еще будет достаточно снегопадов в жизни». Негодяй, тебя же убить мало! Какими глазами она тогда посмотрела на него — глазами несчастной, обманутой шестилетней девочки.

— Александр, когда ты хотел послушать ритора?

Александр очнулся. Гефестион в пиршественном венке теребил его и озабоченно вглядывался своими глянцевыми глазами.

— Пусть сейчас.

Он наблюдал за Гефестионом, пока тот давал распоряжение: «Зевс Филий (покровитель дружбы), поддержи меня!»

Через пару дней он все же не выдержал и решил зайти к Таис, на минутку, ничего не значащий визит вежливости. Может, что-то прояснится. Вместо обеденного перерыва, который он проводил в лагере, поехал к ней. Но Птолемей опередил его.

— Будешь есть? — спросила Таис Птолемея вместо приветствия.

— Спасибо, я уже. Очень мало времени, не хотелось бы тратить на еду, мне надо возвращаться на мол, будь он неладен.

— Ну что там нового?

— Все малоприятные вещи. Западный ветер — нежный Зефир, тут что-то не очень нежный. Опять штормило и разрушило часть построенного. Тиряне совсем обнаглели, подплывают на лодках, обстреливают строителей. Снаряды, дротики, стрелы — все долетает, Александр приказал строить заграждения от них. Люди гибнут, Александр раздражен, так с ним тяжело, черный как туча…

— Я не могу больше этого слышать! — вдруг воскликнула Таис.

Птолемей удивленно посмотрел на нее и нахмурился.

— Но, Таис, что с тобой? Это моя жизнь, нас всех. Это то, чем занято мое время, моя голова!

— Извини, извини… Я не это имела в виду. Я виновата, извини, Птолемей! — В знак раскаяния она быстро обняла его и поцеловала несколько раз. Птолемей не преминул воспользоваться этим редким порывом. Он сжал ее и осыпал страстными поцелуями быстрее, чем она успела увернуться.

«О, Афина, ему нельзя класть палец в рот…» «Пожалуйста, пожалуйста, только не отстраняйся!» «Он совсем… соскучился по любви, одичал… Надо же было так оплошать!»

«Пожалуйста, позволь мне…»

«Он знает ко мне подход, негодяй».

«Не упирайся, умоляю, расслабься, детка. Вот так-то лучше, о, великие боги, как же ты меня возбуждаешь! Нет, еще не сейчас».

«Нет, еще не сейчас…»

«Спокойно, думай о чем-то… мерзком — об осаде. О, сокровище мое, вот такой ты мне нравишься! Мы откроем замочек и выпустим на свободу настоящую Таис — не эту грустную недотрогу. Я знаю, что ты любишь! А как я люблю! Очень хорошо, моя умница, ты — прелесть, ты — великолепна… О, великий Зевс!»

«О, великий Зевс!»

В это время к палатке подошел Александр, остановился, прислушался.

— Та-а-а-к, значит, голова уже не болит. Что ж, очень хорошо, — развернулся и быстро пошел обратно. — Передайте Селевку, что я сам возглавлю поход в Ливан. Завтра на рассвете. Пусть его люди будут готовы, — бросил он своим адъютантам.

Так, оставив все дела на Кратера и Пердикку, царь ушел в карательную экспедицию против ливанских арабов, которые нападали на его заготовителей леса. Лес требовался для мола и осады проклятого Тира, который изводил его. Вернувшись, царь застал мол полностью разрушенным. Ничего, не всегда все получается с первого раза, решил он и упрямо начал все сначала.

Между делом настал март, пришла весна, которую Александр едва замечал. Лишь урывками он отмечал про себя, как красивы горы, покрывшиеся нежной вуалью свежей зелени, как живописны скалы, мощен шум водопадов, пряно дыхание трав, трепетен шепот ветра в кронах кедров, величественно вольное море, на котором открылась навигация и кипрские и финикийские контингенты отплыли, наконец, на родину. Ему некогда было радоваться чаровнице-весне. И слава богам, ибо как только появлялась свободная минута, в голову лезли ненужные, непозволительные мысли. Он отчаянно скучал по Таис и не знал, как долго еще выдержит.

Весь надзор за строительными работами осуществлял инженер Диад из Фессалии. Из стволов кедров делали сваи, вбивали их в дно, засыпали песком, щебнем и камнями. Сорок тысяч жителей Тира с зубцов своих 50-метровых стен с усмешкой наблюдали за работами. Они ни в чем не испытывали недостатка и могли выдержать многолетнюю осаду. Глубокие колодцы давали достаточно воды, в хранилищах лежали запасы на многие годы. Их предания содержали рассказы о многих правителях прошлого, обломавших зубы об их гранитный монолит. Знаменитому вавилонскому царю Навуходоносору понадобилось 13 лет осады, чтобы увериться в неприступности Тира.

Усмешки потускнели, когда тирцы впервые увидели македонские осадные башни. Многоярусные монстры до 60 метров высотой были защищены от стрел овчинами и покрыты специальной смесью, предохранявшей их от огня. Верхний, двадцатый ярус снабжался подъемным мостом. На башнях были установлены катапульты и баллисты. За щитами прятались лучники, тараны и гигантские сверла для бурения вражеских стен.

Тирцы предпринимали удачные вылазки: так, они загрузили корабль серой, щепками и смолой, подогнали его к молу и подожгли. Огонь, перекинувшийся на осадные башни и солдат, принес многие разрушения. Для смягчения ударов таранов и катапульт тирцы защищали свои стены мешками, набитыми водорослями. Чтобы помешать движению македонских кораблей, они засыпали узкий морской пролив камнями. А корабли у македонцев стали появляться: финикийские и пятивесельные кипрские, команды которых переметнулись от персов к македонцам.

* * *

Таис болела «животом». Болезнь была полуправдой-полуотговоркой для Птолемея. Они сидели по-семейному рядышком, ее голова — у него на плече, когда неожиданно вошел Александр. Таис медленно подняла взгляд и поэтому пропустила вспышку в глазах Александра. Ее саму поразило то спокойствие, которое она ощущала. Ничего не дрогнуло, не шевельнулось, не оборвалось. Как будто она в сто первый раз играла сцену в привычном спектакле. Она не стала разбираться, откуда в ней эта сила — от слабости ли, летаргии ли, какая разница. Главное, и дальше сохранять спокойствие, держать паузу и не отвечать на задиристость врага, как говорил Неарх.

Птолемей же ощутил горячий прилив удовольствия от того, что в чем-то обошел Александра, что именно ему на плечо кладет Таис свою головку — не всегда понятную, но всегда прекрасную.

— Жаль, что помешал идиллии двух аркадских пастушков, — сказал Александр вместо приветствия.

И все же этот негодяй, этот эгоист, этот лицемер-притворщик умудрился довольно быстро «оттеснить» Птолемея от Таис, так, что они стали — вместе, а Таис — одна и по другую сторону рубежа. Александр заговорил Птолемея. Вот они уже смеются вместе, Александр обнимает Птолемея за плечи, а тот — на седьмом небе, его улыбка предназначается уже не Таис, а Александру. Он разъединил их такое непрочное, редкое единство и с чувством достигнутого успеха вскользь поглядывал на Таис. А она с равнодушием покорившегося судьбе человека принимала происходящее, как данность.

Александр послал к Сисигамбис, матери Дария, за кошкой, полечить живот Таис. Вот уже кошка, урча и мурлыкая, лежит на больном ее животе, греет и успокаивает. А кошка красавица, из редкой породы ванских кошек — белоснежная и с разноцветными глазами: голубым и зеленым.

— Кошку зовут Персия, но дело свое знает. Если ты считаешь, что ее имя оскорбляет твои национальные чувства, называй ее Элладой.

Таис по-прежнему не реагировала на его манипуляции, слабость оказывала ей в этом помощь. А Птолемей поддался. С чувством собственной избранности, гордый доверием государя, он отправился выполнять какое-то поручение царя, нисколько не сомневаясь в его важности и срочности. Они остались одни. Что ж, Александр, ты выбрал и подготовил поле для битвы. И эффект неожиданности произвел ты. Что дальше, великий стратег?

— Что ты такая неигривая сегодня?

— У меня нет сил играть в твои игры.

— Хорошая отговорка, умная.

Он сел на корточки перед ней, опершись на ее колени, привалившись к ним всем телом так, что ее ноги упирались в его грудь. Таис чувствовала его тепло и тяжесть, его мужскую сильную плоть. Опаловые глаза смотрели скептически-проникновенно, или, другими словами, нагло и вызывающе, в двух пядях от ее лица. Это был удар тяжелой артиллерии — «ворона». Но она решила побороться.

— Я не уйду, пока не загоню этого зверя.

— Что это? — проговорила она с невозмутимой улыбкой мраморной статуи.

— Я не уйду, сказал я себе, пока она не перестанет быть «букой» и не улыбнется мне. И вот…

— Я улыбнулась. Подумать только, — насмешливо парировала она, — опять получилось по-твоему.

— Да, какая тоска, все одно и то же. Почему ты не принимаешь мои приглашения и лишаешь меня своего общества? — спросил он по-прежнему шутливо.

— Потому что в моем обществе нет удовольствия.

— Ты теперь навсегда сделалась «букой»?

— Да, видимо, тебе придется поискать другое приятное общество.

Таис хотелось сказать «ты нашел», как о свершившемся факте, но она сдержалась и решила не падать так низко.

— Надеюсь, ты шутишь? Мур-р-р… — он помурчал вместе с кошкой. — Наш разговор напоминает мне детство. — Он интуитивно переводил разговор в другое русло. — Когда мне было лет 11, а сестре Клеопатре — 10, она тоже обижалась и так со мной разговаривала. Теперь ты напомнила мне ее еще и этими капризами.

— Я разве на нее похожа?

— Нет, абсолютно. Она похожа на меня. Просто я испытываю к тебе схожие чувства.

— Я тебе ее заменяю?

Даже отчужденный непривычный иронично-вызывающей интонацией, ее голос волновал Александра, как всегда. Он любил звук ее голоса и был рад, что снова слышит его. Ее афинское слегка шипящее «с», повышающаяся мелодика в конце фразы, то, как она вдыхала…

— Нет, ее нельзя заменить. Ты мне напоминаешь очень хорошее время — Гефестион из этого времени, и многое хорошее, лучшее во мне и в моей жизни. Когда все — впервые. Когда ты каждый день ожидаешь счастья и получаешь еще больше, чем ожидаешь. Это — святое, понимаешь, о чем я говорю?

— Как будто ты вдруг открыл глаза и увидел мир впервые. — Она поняла его.

— Да. Именно так. Первый уникальный раз, прекрасное начало всего. Клеопатра осталась там.

— Но она же есть, и вы увидитесь.

— Если это случится, то это будут другие Александр и Клеопатра. Той жизни больше нет.

— А Гефестион?

— А Гефестион есть, какой молодец, да, ему удался этот фокус. Он — чудесное исключение. — Александр улыбнулся кротко и счастливо.

— Какая она, Клеопатра?

— Умница, каким мне не быть, несмотря на то что ее пол для нее большое препятствие. Сильней меня — ибо она воюет с мамой, а это похлеще, чем с Дарием. А может, ей все легче, потому что разум преобладает в ней над чувствами. Как она спокойно отнеслась к своему замужеству! Хотя царские дети по любви не женятся.

— А как же твои родители?

— Исключение. Ну, а чем кончился этот брак по страстной любви? Любовь и власть… Любовь к власти оказалась сильнее любви. В борьбе за власть… друг над другом погибла любовь. — Александр задумался, рассеянно отвел глаза.

— Ты часто вспоминаешь дом и семью?

— Нет. Некогда думать о прошлом. Ну что, мы помирились? — вернулся он к началу разговора. — Придешь ко мне на пир?

— Я не в настроении. — Таис снова насторожилась.

— Кто тебя обидел? Мы оторвем негодяю голову, — он снова говорил в шутливом тоне, который она не могла переносить. — Не хочешь больше со мной дружить?

— Я хочу уехать…

— Куда уехать, враг вокруг, — не понял он.

— В Афины, — неожиданно для себя самой сказала Таис.

— В Афины?! — Александр изменился в лице и в полном смятении пересел на стул. — Ты шутишь?

Таис отметила, что этот вопрос он задал уже во второй раз.

— Ты не хочешь в Египет, ты не хочешь в Вавилон, в Сузы, ты хочешь в Афины? Что ты там забыла? Как можно не хотеть увидеть мир, если есть такая возможность?

— Не в том дело. Меня влекут чужие страны, но мне не хватает людей, которым я нужна, близких…

— Тая, я не верю своим ушам. Твоя дверь увешана венками в знак любви и почитания. Нет такого мужчины на свете, который бы отказался быть тебе «близким», нужным и всем, что бы ты ни выдумала!

— Есть, ты, например, — быстро вставила Таис.

— Я — не в счет… С другой стороны, что я делаю все время? Я стою на коленях и умоляю тебя прийти ко мне на ужин. И ты еще никому не нужна… Откуда у тебя эти мысли? От сидения на одном месте? Меня самого угнетает эта осада, ненавижу долгие остановки. — Он вдруг сделал Тир причиной своей досады и, так странно закончив свой монолог, на время погрузился в себя. Но потом вспылил снова:

— У меня хандра, я не в настроении, — передразнил он ее. — Что у тебя в голове, — он ткнул ее пальцами в лоб, — тебе туда надо кошку положить…

— Ты говоришь не о том, — наконец тихо сказала Таис.

— Ты выбрала не лучшее время подбрасывать мне новую тему для размышления.

— Вот потому-то я и хочу в Афины.

Александр смотрел на нее исподлобья.

— В Афины… На то время, пока я буду думать, надеюсь, останешься ждать здесь, — саркастически заметил он после долгой паузы и вдруг воскликнул: — О чем мы говорим! И как мы говорим друг с другом?!

— Да нет никаких «мы», есть я и ты, и пропасть между нами.

— О чем разговор, — опять воскликнул он и прижал руки к груди, — объясни мне на пальцах. Я ничего не понимаю… — Он взял ее руку, которой она нервно гладила безучастно мурлыкающую равнодушную кошку.

— Мы живем в разных мирах, — сказала Таис и высвободила свою руку.

Разговор принимал опасный поворот. Это уже произошло.

— Я так не думаю. Просто сейчас я занят другими делами. Ты обиделась, что я не появлялся?

— Нет, не на это… — Она пожала плечами.

— Значит, все-таки на меня? Но ты же понимаешь, за всем нужен глаз да глаз. Этим бараньим головам ничего нельзя доверить. У нас война как-никак.

— Война — это война, а я — это я.

Александр хотел рьяно возразить и уже открыл было рот, но быстро передумал и решил, что будет умнее повиниться и попытаться замять дело.

— Да, я виноват, я должен был уделить тебе время, ты права…

Таис раскусила его хитрость и усмехнулась.

— Да нет. Ты мне ничего не должен. Никто — никому — ничего — не должен.

Александр замолчал. Он, конечно, понимал, куда клонит Таис, и ему нечего было сказать. Он ограничен своей ролью и не может продолжать этот разговор, не разрушив ее рамки. Настало время выбрать, под какими знаменами ты стоишь. Их отношения, скованные условиями игры, окончательно зашли в тупик. А виноват он один. Ведь это он решил принести ее в жертву. Он — ее палач. Он хотел убрать ее, исключить из своей жизни. А когда она начала это делать сама — уходить из его жизни, — забеспокоился, задергался.

— Но ты все-таки пошутила про Афины? — спросил он с надеждой.

— Ах, как же тебе хочется все обернуть в шутку! Но живыми людьми не шутят! — Голос Таис дрогнул.

Таис поняла, что она на пределе, сейчас разрыдается, и стала прогонять Александра: «Пожалуйста, иди, иди, пожалуйста…» — и отталкивать его. Он же схватил ее за руки. Таис вскрикнула и стала испуганно вырываться. Александр поднял рукав, сдвинул браслеты, которыми она прикрывала затянувшийся шрам, и убедился в верности своей страшной догадки.

— Моя бедная девочка… моя родная девочка… — Он сжал ее в объятиях и осыпал поцелуями. — Я таки довел тебя, о, Великий Зевс…

Все те оборонительные сооружения, крепостные стены с бойницами, которые Таис возводила вокруг своей души так долго и трудно, рухнули в ту секунду, когда руки Александра обвили ее тело.

Как долго и горячо мечтала она, чтобы нашли они путь друг к другу, чтобы полюбил он ее так, как она любит его. Представляла, как прекрасно будет их соединение. Но все оказалось совсем по-другому — не было ни легкости, ни чувства освобождения, наоборот, она ощущала себя совершенно разбитой и раздавленной тяжестью пережитого. Александр тоже не производил впечатление человека, с плеч которого упала гора. Он был полон угрызениями совести и осознанием запутанности ситуации. Этот узел человеческих отношений не разрубишь так просто ударом меча.

— Я так виноват! Я тебя ужасно измучил. Все это было… неправильно. А может, так все и должно было быть. Я не знаю. Но мне очень жаль… — Он теребил и целовал ее пальцы.

— Все будет хорошо.

— Я не знаю, смогу ли я дать тебе то счастье, которое ты заслуживаешь. Видишь, какой я… жестокий, всех ломаю, подчиняю… Я и тебя могу сломать, совсем того не желая.

— Я все от тебя вынесу.

— Меня трудно любить.

— Это моя жизнь…

— Как грустно сказано…

— Настоящее всегда грустно, — ответила Таис непонятной фразой, но Александр понял. Он взял ее руку, целовал запястье.

— Когда я думаю о том, как люблю тебя, у меня сердце останавливается от боли и страха.

— Все будет хорошо, просто все очень быстро… поменялось. Мы еще не осознаем, что происходит, иначе почему бы я плакала? Я так оглушена счастьем, что у меня нет сил радоваться.

— А мне еще рано… — мрачно произнес Александр.

Он нехотя поднялся. Потом опять присел к ней, прижался головой к ее груди, тяжко вздыхал, целовал и покусывал ее руку, сам того не замечая.

— Великие боги, кто-нибудь, помогите мне! Молись за меня, пожелай мне удачи… Я вернусь… — И ушел.

И ушел!

Его долго не было. Возбуждение и волнение, владевшие Таис, достигли предела. Она вслушивалась в звуки ночи — отдаленное ржание копей, редкие окрики охранников, — каждый звук заставлял ее вздрагивать. Она то металась по своей комнате, то в изнеможении опускалась на кровать, застывая там на какое-то время. Резко пахло гиацинтами, и этот запах просто преследовал ее. Она сидела в полной тьме, пытаясь унять дрожь в теле и сильнейшее душевное волнение, успокоить в горящей голове хаос обрывочных мыслей.

«Почему не идешь ко мне ты, возлюбленный мой…»

В этот самый миг, как перед землетрясением, все звуки затихли, все предметы исчезли, время остановило свой бег, она почувствовала приближение Александра, его тепло, его свет, его притяжение — не видя и не слыша. Она увидела себя как будто со стороны — как она отрывает тело от кровати, поднимается на руках, прогибает спину, вдыхает пахнущий гиацинтами воздух, откидывает голову…

Ужас и восторг овладели ею! Ужас и восторг…

— Я заставил тебя ждать. — Александр жадно обнял ее трепещущее тело.

— Я ждала тебя всю жизнь.

— Мы все наверстаем…

С ней стало происходить что-то невероятное, жуткое и прекрасное. Мир вдруг дрогнул и поплыл, а ее тело сделалось легким, как облачко, и поднялось в воздух. Они полетели вдвоем, тесно сплетясь телами, соединясь руками, губами, и парили в небесах блаженства и любви, абсолютной, чистой, такой, какая другим и не снилась.

— Я люблю тебя безумно, я буду любить тебя всегда, я никогда не перестану любить тебя. Ты простишь меня?

— Да.

— Ты не будешь меня упрекать?

— Нет.

— И ты будешь любить меня всегда?

— Вечно.

— Ты никогда не оставишь меня?

— Нет.

Так закончилась ее жизнь рядом с ним и началась безумно счастливая, полная любви и близости, восторгов и отчаяния, веселья и печали сумасшедшая жизнь вместе с ним.

* * *

Таис проснулась раньше, чем Александр. По окаменевшим мышцам лица она поняла, что спала, улыбаясь, да и проснулась от переполнявшего душу счастья. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться вслух. Она сдержалась, чтобы не разбудить его, и рассматривала его спящего, пока слезы щемящей нежности не выступили у нее на глазах. Он любит ее. Он все-таки любит, и как любит! Какое чудо! Он — чудо. И он — рядом. Он — в моей жизни.

Правы любители мудрости, рассуждающие о монадах. Таис почувствовала это по себе. Как будто раньше, в другой жизни, она уже была с Александром одним целым, а потом их разделили, и ее душа страдала, жаждала его, потому что знала, что он — ее разрубленная по-живому половинка. Она и физически почувствовала это, слившись с ним, — все сразу встало на место, и ей сделалось невообразимо хорошо.

О, как он прекрасен, божественен! Куда там Эросу, тайному возлюбленному Психеи. Сравнение не в пользу бога. Второго такого нет, и не может быть ни среди смертных, ни среди бессмертных. И пусть боги не гневаются на меня, потому что это правда. Таис целовала его своим взглядом.

Со стороны улицы — давно проснувшегося мира — послышались голоса и лай Периты. Александр тут же проснулся и сел в кровати быстрее, чем раскрыл глаза.

— О-о! Меня разыскивают с собакой, — прокомментировал он, потом голосом «как ни в чем не бывало» крикнул: — Кто меня ищет?

— Александр, это Кен. Все собрались на совет.

Александр бросил взгляд на клепсидры (водяные часы) и вытаращил глаза.

— Ждите, сейчас приду, — крикнул ему Александр недовольным ледяным тоном. И тихо, с притворным ужасом, добавил: — О, Зевс, так проспать! Как ты время отнимаешь!

Таис вскинула брови.

— И силы, — прибавил Александр, улыбаясь, — и разум…

— Только все отнимаю, ничего не даю?

Александр долго смотрел ей в глаза, потом медленно провел рукой по всему ее восхитительному телу, сверху-вниз, снизу-вверх, перецеловал все, что его особенно привлекло.

— Это долгий разговор, на целую ночь.

— Значит, мне позволяется отнять у тебя еще одну ночь?

— Позволяется, — с удовольствием кивнул Александр. — Тебе позволяется отнять у меня все, хоть жизнь саму. Как сладко и радостно умереть в твоих объятиях. Я бы хотел умереть в твоих руках. Но еще не сейчас, а когда придет время…

Он решительно тряхнул головой, быстро встал, умылся, собрался, — привычно, как у себя дома. Таис как завороженная следила за ним неверящими глазами и думала: «Это — он? А это — я? И все это правда? И я не сплю? Какое счастье, что спряталось ложное и истинное — наконец! — стало явным».

На совете Александр сидел с серьезным видом, и только Гефестион понимал, чего это ему стоило. Лишь один раз, когда Парменион напомнил Александру, что тот хотел обсудить задачу флота наварха Андромаха, Гефестион, сидевший потупившись, мельком взглянул на Александра, и их взгляды встретились. Александр никогда ничего не забывал.

— Спасибо, Парменион, — вежливо ответил Александр, вернувшись на землю, и благодарно улыбнулся старому генералу.

Закончив совещание, раздав поручения офицерам и курьерам, Александр попросил Гефестиона на минутку остаться.

Опухшие глаза Гефестиона поведали о тяжелой бессонной ночи, полной горьких раздумий и слез. А опухшие глаза Александра — о счастливой бессонной ночи, полной страсти, нежности и слез восторга.

— Спасибо тебе, Гефестион. — Царь улыбался ему до тех пор, пока лицо Гефестиона не оттаяло, а глаза не ожили. Александр придвинулся к нему, прижался лбом к его виску и шепнул на ухо: «Я не знаю, за что мне так много счастья. Молю богов, чтобы только не за твой счет. Порадуйся за меня, родной…» — он гладил рукой шею Гефестиона, потерся лицом о его затылок, поцеловал волосы. Тот закрыл глаза и задержал вздох.

— Все будет хорошо, ты останешься мною доволен, — примирительно пообещал Гефестион. А потом решительно отстранился и продолжил совсем другим тоном: — Проспать совет! Такого еще не было. Хорошо еще конницу с пехотой не спутал.

Они громко рассмеялись. Александр был рад, что Гефестион в состоянии смеяться.

— Ну?.. — Гефестион подтолкнул его в плечо.

— Она изумительна!.. В миллион раз лучше, чем я мог мечтать. Что-то невероятное. Я открыл для себя новый мир, — Александр глубоко вздохнул.

— Что ж вздыхаешь?

— Я просплю еще не одно совещание, чует мое сердце…

Гефестион смущенно улыбнулся:

— Привыкнешь.

— К тебе же не привык. — Глаза Александра смотрели серьезно. — Знаешь, что меня радует, — сменил тему Александр, — теперь у меня есть два человека, с которыми я могу быть самим собой. Так мне было тяжело притворяться перед ней. Столько сил на это уходило — сдерживаться, хитрить. Она ведь меня хорошо понимает, и я ее. И это чувствуется… во всем.

— Ты простишь меня когда-нибудь? — понуро спросил Гефестион.

— Ты ни в чем не виноват, что ты, мой родной.

— Ты не будешь меня упрекать?

— Нет.

— И ты правда не разлюбишь меня?

— Никогда…

— И не оставишь меня?

— Даже не надейся…

Александр не мог не пошутить в самый неподходящий момент. Но Гефестион привык и знал, что за этим кроется что-то большее.

— А теперь без шуток, — Александр покачал головой, — можешь себе представить, что этот же разговор был у нас с Таис — слово в слово! Ну, скажи, как это возможно? Я иначе, чем рукой провидения и волей высших сил, не могу этого объяснить.

Они сидели молча несколько минут, каждый думая о своем и в какой-то мере — об одном.

— Делом пора заняться! — наконец пришел в себя Александр, и они отправились «заниматься делом».

А дело требовало от Александра постоянного присутствия, огромных сил и времени: постройка мола протекала тяжело, и Александр возлагал большие надежды на флот, который ему теперь требовался. Перепуганные кипрские цари, опасаясь наказания за свое сотрудничество с персами, прислали Александру 120 судов, 80 судов доставили жители Библа и Сидона. Даже из Ликии и Родоса поступали корабли.

Подведя суда к городским укреплениям, Александр из метательных орудий стал обстреливать стены и разбивать их таранами. Финикийцы спешно заделывали проломы, а за линией оборонительных сооружений начали постройку еще одной стены. Пользуясь «воронами» с железными крюками, они наносили повреждения кораблям македонцев и союзников, убивали, ранили и захватывали в плен солдат. А потом казнили их на глазах у македонцев. Со стен на македонцев обрушивались тучи раскаленного песка. Каждый день приносил потери, ставил перед Александром задачи и требовал от него все новых решений и усилий.

И все же он умудрялся видеться с Таис, пусть редко и коротко, за счет отдыха, сна, еды.

Это было трудное, опасное и счастливое время, совершенно сумасшедшее и сумбурное — тирские весна и лето. Весна их любви, которая навсегда осталась весной. Ибо их любовь знала только весну. Даже их тяжелое время в Мараканде пять лет спустя оказалось не более чем ненастным днем с очищающей майской грозой. Измученный, но неугомонный, дрожащий от усталости, нетерпения и радости видеть ее — таким был Александр в те дни. Необходимость в отдыхе и еде отступали на второй план перед потребностью утолить жажду любви. Они валились на постель, иногда и мимо нее, жадно и страстно наслаждаясь друг другом и не могли насладиться вдоволь. Да еще надо было поговорить, поделиться, посмеяться. Будучи вместе, они практически не переставали смеяться — от радости понимания и любви.

На людях Александр вел себя с ней, как раньше, и требовал того же от нее. Он непременно хотел держать их любовь в тайне, ибо считал, что их отношения касаются только их двоих и не должны становиться достоянием посторонних. Как поняла Таис только сейчас, несмотря на всю свою доступность и открытость, царь был невероятно скрытным человеком. «Кто не умеет молчать, не умеет управлять», — гласила поговорка. Но у Александра имелась на то и другая причина: вся его жизнь проходила у мира на виду, это порождало в нем желание иметь что-то только для себя. Поэтому он прятал от посторонних глаз самое дорогое. Таис подчинилась его желанию.

Перемена в ее настроении не осталась незамеченной. Она не ходила, а порхала, говорила чуть ли не стихами и была прекрасна, как сама весна. Птолемей и Леонид радовались тому, что ее непонятная тоска прошла вместе с зимой. А почему так? — Да кто же поймет этих женщин! Прошла, и ладно. Что еще надо? Таис всякими небылицами держала Птолемея на расстоянии. Ей бывало стыдно за свое вранье, жалко его, но что делать? Счастливые люди эгоистичны. А она была несказанно счастлива. Да и Птолемей никогда не был избалован ею.

Однажды случился курьез, чуть не раскрывший сладкую тайну влюбленных. Поначалу они еще не владели конспирацией так виртуозно, как потом, и часто теряли бдительность. Таис осталась на ночь у Александра, и они чуть не проспали регулярное утреннее совещание в его шатре. Дежурный офицер охраны, обеспокоенный, что Александр не подает признаков жизни, хотел войти в его личные покои, но тут на счастье появился Гефестион и опередил его, догадавшись, в чем дело.

Честно сказать, когда Гефестион увидел их спящими вместе, его пронзила боль. Не потому, что он не видел Александра с женщинами, — все он видел, и не только, а потому, что увидел впервые с любимой женщиной и, насколько он знал Александра, — а он его знал! — с единственной любимой.

Потом, всмотревшись в их светящиеся гармонией и блаженным покоем лица, в нежно прильнувшие друг к другу тела, он подпал под очарование и волшебство этого таинства. Тяжело вздохнув, Гефестион с сожалением принялся тормошить Александра. Тот поднялся, ругаясь, но стоило ему обернуться к Таис, лицо его просветлело, и тон сразу изменился:

— Детка, вставай, мы проспали…

Таис открыла глаза и сладко пролепетала: «Гефестион…»

— Гефестион! — Ее глаза округлились, а руки натянули одеяло.

— Мы проспали… Я проспал, баран! Переждешь здесь, ты уже не успеешь выбраться незамеченной. Гефестион, достань мои вчерашние записи, я сейчас с дурной головы и не вспомню, что к чему.

Таис, спотыкаясь, побрела умываться.

Она слышала разговоры и дискуссии об осаде, осаде, осаде. Попутно думала, что не совсем приятно чувствовать себя воровкой, забравшейся в чужой дом. Они любят друг друга и прячутся — какое же преступление в любви? Сколько ей приходилось притворяться и скрывать свои чувства, как устала она от этого. А ведь ей хотелось быть честной и правдивой всегда, но часто ли это удавалось, если вспомнить всю ее жизнь? Возможно ли жить в несовершенном мире так, как будто он совершенен? Но раз Александр считает, что надо скрываться, значит, так надо. Стоит ли его переубеждать. Часто бывает, что самое сильное и долгое убеждение вдруг перестает убеждать само собой. Подождем.

Она огляделась по сторонам и остро обрадовалась, что проснулась в этом шатре, в кругу вещей, сопровождающих его на жизненном пути. И вот она тоже — часть его жизни. Мечтательно улыбаясь, Таис крутила кудрявой головой и рассматривала новыми глазами окружавшие ее вещи. На гобелене развешано его оружие. Если он чистил его сам, всем становилось ясно, что он не в духе, и лучше не попадаться ему под горячую руку. Так же, как если Таис принималась за ткачество, всем становилось понятно, что ее дела плохи, что от нелюбви к себе она уподобляется Арахне, ткачихе, превращенной Афиной за гордыню в паучиху.

Она приблизилась к огромному щиту Александра. По преданию, это щит самого Ахилла, выполненный Гефестом и увековеченный в стихах Гомера, которые знал каждый эллинский школьник:

Щит из пяти составил листов И на круге обширном Множество дивного бог По замыслам творческим сделал. Там представил он землю, Представил и небо, и море, Солнце в пути неистомное, Полный серебряный месяц, Все прекрасные звезды, Какими венчается небо.

Александр взял этот щит в Троянском храме, а взамен оставил свой. Да, от скромности он не умрет, но он вполне имеет право гордиться собой, кто же еще, если не он?! Таис обожала его самоуверенность. Она обожала его достоинства и его недостатки. Хотя, какие у него недостатки? И что такое недостатки? У других его недостатки сошли бы за великие достоинства. Ибо все в нем было значительно, необыденно. Таис не видела в нем недостатков. Слышала от других, что он слишком горд и вспыльчив. Да, он скор на все: на понимание, решение и реакцию, что не всегда хорошо. Но и сам Зевс чуть что — за гром и молнию — скор на расправу. И величайший герой, эталон мужа Ахилл отличался этим, сам Гомер прославил в веках его гневливость. Другой предок Александра — Геракл — тоже был горд и мстителен: убил гостя, нарушив святой закон гостеприимства. Так грешил, что смог очиститься только в пламени собственного погребального костра. С рассказами о них, в почтении к ним Александр вырос.

Что еще? Честолюбив, властолюбив? Славы жаждет? — Любой человек хочет быть скорее хозяином жизни, чем униженным рабом. И желание, чтобы твое имя осталось жить после смерти, вполне понятно. О малом и жалком легенды не слагают. Какой царь не стремится возвысить и обогатить свой народ, расширить свое царство, умножить его могущество, вершить справедливость, остаться в доброй памяти потомков? Разве что никуда не годный… Да, у Александра власть, но она же и ответственность, тяжкий труд. Его многим одарили боги, но любой дар — всегда и бремя. С этими мыслями Таис протянула руки, желая снять щит со стены и рассмотреть его поближе. Но он оказался таким тяжелым, что Таис еле удержала его и произвела шум. Сердце ушло в пятки.

— Это, видно, кошка, — услышала она объяснение Гефестиона из соседнего помещения и чуть не прыснула, одной рукой зажимая рот, а другой удерживая злополучный щит.

Вошел Александр, показал ей кулак, но ее вид так насмешил его, что он не сдержал улыбки и шепнул: «Брысь». Остаток совещания Таис провела в муках борьбы со смехом и с желанием для пущей убедительности помяукать. Наконец Александр распустил людей, и они нахохотались вдвоем, казалось, на жизнь вперед.

Кошкой иногда называл ее Александр за ее мягкость, ласковость, самостоятельность и несомненное внешнее сходство, а также в память об этом происшествии. А Таис действительно походила на кошку: разрезом глаз, скулами, треугольным лицом. А так как Александра было принято сравнивать с огненнооким львом, это в глазах Таис сближало их как членов одной звериной семьи. Его сравнивали, конечно, за храбрость, силу, царское достоинство, но и чисто внешне было в нем что-то от льва — в основном благодаря русым кудрям.

Наступило лето 332 года. Мол был готов, и в результате долгой и серьезной работы условия для решающего штурма Тира созрели. Специальные суда расчистили фарватер под стенами крепости. Корабли Александра успешно прорывали заграждения в обеих гаванях города.

Александр уже повел флот к мощному штурму, и город был бы наверняка взят, если бы не помешало странное событие — появление у мола морского чудовища, напугавшего всех. Обе стороны попытались истолковать это происшествие как омен в свою пользу. И хотя македонцам удалось разрушить часть городской стены и они попытались проникнуть в город, их атака была отбита. Александр подосадовал, но не долго. «Значит, чудовище было на стороне тирян», — без особых эмоций подытожил он.

Через несколько дней начался новый штурм. Александру удалось осуществить весьма дерзкий и технически сложный замысел разрушить городские стены с помощью машин, стоявших на кораблях. На специальных плотах подвозили тараны, осадные башни в 50 метров высотой и снаряды для катапульт с вращающимися пружинами и гигантских арбалетов, метавших пучки стрел на расстояние 400 метров. Связанные вместе два грузовых корабля подходили к стене и пробивали стоящими на них таранами бреши или бурили их специальными огромными дрелями. Потом они освобождали место кораблям с абордажными мостами, по которым штурмовые подразделения проникали в проломы. Обстреливая стены со всех сторон, македонцы одновременно стремились прорваться к гаваням.

Наконец под ударами орудий стена Тира рухнула, воины Александра захватили башни и через проломы ворвались в город. Сам Александр сражался на осадной башне и, рискуя жизнью, первым вскочил на стену. Первый во всем! Ну, как же еще! В гаванях никто не решился оказать сопротивление, когда македонский флот вошел в них. А в городе шли ожесточенные уличные бои. После стольких месяцев сопротивления тиряне не рассчитывали на милость победителя. Александр дал волю ярости по отношению к упрямому противнику, так потрепавшему его армию, он понимал, что ему не удастся удержать своих людей. Штурм завершился кровавой бойней. Пало около 6 тысяч защитников, 13 тысяч жителей были проданы в рабство, но город не был уничтожен.

Александр заселил его окрестными финикийцами, и вскоре Тир оправился от потрясения, хотя своего прежнего положения хозяина средиземноморской торговли больше не вернул. Им стал новый город — Александрия Египетская, — которого еще не существовало на земле. (А только в мечтах Александра, не знавших границ.) Александру, единственному за всю 300-летнюю историю Тира, удалось взять город, и он считал, что ему как полководцу есть чем гордиться.

С задержкой на семь месяцев он принес жертвы Гераклу Мелькарту, устроил в его честь торжественную процессию, гимнасические состязания и бег с факелами, а себе и армии позволил заслуженный отдых на несколько дней после долгих и изнурительных ратных трудов.

Когда жизнь в лице Александра повернулась к Таис лицом и над ней засияло солнце, ей казалось, что все на свете теперь только для нее — избранницы судьбы. Она счастлива и любима, о чем можно еще мечтать? Она долго ждала и терпеливо надеялась, и вот ей воздалось. Все стало другим: солнце — ярче, деревья — зеленее, воздух — свежее, люди — добрее. Ей даже казалось, что она понимает, о чем поют птицы, и слышит, как распускаются цветы. И Таис от души благодарила богов за свое счастье, особенно Афродиту, по-финикийски — Астарту, в храме которой они иногда встречались с Александром.

Очищенная и одетая в белый пеплос, как и полагалось для общения с богами, с колотящимся сердцем и затуманенным взором Таис прибежала в старый храм Астарты. Александр сидел в его прохладе, облокотясь на колени и свесив голову, серьезный и задумчивый по двум причинам: от воспоминания, какой несчастной он видел Таис здесь когда-то, и от того, что был в храме, в особой атмосфере присутствия лунного божества.

Таис тихо остановилась перед ним — появилась, как богиня, ниоткуда. Александр повел глазами, а потом руками по ее стройным ногам и бедрам, обнял ее, прижался головой к животу. Таис закрыла глаза на земной цветущий мир в предвкушении увидеть другой — дивный мир любви, известный ей одной. И мир затих и задержал дыхание; слышался лишь шелест молодой листвы под легким дуновением ветра и их собственное взволнованное дыхание…

Они прославили богиню любви своей любовью, принесли ей лучший из возможных даров, вознесли чистейшую и восторженнейшую молитву, отблагодарили за прекраснейшее из доступных человеку чувств…

— Ее так не любили за всю ее бессмертную жизнь, как я люблю тебя, — Александр кивнул в сторону изображения Астарты.

— Я чувствую себя жрицей, исполняющей свой священный долг по отношению к богине.

— Ты не жрица, детка. Ты — богиня и есть. И любить — не твой долг, а твоя суть, твоя природа. — Он поцеловал ее мокрые ресницы и тихонько гладил пальцем ее подбородок, потом совсем не в тон прибавил: — Тебе надо как следует поправиться, иначе я тебя переломлю когда-нибудь ненароком.

Он действительно в пылу чувств и страсти забывал себя и свою силу и сжимал ее так крепко, что у нее останавливалось дыхание. Он вел себя в любви так же властно, смело и непредсказуемо, как и во всем остальном. Но как это было божественно!

Как-то раз Александр взял Таис с собой на ужин в отличившийся при осаде таксис педзетайров[16]. Александр старался поддерживать тесные отношения со своими солдатами, любил их, и они обожали своего дерзкого, удалого, веселого царя.

Сидя за большим костром, ожидая, когда на вертеле зажарится дичь, Александр — свой парень — расспрашивал солдат, как они сражались, хвалил храбрых, интересовался их повседневными заботами и желаниями, шутил с ними, как с равными. Люди ценили его демократический тон. Да и чисто внешне он мало отличался от них: одевался скромно в македонское платье — македонцы носили хитон выше колеи круглый год — занимался с ними в одной палестре, ел из одного котла. Таис поразило, что он знал почти всех по имени и помнил, кто в каком бою отличился или выделился чем-то примечательным. Людей это очень подкупало. Вот и сейчас Таис слушала, прикусив язык, как Александр восхищался пожилым лохагом Демадом и убитым им некогда оленем.

— Сегодняшняя охота была ерундовой, — делился Александр.

— Да, распугали зверье! — поддержали его бывалые.

— Одна паршивая косуля за все утро. Это не то, что твой олень, Демад.

— Да, олень был что надо! — согласился польщенный Демад.

— Олень знатный, я на своем веку такого вряд ли встречу, — кивнул царь.

— Да, уж твоя правда, царь. — У Демада от умиления и гордости чуть не выступали слезы.

— Не олень, а конь, не правда ли, Агеселай, ты ведь был при этом.

— Что правда, то правда, небывалой величины был олень, — подтвердил тот, — такого в жизни не забудешь.

Таис слушала и удивлялась, о чем и как могут разговаривать друг с другом мужчины. А еще обвиняют женщин в болтливости. Она покусывала кулачок и лукаво улыбалась.

Уже в темноте они шли назад; пахло сырой травой, ухали ночные птицы, бестолково носились летучие мыши. Солдаты выносили матрасы и располагались на ночлег перед палатками, чтобы продышаться после жаркого дня. Таис взглянула на небо и ахнула:

— Какие звезды! Наш мир — мешок, черный, душный, тесный, а лучи звезд — это свет космоса, он проникает вовнутрь и несет возвышенный покой.

— Дай руку, Фалес, а то свалишься в овраг, как он — в колодец, засмотревшись на звезды.

— Упал в колодец, засмотревшись на звезды!.. Какой счастливый человек!

Александр задохнулся радостью от ее ответа. А Таис, сжимая его руку, заметила, в свою очередь:

— А ты — редкая рыба. Ты можешь плавать как в пресной, так и в соленой воде!

— Да, я умею находить общий язык со всеми. Я люблю моих людей. Я вырос в лагере, у них на глазах, и у них всему учился. И именно поэтому я не могу поступать, как Дарий — класть людей сотнями и тысячами. Как будто это не живые люди, а материал для строительства оборонительного заслона. Я несу за них ответственность, и поэтому армия должна быть так хорошо вооружена, обучена и вышколена, чтобы победы доставались с наименьшими потерями.

— Ну, и так уж был на самом деле хорош злополучный олень Демада?

— О! Король-олень. Огромный, как троянский конь. Олень — мечта.

Таис расхохоталась до слез.

— Ну, что ты смеешься?

Таис схватилась за живот.

— Ненормальная…

Смех привлек внимание, и из-за кустов вышел дозорный, — они подошли к посту.

— Это я, Александр, — сказал Александр.

— Это всяк может сказать, пароль! — пригрозил часовой с сильным фракийским акцентом.

— Кентавр Херон.

— О! Царь, извини, не узнал в темноте, — совсем другим тоном проговорил фракиец. Представители этого дикого племени стояли особняком в армии Александра. Царь был «синеок и рус», как они, владел их диковинным языком, как своим, да еще и пил с ними на равных. Поэтому они, видимо, и признавали его за своего и слушались по большому счету только его. — Прикажешь дать тебе сопровождающего?

— Нет, дай лучше еще один факел. Сюда никого не пускать.

Таис взвизгнула от радости. Они шли к морю! Давно обещанное ночное купание!

Она взвизгнула еще не раз, пока они дошли. Вода была изумительно ласковой и теплой. А какие звезды — огромные, как тот олень! Они отплыли далеко от берега, пока воткнутые в песок как ориентиры факелы не превратились в маленькие огоньки. Вода успокаивала и бодрила одновременно. Хотелось плыть в черноту и таинственность ночного моря бесконечно. Рядом с Александром ничего не было страшно.

Утомленные и счастливые, они добрались до берега и любили друг друга в теплой воде. И потому, что это было так хорошо, они продолжили свои прекрасные занятия на берегу, где развели костер из огромной коряги. А потом долго лежали в его тепле и свете — разговаривали, наблюдая причудливый танец огня, слушая плеск воды, провожая глазами летящие в вечность черного неба искры.

— Я отнял у нас полтора года счастья, — вздохнул Александр.

— Ну, что ты, мы же наверстываем потихоньку. И потом, мы успели за это время хорошо узнать друг друга, — бодро возразила она.

— О, Таис… Мы могли бы узнать друг друга еще лучше! Ну, да ты права. Во всем, видимо, есть свой смысл. «Любовь растет от ожиданья долгого и скоро гаснет, быстро получив свое…» Вот она и выросла так, что душу разрывает. Но что несчастливо началось, счастливо кончается.

Она уснула в его руках и проснулась на рассвете в его руках. А проснувшись, укусила себя за руку, чтобы убедиться в том, что это не сон. Солнце — золотая колесница Гелиоса, «который все видит, все слышит, все знает», — поднялось и осветило спящий девственный мир. Свежий, звенящий от чистоты воздух медленно наполнялся звуками жизни. Птицы, проснувшись раньше всех, пересвистывались, желая друг другу хорошего дня. Деревья стояли еще сонные, зеркальная гладь моря была спокойной, а вода чистой и прозрачной. Каждая ракушка, сонные рыбки и поросшие водорослями камни просматривались, как на ладони.

Таис показалось, что они с Александром — первые и единственные люди на Земле. Да и сама Земля создана из хаоса только для того, чтобы приютить их — первых и единственных. Нет, она не сравнивала себя с легендарными Девкалионом и Пиррой — единственными людьми первого поколения, пережившими потоп. После того как люди получили в дар огонь от Прометея и уверовали в собственные силы, они перестали почитать богов. За гордыню боги наказали людей, наслав на них всемирный потоп. Уцелели только эти двое. Но и они были сломлены карой и чувствовали себя потерянными на опустевшей Земле. Им непременно хотелось создать новое поколение людей. А Таис была бы рада, если бы на Земле не существовало никого, кроме нее и Александра. Если бы ей не надо было ни с кем делить Александра! Какая сладкая мечта…

— Какой рассвет! Скажи, здесь уже всегда было так красиво, или это потому, что я с тобой?

— Это потому, что мы вместе, потому, что ты ко мне пришел, возлюбленный мой…

Александр улыбался ей в ответ, и его счастливые глаза были цвета моря.

…Они шли, обнявшись, в гору по остывшей тропинке, усыпанной хвоей. В роще еще царила прохлада, на траве обильно лежала роса, и ее капельки поблескивали на паутине, траве, цветах.

— Что ты сейчас будешь делать?

— Принесу жертвы богам, помолюсь, поблагодарю их за поддержку, за мою жизнь, за тебя…

— Разве они познакомили нас? Благодари Птолемея, это его заслуга.

Александр загадочно улыбнулся, но ничего не сказал.

— А потом что?

— У меня дел… хватает. Я вчера только одним глазом просмотрел донесения и отчеты от Антигона из Малой Азии. Флот мой отбил почти все острова Архипелага, Тенедос, Хиос. Милет снова наш. Все уладилось как надо, я рад. Надо поблагодарить богов, Антигона, наградить кого надо. Все текущие дела — поставить точку и перевернуть страницу. А потом Газа. Это самый большой город в Палестине, и он преграждает мне путь в Египет. Его правитель Батис набрал арабов-наемников, запасся продовольствием, приготовился к долгой осаде и думает, что он ее выдержит, — тут Александр не удержался, чтобы не усмехнуться. — Ну-ну… Значит, будем осаждать. Вот ты и вернула меня к действительности…

вернуться

16

Пехотный полк, в таксис входило три лоха по 500 педзетайров — «пеших товарищей», вооруженных пятиметровыми копьями-сариссами. Их боевым порядком была фаланга. В отличие от греческих гоплитов, педзетайры не имели ни панциря, ни дротика, ни большого щита. Левое плечо прикрывал небольшой щит-пельта, висевший на шее, обе руки оставались свободными для сариссы — длинной пики, в 2 раза превышавшей длину греческих и персидских. Ее железные острия выступали за линию фронта фаланги и пронзали врага.

— А я для тебя не действительность?

— Это я о суровой действительности. А ты… — Он развел руками и улыбнулся ей так, как умел улыбаться он один.

— А небо такое голубое! — сказала Таис игриво от смущения.

— Иди через эти ворота, до вечера! — Он подтолкнул ее. А сам резко повернулся и пошел через южный пост.

— Какое небо голубое, какой хороший будет день!.. — повторяла Таис нараспев.

На удивленный оклик часовых она, смеясь, на разные лады произнесла: «Кентавр Хирон, Кентавр Хирон, Кентавр Хирон!» Взмахнула своим химатионом, как крыльями, и, кружась под аккомпанемент своего счастливого смеха, пропорхнула мимо изумленных, долго улыбавшихся ей во след часовых…

Конец лета принес Таис еще один подарок — Геро. Она снова, как год назад, приехала вместе с афинским посольством во главе с Фокионом. На этот раз афинский политик добился своего.

— Как же откажешь, когда ты такое подкрепление привел, — сказал Александр, указывая глазами на подруг-красавиц.

Геро в первый же момент, как увидела Таис, поняла все. Она вопросительно вскинула брови, а Таис кивнула ей в ответ, на что Геро сокрушенно покачала головой, а Таис закрыла глаза от удовольствия. Они рассмеялись и бросились друг другу в объятия, Человек посторонний ничего бы не понял из их киваний на все лады, а они поняли без слов.

— Твое счастье написано у тебя на лице, — воскликнула Геро. — Ты изумительно похорошела! Хотя, куда уж больше!

Таис блаженно вздохнула.

— Ну, рассказывай!

Таис снова только вздохнула, открыла рот, как рыба, беспомощно подняла руки:

— Слова бессильны и пусты… — сказала она, сокрушенно улыбаясь.

— Я так рада за тебя! Уж кто, если не ты, заслуживает счастья. Пусть боги и слепые старухи мойры, что прядут нить твоей жизни, будут добры и независтливы к тебе.

Глава 5

«Мы так близки…». Газа.

Осень 332 г. до н. э.

Александр разбил лагерь на том месте, где стена палестинской Газы показалась ему наиболее доступной, и велел собирать машины. Инженеры считали, что из-за высоты вала стену приступом взять не удастся. А Александр считал, что именно поэтому ее и надо взять — по причине невозможности это сделать. Ему правились трудновыполнимые задачи. Он решил насыпать свой вал, равный по высоте городскому, по нему подводить машины и одновременно рыть подкопы под стены крепости. Александр был в своей стихии; полный идей, жажды деятельности и желания сделать невозможное возможным. Другими словами, Таис не видела его целую декаду, и когда он, наконец, появился в ее палатке, бросилась к нему на шею, залилась слезами и осыпала его поцелуями и упреками к его и своему великому удивлению.

— Я так соскучилась! А ты меня забыл!

— Ты же с Геро! Я посчитал, что у тебя есть приятное общество.

— Какое общество может мне заменить тебя?! Почему ты не дал о себе знать?

— Но ты же знаешь, где я и чем занят. Или ты думала, я шляюсь по кабакам и бабам? — Он рассмеялся.

Она в ответ еще сильнее расплакалась.

— Таис, детка, давай ты не будешь меня ругать, — сказал он примирительно, — давай мы вдвоем возьмем тебя в руки.

Таис силилась улыбнуться в ответ. Но у нее только дрожал подбородок и натянулся от плача нос. Александр не выдержал ее несчастного вида.

— О, Таис, детка моя родная! — Он обнял ее и качал как ребенка.

Она же вцепилась в него мертвой хваткой. Его мягкие волнистые волосы пахли солнцем.

— Ты меня, пожалуйста, не пугай.

— Ты забыл меня, — повторила она тихо.

— Если я занят, то и моя голова занята. Но это не значит, что я тебя забыл, — Александр говорил нежно-настойчивым тоном, стараясь убедить ее и себя.

Ибо она была права. Он действительно не думал о ней, думая о других вещах. Ведь не думать и забыть — это все-таки одно и то же.

Царь был счастлив своими заботами. Ему нравилось то, что он делал, — он увлекался этим. О ней же он вспоминал только, когда его усталая, но довольная днем голова касалась подушки, чтоб в тот же миг уснуть и не думать ни о чем.

— Хорошо. — Он отнял ее голову от своего плеча, сжал руками и смотрел ей в глаза. — Что ты хочешь? Что мне надо сделать, чтоб ты была довольна?

— Ты со мной не гуля-я-ешь никогда… — И новые слезы подступили к ее глазам.

Александр очень удивился такой претензии.

— Но здесь же негде. Камни противные да песок вокруг; голь, пыль, ни деревца, ни рощицы… Но если хочешь, хоть сейчас: по темноте, по скорпионам и змеям. — Александр не удержался, чтоб не пошутить.

Но вопреки его опасениям, нового приступа рыданий не последовало, наоборот, Таис рассмеялась. Александр не очень ломал себе голову над тем, что иной раз Таис непросто понять, и ее настроения не подчиняются известной ему логике Аристотеля. Его это не раздражало и не сбивало с толку — он это любил.

— Ну, так-то лучше, — облегченно улыбнулся он, — смеяться тебе идет больше, чем плакать.

— Да, ты прав, да и не с чего! Я просто соскучилась очень.

— И я соскучился, — сказал Александр простодушно и совершенно искренне.

Таис погладила его грудь и плечи. У нее не хватало рук, чтобы обнять его, и это приводило ее в восторг. Она обожала его тяжелое, сильное тело. Вот и сейчас она перебралась к нему на колени и пыталась обнять его так крепко, как это делал он, и при этом нашептывала:

— Пообещай мне, что не будешь оставлять меня одну больше пяти дней.

— Десяти, — начал торговаться Александр.

— Шести…

— Девяти…

— Семи…

— Десяти… По рукам, Таис? — спросил Александр между поцелуями.

— Да… — Таис, увлеченная ласками, не заметила, что сбилась с торга.

— Отлично, значит, десяти. — Он хитро улыбнулся и убрал ее волосы за ухо, которое целовал.

— Ты пользуешься моей слабостью. Это нечестно. За это останешься у меня на всю ночь.

— По рукам, — тут же согласился Александр.

— А завтра утром пойдешь со мной гулять по пескам.

— По рукам… Но где твои руки, детка, это тоже нечестная игра.

— О, Афина, я не видела тебя сто лет!

— Сейчас я понимаю, как это было глупо с моей стороны. — Александр бережно понес свою драгоценность на «острова блаженных», туда, где они вдвоем чувствовали себя блаженно.

Вообще-то так называли мифические острова, куда после смерти попадали избранные праведники и герои, своей достойной жизнью избежавшие безрадостного существования в царстве мрачного Аида. Жизнь там была прекрасной, светлой и вечной. Фукидид утверждал, что они расположены где-то на Понте Эвксинском (Черное море). Их же острова не имели постоянного места. Ими могла быть удобная кровать Таис или менее удобная — Александра, любое помещение или намек на него, леса, луга, море, озера и их берега. Даже сталактитовая пещера и водопад имели место в их любовной жизни.

Само же выражение они впервые употребили на одном из редких симпосионов в тирскую весну. Темой симпосиона был Ахилл. Ее предложил Неарх, бывший в тот раз симпосиархом — устроителем и ведущим. Разговор зашел о том, что после смерти герой был воскрешен на островах блаженных, где его женой стала то ли Медея, то ли Елена, то ли Ифигения, здесь единства в легендах не было.

— Нелюбимая тобой Медея стала-таки женой твоего любимого Ахилла, — обратилась Таис к царю.

— Нашла свое счастье, — усмехнулся он.

— Но путем каких страданий!

— Катарсис — очищение через страдание и страх! — развел руками Александр. — Может, счастье и состоит в борьбе, в страданиях за него. Не выстрадаешь — не оценишь!

— Я не согласна, — возразила Таис и все обернулись к ней. — Вспомните Гомера:

«Что же у нас, кратковечных людей, называется счастьем? — Жизнь без невзгод, услады без боли и смерть без страданий».

— Каждый говорит о себе… — заметил Александр.

— А что бы было твоим счастьем, Неарх? — спросила Таис.

— «Жизнь без невзгод, услады без боли и смерть без страданий», — рассмеялся Неарх. — Но вернемся к Медее, значит, она нашла счастье с Ахиллом? А он?

— Ну, конечно, он был счастлив, только стяжая воинскую славу, — иронично ответила Таис.

— А когда он вообще был счастлив? — очень к месту спросил Клит.

— Когда любил Патрокла, — уверенно ответил Неарх.

— Значит, счастье — в любви, — тут же нашлась Таис. — Но кому же мы отдадим предпочтение в качестве жены Ахилла? Все они с далеко небезупречным прошлым. Медею не любишь ты, — Таис кивнула Александру, — а Елену — я.

— Почему? Может, Елена тоже была жертвой, как и Медея, — возразил Александр.

— Несомненно. Жертвой обмана, обстоятельств, своей красоты, мужского вожделения. Еще вопрос, так ли мечтал Менелай вернуть себе стареющую жену или грекам просто хотелось разграбить богатую Трою, и Елена оказалась удобным поводом для войны, а не ее причиной?

Таис говорила в шутку. Но все же осторожный Птолемей следил за реакцией Александра. Тот только улыбнулся:

— Ну не любишь же ты нашего брата, воина-героя.

— Значит, лучший вариант — Ифигения? — подытожил Неарх. — Она и моложе и с чистым прошлым…

— Хотя и ей пришлось страху натерпеться: то ее принес в жертву родной отец, то она чуть не принесла на алтарь Артемиды собственного брата, — заметил Гефестион.

— Но уж больно она положительная, правильная, — опять на редкость к месту, к общему смеху заключил Черный Клит. — Женщин любят за их недостатки.

Таис же, когда не слышал никто, нашептывала на ушко Александру: «Видишь, мой дорогой, тебе повезло в жизни больше, чем твоему прародителю Ахиллу: Патрокл твой жив, никакому Агамемнону ты не должен подчиняться, любимую пленницу Бресеиду у тебя не отнимают, над тобой не довлеет страшное пророчество о смерти в молодом возрасте. И я есть у тебя уже сейчас, в этом мире, и наши острова блаженных здесь, с нами. И я лучше „их“ всех, ибо сочетаю в себе ум Медеи, красоту Елены и чистоту Ифигении».

Александр покачал головой в знак того, что у него нет слов, а Таис продолжила уже серьезно: «А ты лучше всех Ахиллов, ты лучше всех, вместе взятых, бывших и будущих, смертных и бессмертных…»

…Царь и царица блаженно спали на их сегодняшнем острове блаженных в тепле постели Таис, которая непременно под утро перенимала запах фиалок. Для Таис это был запах жизни, все Александрово доминировало в ее мире.

«…Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос», взошла утренняя заря.

Когда-то Афродита, в отместку за связь Эос со своим мужем Аресом, весьма своеобразно покарала богиню зари. Она вселила во владычицу жемчужных высей ненасытную утреннюю страсть, которая распространялась на всех влюбленных. Не избежал этой прекрасной участи, в которой как-то трудно увидеть наказание, и Александр. Он действительно просыпался на рассвете от желания любви. Еще наполовину во власти сна, полный вялой томной неги, он любил такую же сонную, нежную и теплую Таис. Так и не выходя из особого мира «сна-яви», в котором прекрасные сны переплетались с такой же прекрасной явью, она засыпала опять. Александр же, весьма довольный началом дня, отправлялся по своим многочисленным делам, по пути не забывая проверить посты. Солдаты ворчали на его привередливость, а в душе уважали — ишь, не ленится сам выполнять работу младших командиров.

Сегодня после некоторой борьбы с собой, Александр на рассвете все же разбудил Таис.

Миновав спящий, забитый палатками оазис и унылую каменистую равнину, они ускакали далеко от лагеря — к началу пустыни, туда, где угадывалась неповторимая красота, тайна и одиночество песков. Им не терпелось прикоснуться к ним. Ночью прошел дождь и прибил белый песок дюн, закрепив сотворенный ветром филигранный причудливый рисунок. Восходящее солнце расцветило эти узоры тончайшими оттенками серо-желтого. Зрелище необыкновенное.

— Кто бы мог подумать, что сочетание таких малоинтересных цветов, как серый и желтый, может быть таким красивым. А свет какой, как будто сумерки, а не рассвет! И дождь в пустыне — подумать только! Это изумительно, и это потому, что ты со мной, любимый. Какой удивительный мир открылся мне благодаря тебе. Как я рада, что мы видим его вместе.

— Благодаря мне потому, что мы здесь?

— Да. И потому, что у меня раскрылись глаза. Я родилась, стала жить, я наполнилась силами, о которых не подозревала… Я люблю пустыню… — Таис опустила глаза.

— Я тоже иногда задаюсь вопросом, почему меня так тянет в Египет, манит пустыня, почему я это люблю, еще не зная? А ты спала так хорошо, не хотелось будить.

— Хорошо, что разбудил. Как бы я пропустила такой восход! Мне хорошо с тобой. У тебя такое покойное лицо, в жизни не подумаешь, что ты спал три часа. Мне кажется, я умирая, буду вспоминать тебя сейчас: серое небо на краю Сирии, песочные узоры на дюнах, это игру теней и света, твое лицо… У меня так много картин в памяти, которые я буду вспоминать перед смертью, что я и не умру никогда, вспоминая и вспоминая… — Она нежно улыбнулась и взяла руки Александра в свои. — Ты мне так близок…

— С чего начнутся твои воспоминания?

— С самого начала! Когда я тебя увидела, меня пронзила не стрела Эроса, а мощнейшая молния, равная по силе той, что рассоединила землю и небо, Гею и Урана. И этот огонь во мне… «не потухнет и не угаснет», — прибавила она детскую шутку, стесняясь своей патетики.

— А что ты думала тогда?

— С каким-то спокойствием обреченности я сказала себе: «Ах, вот это, значит, ОН. Значит, он — это он!» — она улыбнулась и прибавила от смущения: — Любишь о себе слушать?

— Теперь и в моем списке «воспоминаний перед смертью» прибавилось: «Он — это он».

Они долго глядели друг другу в душу. «Мы так близки». Серое небо, мокрая пустыня и бесконечная нежность в глазах, белый диск солнца за плотными облаками, затихший мир, два смертных существа — мужчина и женщина, любовь и вечный мир.

* * *

«То, что меня раньше так мучило, сейчас переполняет блаженством. Я чувствую себя самым состоявшимся человеком на земле. Мои силы и возможности безграничны, я не знаю страха и преград ни в чем. Я чувствую себя равной богам, я счастлива счастьем неземного размаха. Как будто мне открыты все тайны мира!» Геро долго раздумывала над этими словами Таис, и собственная жизнь показалась ей скучной и серой, а сама она — скучной и серой. Малоутешительный вывод и вредный. Геро, конечно, постарается, не принижая жизни Таис, найти и в своем существовании нечто, достойное гордости. Но пока что, в эту самую минуту, эта задача казалась ей не из легких. Ладно, не будем паниковать, надо просто отложить решение на потом. Жизнь всегда подскажет совет, не к чему горячиться, это не ее стихия.

А за Таис Геро радовалась безмерно. Она ведь так намучилась! Да еще неизвестно, как сложатся их отношения — никто не знает своей судьбы. А жизнь может быть беспощадной, причем ни за что… Конечно, Александр отличается от других мужчин, как орел от воробьев. Геро это уяснила с одного взгляда или… нюха? Это только кажется, что он — как все, один из всех, похож на всех, да только на него-то как раз никто и не похож.

Геро бросились в глаза его подкупающая дерзость, обаяние удали, которая делает симпатичным даже отпетого разбойника. Он, несомненно, достойнейший человек, но одним добрым сердцем не добьешься в жизни того, чего добился он, и одной лаской не подчинишь людей своей воле. Для властвования необходима тонкая смесь любви и страха. Богов ведь тоже не столько любят, сколько боятся. Таис видит его своими глазами, может, видит недоступное остальным, такие глубины, которых он сам в себе не подозревает. Но она и не представляет, что царь может быть не таким, каков он с ней. Милостивые боги, пусть она никогда не окажется разочарована своим сказочным принцем — македонским царем. Жизнь бьет и корежит даже таких сильных людей, как он. Пусть они будут счастливы! Таис просто излучает нежность и сердечность, видимо, это и есть любовь.

Неужели есть на свете любовь? Раз в миллион лет… И это как раз тот самый раз! Геро вытерла слезы, удивляясь себе.

Таис писала ей, что жизнь рядом с Александром подчинена совсем другому ритму. Теперь, окончательно переехав из Афин в македонский лагерь, Геро на своей шкуре убедилась в ее правоте. О скуке афинского существования, а Афины с уходом греков на восток действительно напоминали заштатный город, Геро быстренько забыла. Тут за день происходило столько, сколько в Афинах — за месяц. Даже если они оставались в лагере, приходилось иметь дело со столькими разными людьми, что впечатлений за день хватало, чтобы ночью упасть в постель и забыть, как тебя зовут. А если оказывались на марше, то изматывала дорога, чаще всего пешком или на тряской повозке.

Ведь одно дело бодрящая получасовая верховая прогулка, а совсем другое — провести в седле целый день, одно — удовольствие немного побродить по окрестностям, другое — в любую погоду, по любому бездорожью, в удушающей пыли, в грязи, в жаре или холоде проделать заданный отрезок пути.

Разница между наслаждением и мукой зависит от дозы и степени необходимости.

После особенно напряженных переходов уставали так, что, не раздеваясь, падали на подстилку и засыпали без ужина, зная, что с первыми лучами солнца надо будет снова отправляться в путь. А если выдавалась более длительная остановка, то наверстывали недостаток сна отсыпанием до следующего вечера. Утомляли непрекращающиеся бытовые заботы — погрузить и разгрузить свой скарб, обеспечить едой и водой животных, приготовить ужин, постирать, помыться, если возможно, устроить ночлег, узнать планы на следующий день, принять гостей. А без этого почти не обходилось: мужчины быстро раскусили, что Таис всегда обогреет, накормит и обласкает любого страждущего, и охотно ходили к ней в гости. Она с таким пониманием, уважением и нежностью относилась к людям, что им не оставалось ничего другого, как отвечать ей тем же.

Сейчас, осенью 332-го, они находились в Палестинской Сирии, в лагере, разбитом в окрестностях осажденной Газы, на подступах к пустыне, в 20 стадиях от моря, по которому прибывало продовольствие, вода, фураж и, самое главное, — осадные машины из Тира. Каждый день войскам и обозу требовалось 265 тысяч литров воды и 220 тонн зерна и фуража. 880 тонн запасов продовольствия, привезенные с собой, быстро истощались. Скудная засушливая местность вокруг Газы не могла даже частично прокормить армию, поэтому приходилось доставлять провиант издалека[17]. И проторчать им в этой глуши пришлось долго. Пока технику дотащили по песчаному бездорожью с побережья, собрали и втянули на готовую 50-метровую рампу, пока саперы делали подкопы, пока тараны под дождем стрел долбили стены, пока камни из катапульт помогали им сокрушить их, прошло два месяца. Защитники сопротивлялись мужественно и отбили три попытки штурма.

Как-то утром в лагере, разбитом подальше от места боевых действий вокруг пыльного оазиса, Таис столкнулась с Леонидом, возвращавшимся с ночного дежурства. Он смутился и отвел глаза. В последние месяцы он перестал приходить к Таис запросто, и виделись они редко и только на людях. Задушевность их разговоров ушла в невозвратное прошлое, Леонид избегал встреч, и Таис это устраивало. Сейчас же, столкнувшись чуть ли не лбами, невозможно было разойтись как ни в чем не бывало. Хотя Таис была менее смущена — все ее существо занимало счастье, для других чувств оставалось мало места, — но достаточно для того, чтобы начать разговор с самой неподходящей фразы:

— Ах, Леонид, что ты не заходишь?

Так как лицемерия она не переносила, то сама рассмеялась своей глупости.

— Как дела, Леонид? — И решительно, улыбаясь, посмотрела ему в глаза.

Ее персиковая кожа еще не потеряла летнего загара. Пухлый, изогнутый луком рот был красным — то ли съеденные крабы, то ли Александр был тому виной, и улыбался, обнажая блестящие зубы. Ясные глаза ласково смотрели из-под ресниц.

— Как дела, Леонид? — повторила она свой вопрос, видя, что он застыл, рассматривая ее, и погладила его по щеке. Он взял ее руку и невольно бросил неуверенный взгляд на шрам. Таис перестала улыбаться.

— Все в прошлом и давно забыто. И ты забудь. Я стала другой.

— Да, я вижу, очень хорошо. Ты выглядишь… потрясающе, и это очень хорошо. Все очень хорошо.

— Да, как ты и предсказал, — Таис напомнила Леониду его тогдашние утешения. — Но как же ты, Леонид? — снова улыбнулась она.

— Я тоже стал другим человеком. Вернее, прежним, вернулся на свои круги.

— И рад?

— Доволен.

— А что же так неубедительно? — И опустила глаза, поздно заметив, что уже во второй раз допустила бестактность.

— Я доволен, — сказал он убедительно. — Значит, ты стала другим человеком? Не могу себе представить.

— А вот Геро как раз сказала, что меня стало много, как будто целый отряд меня. Вот если бы действительно так…

— Да, всем бы хватило, — усмехнулся Леонид и попал в точку.

Она тоже рассмеялась от души и уткнулась лбом ему в грудь. Ему хотелось обнять ее, очень хотелось, и он с усилием удушил этот порыв.

— Спасибо тебе, ты мне здорово помог. — Ее дыхание грело ему грудь.

— Не за что. И надеюсь, что впредь моя помощь не понадобится никогда. Пусть тебя судьба хранит, и сама не глупи, будь умницей.

Это «будь умницей» было не единственное, чем Леонид напоминал ей Александра.

Леонид — хороший человек, но не Александр. Птолемей тоже хороший человек, все ее мужчины были хорошими людьми. Но, чтобы заполнить собой ее жизнь, нужны были три Леонида, три Птолемея и так далее. Лишь Александр оказался способен полонить ее душу, мысли так, что ничему и никому другому уже не оставалось места. Он не обеднил ее жизнь, не сузил ее, наоборот, только благодаря Александру она почувствовала всю ее полноту.

— Ты так говоришь, как будто мы больше не увидимся. Или ты не хочешь меня видеть? — игриво спросила Таис.

Но ответить он не успел. Послышался лай, Таис вскрикнула: «Перита!» И по тому, как она обернулась, как прозвучал ее голос и какое ищущее радостно-обеспокоенное выражение промелькнуло в ее глазах, Леонид вдруг понял все. Открытие поразило Леонида до глубины души, но он нисколько не сомневался в его истинности. Все вдруг, действительно вдруг, в один миг, стало на свои места, все разрешилось: он знал человека, из-за которого Таис хотела уйти из жизни, ради которого вернулась к ней и благодаря которому так счастлива теперь.

Каким же он был дураком, изводя себя мыслями: «Чем Птолемей лучше меня? Почему он, а не я?» Зря он завидовал Птолемею, не счастливым соперником он оказался, а товарищем по несчастью. Сразу прояснилось почти мальчишеское, совершенно нетипичное для Птолемея поведение, когда он с трудом сдерживался от прилюдных объятий, льнул к Таис так, что ей приходилось отстраняться от него с малоубедительной отговоркой: «Жарко». Вот в чем дело — между ними все кончено, и любовь разыгрывается только на людях.

Перита, которую выгуливал паж, радостно кинулась к Таис и чуть не свалила ее, вскочив передними лапами на плечи. Таис смеялась, и Перита тоже, по-собачьи. Вдруг собака насторожилась, беспокойно задвигала головой, а потом помчалась со всех своих четырех ног, учуяв что-то… Таис проследила глазами ее путь и заметила движение у дальних ворот лагеря. Там показалась повозка и толпа гетайров. Не помня себя от нехороших предчувствий и напрочь забыв о Леониде, Таис бросилась туда.

Александра ранило. Стрела из катапульты пробила щит, панцирь и вошла в плечо. Батис, правитель осажденной Газы, посчитал, что Александр убит и, вернувшись в город, праздновал мнимую победу.

Пока Таис крутилась в шатре царя, она узнала всю предысторию этого происшествия. Перед тем как послать войска в бой, царь молился и жертвовал богам, как всегда перед важными делами. Случайно пролетавший ворон обронил комок земли на него, и это показалось Александру достаточно необычным, чтоб спросить об этом прорицателя. Агесандр из Тельмесса, города, знаменитого своими прорицателями, растолковал это так, что Газа будет взята, но Александру угрожает опасность. Царь был настроен на штурм и, несмотря на свое серьезное отношение к пророчествам, не стал его отменять. Он надел панцирь и под давлением друзей какое-то время держался возле машин. Увидя, что осмелевшие защитники Газы теснят его македонцев, и те уже готовы повернуть знамена, он наплевал на все предостережения и во главе гипаспистов устремился в самое жаркое место стычки.

Один из арабов, узнав Александра по белым перьям на шлеме, под видом перебежчика приблизился к нему и замахнулся спрятанным мечом. Александр успел уклониться и отрубил покушавшемуся руку вместе с мечом. Царь решил, что это было исполнение дурного предсказания, и опасность ему больше не грозит. Однако, рьяно сражаясь в первых рядах, он был ранен стрелой из катапульты. Но и тогда он остался в бою, в пылу сражения принизив серьезность ранения, пока не истек кровью настолько, что потерял сознание, и был вынесен из боя.

вернуться

17

За всю двухмесячную осаду Газы одной воды было использовано 22,7 миллионов литров.

Гефестион удалил из шатра всех лишних и разослал адъютантов по частям с известием, что Александру лучше, и рана не опасна. Отдавая распоряжения, Гефестион обменивался взглядом с Александром, и тот кивал ему в знак согласия. Глянув на Таис, Гефестион попросил ее остаться и помочь Филиппу. Леонид же, смотревший теперь на все прозревшими глазами, заметил при этом в Гефестионе какое-то смущение, которое подбросило пищу для размышлений.

Таис расспрашивала Филиппа о составе мазей и лекарств, которые он готовил для Александра, и тот объяснял сначала нехотя, но видя, что Таис — слушатель заинтересованный и осведомленный, оживился. Он пожаловался, что у него нет какой-то кровоостанавливающей травки, которая буквально творит чудеса, и он вынужден использовать менее эффективное средство. К его удивлению, Таис подробно описала эту травку и места ее распространения.

— Да, афинянка, именно так; желтые круглые цветочки, как замша, растет на склонах.

— Она у меня есть! Еще из Эпидавра, запасы трехлетней давности, но это не страшно.

Таис послала пажа принести ей заветный ящик с «хитрыми» зельями. Филипп был поражен, что такая красивая женщина оказалась еще и образованной, и знающей толк не только в делах любви.

— Что же удивительного, — усмехнулась Таис, — кому, как не женщине приходится избавляться от нежелательных последствий любви, — намекая на кровоостанавливающее действие этой травки.

— Откуда твои знания о растениях?

— Из Эпидавра. Я жила там полгода, служитель Асклепия Креон научил меня кое-чему.

— О, сам Креон учил тебя? Это хороший врачеватель, знаю его, как же не знать, — и Филипп аркананец с уважением кивнул Таис.

Александр и Гефестион только переглядывались. Когда Филипп ушел, Александр с хитрой улыбкой подвел итог: «Теперь ты Филиппу — лучшая подруга, ты сразила его наповал».

Гефестион по-хозяйски развесил по местам оружие Александра, шлем с рогами из страусиных перьев и усыпанным драгоценными камнями щитком.

— Что ты носишь этот шлем, он такой тяжелый?

— Он… шо… ше… ща… — отозвался Александр.

— Чего?

— Он хорошо шею защищает, — внятно повторил Александр, и они расхохотались, пока Александр не схватился за кровоточащую рану.

Роскошный плащ работы Геликона — подарок родосцев, был запачкан кровью, и Гефестион отдал его в чистку. Он деликатно высказал недовольство неразумным поведением Александра: «Теперь будет тебе время книжки читать. Ты же только вчера жаловался, что некогда. Вот теперь начитаешься. Все тебя, „шершавый“, тянет под стрелы…» Александр следил за ним глазами, полными обожания. Его щеки, бывшие полчаса назад такими бескровными, раскраснелись, то ли от лекарства, то ли от поднимавшегося жара.

— Хорошая идея про книжки, — подхватил Александр, — Таис нам почитает, а ты иди ко мне и не волнуйся, ничего страшного не случилось.

Александр поймал Гефестиона за руку и потянул к себе. Тот примостился рядом на кровати, и Таис читала им вслух, положив ноги на стул, время от времени отрывая глаза и глядя на их лица. Такими разными они казались ей и одновременно похожими: разными по масти, похожими по чертам. Кроме того, от долгого и близкого общения они переняли друг у друга многое в облике и манерах. Светлые кудри Александра контрастировали с темными гладкими волосами Гефестиона. Зато носы отличались лишь в деталях. Многоцветные как опалы, но по большей части синие глаза Александра были того же типично македонского миндалевидного разреза, как и карие глаза Гефестиона. Оба были хороши, спору нет. «Калой и кагатой» — прекрасные и благородные.

Таис начала с Гиппонакта, но его ямбы показались ей слишком мрачными, и она перешла на Симонида Аморгского. Его знаменитое стихотворение о типах женщин всегда вызывало в Таис внутренний протест, но сейчас показалось жутко смешным. Ей приходилось постоянно прерываться, чтобы просмеяться.

Различно женщин нрав сложил вначале Зевс Одну из хрюшки он щетинистой слепил, — Все в доме у такой валяется в грязи, Разбросано кругом, — что где, не разберешь. Сама ж — немытая, в замасленном плаще. В навозе дни сидит, нагуливая жир. Иной передала собака верткий нрав. Проныра — ей бы все разведать, разузнать, Повсюду нос сует, снует по всем углам, Знай лает, хоть кругом не видно ни души… Иную сотворил из обезьяны Зевс; Вот худшее из зол, что дал он в дар мужам… Лицом уродлива. Подобная жена Идет по городу — посмешище для всех. Иной дал нрав осел, облезлый от плетей; Под брань из-под кнута, с большим трудом она Берется за дела — кой-как исполнить долг. А к ложу похоти — неистовый порыв, Хоть мужу своему мерзка до тошноты…

От смеха болели ребра. Видимо, слишком перенервничав за этот день, Таис невольно хотелось испытать противоположные эмоции, — отсюда ее неудержная веселость. Александр же и Гефестион смеялись, потому что было смешно, а посмеяться над недостатками других, особенно женщин, всегда приятно.

Потом Таис стала читать привезенную Геро новую комедию Менандра. Разрыв с Таис, конечно, отразился на его лирике, окрасив ее в трагичные тона. Он мало их публиковал, и правильно делал. То, что он взялся за комедии — психологически точные, занятные и веселые, — очень радовало Таис. Может, это было его призвание, и он нашел свою дорогу? Ей хотелось надеяться, что ее бывший друг преодолел разлад в своей душе.

Неожиданно Таис прервала чтение и заторопилась домой, объясняя это тем, что Александру нужен покой, и хватит на сегодня одного лекарства — смеха, пришло время другому — сну.

Она еле добежала до дома, сдерживая непонятные слезы. Хотя, почему непонятные? Сказались волнения дня, страх за Александра, который надо было скрывать, может быть, ревность (?) видеть Александра и Гефестиона вдвоем, чувствовать их явное единство и родство, может быть, мысли о Менандре и о связанной с ним ушедшей юности, чувство проходимости, зыбкости и нестабильности жизни.

Великие боги, стрела от катапульты пробила щит, панцирь и его грудь! А если бы легкое, а если бы сердце?! А где уверенность, что этого не произойдет в следующий раз?!

Сейчас ее на свете держит Александр. Он — содержание, смысл и причина ее жизни. Почему так, не знает никто, но это так. Она ухватилась за него, как утопающий, обезумев, хватается за своего спасителя. А так нельзя! Александр, везде Александр, а где она? Кто она, какая она? Что у нее свое? А что, если с ним… что-то случится или он ее разлюбит, что одно и то же? Ни в чем нельзя быть уверенной в этой жизни.

Хотя, нечто, явно или тайно, существует всегда — одиночество. Дается человеку в нагрузку к жизни. Его-то так резко почувствовала Таис сейчас. Страшное одиночество. Единственное истинное, не иллюзорное, не внушенное. Она думала, что избавилась от него навсегда. И вот… Все показались ей какими-то фигурами, театральными персонажами, нарисованными картинками. Она сама, Геро, Птолемей, Леонид, даже Александр. Даже он! Это видение привело ее в ужас. Даже он!

Ей хотелось побежать к ним, обнять, ощупать, удостовериться, что они часть ее жизни, именно такие, какими она их видит, достойные, прекрасные, умные, любящие, близкие.

«Ты мне так близок!» — ведь с этой мыслью она жила последние месяцы, похожие на сбывшуюся несбыточную мечту. Именно это был лейтмотив ее напряженной, на пике всех чувств, счастливой жизни. Что же случилось? Почему она усомнилась в том, что они «так близки»? Почему и откуда вернулась страшная мысль — «я одинока». Она не должна была возникнуть даже на мгновение! Усомниться в нем, в его любви?

Таис решила, что надо срочно прервать поток этих глупых и опасных мыслей любым, самым примитивным способом, например, как-то изменив свое положение в пространстве. Она накинула химатион и вышла из шатра на воздух. Прохладный ветер быстро осушил ее ненужные слезы и сдул с нее неуместную, ничем не оправданную дурь. Ее мысли снова вернулись в привычное русло — к нему. С болью, трепетом и нежностью в душе она думала о том, какой он безрассудный, как рискует! Как страшно за него! Как его защитить? Она устыдилась своего эгоизма и теперь уже необъяснимых мыслей о каком-то одиночестве в тот момент, когда Александру больно и плохо, и самое время побеспокоиться о нем и подумать, не одиноко ли ему и не нуждается ли он в душевном участии и тепле.

Кстати, почему Гефестион называет его «шершавый»?

«Я не достойна своей счастливой судьбы», — подумала Таис с раздражением на себя и пошла в дом. Последним ощущением при переходе в сон было воспоминание о теплой волне умиротворения и радости, проходящей по ее телу, когда Александр берет ее руку, нежно сжимает и гладит ее пальцы.

«Я л т м р д. X т в. Проведай меня сейчас». Таис развернула пергамент, увидела эту необычную запись, пробежала ее глазами и все поняла: «Я люблю тебя, моя родная девочка. Хочу тебя видеть», — означали эти непонятные никому, кроме них двоих, буквы. Он все время что-то сокращал — вечная спешка, занятость, ну и характер тоже. Таис достала свою самую драгоценную шкатулку, подарок Селевка, где она хранила важнейшие ценности — записки Александра. Начиная с первой, из Киликии «Хочу видеть тебя танцующей» и кончая полученной пару дней назад с угрем, которого Александр прислал, зная ее любовь к рыбным блюдам.

…Таис задернула за собой штору-дверь в его спальню, и они улыбнулись друг другу радостно и жадно. Она медлила в дверях, пока Александр не произнес нетерпеливым шепотом: «Ну, иди же!» Она медленно, маленькими шажочками, дразня, приближалась к нему и остановилась в полутора метрах, сверкая глазами и зубами.

— Что за секретное письмо ты выдумал, Александр?

— Ты его не рассекретила?

— Рассекретила.

— Значит, никакое оно не секретное. — И он поймал ее за платье и потянул к себе. Она неловко упала на него и задела его забинтованное плечо. Царь поморщился.

— О, извини, извини, я боль тебе причинила!

— Мне и боль от тебя приятна. — И он поцеловал ее наконец.

Через некоторое время, когда они утолили свой голод и смогли вразумительно разговаривать, Александр спросил ее:

— Что ты так странно ушла вчера, что с тобой было?

— Странная вещь случилась со мной дома, может быть, и не стоит тебе говорить…

— Стоит-стоит, — подбодрил ее Александр.

— Был момент, когда я решила, что ты меня не любишь.

Александр изумленно уставился на нее, как если бы она вдруг заговорила по-старохеттски.

— Что, я разве дал тебе какой-то повод так думать?

Таис отрицательно покачала головой и повела глазами по сторонам. Когда она через несколько мгновений опять взглянула на Александра, лицо его было серьезным, даже мрачным.

— Ах, мне не надо было об этом говорить. Я сама не знаю, почему у меня случилось такое настроение. Ну буквально минуту — прибавила она в свое оправдание.

Александр по-прежнему внимательно смотрел на нее своими чудесными глазами и молчал.

— Я просто испугалась за тебя, из-за ранения, — прибавила она малоубедительно.

— Какая же здесь связь?

— Ах, я сама не знаю, — пробормотала Таис со вздохом и виновато надула губы.

— Я так стараюсь, чтобы тебе было хорошо… Почему ты решила, что я в состоянии тебя разлюбить! Что, разве я какой-то ветреный человек, не заслуживаю твоего доверия?

— О! Мне не надо было тебе говорить… Нет, ты тут ни при чем, это была моя слабость, какое-то умопомрачение. Какой-то страх меня обуял.

— Давай я скажу тебе в пятисотый раз, как я тебя люблю и буду любить до гроба… и в гробу… — Они усмехнулись, и это разрядило атмосферу. — Как можно тебя разлюбить? Посмотри на себя, во-первых, а во-вторых тебя легко любить, ты — безупречна. — Царь погладил ее по щеке, и она поцеловала его руку. — Я тебя у-мо-ля-ю, не думай таких вещей никогда, ни одной минуты. — Таис послушно кивнула, а Александр подумал про себя: «Не надо их сводить вместе, еще рано».

— А сомневаешься ли ты в любви к тебе Птолемея? — неожиданно поинтересовался Александр.

— Я не думаю об этом, вообще о нем не думаю.

— Или Леонида, или Селевка?

— Селевка? — Таис вытаращила глаза. — Селевка? — повторила она еще несколько раз на разные лады. — При чем тут Селевк?

— Ты что, не замечаешь, что он в тебя влюблен?

— Влюблен? Селевк? — Таис никак не могла успокоиться. — С чего ты взял? Может, еще скажешь, что и Парменион в меня влюблен?

— Насчет Пармениона не скажу, а Селевк — без сомнений.

— Селевк? Нет! Я с ним крайне редко имею дело… Ты шутишь, Александр? — Таис посмотрела на него с подозрением. — Или специально морочишь?..

Александр улыбнулся неопределенно, но Таис истолковала это как определенное «да».

— Нет худа без добра, — заметил Александр, — благодаря ранению я имею возможность видеть тебя и держать в своих несколько некрепких объятиях два дня подряд.

— Может, и три дня?

— О, нет… Завтра я непременно поднимусь, не то мой народ в спячку впадет, а враг, наоборот, оживится. Хорошего понемногу.

Тут позвонил охранник, и Таис со вздохом сожаления оторвалась от Александра, оправила его постель, свое платье и пересела подальше на стул. Вошли Селевк, Сисигамбис — мать Дария, и Барсина. Каждый из этих людей вызывал у Таис разные чувства. На Селевка она глянула испуганно, вспомнив намеки Александра, на Сисигамбис — с интересом, а на Барсину и смотреть не хотела.

— Извини, мать, что принимаю тебя лежа. Встань с колен, подойди ко мне, — и Александр поцеловал удивленной Сисигамбис руки. — Как здоровье твое и семьи твоей, в чем нуждаетесь, рад буду выполнить любое твое пожелание.

Сисигамбис заговорила, Барсина переводила слова благодарности за его заботы, пожелания выздоровления и так далее. После короткой паузы мать Дария, пожилая, но полная достоинства и внутренней силы женщина, подняла свои умные глаза и внимательно посмотрела на Александра: «Статейра, моя невестка, заболела».

— Я очень сожалею и надеюсь на скорейшее выздоровление, — ответил Александр, который ни разу не видел жену Дария, слывшую первой персидской красавицей.

— Ахура-Мазда[18], видимо, не хочет, чтоб все уладилось. У нас большие опасения…

— Я пришлю врачей и буду молиться нашим богам за благополучный исход.

— Я хотела предупредить… Спасибо, царь Александр, мы тоже будем молиться за твое здоровье и благополучие.

— От Дария нет известий, — догадался Александр о тайных мыслях Сисигамбис, — о последнем его письме и предложениях я сообщил тебе. Я его приму с распростертыми объятиями, если он поймет, что его дело безнадежно, и придет ко мне без оружия в руках. Я говорю правду.

Сисигамбис подняла взгляд, и он без слов сказал, что Дарий вряд ли способен на такой неординарный поступок. Он не в состоянии разорвать путы условностей и традиций и будет вести себя так, как от него ожидают персы, а не Александр. Она знала границы своего слабохарактерного сына, у которого хватило хладнокровия прийти по трупам к власти, но не хватит дальновидности, благородства и смирения отдать ее без крови более сильному. У него не хватит «аша» — святой праведности, руководящей поведением человека, делающей его добродетельным.

— Я знаю, царь, что ты говоришь правду, — перевела ее слова Барсина.

— Мы видим сейчас, что наши сведения о чужих странах не всегда соответствуют действительности, поэтому, лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать или услышать. — Александр улыбнулся. — Что-то устарело, что-то — просто выдумка. Геродот писал о персах, что их с детства приучают к трем вещам: верховой езде, стрельбе из лука и правдивости? Это так?

вернуться

18

Главный бог зороастрийцев.

— Да, это так до сих пор, — ответила Сисигамбис.

— В таком случае, из меня вышел бы прекрасный перс, — улыбнулся Александр.

Селевк засмеялся.

— Из тебя тоже, Селевк, — продолжил царь[19]. — Я знаю, мать, что о погребении у вас не принято говорить, но расскажи мне, как вы почитаете богов и почему приносите жертвы с пучком прутьев?

— Мы считаем, что боги сотворили мир в семь приемов. Сначала сделали из камня небеса, а внизу поместили воду. На нее положили землю, а в центре земли поместили три одушевленных предмета: растение, животное — быка, и человека. И разожгли огонь, как видимый, так и невидимый. Эта та жизненная сила, которая наполняет одушевленные творения. Солнце, часть огня, неподвижно стояло в зените, и мир был неизменен и неподвижен. Тогда боги совершили жертвоприношение: истолкли растение, убили быка и человека. После него появилось много растений, животных и людей — мир был приведен в движение, все рождалось, жило, умирало и рождалось вновь. Чтобы жизнь продолжалась вечно, люди должны каждый день повторять это жертвоприношение, и в обряде должны участвовать все семь предметов. Земля — это священный участок, вода и огонь — в сосудах, стоящих перед жрецом, небесная твердь — это каменный нож и пестик ступки, растения — в пучке прутьев «барэсман» и в соке «хаоме», животные — это жертвенное животное или молоко и масло, а человек — жрец.

— Да, все очень логично и разумно. Да и само происхождение мира такое спокойное и бескровное по сравнению с нашим сказанием о Хаосе — бесконечном вселенском пространстве, из которого все произошло: порядок, жизнь, вечная тьма, вечный свет, Гея-Земля, подземная бездна Тартар, и животворящая любовь — Эрос. Потом началась борьба и кровопролитие: боги выступили против титанов, своих отцов, которые, в свою очередь, пытались уничтожить богов, своих детей, — сказал Александр.

— У нас нет случаев убиения родного отца или матери детьми, — с гордостью пояснила Сисигамбис. — Может, потому, что нет такого в мифах?

— И у нас отцеубийство — самое страшное преступление, за которое следует самое страшное наказание. И священный долг — отомстить за смерть отца! — Александр вспомнил свою месть.

— Я не думаю, что жизнь повторяет мифы, — быстро вмешалась в разговор Таис, — в мифах, например, дети женились на своих родителях, а ведь не только сейчас, но уже во времена царя Эдипа это считалось страшным преступлением.

— Да, а в Египте это до сих пор возможно, — отозвался Александр. — При всем моем уважении к чужим порядкам и обычаям, это я отменю в первую очередь. Хотя традиция очень важна тем, что придает жизни стабильность и преемственность, иногда надо пересматривать представления и обычаи отцов — не все древнее достойно сохранения. Порой надо вмешиваться в течение жизни, ускоряя ее ход и делая ее лучше, справедливей, и я надеюсь, что боги не лишат меня в этом своей поддержки.

— Мы идем в Египет? — переспросила Сисигамбис.

— Да, мать, через пару декад мы будем там и убедимся, не врут ли о ней современные путешественники, купцы, моряки и наемники. Гомер о таких говорил:

…хвастливые обманщики, подобные многим бродягам, которые землю обходят, повсюду ложь рассевая в нелепых рассказах о виденном ими.

(Тут до Таис вдруг дошло происхождение тех странных эпитетов, которыми Гефестион нередко удостаивал Александра. Это же из Гомера — «шершавые волки», «светлозубые свиньи». Существительные он опускает, а Светлозубым называет. Кто еще мог бы обозвать царя свиньей! Дразнятся, как мальчишки. Все-таки у Гефестиона довольно своеобразное чувство юмора.)

— Я молю богов, чтобы мои ожидания меня не обманули, — улыбнулся «светлозубый» и закончил аудиенцию.

Глава 6

Сын бога. Египет.

Зима 332 — весна 331 г. до н. э.

Египет, куда Александра так тянул его «потос», не разочаровал его, хотя действительно, как случается чаще всего, оказался совсем другим, чем представлялся.

Чудо-страна, грандиозная и непонятная, Египет — это Нил, лучше, чем Геродот никто не выразил сути этого феномена. Священный Нил, река-божество, пересекая всю страну, давал ей жизнь. Его синюю ленту окаймляла узкая зеленая полоса плодородной земли, за которой, до горизонта, простирались пески и красные горы. Огромные пирамиды, свидетельства могущества давно ушедших правителей, изменили масштаб видения мира — казалось, века и тысячелетия говорили с ними. Сфинкс с человеческой головой и телом льва улыбался македонцам своей холодной улыбкой, как он улыбался еще людям, жившим, может быть, в золотом веке Гесиода, в полумифические времена. Храмы Мемфиса, эти университеты и хранилища вековой мудрости, вызывали пиетет. Для эллинов египетская культура была самой древней и уважаемой.

В военном отношении египетский поход оказался легкой прогулкой. После взятия Газы, осада которой заняла два месяца, Александр вошел в Пелузий, где правитель Египта Масак приветствовал его как освободителя от ненавистных персов. Александр прошел в триумфальном шествии полстраны, повсюду встречая восторженный прием своих новых подданных. В столице Мемфисе он был коронован двойной короной Верхнего и Нижнего Египта и стал новым, юным и прекрасным фараоном египтян, богом, сыном бога. «Любимец Амона, избранник Ра, Александр», — таково было теперь его новое имя — анх, уджа, сенет, — да будет он жив, здоров и благополучен.

— Я чувствую себя дома. Как будто из дальних странствий, длившихся несколько жизней, я вернулся домой. Мне здесь все кажется знакомым и все в радость: сине-серебряная гладь Нила, силуэты храмов, миражи пустыни, красное солнце за зубчатым горизонтом пальм… Сюда я вернусь после смерти, когда меня воскресят и сделают бессмертным. Это мой блаженный остров, — говорил Александр.

Пребывание в Египте осталось в их памяти как полет, как сплошной непрекращающийся экстаз. Всю свою последующую жизнь они ссылались на него, делая мерилом прекрасного: «О! Это как Египет».

Александр молился египетским и греческим богам и устраивал в их честь игры, театральные представления, пиры. А остатки теплых зимних ночей проводил с Таис: они разговаривали до утренней звезды на крыше дворца под черным южным небом и не могли наговориться, любили друг друга в домике на берегу Нила, под нежный шелест тростника, и не могли налюбиться. Да, эта страна существовала так долго лишь для того, чтобы дождаться их и стать кулисой их любви.

…Как не разрушились древние стены Мемфиса — свидетели их счастливых дней, как не пересох Нил в тот момент, когда Таис вернулась к его берегам одна?! И не она даже, а ее тень, иссушенная безмерным горем и сжигающей памятью о любимом…

Из Мемфиса Александр со свитой поплыл к дельте Нила. Путешествие продолжалось несколько дней. Подошли Великие Дионисии, и бога восхваляли много и усердно. В течение дня пели дифирамбы Дионису Лиэю — освободителю от забот, дарителю радости жизни, приносили жертвы и совершали возлияния. А вечером, во время остановок, устраивали оргии, шумные, как и ожидал от своих почитателей Дионис Бромий («шумный, бурный»), и развязные, — не зря прозывался Дионис Лисием — распущенным.

Таис и Геро, закутанные в длинные одежды-бассаны, были весьма скромными вакханками. На излишние домогательства вакхантов они отвечали, что посвящены в орфизм, и это накладывает на них определенные запреты. То ли отговорка действовала, то ли неусыпное око Александра, но их оставили в покое. Веселый и пьяный, Александр все же не терял бдительности окончательно. Детские воспоминания о матери — экстатичной поклонницы культа Диониса, заставляли его контролировать себя, ибо он чувствовал, насколько он сын своей матери. Отсюда его просьбы к Таис «Не позволяй мне много… Я не знаю границ». Но Таис и не думала ограничивать его; она знала, что мужчины таким образом проявляют свою любовь. И потом, сдержанность хоть в любви, хоть в дружбе со временем убивают их. А сердце и характер человека лучше всего познаются по размаху желаний.

вернуться

19

Он стал после смерти Александра правителем Вавилонии, положив начало династии Селевкидов, женился на персиянке и был счастлив.

Таис и Геро были действительно посвященными орфичками. Геро еще в Афинах, в пору экспериментов и поисков себя, подбила Таис на это модное в те времена дело. Поклонники мифического певца Орфея учили, что люди носят в себе наряду с грубым естеством титанов, от которых они произошли, частицу божественного Диониса. Это казалось Таис вполне правдоподобным. Люди действительно грубы и способны на ужасные вещи. Даже по себе она чувствовала, как трудно жить всегда праведно и достойно, даже если очень стремишься к этому, как часто приходится подавлять в себе чувства, рожденные дикой, низменной стороной натуры.

Она знала, что род Александра происходит от Диониса, и много Дионисова заложено в нем, например эрос, любовь, способная объединять разрозненное и держать противоречивый и противоборствующий мир в единстве. Дух Диониса проявлялся в нем в океане желаний, стремлении к изменениям, к нарушению границ общепринятого, тяге узнать пределы своих возможностей, в безмерности его души. Являясь разрушителем и созидателем в одном лице, Александр нуждался не только в помощи Диониса, но и Аполлона — хранителя мирового порядка и нормы. Самому Александру казалось, что в нем мало качеств солнечного бога. Поэтому ему так нужна была помощь рассудительного и невозмутимого Гефестиона. Люди склонны особенно ценить в других те черты, которых не хватает им самим. Так и Александр ценил разумную сдержанность и покой Гефестиона и брал их себе на вооружение.

Странно, для Таис именно Александр выступал в роли успокоителя. Каждый видит себя так по-разному!

Что касается Таис, с ранней юности она ощущала божественную благодать и восторг бытия только от общения с природой, обителью божественного. Потом, когда в ее жизнь ворвался Александр, она стала испытывать подобные чувства, любя его: как будто божий дух через него входил в нее и наполнял светом! Поэтому и свидания с ним Таис понимала не иначе как сакральное действо, перед которыми надо телесно и душевно очиститься, настроить душу на нежность и доверие. Иногда, любя его, она могла вдруг исчезнуть из этого мира и очутиться в каком-то другом, где на нее — избранницу — снисходило неземное благо! Это было нечто совсем другое, чем простое чувственное удовлетворение, знакомое многим: Подобные состояния, невыразимые словами, могли возникнуть и вдали от его объятий, от одной лишь мысли о нем…

Как жаль, что самые прекрасные вещи так плохо поддаются описанию для непосвященных. И так хочется надеяться, что существуют на свете посвященные, которым никакие долгие описания не нужны вовсе.

Геро распевала песни сомнительного содержания и хохотала в кругу поклонников. Таис слушала, краем глаза, как всегда, следя за Александром. Вдруг кто-то обнял ее сзади так крепко, как это делал один Александр. Она в недоумении повернула голову — Гефестион. Таис с шутками попыталась высвободиться, но изрядно захмелевший Гефестион не думал выпускать ее. Таис глянула на Александра, выразительно нахмурив бровь, мол, прекрати это безобразие, но Александр лишь весело подмигнул ей. «Ну, ладно, — подумала Таис, — ладно-ладно…» Она повернулась лицом к Гефестиону, закрыла глаза, на миг ушла в себя, потом обвила его шею руками, усыпила рассудок, разбудила плоть, и всей кожей, кровью и костями прочувствовала его незнакомое, но сейчас такое близкое мужское тело. (Значит, так чувствует его и Александр.) Оно возбудило и взволновало Таис. Власть Диониса освободила ее от запретов и зажгла в ней свой жаркий огонь. В этот момент она открыла потемневшие глаза, и они пылали той же страстью, что и глаза Гефестиона.

* * *

На берегу Меотийского озера Александр выбрал место для закладки города. Окруженный толпой архитекторов и инженеров, он обходил территорию будущего города, намечал места для агоры, храмов греческих и египетских богов, улиц, парков, портов. Когда кончился мел для разметки, Александр взял муку, на которую вскоре налетели птицы. Аристандр, верный толкователь всех знамений, вынес свое заключение: город будет процветать и кормить многие народы. Царь остался доволен таким пророчеством, даже если оно отдавало большой долей подхалимства. Для пущей убедительности он рассказал свой сон, в котором якобы видел Гомера, который и указал ему место для города с отличными гаванями, хорошей землей и выходом к Нилу. Таис, привязанная за пояс к Александру, удивилась, услышав это. Ей Александр рассказывал, что видел во сне только ее.

А привязана она была в наказание за непослушание. Дело в том, что холод февральского моря не остановил ее, и она бросилась в его мутные белые воды вопреки запрету Александра. Ее еле вытащили из штормовых волн, тянувших ее назад, и рассерженный Александр привязал ее к себе на целый день. Сначала она недовольно дулась, но потом увидела прекрасные возможности в своем странном положении и возрадовалась жизни. Она хлопала в ладоши, слушая, каким хочет видеть город Александр и подавала свои предложения.

— Огромные пирамиды впечатляют, спору нет, но и удивляют меня, — говорил Александр. — Зачем было вкладывать столько сил, чтобы создать себе надгробный памятник? Чтобы потомки удивлялись твоему былому могуществу и памяти, пережившей века? Но какой толк живущим от этих пирамид? Что дают они современным людям? Я же хочу увековечить не свою смерть, а свою жизнь — построить город для людей теперешних и будущих, где они будут иметь свою благоустроенную, сытую и, надеюсь, счастливую жизнь. В египетскую экзотику и древность мне хочется внести кусочек настоящей Эллады. Пусть это будет белый, просторный город с тремя гаванями, величественными храмами, широкими мощеными дорогами и домами с канализацией и водопроводом. Пусть эллины наравне с египтянами будут плакать и смеяться над трагедиями и комедиями в театрах, слушать музыку в одеонах, заниматься спортом в гимнасиях, плавать в бассейнах после тренировок, купаться в банях и вести философские споры, гуляя по платановым аллеям среди скульптур и цветников. А назовем мы город Александрией. Потому что идея моя, заслуга моя, деньги мои. И этот город будет процветать, как должно процветать все, названное моим именем. Пирамида-то Хеопса, а город — Александра, — закончил шуткой Александр.

Обсудив с адмиралом Гегелохом, ждавшим его на побережье, вопросы, касающиеся дел в Малой Азии и на островах, Александр решил отправиться в оазис Шива, где находился знаменитый на весь античный мир храм Амона-Ра-Зевса, сыном которого, как египетский фараон, считался Александр. Храм славился своим оракулом, предсказывающим будущее. По преданию, этот храм посетили Геракл и Персей, оба — мифические предки Александра. Царь любил предпринимать в жизни неожиданные повороты и делать то, к чему его влекла страсть. Свое, удивившее многих, решение Александр объяснил охватившим его потосом, против которого нечего было возразить.

Несмотря на мольбы Таис, Александр не согласился взять ее в экспедицию через безводную пустыню: «Отдохни от скитаний». Обиженная Таис отправилась на целый день на строительную площадку — будущую Александрию Египетскую, которая буквально через несколько лет превратилась в жемчужину Средиземноморья, проводника греческой культуры и образа жизни, столицу эллинистического Египта, культурную и научную метрополию на многие столетия вперед. Подсказал ли Гомер эту счастливую идею Александру или он додумался до нее сам — не важно. Главное — идея была гениальной и прославила его имя наряду с другими славными делами на века и тысячелетия.

Таис крутилась среди архитекторов и строителей, и скоро их энтузиазм, атмосфера созидательного подъема, причастности к грандиозному делу захватили ее. На исходе дня Александр пришел посмотреть, как продвинулись работы, и застал ее сидящей на песке, весело фантазирующей с архитектором Динократом о том, где расположится ее дом и сад, подобный ее афинскому, ушедшему в небытие, с лужайкой, качелями, беседкой, увитой розами, и ежиками, копошащимися под окнами всю ночь.

Александр подал ей руку, и она вспомнила их разговор: «Иногда не знаешь, за что ухватиться, за что держаться в этой жизни… — Держись за мою руку!» И вот она держится за его руку, сильную, нежную, любимую.

Таис с Геро, Леонидом, частями гипаспистов, ариан и лучников, за исключением царской илы гетайров, с которой Александр ушел в пустыню, и части людей, оставленных на строительстве Александрии, вернулись по Нилу в Мемфис.

После почти двухлетней утомительной кочевой жизни Таис наслаждалась жизнью в настоящем доме со множеством комнат, обставленных красивой мебелью из черного дерева, украшенных роскошными драпировками, настенными росписями, массой изящных драгоценных безделушек. Как приятно иметь вместо походной кровати настоящую, огромную, где можно спать как вдоль, так и поперек, а при желании даже кувыркаться; не три сундука с самым необходимым, а огромную гардеробную комнату, где Таис развесила пять старых надоевших платьев, и в придачу двадцать новых; не три чашки и плошки, а изящную посуду из горного хрусталя, оникса и цветного стекла; не походную ванну — роскошь саму по себе по сравнению с тазами, которыми довольствовались остальные, а целый бассейн, инкрустированный драгоценными камнями.

С утра они с Геро и иногда с Леонидом разведывали окрестности: берега Нила, пестревшие сочными ярко-зелеными полями, огородами и тенистыми плантациями финиковых пальм, или углублялись в пески. Днем, когда становилось жарче, посещали храмы, любовались их росписями, статуями и барельефами. Все египетское, вплоть до картинок-иероглифов, умиляло Таис слова-глаза, слова-соколы, слова-змеи — письмо, как вид живописи, как искусство в искусстве. Рассматривая изображения людей, крепко стоящих на земле, ногами и головой — боком, а телом — лицом к зрителю, Таис удивлялась, как в такой странной, статичной позе мастерам удавалось передать движение — фигуры как будто стояли и шли одновременно.

Смерть стоит сегодня передо мной Как запах лотосов… Празднуй радостный день И не печалься, —

переводил им сопровождающий ученый жрец.

…Как запах лотосов… Странно.

Таис рассматривала изображения сельской жизни с вереницами животных, погонщиков, замахивающихся хлыстами; изумительные многофигурные сцены пиров с нагими танцовщицами и музыкантшами. В Египте господствовало такое же естественное отношение к наготе, как и в Греции, чего совершенно не было в Персии, где тело прятали, не развивали, не любили, как будто оно — что-то неприличное и уродливое. Странно…

Одну из танцовщиц на фреске Геро нашла похожей на Таис. Действительно, одинаковые серые глаза, черные волосы, украшенные цветком лотоса, нежный профиль у живой и нарисованной делали их похожими, как двух сестер. Правда, одна из «сестер» жила много столетий назад, а другая приехала из очень далеких мест Откуда же это мистическое сходство? Странно…

Одна картина охоты особенно очаровала Таис. На ней был изображен юный фараон в ладье: он ловил птиц, беспорядочно разлетавшихся в разные стороны. Казалось, можно было услышать их крики и хлопанье крыльев. Кошка тоже участвовала в охоте: лапами и пастью она схватила сразу трех птиц: а в синей воде, в густых зарослях лотосов, плавали серебристые рыбы.

Уже скоро вернется к Таис ее любимый охотник, ее прекрасный фараон — бог Гор, сын Амона-Ра. И она, подобно маленькой богине с картины, будет сопровождать его на охоте и так же держать за ногу. Фараон Александр… Разве не о нем древние строки:

О, бог, древний, великий мощью, ты творишь жизнь, Как великолепны твои замыслы, о, владыка вечности…

Не раз они гуляли с Геро у пирамид — первого из семи чудес света — карабкались по обветренным, потерявшим свою полированную обшивку, камням. Сколько веков до и сколько после них будут возвышаться над гладью беспокойных песков, над вечностью, над человеческими страстями эти гигантские кристаллы, свидетельства величия человеческого гения. Сохранились многие надписи зодчих, создавших эту вечность в камне: «То, что мне было суждено сотворить, было велико, — переводил им сопровождающий, — я был в поиске для потомков, это было мастерством моего сердца. Меня будут хвалить за мое знание в грядущие годы те, которые будут следовать тому, что я совершил».

Коричнево-желто-голубой цвет окружающего мира Таис в мыслях сравнивала в бело-зелено-синим миром Эллады и размышляла, удастся ли Александру соединить собой, своей волей, эти два разных мира. Наверное, удастся, ведь если не ему, то никому… Таис вгляделась вдаль, в сторону желтых песков, переходящих на горизонте в вечно голубое, вечно безоблачное небо. (Ох уж это «вечно»! Никакое другое слово не приходило на ум так часто, когда Таис думала о Египте.) Пока что эта вечность не хотела кончаться. Когда же он вернется? Александра не было уже две декады, и Таис изо всех сил старалась не волноваться.

Служилый народ шушукался, что царь решил узнать, правдивы ли слухи о его рождении от змея, в облике которого сам Зевс-Амон явился Олимпиаде. Таис рассказал об этом Леонид. В Дельфах и в эпирском Додоне, где находился священный дуб Зевса, по шелесту которого делались предсказания, Александр получил весьма двусмысленный ответ на этот вопрос. Да и сейчас, в Мемфисе, перед коронацией, подвергаясь в течение недели мистериям посвящения, он узнал от жрецов Амона-Ра нечто, что требовало дополнительного подтверждения.

Таис насторожилась, услышав об обряде посвящения. Она вспомнила свое посвящение — первую ступень, которую она прошла в храме Исиды в Афинах несколько лет назад.

«Только сильные и добрые находят бессмертие», — сказала ей тогда Исида, сидевшая под покрывалом с книгой в руке. Неделя поста, молчания и священных омовений привела к просветлению мысли и обострению всех ощущений. Пришло чувство, что покровы, скрывающие тайны жизни, вот-вот приоткроются, исчезнут, и прояснится смысл всего сущего.

«Не бойся жить среди зла, но стремись превратить его в добро».

«Для рожденного неизбежна смерть, но для умершего неизбежно рождение, поэтому не печалься о неизбежном».

«Истину дать нельзя, ее надо найти внутри себя».

«Окончательная истина останется нераскрытой, и постигнуть ее можно лишь по ту сторону смерти».

«Душа — дочь небес, но может погибнуть, если потеряет воспоминание о своем рождении, надо иметь желание подняться».

Все эти мысли и многие другие, теперь забытые, тогда показались Таис простыми и ясными. Она пребывала в каком-то особом состоянии, когда казалось, что озарение наступит вот-вот. Она уже видела распускающуюся розу, цветок Исиды, и ее саму, с папирусом-книгой ее жизни, где записано ее прошлое и будущее, слышала голос богини: придет время, и я приду к тебе с этой книгой.

…Придет время… Оно пришло, и гораздо раньше, чем хотелось. Какой короткой оказалась их земная жизнь…

Какие испытания пришлось пройти Александру, в какие тайны мира был он посвящен, что узнал он о себе, о вечности? Испытал ли он озарение, которое не удалось испытать ей, но свет и тепло которого она почувствовала где-то рядом? Наверняка… Царь ничего не рассказывал, это ведь страшная тайна — тайное здание, дающее власть и силу над непосвященным миром. Но Таис навсегда запомнила момент, когда 20 телохранителей вынесли его к народу. Жрецы с торжественными лицами на золотых подушках несли царские знаки: скипетр с головой овна, меч, лук, булаву, бедую тиару. По лицу царя Таис поняла, что его вечная жажда проникнуть в тайны вещей была в тот момент утолена. Казалось, его глаза увидели жизнь миров, и их свет излучал божественный разум. Даже сейчас, когда Таис вспоминала этот момент, на ее глазах, как и тогда, выступили слезы восторга.

Наконец!!! Наконец он вернулся из своего паломничества!

От Птолемея Таис узнала все, что можно было узнать, ибо Александр не позвал ее сразу, а ждать она просто не могла.

Бог подтвердил, что Александр — его сын!!! Жрецы сразу приветствовали Александра: «о пайдиос» — сын бога, Зевса, это слышали все. Потом свита осталась во дворе, а Александр один прошел в святая святых; всем было видно движение барки с символом бога, которую держали жрецы на плечах, но вопросов слышно не было. По качанию барки толковались ответы божества. После Александр рассказал им кое-что, например: бог подтвердил, что все убийцы Филиппа уничтожены, и отец отомщен сполна. Это успокоило его. Причем, когда он сказал: «убийцы моего отца», жрецы приказали ему не кощунствовать, ибо его отец — бог, и подтверждением тому будет грандиозный успех его деяний. «Ты до сих пор был непобедим и останешься непобедимым всегда».

Это известие произвело большое впечатление на армию. Александр повторил поход своих предков Геракла и Персея, признан Зевсовым сыном, и ему обещано исполнение всех желаний. С таким царем теперь нечего бояться. Ни Дария с его несметной армией, ни кого-то другого, кто осмелится встать на его пути, — Зевс хранит Александра и его народ!

То, что Александр наделен богами больше, чем рядовой смертный, чувствовалось уже всегда. Еще учитель Александра Аристотель указывал ему на его огромные возможности, внушая, что человек, выдающийся добродетелью и политической мощью, прилагающий свою власть на благо людей, подобен богу среди людей. Македонцы гордились, что именно им достался такой необыкновенный царь. Нет ничего удивительного в том, считали они, что Зевс снизошел до Олимпиады. Он делал это не раз с разными смертными женщинами, а Олимпиада была красивой женщиной, нисколько не хуже, чем Семела — мать Диониса, Алкмена — мать Геракла, или Леда, родившая Зевсу Полидевка и Елену. Может, это была шутка, но в каждой шутке есть доля правды. И именно на эту долю рассчитывал Александр.

Александр не пришел к Таис и не позвал ее к себе ни в день своего возвращения, ни на следующий. Таис не знала, что ей думать: беспокойство и сомнения мучили ее. Царя не было дома, и Таис поспешила к Гефестиону. Тот поговорил с ней приветливо, но уклончиво, и ей показалось, что он скрывает что-то. На ее прямой вопрос, что с Александром, где он, Гефестион неопределенно ответил, что царь хотел побыть один.

— Но как же можно оставить человека одного, если он дошел до того, что ему хочется быть в одиночестве?!

Если мужчине надо обдумать что-то очень важное, он делает это без свидетелей, ни с кем не советуясь и не делясь. (В отличие от женщины, которой надо посвятить в свои проблемы если не весь свет, то по крайней мере лучших подружек.) Так считал и Гефестион, но он уважил женскую логику Таис и ее беспокойство.

— Он ускакал в пустыню через южные ворота.

…Издали увидела Таис скучающего коня Александра, потом его самого, лежащего на песке. Он был настолько углублен в себя, что даже не сразу услышал ее приближение. Когда он обернулся, и Таис увидела его отрешенное лицо, она испугалась — мрачная дума покрывала его потухшие глаза.

— Александр, — Таис бросилась к нему. — Что случилось, любимый?

— Ничего, я просто пытаюсь пережить этот день, — бесцветным голосом произнес он.

— А что сегодня за день такой?

— День усталости, бессилия, бывают иногда такие дни, когда… я… как будто должен умереть, чтобы потом возродиться…

— Это так, будто уходишь на дно, все глубже, чтоб потом оттолкнуться от него ногами и всплыть на поверхность?

Александр слабо улыбнулся, в его глазах мелькнула первая искорка жизни.

— Твои волосы сливаются с песком, — невпопад заметила Таис.

— А твои глаза сливаются с небом, — он остановил на ней свой взгляд, — уходишь на дно… как люди умеют описывать свои странные состояния. Я должен умереть совсем, все должно выйти из меня, все силы. Как кувшин из-под прокисшего молока надо вымыть перед тем, как туда вольют свежее, так и я должен опустошиться и очиститься. Но жизнь непременно появится непонятно откуда. Надо только иметь терпение…

— Имей терпение! В каждый момент может все измениться. Иногда даже не надо ждать следующего дня, — зашептала Таис.

— В моей жизни все решено. А как бы я хотел быть творцом себя и единовластным хозяином своей жизни. Я не хочу никаких вмешательств извне.

— Это так и есть, поверь мне. Узнав тебя, я поняла, что тебе ничего не упало в руки с неба. Все, чего ты достиг, ты достиг своим трудом, потом и кровью. И то, какой ты есть — плод твоего труда. У тебя есть великие цели, мечты, и ты претворяешь их упрямо и мужественно, как никто другой. Никто — ни боги, ни судьба — ничего не дарят тебе незаслуженно. Так я думаю, — Таис разгорячилась и не замечала, что говорит совсем не по теме. — Все эти разговоры, что ты — любимец богов и баловень судьбы — простое желание завистников приуменьшить твои заслуги.

— Ты не признаешь власти судьбы? А как же:

Музам послушный. К звездным вздымался я высям, Многих наук причастен Но ужасней судьбы я сил не знаю.

Это Еврипид, человек умный, и у меня нет оснований ему не верить.

— Каждый живет свою жизнь. Ты — не Еврипид, ты — Александр. А если бы был Еврипидом, то неизвестно, как бы сложилась его жизнь. У Еврипида были основания так говорить. Но у тебя другая жизнь, и ею можно гордиться. — Мысль про Еврипида показалась ей убедительной.

Таис не понимала, что происходит с Александром, их нескладный разговор отражал это, но интуитивно она стремилась успокоить его любой ценой и продолжила уверенным тоном:

— Теперь, мой дорогой, у тебя просто упадок сил, плохое настроение. Но это все пройдет, все всегда проходит. И грустные мысли — тоже. Это нормальное явление — человек не может быть все время на подъеме. На коне… Я вообще не представляю, как ты выдерживаешь эту бешеную гонку. Ты живешь как на вулкане — каждый день, как последний! Конечно, ты устал… Да и пустыня располагает к раздумьям.

Она говорила эти прописные истины бодрым тоном, а в ее мозгу застряла пугающая, брошенная вскользь фраза: «В моей жизни все решено», — и она лихорадочно соображала, что за ней кроется.

— Ты пришла? — задал Александр странный вопрос.

— Да, я нашла тебя в пустыне и найду тебя под землей, только чтобы ты не подумал, что ты — одинок.

Он отвел глаза, и Таис поняла, что попала в точку.

— Я не одинок, если я с собой.

— Но человеку нужен человек! И мужчине нужна женщина. Ты нужен мне, а я — тебе.

— Но как ты мне поможешь?

— Не знаю… Как могу… Тем, что буду рядом. Ты можешь со мной говорить обо всем, и я постараюсь тебя понять, пожалеть, успокоить. Песню спеть… Ты же мне всегда протягиваешь руку… Плохой денек пройдет…

Александр улыбнулся. Он улыбнулся, Афина-дева, он улыбнулся…

— Мне понравилось твое предложение про песню, — сказал он почти обычным голосом. — Музыка, пение — это оружие Аполлона и Диониса, очень действенное, и ты пленила меня им когда-то…

Таис легла на песок рядом с ним, устремив взгляд в небо, и запела о бурном море, утлой лодчонке, силе духа, надежде, которые в конце концов спасают мужественных моряков. Потом песенку о пастухе, с сожалением глядящем вслед прошедшей мимо девушке. Потом о весне и пчелках, летающих от цветка к цветку, и радости людей, предвкушающих удовольствие от будущего меда. Пела без остановки, переходя от веселой песни к меланхоличной, от непритязательной к глубокомысленной. Пела, как плела венок из разных — простых полевых и благородных садовых — цветов.

— Помнишь, когда после Трои Менелай и Елена возвращались на родину и попали в Египет, египетская царица-волшебница Полидамна дала им лекарство, позволяющее забыть все пережитое?

— Да, — поняла его Таис, сложила три пальца в щепотку, как будто она держала там воображаемое лекарство, и «положила» его себе в рот.

Александр рассмеялся, взял ее руку и тоже «съел» волшебное зелье, приносящее забвение.

— Мы забудем сегодняшний день?

— Мы забудем… — ответила Таис.

Назад они возвращались на закате, кода пустыня окрасилась в розовый цвет, а воздух озарился ярко-голубым сиянием. Они держались за руки и распевали песни уже вдвоем. Мир снова был прекрасным и добрым. Все стало на свои места. «В моей жизни все решено» отступило, перестало так пугать и частично потеряло свое роковое содержание. Все еще будет, и будет хорошо.

Таис забыла.

…Александр рассматривал лицо спящего Гефестиона и думал о том, как несправедливо устроена жизнь. В третий раз ему повторили одно и то же предсказание. Поначалу он даже немного гордился, что его жизнь повторяет историю его любимого героя и образца для подражания Ахилла. Но чем взрослее и умнее становился он, чем интересней и наполненней, свободней становилась его жизнь, тем меньше нравилась ему перспектива покинуть ее рано.

Надо ли искушать судьбу или лучше жить, не ведая ни о будущем своем, ни о собственном конце? Он не собирался к Амону, но какая-то сила заставила его предпринять это третье испытание судьбы. Дело сделано. Лучше сожалеть о сделанном, чем о том, на что не хватило решимости. А у него на все найдется решимость, и он ни о чем не будет сожалеть.

Итак, в его жизни все решено. Что теперь? Смириться? Ни-ког-да! Он даже рассмеялся, рискуя разбудить Гефестиона. «Кто это шутит со мной? Если судьба, то знай, — мы еще поборемся, я заставлю тебя любить меня сильно и беречь долго. Я ведь сознательно выбрал жизнь героя, зная, что они не живут долго, зная, что счастье героя не в мирной жизни. Славу зарабатываешь вечным преодолением, испытаниями и тяжкими страданиями». Эти мысли воодушевили его; и он решил, что хватит с него раздумий по этому поводу. Много чести. Размышлять хорошо, когда делать нечего, а ему есть что делать в этой жизни. Права детка-умница, это пустыня настраивает на созерцание да размышления. Не его это дело. Он человек смелого действия и быстрых решений, а пустые раздумья только уводят его с его кругов. «Для потерь и поисков себя у меня нет времени», — мрачно пошутил он, закрыв тему, и присмотрелся к Гефестиону. (Сердце сразу забилось по-другому.)

За время скитаний по пескам его волосы отросли, с длинным чубом Гефестион напоминал себя-подростка времен ученичества у Аристотеля в Миезе; начало их дружбы, сначала детской, потом принявшей романтический оттенок, затем переросшей во что-то более чем серьезное, жизненно важное. Поэты называют это любовью. Александр называл это судьбой — они срослись вместе, как дети-уроды, имеющие две головы и одно тело. Александр знал, что в этом есть что-то ненормальное, нездоровое. Но это было так, и точка. Он понимал, что если у него отнимут Гефестиона, у него отнимут жизнь. Это было уже что-то другое, чем любовь. Это была какая-то обреченность.

Александр припомнил тот бурный вечер, когда, после признания Таис в любви, он пришел к Гефестиону, стал на колени и умолял его, чтобы тот освободил его от клятвы. Сколько эмоций было выплеснуто, сколько слез пролито с обеих сторон! Такое второй раз не пережить. Как пришлось Александру превзойти себя в искусстве уговоров и обольщения, чтобы Гефестион не думал, будто их отношения исчерпали себя, и он ищет себе новую любовь взамен старой. «Она — радость для меня, а ты — моя жизнь!» Не обошлось и без воззваний к жалости: «Почему я не могу сделать счастливыми тех, кого я люблю? Или это мой рок — причинять боль моим любимым?» И уж совсем наглостью со стороны Александра было желание, чтобы Гефестион не просто терпел Таис, в душе ее тихо ненавидя, но полюбил, потому что она «такая хорошая».

— Я все понял, хорошо, все будет по-твоему, она действительно замечательная. Я был не прав, я понял, — сдался наконец измученный Гефестион.

Но Александр не верил ему, успокоение не приходило. Он напряженно всматривался в лицо друга:

— Я не верю. Не уходит тяжесть с души!.. — воскликнул царь в отчаянии.

— Ты не веришь мне?

— А ты себе веришь?

Теперь Гефестиону надо было оправдываться и защищаться.

— Хорошо. Дай мне еще время. Я смирюсь, я буду стараться, имей терпение. Все быстро произошло… Все перемелется, все будет хорошо, — бормотал Гефестион, убеждая и себя самого, а потом вскинул голову и с чувством признался: — Я много думал и знаю, что я не вправе требовать от тебя отказа от любви… Любовь дается богами, а противиться их воле — большой грех. И потом, любовь — это такой подарок… Я все понимаю головой, я смирюсь… Я знаю, что она замечательная, я же не слепой. Меня и так совесть замучила, последним негодяем себя чувствую…

— Вот теперь я тебе верю. Но только не вздумай считать себя виноватым. Ты ни в чем не виноват, никто ни в чем не виноват. Так распорядилась судьба. Я благодарю тебя, любимый, спасибо за любовь.

Гефестион сдержал свое обещание. Да, ему понадобилось много времени. И лишь на Ниле он окончательно сбросил тяжесть с души и совести и… расцвел. Во время Дионисий, когда он целовал Таис на глазах у изумленной толпы, сердце Александра возликовало от радости, ибо он достиг очень важной победы: там, где по всем законам жизни должны были царить соперничество и ненависть, он добился мира и дружбы.

Александр улыбнулся. Он в Египте, о котором мечтал с детства, с ним его любимые, друзья. Ему все удастся, он хозяин жизни. Впереди масса неизвестного, манящего и интересного. Скорей бы завтра, так много надо успеть, так хочется жить, рисковать, придумывать, играть. И он — самый счастливый человек, ибо имеет то, о чем другие и мечтать не смеют. Он улыбнулся, казалось, всем телом от избытка радости жизни, обнял Гефестиона и уснул быстро и сладко.

Как сбитый колесницей пес, отлежавшись в канаве, приходит в себя, отряхивается и бежит дальше, так и Александр быстренько управился со своим кризисом, чтобы заняться чем-то поинтереснее. Сейчас ему было интересно играть в фараона. Он подчинил игре на какое-то время свою непоседливость и принял участие в ритуале «утреннего туалета фараона». Знатнейшие люди страны, жрецы, сановники и военачальники считали за честь присутствовать при этом обряде: пока рабы обслуживали царя, чиновники отчитывались о проделанной работе, и писцы записывали приказы фараона.

Сначала слуги умастили тело Александра благовонными маслами и разрисовывали глаза краской из малахитового и галенитового порошка. Потом его одевали: поверх короткой набедренной повязки с передником, расшитым драгоценными камнями, надели гофрированную длинную юбку. На голову повязали царский платок «немес» с золотыми и синими полосами, закрепили его золотой лентой с уреями (змеи), а поверх надели «атеф» — сложное сооружение-корону Верхнего Египта с двумя высокими перьями, помещенными на рога барана. Между ними сверкал золотой диск, символизирующий Амона, сыном которого был фараон Александр. Золотые сандалии почему-то не принято было надевать, их держал в руках специальный человек. Много позже Александр шутил, если не сразу находил свою обувь, закинутую в спешке в комнате Таис: «Хожу тут босой, как фараон».

Пока же фараон, великолепный двадцатичетырехлетний бог, приносил жертвы богам Египта — воду, вино, молоко, статуэтки богини истины Маат и возносил им свою молитву: «Слава вам, боги и богини, владыки неба, земли и вод. Широки ваши шаги на ладье миллионов лет рядом с вашим отцом Ра, чье сердце ликует, когда он видит ваше совершенство, ниспосылающее счастье стране Та-Мери. Я ваш сын, сотворенный вашими руками. Вы меня сделали властелином, да будет он жив, невредим и здоров, всей земли. Вы сотворили для меня совершенство на земле. Я исполню свой долг с миром. Сердце мое без устали ищет, что сделать нужного и полезного для вас».

Ритуалы, молитвы, прием послов плавно перешли в пир до ночи. В зале с колоннами в виде цветов лотоса расставили маленькие столики и заполнили их всевозможной едой: мясом, дичью пустыни, диковинной птицей. Многообразная свежая, соленая и вяленая рыба отвечала всем вкусам. Из овощей особенной любовью македонцев пользовался салат-латук — растение бога Мина. Ему приписывалось феноменальное влияние на половую силу мужчин, поэтому неудивительно, что на него в основном и налегали, да так, что повсюду только и слышался дружный хруст.

Таис старалась не переедать, что было непросто при таком изобилии. Ей это удавалось с помощью уловки — она надела обтягивающее египетское платье, оставляющее открытой грудь, плечи и ноги, и это дисциплинировало ее. Она знала, что выглядит потрясающе — красноречивые взгляды мужчин кричали об этом. Ей нравилось быть лучше всех, и она была лучше всех, хотя надо отдать должное египтянкам, — они отличались хорошим ростом, стройностью, прекрасной осанкой. Она вырабатывалась привычкой во время пиров и церемоний носить на голове плохо закрепленную шапочку с масляными благовониями. Но куда им было до афинянки; все у них казалось каким-то смазанным, вытянутым по сравнению с упругими, крутыми формами Таис. Вон как косится на нее своим накрашенным глазом Александр.

Под конец пира, когда публика достаточно напилась вина, пива и ликера, столь любимого египтянами и столь непривычного для македонцев и греков, царь дал знак Таис, чтобы она шла спать, то есть ждать его. И она ждала его в роскошной кровати за газовыми, расшитыми золотой нитью и драгоценными камешками, драпировками…

— Что это ты меня дразнишь? — начал он издалека, снимая многочисленные украшения и раздеваясь.

Таис невинно похлопала ресницами, о чем, мол, речь?

— Хочешь всем показать, что ты красивее всех? Я это и так знаю. А, неджем (сладкая)?

Таис не отзывалась, молча улыбаясь со своего великолепного ложа.

— Я и злополучного салата не ел, а тяжело мне было. Спасибо, передник меня спасал, тяжелый, из чистого золота. Колокольного звона не слышала? — рассмеялся Александр.

— Ты меня упрекаешь?

— Нет, что ты, как можно… Ну, наконец!.. — Он лег на нее, вздрогнул и застонал от оглушившей, раздавившей его страсти и продолжил свою мысль только после того, как утолил нетерпеливую жажду близости и снова обрел способность соображать и внятно разговаривать.

— Как можно тебя упрекать в том, что ты прекрасна, что сводишь меня с ума, что я не могу оторвать от тебя ни глаз, ни рук. Я же так счастлив с тобой! — и без всякого перехода: — Но еще раз я не дам себя втянуть в эти церемонии; отдал дань традиции и ладно. Если меня каждый день часами брить будут, что я вообще успею в жизни? Навесили на меня золота полталанта, тяжелей, чем доспехи. Разули, накрасили, как женщину. — Он рассмеялся своим низким, волнующим смехом. — Завтра — на охоту в пустыню, на антилоп, с колесницей. Разомну кости.

— Опять в пустыню, — жалобно пролепетала Таис. — Ты месяц провел в пустыне!

— Но я же не охотился, — резонно возразил Александр.

— Возьмешь меня?

— Возьму, моя кошечка. Как же кошка по-египетски?

— Тамит.

— Я не ошибусь, если скажу, что эта богиня с кошачей головой наверняка здешняя богиня любви?

— Да, Баст, Бастет. Сначала она почиталась богиней лекарственных мазей, потом — любви и женской ласки.

— Интересная связь, точно подмечено… Это ты потому в лекарствах разбираешься. Как много я узнаю о египетской религии… в постели с тобой. — Александр улыбнулся.

— Есть у них еще одна богиня любви — Хатхор, это та, что с коровьими рогами. Она одновременно еще и богиня веселья, музыки, танцев, вообще, всех наслаждений. — Таис и сама рассмеялась таким совпадениям.

— Меня уже ничего не удивляет, мое наслаждение.

— Хатхор еще называют «владычицей опьянения», а пить я совсем не умею. Тут пили мы без тебя это сладенькое — шедех. Я и не заметила, как опьянела этим медком. Голова вроде ясная, а встала, не могла на ногах удержаться. Леонид меня спать понес — идти не могла! Ты можешь себе вообразить?!

— Могу вообразить, как Леонид рад был! — засмеялся Александр. Он был в лучшем расположении духа.

— Просто позорище, — продолжала о своем Таис, — пила, остановиться не могла, такое невинное, сладенькое…

— Мне это хорошо знакомо, моя сладкая неджем. Я тоже остановиться не могу. — Он снова заключил ее в объятия.

— …так что пить я не могу и не люблю, — закончила все же Таис через время свою мысль. — И никакая я не «владычица опьянения».

— Детка, ты и не должна уметь пить сама, ты — опьяняешь! — пояснил ей с улыбкой Александр. — А что ты еще делала без меня?

— Я скучала без тебя, с ума сходила, без тебя ведь нет ничего… Извини, что я это сказала, — спохватилась она.

— Плохо тебе без меня, да? А со мной — хорошо. Значит, сделаем тебе хорошо.

На следующее утро по дороге на охоту по Александру нисколько не было видно, что он полночи не спал, «делая Таис хорошо», чего нельзя было сказать о Таис — она чуть не засыпала в седле.

— Леонид, поезжай рядом с Таис, она вчера, видимо, перепила, не дай ей упасть с коня. Подхвати, я слыхал, у тебя имеется опыт по этой части, — пошутил Александр.

Птолемей при этом удивленно перевел глаза с Александра на Таис и Леонида. Что там еще, чего он не знает? Таис же показала Александру кулак и притворно нахмурилась.

Жизнь, замиравшая обычно, когда Александр отлучался, приходила в движение, стоило ему вернуться. Так и Мемфис-Меннефер с появлением Александра проснулся и на глазах превратился из древнего старца в добра молодца. В который раз Таис удивилась феномену времени и феномену Александра и их своеобразным взаимоотношениям. Как медленно тянулось время без него, и как быстро пронеслись последние декады в Египте с ним. А царь и за развлечениями не забывал дел, которые не прекращались, и везде он успевал, все горело в его руках. Таис поражалась его расторопности, а Александр со смехом рассказал: «Отец, если просил меня помочь, говорил: „Ну-ка, сына, мотнись!“ Мотнись, так он это называл».

Многочисленные посольства из Эллады и присланные Антипатром подкрепления отдавали дань удивления Египту, тогда как старые контингенты за три зимних месяца уже давно обжились, привыкли и чувствовали себя здесь как дома. В преддверии скорого прощания с Египтом, Александр принес жертвы Зевсу-Амону, устроил в его честь торжественное шествие и военный парад, гимнастические и мусические состязания, посмотреть на которые съехались любопытные со всего Египта.

Как ни хотелось царю поплыть к древней столице Фивам, времени не было, ведь надо было еще организовать управление новыми землями. Александр решил оставить контроль над номами тем номархам, которые убедили его в своей относительной честности, деловитости и лояльности. Таким образом, он выразил доверие египтянам и не оскорбил их национальных чувств (оскорбить которые — проще простого, даже если ты совершенно не намереваешься этого делать). Сбор податей был поручен греку Клеомену, он же правил Аравией. То, что Клеомен происходил из Навкратиса, греческого города на побережье Египта, было чрезвычайно на руку Александру. В ключевых пунктах страны Александр оставил гарнизоны под общим командованием Певкеста. С началом весны царь повел отдохнувшую и готовую к новым победам армию из Мемфиса обратно в Финикию.

Закончилась жизнь в роскоши, обилие досуга и развлечений: верховые прогулки по рассветным пескам, плавание на барках среди лотосовых «полей забвения», охоты на бесчисленных зимующих птиц… Прощай, прощай, Та-Мери, что означает «страна людей в льняных одеждах». Как счастливы мы были здесь, как жалко расставаться. Когда исчезли очертания последних египетских построек и впереди лежала только каменистая палестинская пустыня, Таис заплакала. Так плачут дети после прекрасного лета, проведенного с новыми друзьями в деревне, не зная, состоится их встреча следующим летом или не состоится никогда.

* * *

Александр пришел к Таис с пакетом в руках.

— Я принес тебе подарок. Наконец я могу что-то тебе подарить. Обычно другие оказываются быстрее. К сожалению, не я сделал это своими руками. Я хотел потом подарить, но глядя на тебя… такую печальную… — его речь выдавала некоторое смущение — чувство, весьма редкое для него.

Он сел напротив нее, поставил пакет на стол.

— Как здоровье, самая прекрасная?

Это его обращение к ней закрепилось еще со времен Эфеса, но обычно Александр говорил так в присутствии других людей: «Самая прекрасная женщина всех времен и преданий», — так звучало оно полностью.

— Хорошо, славнейший из царей, — ответила ему в тон Таис.

— Как настроение?

— Вполне… А что так издалека, как в той шутке, что Леонид рассказал вчера.

— Какой, я не знаю.

— Приходит один фалангист к другому: «Как здоровье, Главк?» — «Хорошо». — «Как здоровье отца?» — «Хорошо». — «Не болеет ли мать?» — «Нет». — «Займи триста драхм». А Главк отвечает: «Сначала поцелуй меня в шею». — «А почему в шею?» — «Ты же тоже издалека начал!»

Александр рассмеялся:

— Нет, не знал, случайное совпадение. Слушай, откуда Леонид их берет? Значит, не мне одному заметна твоя грусть.

— Вспоминаю Египет, страну Та-Мери, тебя в двойной короне, с ожерельем из бирюзы…

— А когда ты меня в двойной короне видела? — удивился Александр.

— На коронации, — в свою очередь удивилась Таис.

— Ты была на коронации?

— Рядом стояла.

— Так это была действительно ты?! — Александр открыл рот. — Невероятные вещи. Я, зная, что тебя там быть не может, решил, что ты мне чудишься. Решил, что жрецы мне так задурили голову, опоили, окурили во время посвящения, что ты мне привиделась. Откуда ты там взялась?

— Я — жрица Исиды, еще в Афинах прошла посвящение. Мне, как гетере, дальше первой ступени нельзя, да я и не стремилась. Я сама не поняла, почему жрецы пригласили меня на такое важное действо при моем низком ранге.

— Ну, это-то как раз понятно. Они решили, что ты Исида и есть, — сказал Александр абсолютно серьезно.

— Ах, глупости…

— Таис, ты недооцениваешь одной важной вещи. Ты не понимаешь силы своей красоты.

— Ах, глупости. На свете так много красивых женщин, куда красивее меня!

— Никакие не глупости, — возразил Александр. — Да, есть разные красивые женщины. Но в тебе есть нечто, что выделяет тебя из толпы даже самых красивых женщин.

— И что это?

— Трудно сказать. Вот я все думаю и думаю… — он усмехнулся. — Но что-то такое чувствуется, — он даже потер пальцами, как бы ощупывая невидимую материю. — Ты обратила внимание, что люди в твоем присутствии стараются быть умнее и выше, проявляют себя с лучший стороны?

— Да-а-а? — протянула Таис свое афинское.

— Да, детка, да, — усмехнулся Александр.

Таис поняла, что Александр не скажет ей всей правды, и не стала его пытать. Несмотря на то что он был человеком общительным, любил поговорить, а иной раз и заговорить до смерти, из него нельзя было вытянуть то, что он хотел оставить для себя.

— Ну, ладно, что ты мне принес? — напомнила Таис с улыбкой.

Александр снова смутился. Таис заметила это по едва заметному движению век. Он развернул пакет и поставил перед ней египетский ларец с изумительным рельефом на крышке. Они сели рядом, и, почти касаясь лицами, рассматривали резьбу по дереву: сад, беседка из винограда, в ней молодой фараон и его прелестная жена, она протягивает ему букет лотосов. Они полными любви глазами смотрят друг на друга. Таис задохнулась от восхищения. Запечатленная в дереве любовь двух людей, живших много лет назад, а как это современно, вечно.

— Смотри, она похожа на тебя. Такие же руки, грация, глаза такие нежные. И платье такое у тебя есть. — Они поулыбались друг другу какое-то время молча. — А это, видимо, я. Внешнего сходства гораздо меньше, но зато чувство передано правильно. Видишь, как он на нее смотрит… И уреус у меня такой есть, — быстро перевел Александр разговор на второстепенное.

— Спасибо, твой подарок изумителен. Я буду любить эту шкатулку и положу туда мои египетские вещи, которые мне так дороги. Правда, нам там было хорошо, да?

— Да, нам хорошо вдвоем, — Александр ответил не совсем на ее вопрос, но сказал то, что чувствовал сейчас. — Но это еще не все. Открой.

Таким смущенным Таис его еще не видела. Она открыла крышку и нашла внутри папирус, исписанный его рукой.

— Это не я сочинил, я не могу, как ты… Но если бы я мог, то написал бы именно так.

Таис начала читать вслух:

Я люблю сладкое дыхание твоего рта, Я каждый день восторгаюсь твоей красотой. Мое желание — слышать твой прекрасный голос, Звучащий, словно шелест северного ветра. Жизнь возвращается ко мне от любви к тебе, Дай мне твои руки, что держат твой дух, Чтобы я мог принять его и жить им. Называй меня моим именем вечно, а мне Без тебя всегда будет чего-то не хватать.

Таис, растроганная и испуганная, читала все медленнее и тише, пока не перешла на шепот. Она как бы оказалась в самом сокровенном уголке чужой души и чувствовала себя переступившей запретную грань. Нет, это не так, он позволил ей зайти в святая святых. Ведь она не посторонняя, все это касается ее, обращено к ней. Слов у нее не было, а чувства были, больше, чем она могла удержать… Она обвила его шею руками, прижалась к теплой щеке, уткнулась носом в его волосы и изо всех сил сдерживала рыдания. От волнения и смятения сердце ее колотилось, и она почувствовала, что сердце Александра бьется так же быстро и громко, как и ее. Но самое удивительное, их сердца бились в такт, как одно. «Александр…»

Глава 7

Снова Тир.

331 г. до н. э.

И вот они снова, как год назад, в Финикии, в Тире, снова поют сладкогласые соловьи, снова миром правит красавица-весна — их вторая. Как странно и дико, что Таис хотела умереть от безответной, ненужной ему любви. А если бы действительно умерла, и жизнь бы кончилась, еще не начавшись по-настоящему? И она никогда не узнала б его любви, не прожила этого удивительного года, невероятного по счастью и близости двух сердец?! Год промелькнул, как один день, один счастливый вздох. Таис с уважением и удивлением своей выдержке вспоминала, что ей приходилось проживать месяцы без него, вдали от него. Как она смогла? Сейчас же она с трудом выдерживала несколько дней.

Настоящая жизнь бывала только с ним. Таис и жизнь свою запомнила так странно — урывками: когда Александр рядом — остается яркое воспоминание, когда его нет — ничего не остается в памяти, одна пустота, как в мозаичной картине, от которой отвалились куски рисунка. Если Геро напоминала ей, что пару декад назад они встречались со старой знакомой из Афин, Таис этого совершенно не помнила, зато помнила все, касающееся Александра. Она мысленно общалась с ним всегда.

Александр принес жертвы Малькарту-Гераклу, чувствуя, что ему и его армии предстоят дела потруднее, чем те, которыми прославился его легендарный предок. Будучи большим поклонником театра, Александр устроил театральные состязания. В роли хорегов выступали критские цари, стремившиеся перещеголять друг друга в размахе и роскоши своих постановок со всеми театральными фокусами и эффектами: движущимися кораблями, прыгающими дельфинами, шумом бури, появлением богов среди громов и молний. Судьи присудили венок знаменитому афинскому актеру Афинодору, а не Фессалу, за которого тайно болел царь. Александр признался, что отдал бы полцарства за победу Фессала. Но и к победителю Афинодору он отнесся щедро — заплатил за него штраф, наложенный афинянами за его неявку на Дионисии.

Перед дальнейшим походом в глубь материка Александр хотел устроить все дела на побережье. Его волновала нестабильность в Греции, где Афины продолжали оставаться скрытым, а Спарта — открытым врагом. На Крите и в Пелопоннесе спартанцы воевали с приверженцами Александра. Им на помощь Александр отправил флот, поручив ему также очистить море от пиратов, этого вечного бича морской торговли.

На севере Заиорданья на краю пустыни Александр приказал Пердикке основать ряд городов и населить их колонистами из Македонии и Греции и ветеранами, не способными по состоянию здоровья участвовать в походе. Один из этих городов в честь македонской столицы назвали Пеллой. Как и в случае с Александрией на Ниле, царь хотел заселить необжитые территории, не вступая в конфликт с местным населением. Александр ожидал, что эти города станут не только богатеть от прибыльной торговли со страной пряностей Аравией и защищать Северную Палестину от кочевников, но также распространять эллинскую культуру и образ жизни в местах, где культура по сравнению с Элладой была менее развитой.

В Тир вернулся старый друг Александра Гарпал, который год назад растратил казенные деньги и из страха перед наказанием бежал в Грецию. Гарпал чистосердечно раскаялся и умолял Александра о прощении. Александр решил дать ему еще один шанс в жизни. Гарпал хромал от природы, и это отразилось на его характере. Он был образованным человеком, другом юности, одним из сосланных Филиппом, за якобы дурное влияние на Александра. (Был и такой эпизод в воспитательной деятельности Филиппа в кошмарное для любого родителя время переходного возраста, когда дети отбиваются от рук и восстают против родительского авторитета.) Из сосланных Филиппом друзей Александр не забыл никого: Птолемей был позже назначен телохранителем. Гарпал — казначеем, Эригий стал гиппархом (начальник конницы) союзников, брат его Лаомедонт, владевший двумя языками и персидским письмом, ведал пленными персами. Неарх одно время был сатрапом Лидии, но Александр любил иметь его при себе, так же как и Гефестиона, который выполнял всевозможные поручения то при штабе, то на флоте, то по дипломатической линии. Птолемей выбрал местом своего изгнания Афины, поэтому Таис и знала об этой истории. Надо сказать, что Птолемей тогда даже обрадовался своему наказанию, как будто предвидя, что эти два афинских месяца изгнания рядом с Таис окажутся самым счастливым временем его жизни.

Дружба сама по себе не была для Александра основанием для раздачи должностей. Способности, опыт, усердие играли для Александра главную роль. Именно поэтому его правой рукой и вторым человеком в армии по-прежнему оставался Парменион — старый генерал и соратник Филиппа. Нравилось это Александру или не очень, но пока что никто из молодых гетайров не тянул на его должность, с которой он, кстати сказать, отлично справлялся. Его три сына также занимали ключевые посты в армии. Филота возглавлял тяжелую конницу — гордость и главную ударную силу Александра. Никанор возглавлял гипаспистов — тяжелых пехотинцев, а Асандр — легкую кавалерию. Клан Пармениона был силен и опасен, поэтому Александр зорко следил, чтобы такое количество власти не ослабило их преданности.

Пока что Александр был уверен в них. Иногда Парменион по старой привычке, забывая, что Александр уже не мальчик, каким он его живо помнил, делал ему замечания и давал советы, неприятные для Александра. Но царь всегда так обыгрывал ситуацию, что сохранял и свое лицо, и не унижал своего первого генерала. Так было, когда Дарий полгода назад в своем втором письме к Александру предлагал выкуп за семью: мириад[20] серебра, дочь и полцарства в придачу (которые уже и так принадлежали Александру). Просто как в сказке! Парменион советовал принять предложение, прекратить войну и не подвергать себя дальнейшим испытаниям. Будь он на месте Александра, он поступил бы так. Тогда Александр ответил ему фразой, ставшей крылатой: «И я принял бы это предложение, будь я Парменионом. Но я — Александр и поступлю иначе». Содержание этой фразы было жестким и недвусмысленным, однако то, как Александр ее сказал, с какой обезоруживающей улыбкой, совершенно разрядило взрывоопасность ситуации. Александр, если надо, мог быть неотразим и умел расположить к себе любого человека.

Под страшным секретом Птолемей сообщил Таис, что наложница Филоты Антигона, с которой Таис зналась, доносит царю на Филоту. По ее словам, Филота считал себя и отца главными виновниками успехов и завоеваний, а Александра называл мальчишкой, который присваивает себе их славу и заслуги. Птолемей посоветовал Таис при Антигоне вести себя осторожно.

— Александр ко мне прекрасно относится, как и я к нему — всем это известно. Ты что же думаешь, я позволю себе какую-то критику в адрес Александра? За его спиной? С какой стати? — удивилась Таис.

— Конечно, нет. Но мало ли что может наплести глупая баба.

— Ты преувеличиваешь, мой дорогой, — усомнилась Таис.

— Ты приукрашиваешь людей! Ты знать не знаешь, какие плетутся интриги… что, пожалуй, и к лучшему. Если б все были такими, как ты… Или такими, за каких себя выдают.

Это убедило Таис. Ибо и она сама выдавала кое-что, чего не было, и скрывала то, что было.

Из всего клана Пармениона Александр больше всего любил младшего сына Гектора, и надо же было такому случиться, что именно он умер молодым и так нелепо — утонул в Ниле. Александр очень сожалел об этой потере и устроил ему пышные похороны.

Всю весну и начало лета Таис провела в Тире — ее цветущая, благоухающая, жужжащая пчелами вторая финикийская весна! Она жила не в лагере, а в городе, Александр — тоже. Таким образом, им было удобно встречаться, не привлекая внимания, ибо Александр по-прежнему настаивал на том, чтобы их отношения оставались тайной.

— Детка, что мы склонны скрывать? — спросил Александр в ответ на ее надутые губы.

— Стыдное, — с вызовом бросила Таис.

— А еще? — усмехнулся Александр.

— Важное, самое дорогое… — призналась она.

— И почему?

— Чтобы не отняли и не разрушили плохие люди. Их на свете больше?

— Даже если больше порядочных, часто случается так, что и они поступают недостойно. Даже жестоко и подло.

На всех официальных приемах царя сопровождала Барсина, Таис же по-прежнему появлялась с Птолемеем. Внешне все выглядело по-старому, хотя в корне изменилось по сути. Несмотря на то что Таис больше не хотела быть его возлюбленной, Птолемей пошел на все, чтобы не терять ее дружбы. Выяснение отношений год назад было страшно тягостным и неприятным и для Таис, и для Птолемея. Таис пришлось врать в ответ на бессмысленный вопрос «почему», Птолемею пришлось унижаться, задавая этот бессмысленный вопрос. Но нанести удар в сердце все же легче, чем вынести его. Как ни страдало мужское самолюбие Птолемея, но он ни за что не хотел терять ее совсем. Таис из жалости уступила. А Птолемей убедил себя, что не из жалости, а из сострадания.

Знаю, не дано полноте желаний Сбыться на земле, но и доля дружбы От былой любви — утоленье сердцу Лучше забвенья…

Вот и Птолемей утолял сердце долей дружбы по совету великой Сафо. Была еще одна довольно тщеславная причина: ему ни за что не хотелось превращаться из объекта зависти в объект жалости или злорадства. Она моя, она со мной, а вы облизывайтесь дальше! И продолжал тискать ее на людях и душить своими заботами, создав миф о ее житейской непрактичности. Таис не развенчивала его, понимая, насколько Птолемею важно думать именно так. У каждого своя легенда, своя спасительная ложь. Таис щадила людей, искала и находила в них хорошее. А если не находила, то не обличала, а просто отходила в сторону.

Иногда, сидя с Птолемеем и бросая укромные взгляды на Александра, разговаривая наяву с Птолемеем, а в мыслях с Александром, Таис по-хорошему завидовала Геро, которой не надо было скрывать свои отношения с Неархом. А отношения были прекрасные — ровные, добрые, без излишних страстей, но при этом достаточно нежные. Юмор Неарха и ирония Геро дополняли и подпитывали друг друга, да и внешне они были красивой парой и умели создавать вокруг себя атмосферу довольства и гармонии. Геро обронила как-то, что решила на все времена связать свою жизнь с Неархом.

— А он об этом знает? — поинтересовалась афинянка.

— Зачем? — удивилась Геро. — Если бы знал, бежал бы уже от меня куда подальше. Ты же знаешь, как они боятся «оков». Пусть лучше не догадывается, что я его уже оковала. Мужчины все равно что собаки: если хочешь привязать их к себе, нельзя держать их на привязи.

Таис была рада за подругу и рада ей, тому, что их дружба устояла перед разлуками и расстояниями, и судьба свела их снова, пусть бы навсегда. А Александр любил Геро уже только за то, что ее любила Таис. Мудрая Геро была единственной поверенной и помощницей в их любви, выручала их, брала на себя бытовую сторону их отношений. Александр селил подруг в самом глухом углу лагеря, насколько в этом муравейнике вообще можно было найти укромный угол. Ему нравились эти тайные игры, как и игры вообще. Видимо, он не наигрался в прятки в детстве, решила Таис про себя. Мужчины подчас те же мальчики, а Александр был типичным мальчиком. Однажды Таис в шутку стала рассказывать-фантазировать, каким Александр был ребенком: первый заводила, первый драчун, точил самые острые палочки, лазал на самые высокие деревья, был самым ловким игроком в мяч, самым метким стрелком, непослушным и своевольным, Гефестион кивал и посмеивался.

— Один раз отец меня даже выдрал, — признался Александр.

— Да, это когда тебе Кербер жизнь спас. Вот уж точно ужасное сочетание: отчаянный и бестолковый по малолетству, — покачал головой Гефестион.

И Александр рассказал малоизвестную историю, как лет в 12 решил пойти на волков с одной-единственной собакой Кербером и Гефестионом в придачу. Собака была одна, а волков много. Пес погиб, дети спаслись на дереве, просидев там всю ночь в окружении волков. Их нашли под утро, узнав от друзей об этом испытании мужества, столь типичном для Александра.

— Отец меня то бил, то плакал от радости, что я жив. Я же уперся, не ел три дня в знак протеста, даже решил уйти из дома. Родители жутко ругались: «Вот, твой сынок!» — «Вот, твое воспитание!» — «Не ребенок, а наказание…»

вернуться

20

10 тысяч талантов.

— Чем же кончилось? — спросила Таис.

— У родителей? Бурная ругань в то время кончалась у них не менее бурной любовью…

— А с тобой как кончилось?

— Переупрямил всех. Отец извинился.

— А если бы не извинился?

— Я бы умер голодной смертью. У меня отец был умный, он знал, что меня надо сохранить для будущих подвигов, — пошутил Александр. — Надо признать, я ужасным ребенком был. Бабушка меня иначе, как «стихийное бедствие», не называла. Как я вообще не полным уродом вырос при таком противоречивом воспитании! Хотя, какая бы тоска из меня получилась, будь я послушным и рассудительным.

Со времен Исса прошло более полутора лет, за которые его армия, за вычетом мелких столкновений, не участвовала в крупных операциях. Царь прекрасно знал, насколько опасна праздность для морального духа армии и взаимоотношений людей, вынужденных жить скученно и бездеятельно долгое время. Он пытался бороться с этим. Он заставлял их разыгрывать сражения, устраивал спортивные состязания, привлекал к восстановлению города, заботился об их развлечениях. Самыми любимыми были театральные постановки — пошлые и разнузданные, вызывавшие грубый хохот, который был хорош уже тем, что высвобождал их эмоции и очищал души не хуже, чем утонченная трагедия.

Александр почти все время проводил в частях, лично наблюдая обучение армии, особенно новых контингентов и наемников; он требовал отличной выучки и железной дисциплины. Победы должны быть бескровными, гласила военная мудрость, а чтобы этого добиться, армия во всех отношениях должна превосходить противника. А так как царь считал, что лучший способ воспитания — личный пример, то и демонстрировал его своим солдатам. Его честолюбие не позволяло ему хоть в чем-то быть не на высоте, потому он стрелял, метал, рубил, колол, скакал, боролся с ними и перед ними и так замучил муштрой своих солдат, что те мечтали поскорее уйти на марш, разбить Дария и почить на лаврах.

Каждый день начинался прославлением богов, молитвой хранить его народ, послать удачу и успех его армии. С утра царь занимался вопросами правления, принимал послов и посетителей, обсуждал на совете текущие дела, диктовал деловые письма, приказы, просматривал донесения. Особенно тяжело ему было управляться с матерью Олимпиадой, которая жаловалась и интриговала против Антипатра, оставленного наместником в Македонии. Александр, писал ей часто и осыпал подарками, хотя иногда с горечью замечал, что мать требует слишком большой платы за те девять месяцев, которые она носила его в чреве. Отдыхал же он на охоте, которую любил и знал, и за чтением книг, которые любил и знал, на пирах. Будучи гостеприимным и щедрым человеком, он часто приглашал гостей на ужин или симпосион, причем не только друзей-соратников, но музыкантов, артистов, купцов, философов, персов, греков, македонцев, обсуждал меню и программу. Любил хорошее застолье, увлекательную беседу, любил посмеяться, устроить праздник жизни. Любил жить хорошо, и жил хорошо.

Иногда на пару дней он отлучался в Сидон или на юг, где Пердикка строил новые крепости-города, основное же время был на месте, так что Таис не могла нарадоваться на свою жизнь. Они много времени проводили вместе: гуляли по лугам, лесам, часто ездили к водопаду с небольшим чистым озерцом, навещали заветный храм Астарты-Афродиты, благодарили ее цветами и любовью за то, что она помогла им соединиться. «Никто никогда не любил богиню так, как я люблю тебя».

От лазутчиков и перебежчиков оба царя прекрасно знали о месторасположении и намерениях друг друга. Разведчики, наконец, сообщили, что Дарий собрал свою армию, и Александр начал готовиться к маршу. Поход через степи и пустыни в глубь персидской империи был назначен через полдекады, а первые части и саперы уже отправились в Дамаск. Саперы должны были навести понтоны на Евфрате у Тапсака, в 600 километрах от Тира.

«Прощайся с морем, — сказал Александр Таис, — неизвестно, когда ты увидишь его снова». Таис как-то сразу осознала серьезность его слов, и ей стало не по себе. Они покидали побережье внутреннего моря, так напоминавшего своими берегами родную Грецию, и шли в глубь Азии, в ее бескрайние степи, горы и каменистые пустыни — неизвестный, чужой, опасный край. Будет ли им сопутствовать удача? Получится ли у Александра разбить Дария? — Несомненно! Как сложится их жизнь на земле древней Месопотамии? Покорит ли она Таис так, как покорил своей магией Египет? Возможно ли повторение такого чуда?

Какая-то теплая меланхолия охватывала Таис, стоило ей вспомнить Александрию, сначала всю в разметках, потом в фундаментах, с быстро растущими стенами, позволяющими угадать ее будущий вид. Веселый город мечты возникал на глазах, как мираж в пустыне. Именно веселый город, что-то было в его атмосфере, что воодушевляло и раззадоривало людей. Как много она смеялась в то время! Какой-то прилив радости и хороших ожиданий охватил ее, да и всех. Вечера у костров — песни, шутки. Все — молодые, дружные, как одна семья. Как танцевала она с Леонидом смешной беотийский танец, когда надо было так высоко подпрыгнуть, чтобы перелететь через его плечо. Сначала она не верила, что это возможно, а потом распрыгалась, будто дрессированная обезьянка, к восторгу всех. А игры в фанты — они падали от смеха, когда Леоннату надо было кричать ишаком, а Марсию ползти змеей. Как они валяли дурака, невероятно.

Где еще на свете есть такое черное небо и такие яркие звезды? А этот шелест-шептание камыша на берегах Нила! Или этот особенный прозрачный свет и колышущийся воздух пустыни, создающий фантастические картины далеких всадников, морей и оазисов. Во всем ощущалось присутствие чего-то неповторимого, необыкновенного. И Александр — главный волшебник ее жизни…

Обо всем этом думала она, сидя на пустынном тирском берегу, ловя последние лучи заходящего солнца, любуясь серебристо-голубой рябью моря.

Подошел Леонид и долго стоял под деревом, за ее спиной. Таис сидела обнаженная, обняв колени и положив на них подбородок. Он любовался ее божественным загорелым телом, к которому он никогда больше не сможет прикоснуться, и тоже вспоминал Египет, их возвращение на корабле в Мемфис. Она тогда стояла на корме, опершись грудью на перила, и задумчиво наблюдала багрово-розовый закат, а он подошел к ней, принял ту же позу и выражение лица, и они, усмехаясь, переглядывались. Он был с ней наедине и счастлив украденным, урванным счастьем. Они много разговаривали в те дни, много хорошо молчали. Он смотрел на нее и не мог насмотреться, и иногда она, шутя, брала его лицо в свои руки и отворачивала в другую сторону.

Тяжело любви не ведать, Тяжело любовь изведать, Тяжелей всего не встретить На любовь свою ответа…

Да, тяжело, но… У него осталось так много прекрасных воспоминаний: дождь в пустыне, ее умиление, когда они подсмотрели, как ежик пьет воду из лужи, детская радость, что ей удалось совсем близко увидеть белого лисенка с огромными смешными ушами. А ее досада и непередаваемая гримаска на лице, когда ее искусали клопы в расписанном фресками склепе древнего вельможи. И их совместные семейно-доверительные ужины, когда они говорили часами обо всем на свете и понимали друг друга с полуслова. Эти воспоминания принадлежали ему одному, это — его достояние и навсегда останется с ним. И это — немало. Этим можно быть счастливым, еще как!

— Не пугайся, — Леонид подошел сзади. — Ничего, что нарушил твой покой… уединение, — поправился он, так как покой нарушил не он, а Александр, Леонид это знал. А, может, он дал ей необходимый покой. И счастье, и все.

Таис вышла из своей задумчивости и медленно ему улыбнулась. Десятки чувств сменились на ее прелестном лице.

— Привет, садись…

Она поежилась от легкого ветра — красное солнце почти скрылось за горой — и накинула хитон. Его белая, слабого плетения ткань оттеняла блестящую загорелую кожу на плечах и груди, с которой она стряхивала высохший песок. Черные волосы были высоко заколоты, ветер норовил забросить выбившиеся прядки на лицо, и она тонкими пальцами укрепляла их в копне кудрей. Она была невыносимо хороша.

— На тебе знакомые серьги, — удивился Леонид.

— Да, твой подарок, я их не снимаю. Бывают такие «удачные приобретения».

— Ты не грустишь?

— Есть немножко. Приказано прощаться с морем. А любое прощание — это возможное прощание навсегда. Я размышляю над тем, как странно устроен человек. Он всегда сожалеет об ушедшем. Вот и меня посетило чувство ностальгии.

— По Афинам?

— По Египту.

— Не может быть! И я только что думал об этом, — удивился Леонид.

— Он нас заразил своей тайной. Жизнь течет, как вода. Жизнь и есть вечное движение, изменение. А иногда хочется, чтобы она остановилась.

— …застоялась и превратилась в болото.

— Ах, ну ты со своей иронией… Прямо, как Александр, — с укором сказала Таис. — Болото! — повторила она и рассмеялась, оценив шутку.

— Видимо, и я, и Александр неосознанно боимся твоей грусти и на всякий случай пытаемся ее преобразовать в какое-то более спокойное чувство.

— Какое своеобразное объяснение, — подняла брови Таис.

— Мы говорили об Александре… — напомнил Леонид.

— Да, есть о чем, — Таис легла к нему на колени, лицом к морю. Ее грудь округлилась и обнажилась в вырезе хитона.

— Ты любишь его?

— Конечно, есть за что! Я от него одно добро вижу. Ты разве нет?

— Конечно, я его люблю…

Он не договорил, Таис перебила его:

— За тот же Египет, кому «спасибо» сказать?

Леонид рассматривал ее бархатную щечку и нежный профиль, когда неожиданно раздался лай Периты и свист Александра.

— Привет, легок на помине, — спокойно и приветливо сказала Таис и отстранилась от норовящей лизнуть ее Периты. Александр цыкнул на собаку, и та вмиг послушалась.

— У тебя в ушах не звенело? Мы как раз говорили о тебе, какой ты хороший, — сказал Леонид.

— О! За глаза говорили хорошее?! Ну, тогда это любовь, и это серьезно. — Царь опустился на песок у ног Таис.

— Как охота? Поймал кого? — вяло спросила Таис.

— Поймал… Это в Египте можно было ловить руками. Но кое-что взял.

— Луком, соколом? — продолжила Таис.

— Нет, соколом хорошо в песках; на юге с Пердиккой мы хорошо поохотились с соколом.

— Значит, понравилось?

— Сокол вроде легкий поначалу, а как потаскаешь его полдня, рука отваливается. Кстати, тебя Геро разыскивала с… чуть не сказал «собакой», с Адонисом твоим.

— Что ты имеешь против моей собаки?

— Это не собака, а непонятный зверь. Особый. Испортила ты его, избаловала, — ответил Александр.

— Ах, — махнула рукой Таис, — у нас с тобой могут быть хоть на что-то разные взгляды? Он мне не для охоты, а для дома, для души…

— Но он же пес, и его натура требует собачьей жизни — охоты, крепкой руки.

— Ты хочешь сказать, что ты к Перите применял когда-то крепкую руку! — вскинула брови Таис.

— Она меня и так понимает, моя умная девочка.

— Умная девочка — это сейчас я или она? Почему ты меня называешь, как собаку?

— Я ее уже всегда так называл и если вдруг начну называть по-другому, то она не поймет и обидится, — усмехнулся Александр.

— А какая охота была самой лучшей для тебя? — поинтересовалась Таис.

— Ты на ней присутствовала, — Александр лег на ноги Таис так, как она лежала на коленях Леонида. Обращаясь к нему, Александр стал рассказывать:

— Она меня замучила. Только прицелюсь, а она: «Ой, не стреляй. Он такой славненький!» Это о кабане! Потом хорошего оленя подстрелили, огромный был, почти как «знатный». — Александр кивнул Таис. — Потом еще отлично было с Кратером на льва. Геракл убил Немезийского льва, ну и нам, пацанам, захотелось попытать счастья.

— Никак не меньше, как Гераклы, — вставила Таис.

— Бродили два дня, отчаялись, ничего нет. А потом пантера попалась, тоже «славненькая».

— Это в Пелле изображено на мозаике? — догадался Леонид.

— Ага, увековечили удовольствие, — ответил царь и припомнил, что ему пришлось вытерпеть от Гефестиона за эту охоту с Кратером.

— Я тоже мечтаю сделать мозаику. Вот в Пеллу Аравийскую ты меня не взял, — сказала Таис с укором.

— Во-первых, там еще до мозаик далеко, во-вторых, там песок, голо, тебе такой ландшафт надоест, еще насмотришься на него в Азии. А тут — море, будешь потом по нему вздыхать. Наслаждайся, пока возможно. Как, кстати, вода?

— Медуз нанесло.

— Да, ветер, — подтвердил Леонид.

— А что вы на лодке не поехали подальше?

— Да Леонид только что пришел, я одна была, — пояснила Таис.

— Одна среди медуз… Нет, — царь стал припоминать: — «одна среди подводных скал… ты, сидя на спине, держалась за шипы…» Не помню точно.

Таис приподнялась от удивления:

— Как ты вообще запомнил! Я когда-то один раз прочла это стихотворение, сто лет назад.

— Надо все хорошее помнить, — улыбнулся Александр и прибавил, как считалочку: — Плохое забывать, ошибки прощать.

— Сегодня какой-то ностальгический день, — удивилась Таис. — Я хочу вспомнить: «Наверное тебя принес морской конек…»

— «Дельфин или морской конек», — уточнил Александр.

Таис согласно кивнула:

— «Ты, сидя между крыл, держалась за шипы, за рыбьи острия колючей гривы…» Так было. — Она улыбнулась рассеянно. — Но как давно было, даже не в прошлой жизни, а в какой-то древней-предревней. Да и было ли это вообще? Да, он был очень талантлив. Он есть, почему был, он где-то есть… Странно все это.

Леонид не понимал, о чем речь, но ему нравилось наблюдать за ними.

— И я люблю Менандра. Мы были бы друзьями? — неожиданно спросил Александр.

— Нет, — честно призналась Таис, вспомнив, как Менандр в Афинах на вопрос, как ему показался царевич Александр, холодно ответил: «Хорош».

— О чем вообще речь? — нарушил Леонид установившееся молчание.

— Таис в ранней юности была его музой и вдохновляла на создание шедевров любовной лирики, — объяснил Александр.

— Откуда ты знаешь, что это шедевры? Ты ни Менандра, ни его стихов той поры не знаешь. — Таис была несколько смущена.

— Но я тебя знаю. Ты в состоянии из любого сделать Орфея, — рассмеялся Александр.

На это нечего было возразить.

— Хорошо, я вам почитаю немного из того времени, — сказала Таис, но, немного подумав, засомневалась, — о, это очень личное, мне неудобно, это чужое и обо мне! Хотя… Вот это:

Твои рисунки неземные, Твои холсты. Они как ты. На них — нигде не росшие цветы. Их нет нигде, Лишь под твоей рукою, вот тут — На голубом холсте они растут. И мы нигде. Где океан? Нигде. Ни в озере, ни в сказочном саду Таких цветов, как эти, Не найду — нигде на свете, Но они растут на синей нарисованной воде. Как ты и я — вот рядом, вот нигде!

Повисла тишина. Что-то изменилось в воздухе. У Александра и Леонида было одинаковое выражение лиц. Море рябилось. Александр усмехнулся задумчиво:

— Я понимаю твою радость, что он сейчас пишет Сатаровы драмы. Надо его от души поздравить.

— Его счастье, что свои чувства он может выразить в словах, делает из одной действительности другую, — дополнил Леонид.

Таис переводила скептический взгляд с одного на другого, удивлялась мужской солидарности, покачала головой, фыркнула и решила, что всем пора в воду — освежиться.

Другой берег, другой ветер, другая жизнь, другая Таис.

Александр задумчиво смотрел на море: «Что может быть лучше раздумий в вечерних сумерках? — Купание в вечерних сумерках!» — ответил он сам себе и пошел-таки в воду.

Леонид присоединился к нему, а Таис лежала на остывающем песке, наблюдала, как они дурачатся в воде и понимала, что, несмотря на то что она сейчас несомненно и всей душой наслаждается этим моментом, осознавая его прелесть и уникальность, это не спасет ее от того, что наступит время, когда она с еще большей истомой и меланхолией в сердце будет вспоминать, любить и оплакивать этот финикийский летний вечер еще сильнее, чем сейчас.

В тот же день поздно вечером Александр, наконец, дошел до разбора накопившихся бумаг, собираясь посвятить этому мерзкому делу полночи, и был немало удивлен и встревожен, когда охранник подал ему странную записку от Таис «Если я не буду помехой, позволь мне к тебе». Он тут же вышел в коридор; Таис, потерянная и несчастная, виновато стояла в полумраке приемной. Александр подождал, пока охранник выйдет, быстро взял ее за руку, втянул в свою комнату и строго спросил: «Что случилось?» Она свела брови и молчала, опустив глаза. Он встряхнул ее за плечи и нетерпеливо повторил свой вопрос.

— Я так соскучилась по тебе, — выдавила она из себя, нос ее натянулся, и слезы брызнули из глаз, как по команде. — Мне так надо было тебя видеть, — еле выговорила она и зарыдав, упала ему на грудь.

— Клянусь Зевсом, как ты меня напугала! Тихо-тихо. Ничего не произошло, я с тобой. — Он обнял ее крепко-прекрепко, оградив от всех опасностей и несчастий.

— Мне так стыдно… — прошептала она.

Александр поднял ее лицо и долго всматривался в ее глаза, качал головой, целовал ее. «Открой глаза, — говорил он ей, и она открывала, пока могла. — Я хочу видеть тебя». Если она не могла открыть глаза, он тихонько встряхивал ее, целовал снова, зубами ударяясь о ее зубы. «Я выпью твой стыд, твой страх, его уже нет. — Он снова встряхивал ее: — Тебе хорошо?» — «Да. Александр…»

— Тебе нечего бояться, нечего стесняться. Нет ничего важнее, чем ты. И у тебя нет причин чувствовать себя несчастной.

— Нет причин, — повторяла она за ним, как в тумане.

— Ты же знаешь, как я тебя люблю.

— Меня такая тоска взяла, когда ты скрылся в темноте, так сердце сжалось…

— Это нервы, от солнца, все хорошо.

— Все хорошо, — повторила она.

Ее тело было каким-то другим — нервным, скованным, и он ласкал ее до тех пор, пока слезы напряжения не сменились слезами освобождения от него. Александр сразился и изгнал злого духа, который завладел ее телом, пугал и мучил ее душу. Таис еще изредка всхлипывала, последние редкие судороги рыданий проходили по ее телу. Она походила на ребенка, приходящего в себя после истерики, и Александр всматривался в ее грустное лицо, закрытые веки, опухший рот. Он осторожно вытер слезы с ее лица, и она поцеловала его руку.

— Тебе лучше? — нежно спросил он.

Она вздохнула утвердительно. Александр подумал, что любит ее ужасно, и это… ужасно. Два разных, чужих человека встречаются волей судьбы, потом что-то непонятное происходит с ними, и они становятся родными, не могут друг без друга, и жизнь превращается в сплошную тревогу, горячку, жажду, которую невозможно утолить, в пожар, который невозможно потушить. И этот постоянный страх и забота, чтобы другому было хорошо, радостно, спокойно. А если эту муку убрать, человек умирает. Просто какое-то сумасшествие, но как оно сладостно, как прекрасно!

— Почему ты такая другая в последние дни, что тебя беспокоит?

Таис виновато пожала плечами.

— Ты меня искусала всего, исцарапала.

— Извини.

Они обменялись взглядами, улыбнулись друг другу и в один голос рассмеялись: «Это от солнца».

— Я отняла у тебя целый час, ты хотел работать…

— Не отняла… Ты мне его подарила. Пожалуйста, не уходи.

Они почти никогда не возвращались в прошлое, в то время, когда они были рядом, но не вместе, и не предавались воспоминаниям. Но иногда его интонация или слово вызывали в ней воспоминание, ассоциацию, как сейчас. Его «не уходи» напомнило ей «полечи меня еще раз», когда он болел, лежал в горячке, и Таис остужала его горящий лоб далеко не ледяными поцелуями. Сейчас она может целовать его, сколько захочет. — «Спасибо, боги, за мою жизнь!»

— Александр…

— Да? — Он наклонился над ней, улыбаясь.

— Александр, я люблю тебя.

Улыбка его сменилась на миг растерянностью, которую Таис сейчас умела понимать правильно, потом опять появилась, конечно, ее следовало ожидать, как и шутливый ответ: «Повезло же мне». Они рассматривали друг друга лучистыми, светящимися счастьем и любовью глазами. Как хорошо делиться своей радостью, обмениваться любовью, отдавать свою нежность, которой ты переполнен. Так цветок дарит свой аромат — радостно и просто. Ни за что. От избытка. Не ожидая ничего взамен. Любовь — как аромат цветка. Аромат любви… Запах счастья. Запах Александра.

— Так ли легко тебе и хорошо, как мне, любимый?

— Да, я весь легкий, как будто прозрачный, без желаний и забот[21].

— …без желаний и забот?

— Все мои желания сбылись и сбываются каждую минуту, и ничего меня не заботит, мне хорошо, как мне бывает хорошо только с тобой.

— Ты такой легкий, будто способен взлететь?

— Я уж лечу давно, — улыбнулся Александр.

— И прозрачный?

— Потому что мне нечего скрывать, я чист, открыт для тебя.

— Я всегда знала, что ты чист и высок.

Таис вспомнила их с Геро давний разговор об этом, и ее голос прозвучал так важно, что Александр заинтересованно скосил глаза и рассмеялся: «Ты смешная». Это означало на его языке: «Я люблю тебя».

На рассвете его разбудили птицы. Он подошел к окну. Из сада веяло свежей прохладой, ароматами цветущего жасмина, небо быстро светлело, но заходящая оранжевая луна еще виднелась на небе — непривычного цвета и с непривычной стороны. Тишину и покой спящего мира нарушали только голоса птиц, и Александр один поприветствовал спящий мир улыбкой.

А это чудо из чудес еще полностью в объятиях Гипноса, спит, само олицетворение покоя. Александр подумал, что если младенцы связаны с матерью пуповиной, то он связан с ней корабельным канатом в руку толщиной, который не разрубит никакой топор и не порвет никакая буря. Он даже посмотрел при этом на свою руку, какой толщины канат он имеет в виду, и усмехнулся своей глупости. Потом озадаченно подумал о том, что надо больше сдерживаться в своих страстях и не замучить ее своею любовью. Желать ее все время — дело напряженное, но как ее не желать? Он пробовал переключиться на других женщин, но быстро понял, что это ведет к обратному результату. Как мог Гефестион сказать, что он к ней привыкнет? После полутора лет дурацкого воздержания, избегания, притворства он так настрадался, что не может наверстать упущенное. Некоторые умники говорят, что любовь длится в лучшем случае полгода, затем наступает проза жизни. — Это не про них. Другие утверждают, что любовь — болезнь, которая со временем только усугубляется. Нет, болезнью было мучить ее и себя. «О, боги, сделайте так, чтобы она простила мне это когда-нибудь».

Какое чудо, что судьба одарила его счастьем знать и любить ее и быть любимым ею! И она — чудо, неизвестно откуда взявшееся на этой земле. Кто она? Не зря и Менандр ломал себе голову над этим. Почему она совершенна, безупречна? Он лег к ней, и она в полусне стала целовать его. Как замечательно засыпать в любви и просыпаться в любви, заканчивать и начинать свой день любовью. Только бы боги не позавидовали и не разрушили их неземного счастья. За все ведь, говорят, надо платить, все требует своего трибута. Пусть нам покровительствует судьба!

— По-жа-луй-ста…

На закате следующего дня они сидели с избранными друзьями у моря на их излюбленном месте и наслаждались последними спокойными днями перед походом в неизвестность. Таис отказалась от еды, ушла от всех и сидела одна у самой кромки моря. Александр ревновал ее к морю. «О чем она думает?»

— Таис, уйди с солнца, — позвал он, но она только кивнула, не оборачиваясь. «Что я несу? Какое солнце?» — с досадой подумал Александр, взглянув на длинные тени на песке.

Геро победоносно рассмеялась, она обыграла всех мужчин в кости.

— Что-то тут нечисто, — возмутился Неарх, — шесть «Афродит» (лучший бросок) подряд! Что-то я не припомню, чтоб такое кому-то удавалось.

Геро только выразительно подняла бровь, не опускаясь до комментариев.

— Мне один раз выпало пять «собак». Это мой печальный рекорд, — признался Птолемей.

вернуться

21

И. Ефремов. «Таис Афинская».

— Еще одна игра, моя красавица, другими астрагалами! — Неарх не мог успокоить задетое самолюбие.

Птолемей и Гефестион лениво обсуждали достоинства иранского потника по сравнению со спартанским. Сытый Кратер был доволен всем в жизни, кроме нагревшегося вина, о чем громко оповестил всех. Леонид не принимал участия в игре «все против Геро», лишь наблюдал за игровыми страстями. Он думал о том, что при Таис Александр становится другим со всеми, и отношение окружающих к нему тоже невольно меняется. Несмотря на дружелюбие и демократический тон Александра, между ним и его друзьями-гетайрами не было и не могло быть равенства даже вне службы. Царь для всех оставался царем-повелителем всегда, в том числе в непринужденной обстановке свободного времени. Но стоило появиться Таис, происходило маленькое чудо: барьеры в сознании разрушались, и всем хотелось быть просто друзьями, без оглядки на чины и положение, а Александр воспринимался — как бы это сказать? — как старший брат, самый важный, уважаемый, но не противостоящий остальным.

Александр же хотел видеть Таис близко и слышать ее голос. Он сам не замечал, как мало отличается от капризного ребенка, требующего любимую игрушку. Он опять позвал ее:

— Почему не слушаешься с первого раза? Солнце тебе не на пользу. И не ела ничего целый день. Смотри, какая худая стала, вместо живота — яма.

— Я всегда такая была, — буркнула подошедшая Таис без особой игривости.

— Неправда, раньше была ладная-справная (Александр иногда вставлял ради шутки македонские словечки в свою речь), пухляшка.

— Я — пухляшка? Ты меня с кем-то спутал.

— Я на других женщин не смотрю и ни с кем тебя не путаю.

— Когда это? Гефестион, я раньше была толще?

— Да, в Эфесе, — подтвердил Гефестион. Они разыгрывали ее на пару. — Круглее, конечно, не как беременная на сносях, но в теле, — прибавил Гефестион.

Вдруг Таис вмиг побледнела как полотно.

— Не злись, мы шутим, — сказал Александр. — Но слушайся меня с первого раза и не возражай, ты подаешь дурной пример моим орлам. — Он перешел на ироничный тон. — Вообрази, они перестанут меня слушать. Я — им, а они мне: «Да пошел ты…» А? Как тебе такая картина?

— Ну не так уж глупы твои орлы. Они же не самоубийцы, — ответила Таис рассеянно Птолемей озабоченно взглянул на нее.

— Значит, не так уж глупы, но глуповаты? — продолжал Александр.

— Это я тут единственная глупая, что связалась с вами, — оборвала она неожиданно для всех.

Все оторопели. А Александр с изумлением воскликнул:

— Таинька?! Я тебя первый раз злой вижу!

— Дайте мне быть злой! — Она резко поднялась.

Птолемей попытался ее образумить: «Таис, ты что?»

— Я должна быть всегда хорошей! Всегда! И только хорошей… И ну вас всех! — воскликнула она почти со слезами в голосе. — Проживу одна. — Она обиженно отвернулась и быстро пошла прочь.

Это было странно, смешно и непонятно. «О-о!» — только и смог сказать Александр, и развел руками в знак того, что он ничего не понял, как и все остальные, и это было написано на их лицах. Геро вмешалась:

— Ну что ты, действительно, не в настроении человек.

— А что я такого сказал?! — произнес он эту типично мужскую фразу и посмотрел на нее глазами невиннейшего ребенка.

— Ну, иди следом, что сидишь, иди выясняй! — Геро даже подтолкнула его.

Александр пошел догонять Таис, а компания наблюдала развитие событий издалека. Таис выворачивалась и убегала от него, потом они сели на песок и разговаривали долго, пока не село солнце.

— …То-то ты нервная такая была вчера. Теперь все понятно стало, — Александр закрыл глаза, и по его лицу пробежала гримаса страдания, как при зубной боли.

Таис молчала, потрясенная своим открытием.

— Мне очень жаль, детка, мне так жаль…

Это был приговор. Хотя Таис знала, что он будет таким, понимала, что он не может быть другим, он ранил ее — как же быстро он это сказал!

— А я-то думал, солнце. А солнце — это я, идиот! Девочка моя родная, мне очень жаль… — Он сжал ее руку и смотрел на ее опущенные ресницы с жалким видом побитой собаки.

Таис с тяжелым вздохом наконец подняла глаза на Александра, сокрушенно качавшего головой: «Я так виноват, мало я тебе гадостей сделал…»

— Ты мне делал хорошо, — медленно проговорила Таис. — Я сейчас даже знаю, когда это произошло. На водопаде. Среди лилий. Я почувствовала тогда что-то… необыкновенное. Я почувствовала что-то и вот теперь знаю, что.

— Я ничего не почувствовал. Я голову теряю, когда я с тобой. Мозги последние отшибает.

— Александр, ничего не должно было произойти, и если произошло, это не твоя вина. Прекрати. — Она замолчала на время. — Сейчас я приду в себя… Но до чего глупо, до чего обидно… — Она заплакала. — Я так сильно тебя люблю, что зачинаю вопреки самой сильной отраве, которая только есть.

— Радость моя, ты знаешь, если бы я… Если бы я, — начал он снова, — имел другую жизнь, я бы жил с тобой тихо и счастливо где-нибудь на берегу моря, пас волов, ловил сетью рыбу, и день и ночь делал тебе детей — таких же прелестных, как ты… — Он горько усмехался и сжимал ее пальцы. — Но ведь мы с тобой и в этой жизни счастливы, не так?

— Да, конечно, мы счастливы с тобой в этой жизни, — повторила она и внимательно слушала свой голос. — Просто… я немножко обрадовалась.

— Я тоже немножко обрадовался.

Таис закрыла глаза, и слезы в три ручья потекли по ее щекам.

— Я все понимаю, я сейчас успокоюсь, все правильно. — Она предупредила его движение к ней и примирительным жестом выставила руку вперед. Она знала все, что ей мог сказать Александр, она знала, как он готов изничтожить себя. — Я сейчас успокоюсь, я уже спокойна… Просто все так неожиданно, глупо выяснилось, выбило меня из колеи. Все правильно.

Он все же обнял ее, и на секунду она отдала ему свой дух.

«Если это случится еще раз… не надо ему знать, он так беспощаден к себе. Да, он безжалостен, но прежде всего к себе. Все это, милая Таис, дело житейское. Это — житейское дело. Не надо возводить его в ранг судьбоносных, вселенских событий».

Для убедительности она поцеловала его в губы.

— Ты меня правда не ненавидишь? — спросил он с тем неподражаемым выражением, как когда-то: «Ты пошутила про Афины?»

— Я тебя о-бо-жа-ю!!! — искренне улыбнулась она ему и получила в ответ такую улыбку, от которой можно было зачать еще раз.

На следующий день Таис принесли от Александра записку следующего содержания: «Я решил, что мне необходимо обуздать свою неуемную похотливость, сравнимую разве что с похотливостью кентавров. Я решил наказать себя и не видеть тебя так часто, пока не научусь себя вести».

Ну, замечательно! Этого еще не хватало. Таис поняла, что одинокие ночные рассуждения явно повредили здравому рассудку Александра, и ответила ему следующим: «Этим ты накажешь меня. Разве я заслужила наказание? Если ты не придешь сегодня вечером на наше место, я обижусь навсегда и уйду к другому».

Он ждал ее на их месте — маленькой полянке, как ковром устланной мхом и травой, поросшей ромашками, кашкой, чертополохом, нежно-сладкий запах которого так любила Таис, и огромными цветущими кустами конопли, запах которой любил Александр. Над фиолетовыми цветами-пушками чертополоха кружили шмели и бабочки. Такая мирная картина летнего дня — маленький островок солнца и тепла посреди тенистого, прохладного леса, неподалеку от злополучного озерца с небольшим водопадом, где все произошло. Почему он называл озеро злополучным? При чем тут озеро? Это очень хорошее озеро, и все, что там произошло, было очень хорошо.

Бедная девочка! Это и есть плата за счастье? Грозовая туча над безоблачным счастьем…

Но вот появилась его нимфа, и душа Александра улыбнулась.

— Я вижу по твоему лицу, — начала Таис издалека с улыбкой, — что богиня мгновенного безумия коварная Атэ отпустила тебя.

— Ты права, только посланным ею умопомрачением можно объяснить мою сумасшедшую записку. — Он постучал пальцем по своей голове.

Таис положила ему руки на плечи и опустилась перед ним. Он был рад, что она как будто в хорошем расположении духа.

— Один? Или в обществе Диановых ланей и Афродитиных зайцев?

— Их давно истребили Александровы воины. Остались одни несъедобные Аполлоновы ящерицы. — Он шутил ей в тон, но все же внимательно всматривался в ее глаза. Она выдержала его взгляд, сохранив беззаботную улыбку на лице.

— Мне правится твое настроение. Я в тебе не ошиблась, — сказала Таис нежно и игриво.

Они ласкали друг друга улыбками, взглядами. Через минуту этих безмолвных, одними глазами, разговоров Александру начало казаться, что ничего не произошло и все хорошо, как всегда.

— Ты в порядке? — все же напрямую спросил Александр.

Она кивнула и подытожила с лучистой улыбкой:

— Какие мы молодцы! (Только бы с беспечностью в тоне не переборщить!)

Солнце садилось, и скоро не осталось на полянке ни одного уголочка, освещенного его лучами.

— Вот и настал тот самый момент, которого я ждала. Я хочу петь сегодня. И не просто петь. Я спою тебе мою любимую песню, — сказала Таис многозначительно.

— О! Вот это подарок! Я обожаю, когда ты поешь. Это каждый раз новое открытие для меня и новая страница в книге нашей жизни.

Она прислушалась к его словам, замерла, скосила свои чудесные ланьи глаза и закусила губу. Александр задержал дыхание.

— Ну, пой же!

И она запела, как всегда, без всякого перехода, едва он договорил.

Это была сентиментальная, меланхоличная песня о том, как багряный закат льет свой последний свет на кувшинки в воде, на поющий камыш, на перекликающихся в тростнике уток. Мимо бредет одинокий человек и чувствует себя частью этого печального туманного мира, олицетворяющею его грусть.

Александр ожидал чуда, и оно произошло. Как она пела! Как будто и не она, а что-то в ней, больше чем она, не подвластное ей — какая-то сила. Он слыхал в своей жизни голоса лучше и сильней, но они не трогали его так. Зато у него проходил мороз по коже и останавливалось дыхание, когда пела Таис. Может, потому, что это был ее голос, и пела она о том, что чувствовала ее душа?

— Таис в любви сродни Таис в песне, это так? — спросил после долгого молчания Александр.

— Да! — она изумленно подняла голову. — Да! Когда я пою, я в том же мире, в который я попадаю, когда ты меня любишь. — Она рассеянно смотрела перед собой, а потом вскинула ресницы: — Откуда ты знаешь?

— Это невозможно не почувствовать.

— Ах, вот почему мне все петь хочется? — осторожно пошутила Таис.

— А я-то думаю, что это я так люблю, когда она поет! Почему я раньше не знал этой любимой песни?

— Она новая… Я сочинила ее в Египте, — с трепетом ответила Таис.

— Мы когда-то вернемся туда, раз так…

— Навсегда?

Он не ответил. Они не предполагали, насколько близки к истине их слова. И слава богам, что не предполагали.

— У меня нет слов, а у тебя всегда находятся.

— Спасибо, мой дорогой, только я чуть с ума не сошла, пока искала эти слова. А толчком был ты, так что без тебя и не было бы ничего. Ты был в оазисе Шивы, и я страшно скучала по тебе, одна, на нильских берегах.

— Под пересвисты диких уток? — Он погладил ее по подбородку, по губам, по зубам. Поцеловал. — Ты правда успокоилась?

— Считай, что все позади, все будет хорошо, не волнуйся, я все устрою. Наша полянка, эти цветы и стрекозы видят нас в последний раз. Наши сообщники и свидетели наших тайных встреч. — Она отвлекала его от больной темы. — Тебе не жаль?

— Я никогда не оборачиваюсь назад, ты же знаешь. И ты смотри вперед, причем не под ноги, а вдаль. Я тебе обещаю, что у тебя впереди будет столько полян, сколько захочется твоей душе.

— Не знаю, почему я так устроена. Я все время… коплю это все. Меня мучают любые прощания, разлуки, уход в прошлое — и я это все не отпускаю. Почему?

— Потому, что ты — девочка, а они любят постоянство, чтоб всегда было «как всегда». И будет, детка. Мы всегда будем вместе.

— Ты прав, как всегда. — Она вздохнула. — И нам надо возвращаться.

Глава 8

Решающая победа. Гавгамеллы.

1 октября 331 г. до н. э.

Так прошли эти бурные, насыщенные разными чувствами три дня. А еще через пару дней, в июле 331-го, незадолго до своего двадцатипятилетия, Александр выступил на восток, в Месопотамию, где за Тигром с огромной армией его ожидал Дарий. Наступили другие времена, другая жизнь и заботы захватили Александра.

Из греческих наемников — лучших частей Дария — у него оставалось около четырех тысяч. Но вместо них Дарий получил пусть менее дисциплинированных, но диких и выносливых бактрийцев и согдийцев. Ими управлял Бесс — сатрап Бактрии и двоюродный брат Дария. Новым оружием, на которое возлагал большие надежды персидский царь, являлись колесницы с острыми серпами на колесах. Конница Дария по численности и умению также превосходила македонскую. Огромными нисейскими жеребцами, по сравнению с которыми македонские кони казались крохотными, управляли всадники, если не родившиеся, то уж точно выросшие в седле. Дарий учел свои ошибки на Иссе, где он не смог разыграть количественного превосходства своих войск из-за неудачно выбранного места сражения. Он долго искал подходящую местность и нашел ее неподалеку от города Арбелы. На огромной равнине были срыты или засыпаны все неровности, способные помешать действиям серпоносных колесниц или движению пехоты и конницы. Казалось, все было предусмотрено и подготовлено Дарием к решающему сражению. Превосходящая по меньшей мере в пять раз армия должна была раздавить Александра. Должна была…

Александр гнал своих солдат так, как умел он один: тридцатикилометровые марши в полном вооружении и с пайком на 10 дней за плечами были нормальным делом для его закаленных, выносливых «орлов». Из-за невыносимой жары до 65 градусов на солнце, а тени там не было вообще, приходилось двигаться ночами. Две тысячи колесниц везли провиант. Высланные вперед строители и разведчики как раз строили мосты через Евфрат, когда к реке с внушительным войском подошел Мазай, сатрап Месопотамии. Однако, стоило у Евфрата появиться Александру, Мазай неожиданно повернул свои войска и без боя отдал переправу. Александр мысленно поблагодарил Мазая и богов за такую услугу Затем Александр по броду перешел следующую преграду — Тигр. Царь первым выбрался на восточный берег и не потерял в быстрой реке ни одного человека. (Тигр означает «стрела».) В пойме Тигра очнувшийся Мазай применил тактику выжженной земли, поэтому Александру пришлось вести свою армию другой, горной, дорогой.

Во время марша в южном направлении произошло затмение луны. Александр не стал смущать своих солдат научными объяснениями этого явления, но подсказал прорицателям объяснить все следующим образом: Луна — это Персия, и ее затмение означает ее конец. Знание астрономии сочеталось в Александре с искренней верой в божественность не всегда понятных, но могучих сил природы, и он прилежно принес жертвы Солнцу, Луне и Земле.

Во время этого похода под палящим солнцем по пустыням и степям умерла Статейра, жена Дария, о чем Александр искренне сожалел. Он остановил свое стремительное продвижение на день и похоронил ее по персидскому зороастрийскому обычаю, пышно, как подобает ее рангу. По обычаю, труп не мог касаться земли и не смел осквернять священного огня, поэтому их не погребали и не сжигали, а оставляли на круглых «башнях молчания» на съедение грифам. Несмотря на то что царь довольно часто виделся с Сисигамбис, Статейру он избегал, как и объявил сразу, демонстрируя всему свету свою «сдержанность» и уважение к чести жены своего врага. Считалось, что Статейра была самой красивой женщиной Азии, но Александр даже не пожелал это проверить — ведь он уже обладал самой красивой женщиной всех времен и преданий.

Она же в это время переживала не лучшие времена. К беспокойству об исходе битвы и дальнейшей судьбе эллинов в Персии прибавилась тяжелая задача убить собственного ребенка — именно так понимала Таис то бесчеловечное преступление, которое ей предстояло совершить. Когда-то в Афинах она уже столкнулась с необходимостью прерывать беременность. Но тогда эта процедура не доставила ей таких моральных мучений — так, досадная неудача, оплошность. Новая жизнь, росшая в ней сейчас, не казалась ей безликим эмбрионом. Это был замечательный, желанный и уже любимый ребенок, его плоть и кровь. Сначала, пока позволяло время, она пряталась за мысли об Александре, исходе битвы, от которой теперь зависело все. Днем она понимала решение Александра, мирилась с ним, но ночью муки совести и сомнения овладевали ею, как кошмар. Какое злодеяние! Никакая Медея не идет в сравнение.

Что сделает с ними это общее преступление: свяжет или разведет? Видимо, нельзя прожить жизнь, не причинив никому горя, обид, даже самым любимым людям. «Он не виноват, это чудовище, он такая же жертва обстоятельств, как и я. Любовь двух людей не бывает безоблачным счастьем. Ради любви идут на все, даже на убийство плода этой любви… Какой ужас, боги, кто-нибудь, помогите мне! Почему все это? Что я должна понять и не понимаю?»

Не только Таис ужасалась своим действиям, сама природа, казалось, препятствовала убийству — у Таис ничего не получилось, хотя она испробовала почти все известные ей способы. Однажды она пришла к Геро и, потупив глаза, спросила:

— У тебя есть сера?

— Сера? Тебе нужен фторион?[22] — воскликнула Геро.

Таис обреченно кивнула.

— А что сразу такое сильное средство? Тебе же раньше помогали средства побезопаснее.

— Раньше был нежелательный ребенок, которого не должно было быть. А этот — плод любви, сильный — есть в кого, и он… не хочет умирать.

— О, Таис! — Лицо Геро исказилось состраданием.

— Я даже не заметила ничего, никакого недомогания. Наоборот, как будто новая энергия влилась в меня. Конечно — знакомая энергия. Ах, зачем этот отвратительный саркастический тон! — воскликнула она, хотя тон был не саркастическим, а горьким.

— Ах, Таис! — только и могла сказать Геро и обняла ее. Чем тут поможешь? — Конечно, я отдам тебе все свое… И серу и кедровую смолку, гранатовые корки, листья вербы. Мне, видимо, это уже никогда не пригодится. Слишком злоупотребляла раньше, а сейчас, когда была бы рада… Не могу… Так что — кому что!

— Ах! — Теперь уже Таис подняла на подругу полные жалости глаза, и они разрыдались обе, каждая о своем горе, в очередной раз столкнувшись с тем, какой несправедливой и жестокой может быть жизнь. С этим так трудно смириться.

Наконец экзекуция «удалась», и обессилевшая от кровотечения, депрессии и одиночества Таис утешала себя одним — Геро рядом. А Александр? Он занят тяжелой мужской работой. Он сражается с противником, уничтожает армию врага. Она уничтожила их ребенка.

Сказка-притча о двух горбатых, рассказанная Леонидом

«Жили-были два горбатых. Жили они в лесу, подальше от людей, которые издевались над убогими, ведь унижая других, они возвышались в собственных глазах. Однажды один горбатый пришел в город, но люди гнали и обижали его, и он спрятался в развалинах у городской стены. Неожиданно раздался таинственный голос свыше: „Сейчас мимо тебя пройдет процессия. Когда люди будут говорить: „и раз, и два“, подскажи им: „и три“. Вскоре после этого горбатый действительно увидел процессию. Люди произносили: „И раз, и два…“ и, не зная, что следует дальше, ссорились и начинали все сначала. Тогда горбатый подсказал им: „И три!“ Люди стали благодарить его и на радостях волшебством избавили от горба. Его счастью не было предела! Вернувшись в лес, он рассказал обо всем своему товарищу по несчастью и направил его в город, чтобы тот сделал все точно так, и тоже был избавлен от горба.

Второй горбатый в точности исполнил наказ первого. Он также подсказал процессии решающие слова: „И три“, да только люди почему-то не обрадовались, а, наоборот, разозлились, избили его и в довершение всего волшебным путем наградили его еще одним — вторым горбом. Проклиная свою судьбу, несчастный вернулся в лес. „Теперь я стал еще уродливей, и ты, исцеленный, покинешь меня и уйдешь в город“, — жаловался он своему другу. Да только излеченный товарищ не оставил дважды горбуна, и они прожили в лесу всю жизнь, помогая друг другу во всем“.»

Леонид еще в Египте рассказал эту притчу именно так: скупо, без всяких прикрас и объяснений. Таис поразила эта странная сказка без хорошего конца. Где же еще, как не в сказке, дающей нам надежду, правда побеждает ложь, добро торжествует над злом, и герои получают по справедливости? Горбуны все делали правильно, однако один был награжден счастьем, а другой — еще большим несчастьем.

«Эта сказка в свое время раскрыла мне глаза на жизнь, — усмехнулся Леонид. — В чем ее мораль? Ты можешь делать все, что угодно, и не добьешся успеха. Или — добьешься. Этого не знает никто. Но при желании и у этой сказки можно разглядеть хороший конец. Они ведь остались в лесу вместе. Разве это не сказочное утешение? Или еще более неожиданная мысль: может быть, получить два горба — иногда большее благо, чем лишиться одного? — рассмеялся Леонид. — В жизни нет никакого смысла. Никакой справедливости… Или есть!»

Не раз приходилось Таис вспоминать эту притчу, когда она сталкивалась с парадоксами бессмысленной, удивительной, жестокой, прекрасной, несправедливой, единственной жизни.

Разведчики Александра наконец натолкнулись на дозоры Дария и выяснили, где точно располагается армия противника. Александр разбил свой лагерь недалеко от вылизанного и выметенного поля будущей битвы, рядом с деревней Гавгамеллы и укрепил его рвами и палисадами[23]. На военном совете Александр по македонскому обычаю и по собственному обыкновению сначала выслушал мнение всех, прежде чем принял свое решение или высказал его вслух. Наблюдая море вечерних костров в лагере Дария, он не мог не заметить огромного численного превосходства врага. Но оно его не удивило и не смутило — Александр его ожидал.

Александр прекрасно понимал важность и опасность предстоящего сражения, в котором ни много ни мало решалась его судьба и судьба его людей. Мысль его работала в полную силу, неотступно и упрямо. Но он помнил перепуганные глаза Дария и нюхом чувствовал свой шанс, видел себя победителем, и это давало ему уверенность и силу. Кроме того, тот факт, что его не попытались разбить на переправе — два раза! — казался оменом в его пользу. С поджатым ртом, полными высокомерного холода глазами, он осматривал окрестности и молчал. Окружение только переглядывалось, ожидая его решения. Парменион попытался внести свое предложение: надо начинать ночью.

— Нет, — медленно сказал Александр. — Я побед не краду. Я побеждаю храбростью, а не хитростью. Кроме того, в темноте легко запутаться самим и дать возможность врагу перестроиться.

— Но, царь, — не унимался первый генерал, — их численное превосходство не оставляет нам ничего другого, кроме ночной атаки! По всем законам войны…

— Вот именно! — сверкнул глазами Александр. — Ты прав, Парменион, любой полководец предпринял бы в данном случае ночную атаку. Именно ее и будут ожидать. Дарий думает так же, как ты. Приказ: поужинать, лечь рано спать, с утра как следует позавтракать и на рассвете в бой.

Все возможные варианты хода битвы были обговорены и проиграны, решения приняты, исход лежал в руках богов. А они были на стороне Александра, он это чувствовал. Свет в палатке Александра потух, и он заснул глубоким сном. Парменион на рассвете еле добудился его: «Как ты можешь так спокойно спать, как будто победа уже у тебя в кармане?»

— Все будет хорошо, все идет как надо, — Александр пребывал в прекрасном настроении.

Своим офицерам он сказал, что не будет произносить пламенных речей, чтобы зажечь в воинах боевой дух, для этого достаточно их собственного мужества и гордости. Они сражаются сейчас не за Малую Азию или Египет, но за господство над всей Азией. Каждый в момент опасности должен соблюдать строгую дисциплину, сохранять молчание, если приказано, поддерживать боевой клич, если приказано, быстро выполнять и передавать приказы. Это все.

Простые македонские солдаты не знали, что станут участниками величайшей битвы античности, обозначившей поворотный пункт в мировой истории. Но они знали, что в этом сражении решался не только вопрос о мировом господстве, но вопрос об их жизни и смерти.

Армия построилась. Александр в серебряном вооружении, в знаменитом шлеме с перьями принес у них на глазах первый и единственный раз жертву Фобосу — богу страха — памятуя о полных страха глазах Дария в сражении при Иссе. Его наглость вызвала вздох восхищения у солдат. Взошло солнце, и с первыми его лучами Александр повел свои войска в долину.

вернуться

22

Средство для прерывания беременности.

вернуться

23

Впервые в военной истории.

Как и предполагал Александр, армия персов провела ночь в полном вооружении и боевой готовности без сна. Люди устали. Психическая атака продолжилась, когда Александр в молчании и тишине, четко и слаженно, как на параде, стал перестраивать свою армию, растягивать фронт вправо, строить каре, чтобы защититься от обходного маневра персов[24]. Дарий зорко следил за действиями Александра, пытаясь понять его планы. Его надежды, что Александр предпримет фронтальную атаку, как при Иссе, не оправдывались. Без всякой логики Александр рысью медленно уводил свою конницу вправо и вышел уже почти за пределы подготовленного поля битвы. Дарий посылал все новые контингенты своих конников вслед за ним, чтобы воспрепятствовать обходу своего левого фланга. Выходила интересная картина — обе кавалерии двигались параллельно друг другу все дальше от центра четырехкилометрового фронта персов.

Македонские фаланги расположились уступообразной линией, прикрытой с флангов отрядами всадников. За первой линией на большом расстоянии встала еще одна линия фаланг, готовая в случае окружения развернуться, создав каре. Пустота между двумя линиями и едва прикрытые конницей фланги манили Дария. На первой линии персов, как всегда, выстроились 10 тысяч бессмертных, и Дарий дал им приказ к наступлению. Главный удар персов был направлен на левый фланг под командой Пармениона.

Что касается странного маневра гетайров Александра, у Дария сдали нервы и он приказал Бессу атаковать их. Александр серией маневров добился того, чтобы как можно больше подразделений Бесса увязли в сражении. Только теперь Бесс увидел, что за конницей Александра, скрытая густой пылью и расстоянием, бежала легкая пехота пелтастов, вооруженная пращами, луками и дротиками, подвижная и неуловимая. Они своими действиями успешно мешали Бессу атаковать македонских гетайров.

В это время македонские фаланги выдерживали натиск за натиском. Дарий послал в бой 200 колесниц с приделанными к колесам острыми серпами, но воины Александра были подготовлены к этому ходу. Они дрались, как львы; обстреливали колесницы, смело перехватывали управление конями, стягивали возниц или же дружно расступались, давая им дорогу проехать. Горячий бой на правом фланге Дария требовал новых сил, и это привело к ослаблению его центра. В этом-то и был план Александра.

Он остановился, пересел на Буцефала, построил своих гетайров клином, медленно обернулся к ним и с сияющей улыбкой снял шлем. Что тут началось! Священная ярость и ненависть охватили его воинов, звериная жажда крови захлестнула их — на войне убивать называется не жестокостью, а героизмом, а погибнуть самому — доблестью. Невообразимый крик и грохот от ударов оружием о щиты перекрыл все остальные звуки сражения. Сделав неожиданный оборот в 160 градусов, гетайры вслед за своим неистовым и дерзким царем бросились в атаку в самый центр, туда, где стояла колесница Дария, не обращая внимания на слонов. Завязался отчаянный бой. Предсмертные стоны и крики жестокой сечи слились в сплошной ужасающий рев. Над равниной клубилось гигантское облако пыли, затруднявшее видимость. Вся надежда была на четкое выполнение устных приказов и сигналов труб. Битва накатывалась и откатывалась, сталкивалась и разбивалась, как волны бушующего кровавого моря.

Улыбка, с которой Александр проснулся в этот знаменательный день, так и не сходила с его уст, лишь менялось ее выражение: презрение, высокомерие, упрямство, восторг. Он продвигался к Дарию все ближе, и Дарий все явственней видел устрашающий божественный огонь в его глазах.

Дарий проиграл эту игру не на жизнь, а на смерть. Вырвав вожжи у раненого возницы, он в панике покинул поле сражения. Осознав, что колесница царя царей исчезла, его воины решили, что он погиб, и начали отступать. Центр оголился и растворился, Александр кинулся преследовать Дария, желая захватить его живьем. В это время от Пармениона пришло известие, что его серьезно теснят. Александр, испустив рык досады, повернул ему на помощь — свои люди прежде всего. На этом участке сражения македонцы столкнулись с серьезным сопротивлением, потеряли 60 гетайров, Гефестион получил ранение.

В это время небольшой отряд персов, посланный специально с целью освободить семью Дария, прорвался в лагерь Александра, который защищали несколько сот фракийцев. Персы-пленники, увидев издалека замешательство и борьбу охранников с персами, воспряли духом, одна Сисигамбис не двинулась с места. Вскоре охрана лагеря справилась с прорвавшимися.

Между делом, жарким делом, до Мазая дошло известие о бегстве Дария. Он приказал организованно отходить и таким образом спас большую часть своих войск. Александр удостоверился, что крылу Пармениона больше не угрожает опасность, и попытался продолжить преследование Дария, но время было безнадежно упущено. Проклятье, почему Парменион не выстоял? Если бы царь сразу помчался за Дарием и захватил его, все было бы кончено раз и навсегда!

Дарий ушел, бежал, бросив свое имущество, военную казну и двор на произвол судьбы. С наступлением темноты Александр прекратил погоню. Он решил, что Дарий не стоит его дальнейших усилий. Александр победил его, попрал, разбил и изничтожил. Он презирал царя царей, хозяина полумира, владельца несметных богатств и бесчисленных народов, человека, у которого были все возможности раздавить молодого выскочку с горсткой солдат уже три года назад и много раз в течение этих трех лет. Как можно было три раза проиграть сражения, для победы в которых у Дария имелись все условия и лишь единственное препятствие — его гениального противника звали Александр, македонский царь!

Дарий, потеряв 50 тысяч убитыми и раненными, то есть пятую часть своих сил, с остатками разбитой армии через горные проходы пробирался на восток в индийские Экбатаны — летнюю резиденцию персидских царей. Александр дал ему уйти — он перестал его интересовать. Сам он двинулся в противоположном, южном направлении, оно привлекало его больше, ведь там лежал чудо-город Вавилон, самый большой и чудесный город ойкумены. Хотелось посмотреть, так ли хороши висячие сады Семирамиды? Так ли красивы уходящие в небо храмы-зиккураты? Так ли мощны его якобы 100-метровые стены? Александр не торопился, останавливался на день-другой в понравившихся ему местах, в глубине души надеясь на прибытие послов от Мазая, правителя Вавилона.

Блестящая, неимоверная победа окрылила всех, наполнила армию новой гордостью и уверенностью. А как восхищались Александром за его военный талант, смелость решений, хладнокровие и личное мужество! А как счастлив был он сам, какая гора напряжения, неопределенности, ответственности свалилась с его плеч. Молодой прекрасный бог войны — грозный и дерзкий Арес — вел доблестных македонцев от победы к победе, к невиданной славе — главному достоинству в ряду моральных ценностей людей того времени. Стремление к славе, к военным подвигам — с ним в крови рождался любой эллин, его прививала семья и общество. Умереть на поле брани считалось самой прекрасной и достойной смертью. Получить от полиса государственное погребение считалось верхом признания геройства и оказанием высшей чести со стороны общества.

Какое же удовлетворение чувствовали македонцы; вот что значит — преодолеть свой страх! Они разбили огромную армию ценой минимальных потерь, уничтожили и захватили в плен массу противников, заполучили казну, вооружение, богатство, уничтожили врага не только физически, но и морально! Это дело надо было обмыть, и оно усердно обмывалось на всех уровнях. «Отдых после работы» — так именуют это мужчины-воины.

После одного из таких гуляний на пути в Вавилон Александр проснулся поздним утром со свинцовой головой. Все было ужасно, кроме одного — ему приснилась Таис и, видимо, только сейчас, ибо он еще помнил об этом. От этого волшебного сна он и проснулся. Он ощупал рукой лежащее рядом тело: женщина, но не Таис. У Таис здесь бы было мягко, здесь тонко, здесь гладко, а здесь — сладко. Он застонал от досады, постепенно вспоминая, что было вчера. О-о-о! Наконец, поднял пудовые веки, покряхтел, повернулся, увидел в своей кровати еще одну чужую женщину. «Конечно лучше втроем в постели, чем одному на смертном одре, но только не с перепою». Он позвал охрану: «Принеси мое питье, сам знаешь что, проводи девушек и приготовь ванну».

вернуться

24

Впервые в военной истории.

Помывшись и помолившись бессмертным — очистив тело и душу, он понял, что ему требуется еще одно очищение. Он свистнул Периту и пошел к Таис.

Таис была не одна, и он нюхом, как Перита, понял, что она в курсе вчерашних безобразий. Она улыбалась ему, но не так, как она улыбалась ему, и даже не так, как она улыбалась всем. Ей не понравилось едва заметное, но имевшее место выражение раскаяния и нечистой совести в припухших глазах Александра. Таис собиралась с художником Гегелохом рисовать натуру. Александр напросился пойти с ними.

— Хорошо, если не будешь много разговаривать и отвлекать на себя внимание, — сказала Таис.

Они пришли к месту, Гегелох дал Таис необходимые объяснения, и они расположились за мольбертами рисовать пейзаж с горой, песком, небом и кустом. Александр сначала поиграл с Перитой, в очередной раз удивляясь, как мало собакам надо для счастья. Она с вытаращенными от восторга и подобострастия глазами рьяно бегала за палкой, и это тупое занятие не надоедало ей никогда. Потом царь побродил по окрестностям, выветривая последний хмель и приходя в себя. Сев рядом с Таис, он долго ерзал на складной скамеечке, затем принялся наблюдать за работой сосредоточенной Таис, за ней самой. Он затих и просидел смирный, смирённый и смиренный битый час, не выпуская из рук края ее химатиона.

Таис закончила рисовать, оглядела свое «произведение». Ее картинка, конечно же, не была такой мастерской, как у того же Гегелоха. Но именно несовершенство делало ее прелестной. Так рисуют дети: не зная, как правильно, они рисуют, как умеют. Она создала какую-то другую, новую действительность; в ней присутствовали не только песок, небо и куст тамариска, но и сама Таис. Выразить себя является высшим мастерством настоящих художников. У Таис же это получилось скорее случайно — везение новичка в карточной игре. Она смогла схватить дух, чувство: грубая красота сурового сильного мира отразилась в пересиненном небе, почти коричневой земле и слабой фигурке тщательно прорисованного, диссонантно беззащитного растения, прекрасного своей невечной, смертной красотой.

«Твои рисунки неземные, Твои холсты, они как ты…» —

вспомнились Александру впечатления Менандра.

— Мне правится моя картинка! — проворковала Таис.

— Ты не могла бы мне ее подарить? — тихо попросил Александр. — Она изумительна. Это твой портрет.

Таис спокойно и серьезно посмотрела на него. Они снова были на равных. В его опаловых глазах уже давно исчезло виноватое выражение. В них была одна лишь покорная нежность. Таис приложила свою холодную ладошку к его горячей, с неровными краями румянца щеке. Время остановилось. Наступила вечность. Невозможно и не нужно было разжимать окаменевший рот. Слову не было места. Пустой звук, уничтожающий то великое и необъяснимое, что он должен, но не может выражать, оставаясь пустым звуком.

Любовь не только слепа, она — нема. Любовь — это тишина.

Вавилон. Осень — зима 331 г. до н. э.

Итак, перед глазами простирался Вавилон, мать всех городов, самый большой и красивый город в ойкумене[25]. Вавилонские пленники назвали его городом-блудницей. Почему? Скорее всего, от ненависти, что они пленники в нем. Или от зависти, что у них нет такого — ненависть и зависть часто переплетаются и подпитываются друг другом, даже если мы не хотим этого признавать. Официальный повод называть Вавилон блудницей заключался в свободных нравах его жителей. Существовал древний обычай, по которому все вавилонские женщины хотя бы раз в жизни за гроши отдавались чужеземцам у храма богини Милиты Афродиты, служа ей. Обычай весьма распространенный во многих странах, который можно было толковать по-разному, например, как выполнение своего священного долга смирения перед могущественной богиней, а необязательно как признак распущенности нравов. Разные страны — разные боги, разное представление о богоугодном и противном богам. Вавилоняне, надо сказать к их чести, уважали право чужеземцев, в том числе и вавилонских пленников, исповедовать свою религию и жить по ней, не находя поклонение одному невидимому грозному богу странным, и не навязывали никому своей религии как единственно верной.

Город на Евфрате был действительно замечательный во всех отношениях: огромный, прекрасно спланированный, со многими мостами, многоэтажными домами и рынками на каждом углу, на которых кипела торговля всем со всеми. Многочисленные иностранные кварталы — в том числе греческие, финикийские, египетские, еврейские — превращали город как будто в маленькую модель мира. Особым украшением служили дворцы, окруженные садами и фонтанами, и знаменитые ступенчатые храмы-зиккураты с золотыми алтарями. И было в Вавилоне что-то женское, сладкое, Александру так тоже показалось. Может быть, в самом его воздухе, пропитанном запахами курильниц, где день и ночь жглись благовония. Да и сами вавилонцы, а особенно вавилонки, не жалели ароматных масел и мирры для натирания тела, так что в жару можно было задохнуться от этого буйства приторных, дурманящих ароматов.

Вавилон — не блудница, но определенно женщина. Неспроста женщинами были две самые знаменитые и мудрые правительницы Вавилонии — Семирамис и Нитокрис — строительницы и воительницы, укрепившие и украсившие свою страну. Нитокрис, помимо мудрости и силы, обладала еще и прекрасным чувством юмора и посмеялась над своими преемниками следующим образом. Построив свою гробницу над воротами города, она снабдила ее такой надписью: «Если кто-то из вавилонских царей после меня будет иметь нужду в деньгах, то пусть откроет гробницу и возьмет, сколько надо. Но лучше ее не открывать». И гробница оставалась нетронутой вплоть до Дария I, который первый ее открыл, но не нашел там ничего, кроме костей и следующей надписи: «Если бы ты был не столь жаден, то не разорял бы гробниц покойников». Типично женская шутка, не так ли?

Мазай сдал город. Александр, который на всякий случай вел свою армию в боевом порядке, принял у Мазая ключи от стовратного города и его сыновей в залог верности. Мазай сохранил свой пост — Александр умел благодарить за услугу. Царь был рад, что дело обошлось без осады. Огромный, в 150 квадратных километров, город был превосходно укреплен. Правда, его стены в несколько рядов не достигали фантастических 100 метров в высоту и 25 в ширину, как утверждал Геродот, а были приблизительно в пять раз меньше, но и этого было бы достаточно, чтобы сдержать самый мощный штурм. Ведь даже великому персидскому царю Киру II удалось взять Вавилон (539 г. до н. э.) после двухлетней безуспешной осады только хитростью. Вавилонцы 200 лет входили в состав Персидской империи, но за это время так и не смогли полюбить своих поработителей.

Александр вошел в Вавилон как триумфатор. Колесница, на которой в золотом сверкающем вооружении стоял Александр, молодой, прекрасный и счастливый, катилась по Дороге процессий, усыпанной цветами, политой духами, уставленной клетками с диковинными хищниками и прекрасными конями. Маги воскуряли фимиам, играли оркестры, и персидская конница приветствовала македонцев парадом. На балконах и вдоль улиц стояла пестрая толпа чужих людей — загадочных вавилонцев, улыбающихся из-под пестрых тюрбанов и покрывал непроницаемыми черными глазами.

Александр поселился в царском дворце недалеко от знаменитых ворот Иштар. Цветовое сочетание синего и желтого напоминало Египет, и Таис поняла, что полюбит Вавилон уже за это — за нить преемственности, за тайную связь. Дорога процессий вела к одному из двух чудес света, прославивших Вавилон[26] — к знаменитой вавилонской башне Этеменанки, разрушенной персидским царем Ксерксом почти 150 лет назад. Из семи ступеней уцелели только две, но и эти 40-метровые развалины впечатляли. Александр приказал восстановить этот храм, посвященный главному вавилонскому богу Белу Мардуку.

вернуться

25

Миллионный.

вернуться

26

Вавилонская башня и висячие сады Семирамиды.

Сокровища, которые теперь принадлежали Александру, были в буквальном смысле несметными — он точно не знал, сколько их, но точно знал, на что их надо потратить — на восстановление храма, например. Храмы разрушать нельзя, какому бы богу они ни посвящались. Так поступают только варвары. А он — не варвар, он уважает религию и веру других народов, тем более что этот народ стал теперь его. Александр принес вавилонским богам положенные жертвы и отстоял службу по обычаям, подсказанным ему жрецами-магами. Это было приятно вавилонцам и произвело на них впечатление.

Из огромных запасов сокровищницы царь щедро вознаградил своих солдат и наемников — они получили дополнительную плату за два месяца вперед. Не ограниченные в средствах «орлы» активно предались удовольствиям, которые щедро предлагал им город-женщина.

Александру нравилось быть щедрым всегда, — даже когда он сам сидел на мели, он тратил последнее на друзей. Не зря мать упрекала: «Что ты носишься со своими друзьями! Нет у царя друзей!» Она, конечно, права. Но прав и Платон, утверждавший, что надо делать добро друзьям, если хочешь их любви. Однако главной причиной его поведения была природная щедрость. Несмотря на то что Александр вырос в достатке, его воспитателю Леониду удалось привить ему спокойное отношение к роскоши. Она его радовала, но не была жизненно важной, он охотно делился и не был от нее зависим.

Целый месяц провел Александр в Вавилоне, давая возможность армии «отдохнуть» в многочисленных питейных и увеселительных заведениях города. В роскошном шестисоткомнатном дворце, где поселился Александр, нашлось местечко и для Таис, так что не надо было выдумывать сложные способы встречаться. (Ах, как она любила, когда было просто!)

Как-то в ранних зимних сумерках царь повел Таис в сокровищницу. Пока отворяли многочисленные замки, Александр рассматривал свою спутницу. Таис стояла, закутавшись в шерстяной плащ, и поглаживала рукой его меховую опушку. Серые ясные глаза смотрели спокойно, почти скучающе, как бы говоря: «Ну-ну, чем ты собираешься меня удивить…»

Александр шел и зажигал факелы на стенах и колоннах большого помещения, уставленного огромными сундуками. Таис усмехнулась про себя: картина напоминала ей сказку или дешевые приключенческие романы про разбойников, попавших в волшебную пещеру, наполненную златом и драгоценными камнями. Александр обернулся к ней:

— Мы с тобой как пираты, ограбившие купеческий корабль, да?

Таис уже перестала поражаться совпадению их мыслей. Александр рассмеялся: «Это все мое-е-е!» Он раскрыл золотой ларь с женскими украшениями, присмотренный заранее. «Выбери на свой вкус. Я не знаю, что здесь достойно твоей красоты». В свете факелов ее глаза таинственно блестели, а белое нежное лицо, обрамленное черными, зачесанными на прямой пробор волосами, казалось алебастровым.

— Ах, красота… У меня масса недостатков, — наконец проговорила Таис недовольно.

— Каких? — живо переспросил Александр.

Таис напрягла лоб, обежала себя, насколько возможно, взглядом и… вспомнила:

— Бедра узкие, ты сам говорил.

— Не перевирай, я сказал, что рожать легче с широкими бедрами, такими, как у беотийских крестьянок, только и всего, — восстановил истину Александр.

Таис стала искать новые аргументы.

— Рот большой? — неуверенно проговорила она.

— Самый раз, — покачал головой Александр и подозрительно сощурился.

— Попа слишком круглая? — шепотом спросила она.

Александр даже не соизволил ответить, бросив на нее такой взгляд, будто оскорбили лично его. Таис приуныла на миг, но потом ее лицо просияло.

— У меня морщина между бровями… иногда бывает, — поправилась она объективности ради.

— Это моя самая любимая морщина на свете. Если бы ее не бывало, я был бы собой очень недоволен, — ответил Александр.

Таис не поняла его и стала соображать, какое это имеет отношение «к быкам Ификла».

— Я часто бываю хмурой? Или щурюсь от солнца?

— Холодно, холодно, — усмехался Александр.

Таис нахмурилась, пытаясь экспериментальным путем прийти к ответу.

— Плачу много?

— Теплей…

— А! — догадалась она наконец и рассмеялась.

— Что ты хочешь: жемчугов к зубам или рубинов к устам?

Они копались в драгоценностях, обсуждая ту или иную находку, подбирая пары, как будто искали подходящие нитки для вышивания или запасные пуговицы взамен утерянным. Александр приложил колье к ее шее, но оно выскользнуло из рук и упало за шиворот, ко всеобщему оживлению. Таис погрозила ему пальцем и навесила длинную дамскую серьгу с сапфирами на его серьгу, пару от которой носил Гефестион.

— Теперь ты, как я, — сказала Таис, намекая на свои сапфировые серьги, подарок Леонида, которые она не снимала. Украшая друг друга побрякушками, они совсем развеселились.

— Я знаю, что я сделаю, — серьезным тоном сказал обвешанный изумрудами Александр.

— Ты смешной…

— Я сам придумаю украшение, нарисую и закажу сделать. — Его глаза загорелись. — К твоим глазам что-то… непрозрачное с прозрачным, что-нибудь эдакое.

Таис заливалась смехом, надевая ему на палец пятое кольцо.

— Как ты думаешь, это будет смотреться — непрозрачное с прозрачным? Или что-нибудь совсем пестрое?

Таис прыснула с новой силой и схватилась за живот — проглотила смешинку:

— Ты такой смешной…

Александр, сидевший на краю сундука, притянул ее к себе и обнял за бедра, с которых было снято обвинение в узости, за круглую попу и прижался к тем частям тела, которые Таис даже не бралась критиковать.

— Ну, что ты смеешься? — спросил он игриво и нежно.

— Ты же всегда хотел, чтобы я смеялась, а не плакала. — Она сняла диадему с его головы и пригладила волосы. — Мне непонятен подозрительный блеск в твоих глазах, мне не правятся твои мысли, — кокетливо лепетала она сквозь смех и целовала его в горячий лоб и шелковые волосы.

— Неужели не нравятся…

— Стены здесь какие-то голые. Не то что в Египте. — Таис рассеянно повела глазами по сторонам.

— Я прикажу расписать анубисами. Не уходи от темы.

— Какой темы? — подняла она брови самым невинным образом. — Мужчина, о чем вы? — А потом прибавила несколько сумбурно и совсем другим тоном: — Если бы ты знал, какая это радость для меня, что тебе со мной хорошо, какое счастье мне это дает.

Александр поднял глаза и замер на миг, раздумывая, стоит ли опустить ее на землю каким-нибудь ехидным комментарием или расплакаться с нею вместе. За этот миг у него в голове пронеслись десятки вариантов всевозможных ответов как «за», так и «против». Но и Таис знала его достаточно, чтобы понять, о чем он думает. Все кончилось обоюдным счастливым смехом, сопровождавшим их смешные действия в смешной обстановке — сундуков, набитых сокровищами, — оказавшихся не самым удобным местом для занятия любовью, но зато одним из самых веселых.

Стоя на башне, Александр окидывал взглядом рельеф зубчатых стен, черневших на фоне оранжевого закатного неба, всматривался в совершенно плоскую, голую равнину вокруг Вавилона, в шумный город под своими ногами. На улицах копошилась толпа, похожая на цветник: оранжевые, лимонные, малиновые одежды, тюрбаны, под ними лица, потрясающе интересные, характерные. На крышах города шла другая, непохожая жизнь, может быть, еще более типичная, чем на базарах и улицах. Какие строения, нагромождения, переплетения, своеобразие и многообразие красок! Глубокие, как колодцы, переулки казались наполненными тайнами, неожиданными видениями. На перекрестках стояли разукрашенные лавки с украшениями, благовониями, пестрыми тканями, медными кувшинами, подсвечниками, подносами.

Его впечатлял размах, монументальность и красота архитектуры. Круг увлечений царя не ограничивался поэзией, философией и театром; в равной степени его интересовали и технические достижения. Он считал, что жизнь должна быть не только наполнена красотой и духовным содержанием, но всевозможными удобствами, комфортом — должна быть благоустроенной. Поэтому инженеры-механики и строители были у него в таком же почете, как и люди искусства, ибо в его глазах все они являлись созидателями-творцами.

Сейчас же он непременно хотел узнать, как устроены висячие сады — второе чудо света Вавилона. Специалисты объясняли ему принцип и сложную конструкцию террас, скважин-капилляров и подъемных устройств, по которым поступала вода. Он слушал с интересом и соображал быстро, что чувствовалось по его умным вопросам. Для Таис, например, их устройство так и осталось тайной за семью печатями. Сейчас, накануне зимы, в прохладное время с редкими дождями, сады слегка опустели: пальмы и вечнозеленые растения только подчеркивали грустную оголенность лиственных деревьев. А вот розы — прекрасный цветок Афродиты, Астарты и Иштар — цвели!

— Наверняка здесь изумительно весной, — мечтательно заметила Таис.

— Зато сейчас не жарко, — буркнул менее романтично настроенный Гефестион.

Он был не в духе. Из-за Александра, из-за кого же еще. Из-за ерунды, конечно, но она его задела. Опять задела, хотя он столько раз клялся себе, что не будет обращать внимания. Действительно, не из-за чего! Вчера, приглашенные на обед к Таис, они с Александром застали спящего там после ночной смены Птолемея. Картина вполне привычная — у Таис вечно кто-то отсыпался или отъедался. Пока Таис хлопотала на кухне, Александр решил пошутить. Он прилег к Птолемею и стал его, спящего, тискать и ласкать, пока не разбудил. А потом наслаждался дурацким выражением лица вечно корректного, а сейчас смущенного Птолемея.

— Скажи, Птолемей, я сильно рисковал? — проникновенным тоном спросил Александр.

— Да ну тебя! — огрызнулся Птолемей и рассмеялся. — Чего ты ко мне пристал?

— О! Вот как мы обернули дело: он ко мне первый пристал! — пролопотал Александр женским голосом.

— Вас нельзя оставлять одних! — вмешалась вошедшая Таис.

— Да, такие мы ребята, дикие горцы, — задорно ответил Александр.

— Давайте, дикие, к столу.

Ну, что, собственно, произошло? Ничего. Просто шутка.

На следующий день вечером Александр буквально ворвался к Гефестиону и, не здороваясь, строго спросил его:

— Ты мне ничего не хочешь сказать?!

Гефестион от неожиданности подскочил и недоуменно уставился в холодные глаза Александра.

— Нет, — неуверенно начал он. — А что случилось, я что-то пропустил?

Александр обошел вокруг него, опустив по-бычьи голову, сердитый, недовольный. Потом остановился нос к носу и медленно произнес, меняя как тон, так и выражение лица.

— Значит, ничего не хочешь сказать… и не рад мне, и не соскучился…

— Ах! — облегченно выдохнул Гефестион. — Я уж думал… Что ты мне голову морочишь! — воскликнул он. — Что ты меня пугаешь своими розыгрышами!

— А чтоб не дулся, — улыбнулся «светлозубый» своей обезоруживающей улыбкой и положил ему руки на плечи.

— Ах, Александр… — только и мог сказать Гефестион. — Значит, ты заметил?

— Это заметила бы и собака, и свинья, — перефразировал Александр известную поговорку. — К какой мраморной колонне мы приревновали на этот раз?

— Забудь…

— Забыл! — быстро согласился Александр.

На прощальном симпосионе Александр попросил Таис рассказать присутствующим о вавилонской религии. Далеко не все из окружения Александра добровольно стремились узнать что-то новое о культуре подчиненной земли, а Таис стремилась, поэтому для нее было несложно выполнить эту просьбу.

— Я немного расскажу, а в конце задам вопрос, и тот, кто на него правильно ответит, получит перстень с руки Александра, — объявила она присутствующим.

Александр удивленно посмотрел на нее, поднял руки и спросил:

— Это какой же? С царской печатью? — На нем был только этот перстень.

Таис рассмеялась и надела ему другой перстень-приз.

— Я решил, что ты таким «милым» способом лишишь меня власти.

— Как вы знаете, — торжественно начала Таис, — верховным божеством Вавилонии является Бел Мардук, бог Грозы, «царь богов», сравнимый с нашим Зевсом. Это его жилище приказал восстановить в прежней красе божественный Александр. Когда башня была цела, на ее вершине находился дом Мардука. Изнутри он был покрыт золотом, а снаружи облицован синими изразцами. В последний день новогодних мистерий, посвященных Мардуку, туда по бесконечной лестнице поднималась верховная жрица и вступала в брак с божеством, становясь на одну ночь богиней Царпанит, нашей Герой.

— Всего-то раз в год… — сочувственно шепнул Леонид.

— Вавилонские мифы о создании мира напоминают наши мифы. Поначалу верховным богом был Энлиль. Он разделил супругов Ана и Ки — землю и небо, точно так же, как наш Кронос разорвал объятия Урана и Геи, оскопив отца своего и отняв у него таким образом власть. Энлиль создал многочисленных богов, кормить и почитать которых должны были люди, специально сделанные для этого из глины. Их назначением было служить богам, рожать им новых служителей, а в конце жизни уходить в «страну без возврата». Как женщина и гетера, не могу не сказать о самой могущественной богине — богине любви…

Тут в рядах слушателей послышался шумок одобрения, один Филота попытался возразить: «Так может сказать только женщина».

— Не гневи богиню или ты ни разу не испытывал мук любви и не знаешь, что все остальное по сравнению с ними — детский лепет? — приструнил его ни много ни мало собственный отец Парменион.

— Итак, Иштар-Афродита. Когда ее муж Думузи погиб на охоте, Иштар последовала в «страну без возврата» вслед за ним, не в силах жить без него. Царица подземного царства Эрешкигаль заточила ее в темницу и наслала на нее 60 болезней сразу…

— Это так по-женски… — тихо заметил Леонид.

— …В это время на земле прекратилась всякая любовь и всякая жизнь, — Таис строго посмотрела на Леонида, — и боги потребовали освобождения Иштар. С помощью живой воды она оживила Думузи. Поэтому два раза в год, в день зимнего и летнего солнцестояния, справляется праздник умирающего и оживающего бога Думузи.

— Ну это точно, как Исида и Осирис в Египте, — сказал Парменион.

— Или как Афродита и Адонис у нас, — добавил Клит.

— А чем славен был Думузи? За что полюбила его богиня? — поинтересовался Александр.

— Никаких особых достоинств за ним не числится, — ответила Таис.

— Кроме мужского… — не выдержал Леонид. Все рассмеялись.

— Странно… — удивился Александр.

— Ну, повезло парню! — Леонид явно не был настроен на серьезный лад.

— Ничего себе — повезло! Умирай каждый год, — возразил Клит и перебил своим лишенным всякого юмора взглядом на вещи легкомысленное настроение Леонида.

— Ну и последнее, — вернулась к своим быкам Таис. — Так же, как и у нас, есть у вавилонцев «остров блаженных», — она опустила глаза, — он называется Дильмун. Люди там живут вечно, не испытывая никаких неудобств. А находится он посреди «Нижнего моря» (Персидский залив) и правит там бог мудрости Энки. Не всегда боги бывали довольны людьми; гневаясь, они насылали на них беды — засуху, саранчу, чуму. Самым страшным наказанием оказался потоп, о котором таинственным голосом был предупрежден один-единственный праведник — царь Зиусурда, построивший подобно нашему Девкалиону корабль и спасший свою семью и других людей. — Таис закончила и улыбнулась.

— Как много схожего в нашей религии в верованиях вавилонцев и египтян. Как много, оказывается, в нас общего, — задумчиво произнес Александр.

— А теперь, кто же слушал внимательней всех? Мой вопрос: Как звали вавилонского Девкалиона?

— Зи-ус-ур-да, — громко и внятно сказал Арридей, сводный брат Александра.

Александр рассмеялся, отдал ему перстень и довольно потрепал по плечу. «Вот тебе и слабоумный», — шепнул на ухо Пармениону Филота.

— А есть ли у вавилонцев хорошая литература? Сравнимая с Гомером? — спросил Александр.

— Есть. Самая знаменитая книга называется «О все видавшем», — ответила Таис.

— Интересное название, но есть в нем что-то… печальное. О чем там речь?

— Я сама не знаю толком. Царь Гильгамеш — герой — превращается из тирана в мудреца…

— Обычно случается наоборот, — усмехнулся Александр.

— …в процессе попытки найти бессмертие и изгнать зло из мира, — продолжила афинянка.

— Да-да, похвальная попытка… Любопытно! Надо приказать перевести на греческий.

Ночью, после окончания симпосиона, лежа в постели с Таис, Александр задумчиво заметил:

— Прометей сделал людей из земли, праха, а по египетской религии Осирис сделал их вообще из слез. Это так о многом говорит. — Но потом бодро продолжил: — А ты стала бы подниматься по бесконечной лестнице в небо на любовное свидание к божеству?

— К тебе — да, мой божественный.

— А к другому? К божеству? К Мардуку? — не унимался Александр.

— Нет других.

В декабре 331 года расхолодившаяся от обилия досуга и развлечений армия покинула Вавилон. Люди не только разленились, но и устали: от безделья утомляешься сильней, чем от дела. Поэтому, чтобы привести солдат в должное состояние, Александр по дороге в Сузы провел игры. Солдаты состязались в различных видах спорта и в военных дисциплинах. То рвение и одержимость, с которыми атлеты добывали венки почета для своих подразделений, лишний раз убедили Таис в том, что в бородатых, бывалых, закаленных мужчинах гораздо больше мальчишеского, чем можно ожидать. Видимо, мальчики не взрослеют, а становятся только старше. Самый главный мальчик сидел на возвышении перед «полем сражения», закусив губу и сжав кулаки, отчаянно болея за своих орлов и едва сдерживая желание выступить самому и показать всем, кто тут первый чемпион.

А что было потом! Александр объявил на собрании армии о том, чтобы солдаты сами предложили кандидатуры для награждения за доблесть и подвиги. Какие страсти тут разгорелись! Это было ново: обычно такие вопросы принимались командным составом, но никак не рядовыми солдатами в открытом голосовании. Каково же было их восхищение, когда восемь выбранных героев были награждены не только подарками и венками, но и командованием тысячей бойцов. Согласно традиции командные посты занимали выходцы из рядов аристократии, для простых солдат возможности выслужиться были весьма ограниченными. Александр решил, что не родовитость, а заслуги и личное мужество являются основанием для получения высоких должностей. Это походило на взаимное признание в любви.

Сузы, административная столица персидской державы[27] и бывшая столица древнего Элама, ждали Александра. В их сокровищнице Александр нашел чудовищную сумму в 40 тысяч серебряных талантов и 9 тысяч золотых дариков, а также несметное богатство в виде драгоценных камней. Массивные бруски золота и серебра, веками погребенные за толстыми стенами казнохранилища, по приказу Александра переплавлялись в звонкую монету в таких количествах, что стирались штампы. Александр знал, что пущенные в оборот деньги оживят торговлю и ремесла. Действительно, через короткое время греческие и малоазиатские купцы наводнили своими товарами Персию. Развитию торговых, а значит, и человеческих контактов способствовала царская дорога из Суз в Сарды, протяженностью в 3000 километров. Это было лучшее, самое быстрое средство коммуникации того времени. В конце дневного перехода путники могли переночевать и поменять лошадей на специальных постоялых дворах. Благодаря курьерской службе письмо из Сард в Малой Азии в Сузы, в самом центре Персии, доходило за семь дней, а спокойное удобное путешествие занимало около трех месяцев.

По замыслу Александра, проникновение не только армии, но и простых эллинов в Азию, их контакты с местным населением, пусть поначалу только торговые и деловые, должны были ослабить недоверие и неприязнь двух народов друг к другу. Александр понимал, что преодолеть взаимную вековую ненависть эллинов к варварам будет очень сложно, ведь ненависть — чувство сильное, легковоспламеняемое и неуправляемое. В последние двести лет персидское золото финансировало войны эллинов друг против друга, работало на вражду. Сейчас же, перейдя в руки Александра, оно должно будет поработать на благородные цели, на объединение эллинов, а потом и на объединение эллинов с варварами. Александр понимал, что его идея необычна, более того, абсурдна для всех. Ведь даже Аристотель, не говоря о рядовых людях, считал, что эллинская нация по своей природе превосходит восточные народы и имеет полное право угнетать их.

В Элладе господствовало мнение, что азиатские народы хоть и одарены способностями, но лишены мужества, поэтому не в силах повелевать, и могут быть лишь рабами. Северные народы полны мужества, но не способны к умственной деятельности, к искусствам. Греки же, находясь как бы между этими двумя крайностями, наделены лучшими качествами тех и других — умом, талантами, мужеством — и потому способны быть свободными и обладать развитой государственностью. Персы-варвары были для эллинов такими же людьми второго сорта, как эллины для персов. Представление о том, что греки и персы — исконные враги, крепко сидело в головах людей. А пока существует понятие «врага», люди будут вести войны. Идеи Александра о равенстве людей, о том, что о людях надо судить не по национальности, а по достоинствам, по человеческим качествам, не могли встретить поддержки у его окружения. К ним надо было приучать постепенно, продуманно и на личном примере. Отсюда показательно-уважительное отношение Александра к персам, которые оказали ему поддержку и услуги, интерес к их культуре, почтение к религии и порядкам.

В Сузах Александр подарил Пармениону роскошный дворец Багоя — могущественного евнуха, приведшего Дария к власти. Из всей обстановки дворца Александр оставил себе ларец, куда решил переложить дорогие его сердцу вещи, в том числе список «Илиады» — подарок Аристотеля. Этот ларец Александр хранил под подушкой вместе с кинжалом, который, как показали дальнейшие события, оказался там не лишним.

Как-то Таис спросила разрешения Александра, занятого в соседней комнате, посмотреть содержимое нового ларчика. «Да-да, конечно», — рассеянно ответил тот. Удобно усевшись на кровати, Таис открыла ларец, но достала не свиток «Илиады», а бережно перевязанный ленточкой черный кудрявый локон — свой локон! Она вспоминала то время, когда лишилась его. Еще во Фригии, весной 333-го, почти три года назад. Они играли в фанты, и Александру выпало отрезать клок волос фанту, которым оказалась Таис. Она умоляла не резать коротко, не уродовать ее. Все смеялись, когда Александр коварно выбрал самое видное место — надо лбом, грозясь, что остриженная, она будет похожа на рабыню. Они играли друг с другом в притворные страсти. На самом деле ей не жалко было своих волос, своей красоты для него; тогда каждое прикосновение его было для нее мироположением. И вот она держит свой черный локон! Ей пришлось хлопком зажать рот, когда она извлекла еще одну вещь, принадлежавшую некогда ей. Это была маленькая оригинальная фигурка: с одной стороны голова Таис, с другой — кошки. Гениальная шутка Динона подчеркивала их сходство. Таис обожала эту вещичку и очень сожалела, когда она потерялась. Оказывается, она три с половиной года лежала у Александра под подушкой… Вот это да!

На все эти открытия ушло, может быть, полминуты, в течение которых до Александра дошел смысл ее вопроса и осознание последствий своего ответа.

— Таис, нет! — закричал он, откинул портьеру и увидел перепуганную Таис, быстро захлопывающую шкатулку. Она сунула ее под подушку, сложила руки на коленях и принялась внимательно разглядывать обитые пурпурным шелком стены комнаты. По ее виноватому лицу Александр понял, что она успела узнать все его секреты. А она поняла, что он догадался об этом по редкому и потому приводящему ее в восторг выражению смущения и растерянности, которое она видела у царя всего-то пару раз. Он молча исчез за шторой.

Они никогда не возвращались к этому эпизоду, и Таис забыла о нем волевым усилием. Конечно, был соблазн подумать над тайным, ставшим явным, но она решила, что это неприлично, так же как читать чужие письма и подслушивать чужие разговоры.

вернуться

27

В Персидской державе было три столицы: Сузы, Персеполь и Пасаргады.

Когда Александр через две минуты вернулся и сказал, что отправит в Афины вывезенные оттуда еще Ксерксом знаменитые статуи тираноубийц Гармодия и Аристогейтона, Таис с улыбкой ответила: «Конечно, замечательная мысль. Надеюсь, у моих соотечественников хватит благородства оценить ее».

Глава 9

Семейная жизнь. Персеполь.

Январь — май 330 г. до н. э.

Дождавшись свежих сил из Македонии, Александр покинул Сузы в направлении Персеполя — церемониальной столицы империи и сердца древней Персиды. Оттуда 200 лет назад Кир II Великий, царь персидских земледельческих племен из рода Ахеменидов, начал свою завоевательную политику и за 20 лет подчинил Элам, Мидию, Среднюю Азию, Вавилонию и все государства вплоть до Египта, который завоевал Камбиз II, наследовавший Киру после его смерти от скифского акинака (530 г. до н. э.). Сам Камбиз умер (522 г. до н. э.) по пути из Египта в Иран, где началось поднятое его братом восстание. После семимесячной смуты к власти пришел Дарий I, которому, в свою очередь, пришлось подавлять мятежи во всех областях империи. Это был тот самый Дарий, который на своей могиле повелел написать: «Никто не сделал столько добра друзьям и зла врагам своим. Я мог все!»

Восстановив единство империи, Дарий реформировал ее управление, ввел институты сатрапов — «хранителей царства», зафиксировал уплату ими денежных податей (232 тонны серебра в год), ввел единую монету — золотой дарик, укрепил армию и стал активно привлекать в нее греческих наемников. Реформы усилили державу, расширенную Дарием за счет завоевания северо-западной части Индии (518 г. до н. э.). Подавив восстание малоазийских греков (500–493 гг. до н. э.), Дарий пошел войной на Грецию, понимая, что персидское господство в Малой Азии не будет прочным, пока балканские греки сохраняют свою независимость.

Так начались неудачные для персов греко-персидские войны (490–449 гг. до н. э.), длившиеся 41 год. Персы изрядно разорили Элладу, но потерпели несколько крупных поражений: в битве при Марафоне (490 г. до н. э.), морской битве при Саламине (480 г. до н. э.), сухопутной — при Платеях (479 г. до н. э.), морском сражении у мыса Микале (479 г. до н. э.) и у берегов Кипра (449 г. до н. э.). Эти поражения вынудили персов отказаться от идеи захвата Греции. Постоянные восстания внутри огромной многонациональной державы и военное поражение в войне с греками заставили Артаксеркса I и его преемников радикально изменить методы внешней политики и дипломатии. Они стали натравливать одни государства на другие, прибегая при этом к подкупу.

Эта политика совершенно оправдала себя в Пелопонесской войне (431–404 гг. до н. э.) между Спартой и Афинами. Персия помогала то одной стороне, то другой, радуясь истощению обоих противников. По «Анталкидову» миру 386 года в результате многочисленных военных действий и хитрой внешней политики персы вернули себе господство над восточным побережьем Эгейского моря и восстановили контроль над греками Малой Азии. Пришедший к власти в 358 году до н. э. Артаксеркс III Ох прежде всего предусмотрительно истребил всех своих братьев, чтобы предотвратить дворцовые перевороты, однако избежать покушения ему не удалось. Разрушив восставший финикийский город Сидон и снова подчинив в 342 году Египет, он пал жертвой дворцовых интриг, приведших к власти в 336 году до н. э. уже знакомого нам Дария III Кодомана.

Аристотель много занимался вопросом, какая политическая и государственная система является наилучшей. Лично его более всего устраивала монархия. Просвещенная, как стали говорить позже. Но его мнение — не более чем мнение одного человека в определенное историческое время. Демосфен, к примеру, предпочитал афинскую демократию. Были времена, когда процветала и являлась наиболее успешной полисная система. Затем она постепенно изжила себя и пришла к своему неизбежному кризису. Филипп вообще не считал, что каждый полис, каждый маленький народец обязательно должен иметь собственную государственность, эта самостийность ведет к постоянной вражде с соседями. А прекращается она только перед лицом внешней опасности. После ее устранения эфемерное единство распадается, бывшие союзники начинают вспоминать старинные обиды, раздувают их до размеров непримиримых. Так начинаются новые междоусобицы, а на самом деле — очередные дележки добра, земель и сфер влияния.

Как это ни странно звучит, мир не падает с неба, — мир надо завоевать. История показала, что без борьбы и вражды не обходилось ни в разрозненных, хотя и независимых государствах, ни в многонациональных империях. Независимые государства недолго оставались таковыми, рано или поздно их съедал более сильный сосед. Мировая Персидская империя продержалась 200 лет, пока не пришел более сильный Александр и не присоединил ее к своей маленькой Македонии. Александр верил, что в его империи, объединенной под одной разумной властью, не унижающей ничьего достоинства и национальных чувств, люди способны прожить в мире хотя бы на протяжении двух или трех поколений, если дать им возможность к развитию и процветанию.

А как же свобода? — А что такое свобода, и есть ли она вообще? Свобода может обернуться худшим хаосом, чем несвобода. Разве не так? Редко кто понимает, что свобода — это ответственность, ограничение себя и других, в конечном итоге — несвобода. И если понимать это гордое слово именно так, то не всем захочется стать свободным.

Можно было бы оставить людей в покое, будучи уверенным, что и они оставят тебя в покое. Оставить в дикости, бескультурье, мракобесии и надеяться, что их не потянет навязать тебе, просвещенному и развитому, свои представления о мире и заодно попользоваться плодами твоего развития и прогресса. (Как это сделали варвары с Римской империей.) Так что же лучше — когда развитой народ завоевывает менее развитые, создает империю, чтобы привнести в нее достижения культуры и цивилизации, или когда дикие народы завоевывают более развитые, разрушая все эти достижения? Плохо и то и другое. А разве существует третье?

Убеждение, что рай — всеобщий мир, счастье и достаток — может располагаться на земле, не зря называется утопией. И не случайно во все времена все религии переносили рай в мир иной, потусторонний.

И все же хотелось попробовать. Разбить всех противников, навсегда положить конец их притязаниям вмешиваться в жизнь Эллады, потом примирить бывших врагов, объединить, дать равные права и возможности — и строить новый лучший мир. Александр искренне верил в это.

Он не раз обсуждал со скептиком Гефестионом свои идеи, они обожали говорить на абстрактные темы, а что может быть абстрактней, чем судьба человечества.

— Идеального нет вообще. Что хорошо одному или многим, плохо другому или другим. Всем угодить невозможно.

— Но возможно хотя бы немного улучшить ситуацию всех, сделать мир справедливей, — возражал Александр.

— Неравенство уничтожить невозможно. И паритет всегда только кратковремен. А быть всегда чем-то недовольным — в природе человека. Равенство, всеобщий достаток имели место только в сказке о золотом веке нашего великого сказочника Господа.

— Нет ничего плохого в желании претворить сказку в жизнь.

— Да. Только не выйдет ничего, — усмехался Гефестион.

— «Все» не получится, это так. Но может получиться «кое-что», и ради этого стоит постараться…

— Неужели ты думаешь, что твои усилия кто-то поймет и оценит? Ведь перевернут все с ног на голову.

— Мне надо знать, что в моей жизни есть цель и смысл.

— Ну, тогда дерзай!

— А ты со мной, даже если не согласен?

— Конечно. Иначе какой я друг! Обижаешь, «шершавый»…

Дорога в Парсу предстояла трудная — по горным проходам, ледяным кручам, вдоль ущелий, через бурные горные потоки. К природным препятствиям добавилось сопротивление местных жителей — горного племени уксиев, требовавших плату за проход по своим перевалам. Они ссылались на то, что все цари Персидской державы всегда платили им. Александр решил положить конец этой странной традиции. Его войскам удалось проникнуть во вражескую крепость и легко победить самонадеянных горцев; Александр хотел даже выселить их с этой стратегически важной территории. Но судьба распорядилась иначе. Предводитель уксиев оказался родственником Сисигамбис, которую Александр вместе с внуками оставил жить в Сузах, в их старом дворце. С большой неохотой и после долгих раздумий Сисигамбис в первый и последний раз обратилась к Александру с просьбой, которую тот удовлетворил. Александр не только простил уксиев, но и освободил их от налогов.

Сисигамбис… Александр задумался о той странной связи, которая установилась между ним и этой необыкновенной женщиной. Ей не повезло родиться мужчиной; женское платье и покрывало на голове лишили ее яркой и значительной жизни. Осуществиться же в лице своего сына ей помешала его посредственность. Больше двух лет знают они друг друга. Александр вспомнил их первую встречу после битвы при Иссе, когда персиянка приняла Гефестиона за царя и склонилась перед ним: испуг, досаду на себя за глупую ошибку — моментальная реакция, которую она не успела скрыть. Александр помнил, как его веселила ситуация, когда ему на голову нежданно-негаданно свалилась семья Дария. (Хотя неожиданное случается чаще, чем ожидаемое.) Просто что-то щекотало его изнутри, и он готов был посмеиваться без причины, что и делал в отличие от важного, по-царски степенного Гефестиона.

Он скоро почувствовал сыновьи чувства к этой чужой матери, такой чужой, что дальше некуда — матери врага. Какая ирония, что между ними установились простые, дружеские отношения, которых Александр никогда не имел со своей матерью, но о которых всегда мечтал. Конечно, он не сомневался, что Олимпиада любит его, но это была какая-то непростая любовь, как было все непросто в Олимпиаде. А ему хотелось, чтоб гармония была задана изначально, и не нужно было тратить усилия на ее поиски и установление. Ему хотелось, чтоб его любили, не мучая.

Странно, он не сомневался, что Сисигамбис его любит. Почему? Просто была эта уверенность, вера, доверие к ней. В этих трех словах — один корень. Женщины, которые не любят или даже ненавидят своих мужей, часто переносят свою нерастраченную любовь на сына. А если не любишь и сына? Что делать с неистребимой потребностью любить?

Сначала они общались через переводчика, Барсину. Александр учил Сисигамбис играть в греческие игры, почему-то зная, что она быстро поймет. Сисигамбис в ответ научила его иранским шахматам. Шах-мат — «царь умер». Они просиживали за доской, изредка переговариваясь каждый на своем языке, и как-то умудрялись понимать друг друга. К своей радости, Александр убедился, что у Сисигамбис на самом деле очень веселый нрав, который ей всю жизнь приходилось смирять и таить. У нее был неожиданно высокий и озорной смех. Постепенно Александр перестал прибегать к услугам переводчицы Барсины, и ее функции начала исполнять Таис, кое-как, но все же лучше Александра и Сисигамбис изъяснявшаяся на чужом языке. Александр был доволен этим, ибо присутствие Барсины не то что сковывало его, нет, но она казалась чужеродным элементом.

«Никакая Барсина», — так называла ее про себя Таис, и это было прекрасное по точности и лаконичности определение. Красивая, но совершенно никакая женщина: не плохая, не хорошая, не умная, не глупая, не злая, не добрая — никакая. Через пять минут ты забывал о ее красоте. Таис с удивлением вспоминала о времени, когда у нее хватило глупости ревновать к Барсине, да еще как! Она чуть не прервала свою прекрасную, интереснейшую жизнь из-за нее.

Вот к чему могут привести элементарное не-до-понимание, не-до-разумение, когда разумеешь не до конца или вообще не то, что надо. От каких малостей и случайностей иногда зависит мир твоих чувств, ощущение себя, твое счастье и даже жизнь. Какая сила может заключаться в ничтожном, в мелочи.

Величественная картина суровых гор, покрытых девственными снегами, настраивала душу на серьезный, философский лад: хотелось думать о вечном и говорить гекзаметром. Но Таис думала о том, о чем думала всегда. «Жить — значит думать». И думать об Александре. Она видела его мельком вчера, а сегодня не видела, и это казалось ей вечностью без всякого влияния уходящих в небо горных вершин. Ну их, пусть уходят куда хотят, лишь бы он пришел.

Царь радовался, что трехмесячная мирная жизнь почти на одном месте — сначала в Вавилоне, потом в Сузах, — закончилась. Все ее плюсы давно превратились в минусы, и он замаялся «без дела». Ведь он чувствовал себя «хорошо, как дома», только в пути. Его влекли горные дороги, сопротивление уксиев, возможность взяться за оружие и совершать очередные геройства, Снова этот особый блеск и жадное выражение в глазах. Но, утолив жажду деятельности, он вернется к ней и будет смотреть такими же жадными, горящими глазами на нее. Это стоило всех тягот, всей усталости, всех страхов и ожиданий.

День угасал в зимнем розовом сумраке, громко шумел поток. Он казался свинцовым на фоне белого талого снега, покрывавшего его каменистые берега. На одном из них расположился лагерь; в холодном свежем воздухе разносились запахи костров и готовящейся в огромных котлах пищи. Таис вздохнула, обвела взглядом гряду высоких гор, темную пенящуюся реку, палатки, тесно прилепленные друг к другу, — жизнь, везде жизнь, — поплотнее укуталась в меховой плащ и улыбнулась: спасибо, боги, спасибо, Александр, за мою жизнь.

Вернувшись в свой шатер, Таис подкинула хворост в треногие жаровни, покопалась в бауле и бросила в огонь пучок благовоний — почему-то захотелось. Отчужденно окинула взглядом свои сундуки и мешки — свое кочевое хозяйство, и вздохнула по дворцу в Сузах, где она жила в роскоши как любимая жена восточного владыки. Это сравнение перестало быть абстрактным. Ведь она действительно на Востоке, действительно любимая женщина без пяти минут восточного владыки Александра. Реально он им уже был. Низложение Дария оставалось делом времени, почти символическим действием.

Таис поежилась — несмотря на сто одежек, ее как будто морозило. Она зажгла еще пару масляных ламп, подложила в чугунный лоток под лежанку несколько раскаленных камней для тепла и прилегла на походную кровать под овчину. Любимая жена… Жена, нет, так сказать нельзя, а то, что любимая, сомнений не было. Как хорошо, что все разрешилось, вернее, состоялось (а ведь могло и не состояться!), хотя для нее осталось загадкой, почему так поздно и трудно? Но… Она обещала не поминать былое. Что было, то было и прошло. А то, что есть — прекрасно!!! И только это важно.

Она вздохнула тяжело, почти со стоном. Как всегда, когда Таис думала о своем любимом, истома опутала ее тело. Сердце сжалось, а потом сдвинулось со своего места, повисло в пространстве где-то вне ее… Она думала и думала, мечтала о нем, закрыв глаза, засыпая… «Приди, мой милый, ласкай меня, люби меня, освободи меня от этого напряжения…» В полудреме голова наполнилась видениями, сознание рассеялось, и тело начало каменеть, как земля без дождя. «Мой милый, освободи меня от этой тяжести…» И милый освободил. Он вытеснил, раздавил эту тяжесть своею, которую она ясно ощутила. Она чувствовала его напор, тепло, влагу, оживляющую ее иссушенное, жаждущее тело. Волна восторга нарастала и подымалась в ней, обещая вознести ее к заоблачным высям. И Александр, пославший ей эту волну, как Посейдон, смотрел на нее горящим, властным взглядом синих глаз…

— Таис, детка!

Она открыла глаза. Еще один Александр с мороза румяный, пахнущий свежестью и снегом.

— Что с тобой? Ты плакала и стонала во сне.

— Когда ты пришел? — пробормотала Таис.

— Только что. Растормошил тебя… Что, тебе плохое снилось?

— Ты мне снился. Я хотела, чтоб ты пришел, и ты пришел… во сне. Я чувствовала тебя во мне.

Он рассмеялся и спросил весело:

— Ну и каким я был во сне?

— Таким же божественным, как и наяву.

— Не проверить ли нам по горячим следам? — усмехнулся он.

Прокричали первую стражу.

— Уже так поздно? — удивилась Таис. — Значит, я так долго спала.

— Да, во сне это длится дольше, чем в жизни, — опять рассмеялся Александр. Он, как видно, пока не был настроен заражаться сентиментальным настроением Таис. — Хорошо, что поспала, я тебе спать не дам, я на всю ночь.

Сердце Таис подпрыгнуло и перекувыркнулось несколько раз от радости.

— А ты такая теплая, такая… жаркая. Какие у тебя сны, однако… — Он провел рукой по ее груди, и она вздрогнула.

— А тебе никогда не снится, что ты меня любишь? — спросила Таис.

— Ну, еще бы! Это когда я сплю сутки напролет. — Он опять засмеялся, и в свете масляных ламп блеснули его зубы, глаза и даже кожа округлившейся в улыбке свежевыбритой румяной щеки.

— Я умру без тебя, — с каким-то совершенно неподходящим выражением пробормотала Таис.

— Ну, что ты. «Без тебя» не бывает. Я — с тобой, и ты — со мной. Даже во сне.

Он расстегнул фибулы на ее платье, обнажил грудь и прижался к ней губами. Его лицо было холодным, а рот теплым. Он ласкал и целовал ее до тех пор, пока Таис опять не заплакала слезами восторга и радости, — так ей было хорошо с ним! Александр подал ей воды, которую она жадно выпила, выпил сам, снял сапоги, плащ и лег к ней.

— А ты? — Она прильнула к его груди.

— Нет, не сейчас, отдохни. А что ты жгла? Что за запах такой… знакомый?

— Благовония, Птолемей дал.

— Ну, негодяй, — заметил Александр беззлобно. — Да нет, это не благовония, моя хорошая, не жги их больше, это не для маленьких девочек. — Он усмехнулся и поцеловал ее в горячий лоб. — А ты горишь, моя радость.

— Сейчас я успокоюсь.

— Да нет, это что-то другое. — Он поднял ее лицо за подбородок и озабоченно посмотрел в глаза. — Простыла, ноги промочила в талом снегу?

— Ничего страшного, небольшая слабость… — и тут же перевела разговор: — Судя по тому, что ты на всю ночь, мы с тобой долго не увидимся.

— Не думаю, что очень долго, несколько дней. Разведка донесла, что Персидские ворота заняты войсками Ариобарзана, проход завален, как Фермопильский в свое время. Вот как персы и греки поменялись ролями, — усмехнулся Александр.

Таис знала, как любит Александр подобные игры с историей, прошлой воинской славой. Он был бы почти разочарован, если бы проход оказался свободным. Это испортило бы всю игру, представление, которое он так любил разыгрывать из своей жизни.

Как и во время греко-персидских войн почти 160 лет назад, на счастье теперь уже македонцев нашелся пастух, указавший им обходную тропу вокруг прохода, занятого персами. Правда, тропа оказалась намного длиннее и опаснее, чем та, по которой обошли Фермопилы персы. Александр с тыла напал на охранные посты ничего не подозревавших персов. С фронта «ворота» штурмовали оставленные царем силы под командой Кратера, с фланга — отряд Птолемея. На этом исторические параллели кончались. После неожиданного решительного натиска персы бежали. Не нашлось у них трехсот отважных спартанцев царя Леонида, стоявших в Фермопильской теснине насмерть, и ценой своей жизни прикрывших отход греков.

После этого смелого и рискованного предприятия дорога на Персеполь лежала открытой.

В столице Парсы царила анархия, и главный казначей в письме торопил Александра взять казну в свои руки, пока ее в панике не растащили персепольцы. Александр вошел в Персеполь и отдал его на разграбление. Наконец случилось то, что солдаты считали своим святым правом — разграбить богатый город, после долгих лишений и трудов выпустить наружу свою агрессию, жажду вседозволенности, животную сторону своего «я». По их понятиям, это вполне соответствовало достоинству воина. На войну идут не столько за славой, сколько за добычей.

После памятного разрушения Фив, Александр поклялся не повторять подобных ошибок. «Горьким опытом дитя учится». Но на грабеж Персеполя он пошел сознательно. Позже говорили, что на его решение повлияла трагическая встреча с рабами-эллинами, заклейменными, подобно скотине, и искалеченными самым зверским образом: им оставили лишь те члены, в которых они нуждались для работы. Царь предложил несчастным людям помощь в возвращении на родину, но калеки предпочли лучше дожить свой век здесь, чем стать предметом презрения и жалости на родине. Александр согласился с их желанием, потому что знал людей. Он дал эллинам скот, зерно, деньги и землю под поселение.

Жизнь в осином гнезде под названием «македонский двор» заставила Александра рано задуматься над тем, каковы люди, как добиться уважения к себе и научиться управлять ими. По мере взросления, он перестал питать иллюзии в отношении людей, быдла-охлоса как такового. Хотя, какое это благо — наивность, незнание жизни, вера в то, что белое — это белое. Благодаря ученичеству у Аристотеля и наглядному примеру своего отца — тертого калача, Александр хорошо усвоил, что люди такие, какие они есть. Это не сделало из него мизантропа, но поубавило наивности и голубоглазости юности. «Плохих — большинство» — не зря эта мудрость увековечена на стенах дельфийского храма. Нравилось ему это или нет (конечно, нет), но с этим надо было считаться и научиться с этим жить. И чем скорее, тем целее будешь.

И все же, и все же… Александр не был бы Александром, если бы только копировал своих учителей жизни. Почему люди по своей сути злы? Почему зло есть даже в хороших людях? Что есть добродетель, что преступление? Почему это порой одно и то же? В чем правда, если она у каждого своя? Не будучи мечтателем-идеалистом, он, однако, постоянно думал о том, как действенно улучшить жизнь и людей. Сами они меняться не будут — жизнь удивительно косная. Уже в ранней юности он упрямо решил, что пойдет своим путем: будь хорош сам, помогай и заставляй людей становиться хорошими, употребляй на это всю свою власть. Не всегда и не сразу удавалось следовать этому правилу. Легко быть хорошим с хорошими и любимыми, но их так немного. Что касается основной массы, то там больший упор делался на «заставляй». Приходилось хорошенько заставлять, подводя под этот акт благородную мысль, что все это делается для их же блага.

Что касается врага, то к нему Александр не проявлял презрения и преступной недооценки. Может быть, в этом было одно из объяснений его невероятных побед? И того факта, что многие его враги становились единомышленниками не только из интересов собственной безопасности, но и под влиянием его благородства, его аретэ? В Персеполе мысль о варварах, на особый восточный лад жестоких и скользких людях, столь отличных от понятных, хотя тоже далеко не идеальных эллинов, вызвала в нем ярость, разбудила зло. И показалась верной мысль Еврипида: «Прилично властвовать над варварами грекам».

Но истинная причина разграбления Персеполя скрывалась в другом — в Таис, ее болезни, из-за которой царь очень нервничал. Болезнь бродила по ее ослабленному переутомлением телу, задерживаясь в разных его частях и разгораясь там новым пламенем. Все началось с невинной простуды, а кончилось воспалением в ушах, которое совершенно подкосило ее. От жалости к ней и собственного бессилия Александр потерял всякую выдержку. Он решился дать ей средство, к которому прибегал сам, когда жить становилось невмоготу. Он знал, что при неразумном употреблении можно стать рабом коварного зелья, но другие лекарства не помогали… Он сделал все сам, с трезвой головой и спокойной рукой. Прищурившись, смотрел, как стучали зубы Таис о чашку, пока она пила, всматривался в ее расширившиеся зрачки, пока глаза не закрылись, и сознание, а с ним ощущение боли, не покинуло ее.

Таис заснула. Гефестион, присутствовавший при лечении, скоро задремал рядом с ней, и Александр любовался их лицами, окутанными вуалью сна, даром двух богов — Гипноса и Морфия. Два родных человека, островок искренности в этом море лжи и расчета. Только с ними Александр позволял себе быть собой, проявлять истинные чувства, слабость, и знал, что это не будет использовано против него. Для всех остальных он был вождь, которому нельзя допускать малейшую неуверенность, не говоря уже об ошибках, если не хочешь, чтобы тебя вмиг разорвали, как делает это стая волков, когда их вожак ослабевает. На этот счет у Александра давно не было иллюзий. Некоторые только ждут случая, считая себя достойными занять его место. Клан Пармениона — особенно. Великие хитрецы и не догадываются, что царь осведомлен об их хитростях. Иногда, чтоб подольше сохранить о людях хорошее мнение, лучше не узнавать их близко. Вообще, чем умней и тоньше человек, тем сильнее он обречен на разочарование. А что же делать? Не думать, не чувствовать? Превратиться в бесчувственный тупой чурбан?

От невеселых мыслей Александра отвлек храп Гефестиона. Царь перевернул его на бок, усмехнувшись, что даже во сне Гефестион позаботился о том, чтоб Александр не огорчался, думая о неприятном. Сколько раз он вместе с ним искал выход из запутанных ситуаций, помогал справляться с необузданностью, доставшейся от мифических и реальных предков царя. С ним Александр обсуждал каверзные вопросы политики и войны, делил тяжкое бремя власти, гнет ответственности, муки сомнений, страхов, отчаяния. «Он мне здорово помогает», — называл это царь. Он был всегда рядом и первым принимал на себя все проявления Александрова темперамента, выдерживал, гасил их. С Таис Александр бывал только хорошим (может, потому они и не ссорились), с Гефестионом — всяким. Друг казался Александру его лучшим «я». Правильно учил Аристотель, что друзья — это одна душа в двух телах. Это действительно так, у них одна душа. Как важно чувствовать его плечо, поддержку, знать, что он разделит любое лишение, а в минуту опасности прикроет не только своим щитом, но и собственным телом. И как важно чувствовать его любовь. Даже с его ревностью Александр смирился, понимая, что это тяжелая болезнь Гефестиона, от которой больше всех страдает он сам. А может, Гефестион поступал правильно, мучая Александра? Без страданий не было бы такой любви?

Вообще, Гефестион и Таис играли в жизни Александра-царя роль стражей той незримой границы, которую нельзя преступать никогда и ни за что. А это жизненно важно для человека, обладающего властью: ведь собственная совесть, чувство аретэ-добродетели, благородства не всегда удерживают от вседозволенности и ошибок. Если с Гефестионом Александр советовался открыто, то Таис даже и не догадывалась о своей роли немого советника-визиря. Принимая то или иное решение, Александр мысленно спрашивал себя, а как бы поступила Таис, что бы сказала она. Ее врожденное чувство нравственного, умение нутром отличить верное от неверного, ее бережный подход к людям, внимательное и уважительное отношение к жизни не раз удерживали его от иной ошибки.

Наутро Таис полегчало. Боль утихла настолько, что она смогла разжать челюсти и поесть. На следующий день она решила искупаться. Александр не возражал, так как сам считал купание отличным способом лечения. Ему, по крайней мере, оно только помогало. Служанка умащивала ее ароматными маслами, а Александр из своего укрытия смотрел на ее тело неземной красоты и непередаваемой женственности и радовался, что кошмар как будто позади. Повеселевшая Таис устроилась на своем, похожем на небесное облако ложе, и улыбнулась Александру в темноту угла, где он сидел, раскачиваясь на стуле.

— Мне совсем хорошо, и я все слышу. Я могу поворачивать голову во все стороны. — Она показала. — Как здорово делать все те вещи, на которые ты никогда не обращал внимания, воспринимая их как естественные. Например, открывать рот, разговаривать, улыбаться…

— Подожди, ты еще под влиянием лекарств, — отозвался Александр.

— Да, голова немного в тумане.

Ее глаза блестели в свете лампад, причудливые светотени изменили знакомые черты. На них еще лежали следы болезни — глаза как будто увеличились на похудевшем лице, опухший, искусанный рот был намазан медом. Ее головка в белым пуховом платке походила на одуванчик.

— Ну, что ты на меня так смотришь?

— Как? — очнулся от своего очарования Александр.

— Так… — И Таис изобразила его сладкую улыбку и мечтательный взгляд.

— Ну, никто же не видит, — простодушно ответил Александр и выдал себя.

Таис улыбнулась ему так, как она улыбалась ему одному, а потом поманила рукой, обняла нежно, щекотно прижалась своей пуховой головой к его щеке.

— Вот мы и в Персеполе, вот мы и в Персии… — неопределенно сказала она. — Скоро-скоро будет четыре года, как мы в Азии. Сколько пережито, пройдено, увидено за это время. Сколько жизней прожито! Моя жизнь в Афинах кажется мне сном, не более. И вот… Мне 25 лет. Я в Персеполе, во дворце царя царей, на шелковых подушках. В твоих объятиях.

— Что ж это так грустно прозвучало?

— Нет, «в твоих объятиях» — не грустно.

— Но все до того?

— Нет-нет… Я не грущу. Я удивляюсь… грандиозности. Нет, я не грущу. Я стараюсь жить, как Еврипид учил:

Легкий даруйте мне нрав, Светлые мысли, благую способность Жить беспечально Сегодняшним днем.

— Грустно, грустно, — разочарованно отметил Александр. — Зато как я рад, что тебе полегчало! Мы останемся здесь до тех пор, пока ты совсем не окрепнешь, — решительно добавил он.

— В Вавилоне ты выдержал месяц, в Сузах — две декады, в Мемфисе — тоже. Тебя в состоянии задержать только сражающиеся города, сопротивление… — Вдруг в ее глазах мелькнула искра, и она усмехнулась: — А как же я? Я ведь не сопротивляюсь тебе, что же ты меня не покидаешь? Как-то это не вяжется с твоей натурой. Тебя ведь раззадоривает сопротивление, вызов. Как же я тебе не надоедаю, такая покорная и покладистая?

— Мне в жизни борьбы хватает, а покой и усладу даешь ты одна. И я люблю тебя, — просто ответил Александр на ее закрученный вопрос.

У Таис, как всегда, когда он это говорил, сладко замерло сердце.

— Ты знаешь, я это всегда чувствовала, даже когда у меня не было оснований в это верить.

— Не попрекай меня позорным прошлым, детка, — нежно, но пресек Александр и неожиданно вернулся к предыдущей теме: — Это Дарию требуется год, чтобы собрать свою армию, а моя нетерпеливость и непоседливость до сих пор служила мне хорошую службу. Ты мне до сих пор простить не можешь, что мы не остались в Египте на три года. Мир велик, а жизнь коротка.

— Я тебя ни в чем не упрекаю… — недоуменно пробормотала Таис.

— Извини, извини, — спохватился Александр и досадливо ударил себя ладонью по лбу. — У меня столько мыслей в голове, сотни, все одновременно, как рой ядовитых пчел… Извини.

Таис поцеловала его в открытые уста — это средство действовало всегда и моментально, а про себя подумала: «Ну не усидит же он на одном месте». Александр глядел на нее и задумчиво слизнул мед, которым его «запачкала» Таис.

— Отодвинься от меня, а то я начинаю чувствовать себя очень голодной пчелкой. Хорошо, что снег позади, — он поменял тему.

— А мне все равно понравилось в горах… Белые шапки на вершинах — не то облака, не то снег. А помнишь наш первый снег?

— Во Фригии? То был скорее иней, чем снег.

— Для меня, тогда не знавшей ничего другого, и иней был снегом.

— Ты смешная была тогда.

— Смешная? — Таис приподняла брови.

— Трогательная… помимо прочего.

— Какого прочего? — Таис снова подняла брови.

Александр усмехнулся, намотал ее пояс себе на палец:

— Для меня тогда было новостью… Физическая любовь без физического контакта.

Таис открыла не только глаза, но и рот.

— … если за ужином мы сидели рядом, стоило мне ненароком коснуться тебя коленом или локтем, я каждый раз… — запинаясь, произнес он, — ты ничего не замечала?

— Нет! Я вообще мало что замечала, потому что пребывала в полубессознательном состоянии. Ты был мил со мной, внимателен, суверенен. Ты мне совершенно не показался в смятении, в котором была я.

— О, нет, — усмехнулся он, — в совершенно раздвоенном состоянии. Я чуть не умирал, так я тебя хотел…

— Скажи мне, — Таис пришла на ум неожиданная мысль, — сейчас, когда пора весны любви, первых трепетных прикосновений позади, мое присутствие тебя больше так не волнует?

— Как же не волнует?! Твое присутствие и даже отсутствие, мысль о тебе меня, конечно, волнует, а как же. Это мое нормальное состояние!

— Но ведь что-то изменилось? Ведь нет этого интереса новизны, тяги к незнакомому. Ведь сейчас же ты не будешь «раздваиваться», если мы рядом сидим?

— Я понял тебя. Ты думаешь, я привык к тебе, как привыкают ко всему хорошему и перестают его ценить. Нет, это не так, — уверенно сказал он. — То, что я тебя люблю, это — как дышать. Не роскошь и не удовольствие, а необходимость. А стоит задержать дыхание, как ты сразу понимаешь, что это, во-первых, жизненно важно, во-вторых, — роскошь и удовольствие наипервейшие. Пора первых прикосновений… — задумчиво повторил он. — Я думаю, она не прошла. К ней добавились какие-то другие чувства, глубина, осознание… Именно добавились, а не сменили ее. Или ты настаиваешь, что все течет, все изменяется? Все имеет свое начало и свой конец? Что касается моей любви, то я сторонник теории огня Гераклита: «Мир, вечный, ниоткуда не появившийся и никуда не исчезающий, а горящий, как вечный огонь…» Да, моя милая, ты воспламеняешь меня снова и снова. Вечный огонь. Божественный. Мое везение.

— И не перегоришь? — Ее голос становился все выше, а его — все ниже.

— Я — нет. Ты же знаешь, у меня все немножко по-другому, чем у всех. Но ты, моя детка, боишься, что твой огонь потухнет. — Он сказал это так неожиданно и посмотрел так проникновенно, что Таис растерялась.

— С чего ты взял? — пробормотала она.

— Меня трудно любить. Я бездушный, неуправляемый, непредсказуемый, размноженный, — сказал он мрачно, и Таис было странно слушать его.

— Ты — лучший в мире, самый гармоничный, добрый и благородный человек. Кому нужны эти простые?! Ты же лучше всех!.. Самых достойных!.. Вместе взятых! Рядом с тобой все меркнет! — взволнованно говорила Таис, и в глазах ее блеснули слезы, а когда он коснулся ее руки, она вздрогнула. Александр придвинулся к ней поближе и шепнул: «А как же ушедшая в прошлое пора первых трепетных прикосновений?»

Но лукавство во взгляде быстро сменилось нежностью, потом обеспокоенной растерянностью, потом обреченной покорностью, потом закрылись совсем — перестали глядеть на мир внешний, обернулись внутрь души, в бесконечный океан любви и нежности, посреди которого на острове блаженных лежали они, одни, в объятиях друг друга.

Казалось, Александр действительно собирается сдержать слово и задержаться в Персеполе. По крайней мере, они уже несколько декад были здесь, и он почти не «рвался» дальше и не выказывал желания узнать, что там, за горизонтом. Он много времени проводил «дома», с Таис. (Исключением был поход на полунезависимое горное племя мардов и принятие покорения Кармании.) Афинянка познавала его с доселе неизвестных сторон и в небывалой обстановке — в быту, в буднях, в обилии досуга. Их любовь от этого не зачахла, не вошла в губительную привычку, совсем наоборот, обогатилась и углубилась. Наконец у них появилось время друг для друга. Александр не торопился, не разрывался между миллионом дел, и Таис не казалось, что своими «пустыми» заботами и разговорами она отрывает его от работы. Да и Александр как будто испытывал себя: способен ли он на оседлую, размеренную жизнь? Они целых четыре месяца наслаждались роскошью покоя, обилием времени, возможностью быть наедине.

— Я тебе еще не надоел? — иногда с надеждой в голосе в шутку спрашивал Александр, когда они разговаривали часами, а темы по-прежнему не иссякали, и все им было интересно вдвоем — говорить и молчать.

— И не надейся.

— Когда же я тебе надоем?

— Ни-ког-да! — решительно отвечала Таис.

Они не приелись друг другу, как раз наоборот, вошли во вкус, пристрастились друг к другу, как пропойца к вину или мудрец к поиску истины! О надоедании не могло быть и речи; отнюдь, если Александр уходил на день-два, занимался делами, встречался с людьми, проводил время в палестре или в частях, а потом возвращался к ней, им казалось, что они не виделись полвечности.

Это было время зрелой, осознанной любви и осознанной страсти. Таис казалось, будто пелена упала с ее глаз или появился между ними еще один, третий глаз, видящий миры, невидимые старыми глазами. Вообще, все ее чувства как-то усилились: она и слышала, как дикий зверь, каждый отдаленный шорох, нюхом, подобно собаке, улавливала запахи, недоступные человеческому обонянию. Она мгновенно соображала, как-то поумнела. Ей казалось, что даже голос ее изменился, что она, подобно Одиссею, тронутому богиней, стала выше ростом, кудрявей волосом, прекрасней лицом.

Дочь светлоокая Зевса Афина тогда Одиссея Станом возвысила, сделала телом полней и густыми Кольцами кудри, как цвет гиацинта, ему закрутила, Так красотою главу облекла Одиссея богиня.

Таис поделилась этими мыслями с Александром, чем очень рассмешила его.

— Не знаю, как насчет выше ростом, а вот «телом полней» ты стала. — И он с видимым удовольствием поцеловал ее крохотный живот. — Наконец ты такая, как я хочу, — ладная, мягкая.

— Толстая! — И Таис с ужасом осмотрела себя.

— Круглая.

— Я не хочу быть толстой. — Таис наконец высвободилась из его рук.

— Ты не толстая, ты — в самый раз, все на своих местах…

— Насмотрелся на этих персепольских коров, — в сердцах оборвала его Таис.

Она намекала на вчерашних танцовщиц, едва прикрытых пестрыми шарфами, и так усиленно трясущих своими формами, что мужчины забывали дышать от перевозбуждения.

— Значит, ты тоже любитель внушительных форм и излишнего веса?

Таис испугала мысль, что она поправилась и ее «тело перестало отражать внутреннюю красоту», как злорадно шутили гетеры над своими потерявшими форму товарками. Александр в своей мужской наивности не понимал этих ясных каждой женщине страхов и затронул больную тему. Он повернулся на бок, подставил руку под голову и, после долгого лукавого взгляда, решил подразнить Таис еще.

— Ну, кто же не любитель! Как у нас в Македонии говорят: «На мягком — не на жестком».

Таис крутилась перед зеркалом, критически рассматривая свои совершенные бока. Александр сел на кровати, притянутый взглядом, как канатом. Они переглянулись. «Ну, кто был прав? Разве ты не хороша?» — говорил взгляд Александра.

— Я не хочу быть, как эти толстозадые телки, которые сидя кажутся выше, чем стоя, — капризным голосом начала Таис.

— Да ты никогда не будешь толстой, у тебя сложение не то, — примирительно ответил Александр.

— Дойду до такой жизни, что придется оголяться, чтобы привлекать к себе внимание.

— Чье? — парировал Александр, но Таис уже надула губы. — Моя девочка, да ты, закутанная в кожаный корабельный парус, возбуждаешь сильней, чем сотня полуодетых пышнотелых персиянок.

Таис усмехнулась недоверчиво, а Александр добавил: «Иди сюда и убедись».

Не всегда их разговоры бывали такими беззаботными, нередко они затрагивали серьезные темы, и Таис очень ценила доверие Александра, ведь в любви нет ничего важнее, чем доверие.

— Как мало на свете людей, которые на меня действительно произвели сильное впечатление, вызвали устойчивый интерес, не говоря уже о том, что потрясли… Которых я люблю, то есть которые по-прежнему интересуют и восхищают меня. Считанные единицы. А как бы хотелось любить всех! Некоторых я уже перестал любить искренне, но продолжаю любить из вежливости.

— Например? — осторожно спросила Таис.

Александр серьезно посмотрел ей в глаза, как будто поставил гриф секретности:

— Например, Аристотель. Каким небожителем представлялся он мне когда-то: кладезем знаний, мудрецом, знавшим, казалось, ответы на все вопросы. — Он усмехнулся. — Мне было 13 лет. Хотя всегда хочется иметь что-то больше себя. Но я не забуду своей любви и восхищения. Он не кажется мне сейчас таким умным, — я стал умнее его, — но я помню его добро, радость учения и познания. Тогда, по сравнению с моим отцом, он выглядел образцом культуры, чести, порядочности. Человеком из другого теста. Сейчас я вижу, что он далек от моего детского идеала, вижу его тщеславие, маленькие человеческие слабости, и все же… Он достойнее абсолютного большинства серых, самовлюбленных людей.

Таис кивнула. Ей уже пришлось столкнуться с тем, что потерь и разочарований в жизни куда больше, чем приобретений и очарований. После некоторого раздумия Александр продолжил:

— Я вот все думаю, что важнее — каковы люди или то, насколько я себя настрою думать о них хорошо. Я чересчур добрый или наивный?

— Ты добрый не от наивности, а от благородства, от того, что ты лучше других. Куда хуже, когда человек, превосходящий остальных, начинает их презирать.

— У меня бывают моменты, когда я презираю, — мрачно признался Александр, — не далее, чем сегодня, смотрю на Клита и думаю: «Как можно быть таким прямолинейным, рубит в лицо правду-матку, как будто я ее сам не знаю; есть же предел человеческой глупости!» Или на Каллисфена: «Чем ты кичишься, что ты себе цены сложить не можешь?» Критик всего и всех, один он непогрешимый, а гордиться-то нечем! Нет в нем ни ума его дяди Аристотеля, ни его размаха. Так, тявкает и кусает по мелочам, комар, возомнивший себя львом. И думает, я буду это вечно терпеть. Я заметил, чем бездарнее человек, тем он непримиримее. Всех учит жить, сам ничего не умея. Что-то меня сегодня все раздражает, — заметил с досадой Александр. — Ты права, — добавил он, хотя Таис ничего не сказала, — так нельзя, люди такие, какие они есть, и моя задача делать их лучше.

— О! Заявление вполне в твоем духе. А что ты хочешь переделать во мне?

— В тебе, божественная, все безупречно.

— Хочешь сказать, что я тебя никогда не разочаровывала?

— Нет, никогда. Ты — как цветок, как весенний ветер, как вода в жаркий день. Тут ничего нельзя улучшить, и ничем нельзя разочароваться. Как может разочаровать, например, пион в лесу? Это как раз тот случай, когда важнее сам человек, а не мое отношение к нему… И хотя не каждую тайну стоит разгадывать, я разгадал твою тайну, моя сладкая девочка. Ты лучше меня! — сказал он вдруг радостно и удивленно.

— Ах, как можно сравнивать, — попыталась протестовать смущенная сладкая девочка.

— Ты меня прекрасно поняла, — рассмеялся Александр и заключил ее в объятия. — Я счастлив, что мне не удалось остановить колесо судьбы, и не смог не полюбить тебя.

Таис же подумала о том, как важно Александру знать, что есть на свете люди «лучше него», и он не одинок в своих заоблачных высях, над толпами обыкновенных-нормальных. Что может быть печальнее осознания, что ты — лучше всех.

В Персеполе в их жизнь вмешался случай и увеличил, вопреки желанию Александра, число посвященных в тайну их любви. А случилась следующая банальность: Неарх, выходя на рассвете от Геро, столкнулся нос к носу с Александром, выходившим от Таис. (Подруги жили в дальнем углу стокомнатного дворца в соседних комнатах.)

Неарх был ошарашен и изумлен без меры! Александр? От Таис? — Никогда в жизни! Между ними что-то есть? В это он никогда бы не поверил, даже если бы увидел своими глазами! И увидев — не поверил. Потому так и вытаращил глаза, как всевидящий бог Мардук. Наверное, над его глупым видом можно было посмеяться, но Александр не смеялся. Наоборот, смотрел серьезно. Никто, кроме Гефестиона, не выдерживал его пронизывающего взгляда. Неарху хотелось провалиться сквозь землю. Александр не стал врать, не пытался замять ситуацию. Он сделал единственно правильное: подошел к Неарху, обнял его за плечи и усмехнулся: «Какое у нас одинаковое чувство времени». Они поняли друг друга.

Это был хороший, незабываемый момент, сблизивший их. Александр доверился Неарху, и Неарх оценил это. Это было проявление дружбы, печать, скрепившая ее.

Целый день Неарх раздумывал над случившимся, поражаясь двум вещам. Во-первых, себе. Тесно общаясь с Александром в течение многих лет, он считал, что хорошо изучил его многогранную, непростую натуру. Поначалу Неарх удивлялся, как уживаются в Александре противоположные качества: например необузданность и скромность, расчет и великодушие, вера в лучшее в людях и осознание их эгоизма; терпимость, доброта, и непримиримость, жесткость. Позже Неарх понял, что это типично для человека широкого, наделенного богами так многим, что среди этого многообразия встречались взаимоисключающие качества. Впрочем, все люди слагаются в какой-то мере из противоположностей. Но Александр никогда не казался Неарху человеком, раздираемым противоречиями, наоборот, его разноликие, на первый взгляд несоединимые качества сплетались в богатый, законченный узор. Он был человеком гармоничным, понимающим себя и верным себе. Он был способен настоять на своем в столкновении с судьбой, а также вынести ее неотвратимые удары.

А больше всего Неарха восхищало в Александре то, с какой легкостью и смелостью он осуществлял свое человеческое призвание и превратил свою жизнь в дерзкое увлекательное приключение! Такого качества он не встречал больше ни в ком.

Часто, чем человек талантливей, масштабней, успешней, тем вероятней, что в нем существует какой-то скрытый изъян, ущербность, компенсирующая его победу над судьбой. Примером можно назвать гениального мыслителя Сократа. Одаренный судьбой великой мудростью, он был обделен красотой и счастьем.

Иногда великие люди добровольно лишали себя многих удовольствий, чтобы полностью отдаться делу своей жизни. Вот и Неарх считал, что Александр как раз из таких людей и сознательно ограничивает свою личную жизнь, предупреждая ход неумолимой судьбы, непременно потребующей дани за свои дары, заставящей рано или поздно жестоко страдать. Ведь успех и неуспех, счастье и несчастье — все взаимосвязано в мире, где царит всеединство и часто непостижимое для нас равновесие добра и зла. И вдруг оказалось, что его личная жизнь не так уж и обделена. Оказывается, он скрывает Таис, и не от судьбы, а от людей. Значит, наряду с подкупающей открытостью, царь поразительно скрытный. Какой же он хитрец, какой лицедей! Это было второе открытие, поразившее Неарха.

Неарх хорошо запомнил то время, когда в их жизни появилась Таис. Что уж говорить — она смутила Неарха. Редко встретишь людей, которые хотят казаться тем, что они есть на самом деле. Вот и Таис — неожиданная, без тени напыщенности, свойственной успешным женщинам, без расчетливого кокетства, не боялась казаться смешной и наивной. (А ведь девушки очень страшатся оказаться в глупой ситуации, которую потом годами вспоминают с содраганием!) Неарх припомнил один эпизод: Александр, любивший всех разыгрывать, однажды еще в Ионии, на заре их знакомства, печально пожаловался Таис «Знаешь, у меня рога растут на голове». А когда Таис недоверчиво взглянула на него, царь для убедительности наклонил голову: «Потрогай!» Таис неуверенно погладила его по волосам и наивно призналась: «Я ничего не чувствую». — «Они растут вовнутрь и причиняют мне массу головной боли, — объяснил Александр. — Но еще у меня есть хвост, и он растет правильно». — «Тут я поверю тебе на слово», — парировала Таис ко всеобщему хохоту.

Но смеялись не над ней, а умиляясь ей. Она была какая-то другая: открытая, трогательная, а вот в трудную минуту умела проявлять удивительную твердость характера и мудрость. Ничего похожего Неарх еще не встречал, а на недостаток в женском обществе они все — молодые знатные мужчины из окружения царевича — не жаловались. И только когда появилась Геро — привычная, предсказуемая, владеющая своей ролью роковая красавица, — чувство смущения, неуверенности и собственной неполноценности отпустило Неарха. Он знал, как поведет себя с ней, что за чем последует и чем кончится.

Александр относился к мужчинам, которых женщины именуют непонятным и потому настораживающим словом «интересный». Что они имеют в виду, когда, задумчиво подняв глаза долу, нараспев произносят «он — интере-е-есный мужчина»? Неарх пытался добиться от Геро, чем отличается просто мужчина от мужчины интересного. Геро тоже затуманила взгляд, говорила долго и красиво и… без проблем ушла от ответа. Не могла же она признаться, что просто мужчина становится понятен женщине через пару минут, часов или дней общения (причем, в зависимости от ума женщины, а не мужчины), а интересный продолжает интересовать всю жизнь!

Итак, чем же Александр «заинтересовывал» женщин? Приятной внешностью и царским происхождением? Несомненно, но не только. Внешность мужчины, как известно, играет куда меньшую роль, чем красота женщины для мужчины. Однако это правило перестает действовать, если на горизонте появляется действительно красивый мужчина. Он обладает над женщиной магической, анималической властью. С помощью происхождения, положения, достатка тоже можно вызвать женский интерес и компенсировать многие недостатки. И достигнутый в жизни успех безусловно поднимает шансы мужчины. (Хотя случается, что женщины любят сложные случаи — закоренелых эгоистов, неудачников, подлецов и тиранов. Но это уже отдельный разговор.)

Что же было типично именно для Александра? Он знал, чего хотел, знал, как этого добиться, и излучал ту нахальную насмешливо-доброжелательную уверенность, которая так подкупает женщин. Было в нем ненавязчивое, но неоспоримое чувство превосходства, которое он одевал то в наряд раскованности, то легкой иронии, то нежной снисходительности. Женщин интриговал его слегка прохладный к ним интерес и льстило выказываемое им уважение; он изучал их и дружил, как с мужчинами! И вполне мог бы быть обвешан женщинами, если бы хотел этого. Но не хотел. Наоборот, оставался весьма постоянен в связях, в отличие от других, утверждающих себя количеством соблазненных, а не качеством и глубиной отношений. Видимо, его постоянство и сбило с толку Неарха. Таис не заняла места официальной подруги, а главное — не вытеснила Гефестиона, поэтому Неарх, как и все, воспринимал ее как близкую приятельницу царя, занимающую особое место в его общении, но никак не возлюбленную, да еще и тайную. Именно этого впечатления добивался Александр.

Хотя, надо отдать должное проницательности Неарха, редкой для мужчин: ему всегда казалось странным, что Таис живет с Птолемеем. Это не значит, что Неарх был нелестного мнения о нем, совсем наоборот, он считал Птолемея хотя и несколько педантичным, себе на уме, но вполне достойным человеком. Но Неарху всегда казалось, что если в одном месте, в одно время, в одном мире встретились такая женщина, как Таис, и такой мужчина, как Александр, то они не могут пройти мимо друг друга. Ибо они были другими. Лучшими.

Таис быстро и органично вписалась в их мужскую компанию, чему способствовали ее веселый нрав, сердечность, удивительное чувство такта, и… рука Александра. Она была незаменима на всех симпосионах, за исключением явных мальчишников, куда порядочных женщин не приглашали. Она сразу начала помогать Александру в делах, так что не только общие развлечения и интересы связывали их. Таис боялась мышей, но не боялась крови и оказалась отличной медсестрой. Она ухаживала за Александром и за заболевшими или ранеными друзьями. Картина того, что она как-то все время рядом с царем, стала привычной и естественной. Он был добр, доверителен с ней всегда, но никто не сделал из этого вывода, что между ними существует тайная близость. Да и зачем предполагать нечто тайное, если его явные подруги были хорошо известны?

Вечером того дня, когда Неарх прозрел, ужинали у государя. Когда в зале появилась Геро, к ней навстречу встал не только Неарх, но и Александр. Царь подошел к ней и крепко поцеловал в рот, который она так долго держала на замке.

— Снимаю с тебя обет молчания, — пояснил он удивленной Геро и выразительно посмотрел на Неарха, как бы передавая этот обет ему. Парменион, наблюдавший эту сцену, наклонился через стол к Таис и спросил:

— Что это, день рождения у спартанки?

— Нет, видимо, угодила чем-то царю, — ответила Таис, которая еще сама ничего не знала.

— Она хорошая девочка, хоть и спартанка, — проворчал Парменион, который терпеть не мог рыжую Антигону, подругу своего сына.

Настал день, когда в воздухе опьяняюще повеяло весной, и зацвела степь! Зрелище, столь недолгое, сколь прекрасное, преобразило мир. Унылый серо-желтый цвет высохшей травы и потрескавшейся земли сменился сочной зеленью разнотравья и алым буйством маков. Какая красота! Прав Фалес Милетский — мир пронизан божественным.

Весна! Весна! Весна! И все рады ей: дикие верблюды с облезлой шерстью, ящерицы с тупой, похожей на лягушачью, мордочкой, ушастые ежики, охотящиеся на них. В травах бурлила своя жизнь: букашки, мышки, птицы воевали друг с другом за место под солнцем. А как великолепны серые журавли в своем любовном танце. Оранжевыми глазами они косятся на своих избранниц, прыгая и порхая в воздухе, привлекая их внимание к своим весенним чувствам.

Таис и Александр тихо лежали в траве и издалека наблюдали за толстым тушканчиком. Его кусали мошки и этим совершенно отвлекли его внимание от парящего над ним орла, который ждал подходящего момента, чтобы камнем кинуться на свою жертву. Таис раздосадованно вздохнула и взглянула на Александра. Он смотрел вдаль, на воздух, дрожащий над ковылем. Таис вздохнула еще раз: Александр смотрит вдаль. Значит, все, прощай покойная семейная жизнь.

Не хо-чу!!! Остановись, время! Пусть все останется так, как есть.

— Почему в жизни все проходит, — со стоном выдавила из себя Таис.

— Но ведь это же хорошо, — медленно отозвался Александр, она оторвала его от мыслей. — Это же здорово, — прибавил он с большим энтузиазмом. — Всегда можно попробовать что-то новое. Каждый новый день может принести неожиданное. И все в твоих руках. Жизнь начинается каждый день. Это же здорово. Жизнь означает вечное движение. Покой, праздность — это же скука, смерть.

— Я не о скуке, я о постоянстве, стабильности. — Таис слабо попыталась оправдаться.

— Но ведь я люблю тебя постоянно, я же всегда с тобой, стабильней некуда, клянусь Зевсом! — Александр повысил голос от раздражения.

Таис заплакала. Дико все это было. Такой день, всюду жизнь и радость, веселое солнце, безоблачное небо, а под ним молодая и прекрасная женщина обливается слезами от невозможности удержать это мгновение, остановить колесо времени, превратить миг в вечность.

— Девочка моя! — Александр смягчился. — Смирись, не сопротивляйся. Все правильно, все так, как должно быть. Слушайся меня. Тебе здесь было хорошо? Ты наслаждалась этим временем? А если бы мы остались в Египте, то ты бы не узнала этого всего и не была бы счастлива здесь.

— Наверное, ты прав, как всегда. Я понимаю это головой, рассудком, но только им. Я не знаю, что это вдруг со мной.

— Да это не вдруг, это всегда с тобой, если ты к чему-то привыкаешь.

Таис задумалась на мгновение. Действительно, он прав. Он знает ее лучше, чем она сама.

— Нехорошо привязываться. Это лишает свободы, держит, рвет сердце, а надо всегда оставаться свободным.

— Да, все свое ношу с собой, — как в полусне пробормотала Таис.

— Посмотри, детка, на этот прозрачный воздух, на этот волнующийся ковыль и возрадуйся жизни.

Итак, все было решено. Александр отдал приказ через пару дней сниматься с места. И только Таис это естественное решение казалось неожиданностью, громом среди ясного неба. Ища виноватого, она возненавидела Персеполь, шикарный город-дворец. Он с самого начала казался Таис театральной декорацией, и не только потому, что был выстроен на платформе, как на подмостках. Все в нем выглядело ненастоящим, иллюзорным, все. Такой же иллюзией оказалась и ее попытка свить семейное гнездышко, сделать из льва-Александра домашнего кота. Смешно и глупо, но как грустно!

Таис долго собиралась на последний пир, тщетно пыталась успокоить нервы. Долго меняла платья, швыряла их одно за другим на свое — их с Александром — ложе. Уже заходила Геро, уже Птолемей дважды присылал поторопить. Наконец, надела старинное, еще афинское платье, давно вышедшее из моды. Хотя, какое это имеет значение здесь, в Азии, за тысячи стадий от аттической моды… Белое, длинное, все в величественных складках, как у жриц. Долго сидела перед зеркалом, смотрела в свои застывшие, немигающие глаза. «Душа моя, что с тобой? Что теперь?» Заколола волосы высоко, перехватив тремя обручами, распустив по плечам и спине подобно черному траурному покрывалу. Глаза блестели то ли от внутреннего огня, то ли от сдерживаемых слез.

Она медленно шла через цветущий сад к дворцу, из которого доносились музыка и гомон пирующих людей. Красивое, обложенное цветными изразцами, украшенное барельефами и скульптурами здание «кричало» роскошью и чужеродством. По стенам тянулись вереницы львов, загрызающих антилоп, ряды воинов в длинных одеждах и высоких шапках; изображения венчал символ Ахура-Мазды — солнечный диск с орлиными крыльями. В темноте ночи, в мерцающем свете факелов этот чужой мир казался особенно враждебным и отталкивающим. Встречные люди узнавали Таис, приветствовали, а она молча проходила мимо, порождая удивленные взгляды.

Птолемей давно ждал и, завидя ее в дверях, поспешил навстречу: «Первый раз вижу, чтобы ты опаздывала». Она не увидела, а всей кожей почувствовала, что изрядно выпившие люди радостно возбуждены, но не выпитым, нет. Они возбуждены продолжением похода. Они рады идти за Александром, за своим обожаемым вождем и царем, в глубь Персии, захватывать новые земли, добывать богатство и славу. Странно, хотя Таис обожала Александра никак не меньше других, она не разделяла их радостного настроя. Она залпом выпила неразбавленное вино.

— Первый раз вижу, чтобы ты пила… — воскликнул Птолемей.

Александр, в венке, обернутый химатионом, возлежал с неизменной Барсиной. Афина! Почему?! Разговаривал с персом Тиридатесом, казначеем персепольской сокровищницы, с правителем Пасаргад Гобаресом. Стоят, наклонившись к нему, льстят, наверное, безбожно, на то они и персы. Александр принадлежит всем, даже персам, но только не ей. Как глупо было думать иначе, обманывать себя. Иллюзия семейного счастья расстаяла, как облако. Семейная жизнь… Игра, вранье, обман чувств, как все в этом иллюзорном, театральном городе. Вот совсем рядом, в соседнем дворце жила она, и Александр приходил к ней четыре прекрасных месяца, чтобы играть в семейную жизнь, в тайную увлекательную игру, он же такой игрок. Но всему приходит конец! Она осушила еще бокал, проглотив слезы с вином. Птолемей и Леонид, не сговариваясь, переглянулись.

— Я хочу сказать… — Таис как будто со стороны услышала свой голос.

Шум стих неожиданно быстро. Александр удивленно глянул в ее сторону, а все обернулись к Александру — что он скажет. Царь быстро надел обычную маску и проговорил покровительственно-ласковым тоном, каким он обычно говорил с ней: «Конечно, прекрасная афинянка».

— Да, я — афинянка и из Афин вместе с вами, за тобой, божественный Александр, я прошла многие страны, испытала много лишений за эти трудные и счастливые годы. И вот я в Персии, я — афинянка. Вы все знаете знаменитые слова Аристида: «Пока солнце движется по своему пути, афиняне не перестанут сражаться с персами, мстя за оскверненные святыни, за нашу разоренную страну». И вот мы в Персиде, в самом сердце ее, во дворце Ахеменидов, в этих надменных чертогах празднуем победу над ними. Здесь я чувствую себя вознагражденной за все лишения. Но еще более удовлетворенной я буду чувствовать себя, если подожгу тронный зал Ксеркса и этим отомщу за сожженные им родные Афины. И пусть скажут люди, что женщины, сопровождающие непобедимого Александра, сумели лучше отомстить персам за унижение Эллады, чем его доблестные полководцы и воины-мужи.

Народ одобрительно закричал. Александр же удивился ее словам, ибо в ура-патриотизме она никогда не была замечена, потом его осенило… Он обернулся к Гефестиону и растерянно пробормотал: «Это же не то, что она думает». Потом приблизился к ней, всмотрелся в лихорадочно горящие глаза и дальше них, в потайные уголки души.

— Александр сам не раз говорил, что он царь прежде всего, а не завоеватель. Зачем разрушать то, что теперь принадлежит ему? — недовольно возразил Парменион.

Александр метнул на него взгляд, но не гневный, а ироничный, мол, да, я говорил так, когда надо было говорить. Люди стали кричать, что надо проучить персов и показать, что их империи пришел конец, а новый правитель — божественный Александр, создаст новую империю с новыми столицами и дворцами.

— Что ты хочешь? — Александр наклонился к Таис и даже встряхнул ее за плечи.

— Я хочу сжечь это все! — ответила Таис.

— Хорошо… Да свершится возмездие! — и Александр, блеснув глазами, как когда-то в Гордионе, медленно, с улыбкой обвел глазами присутствующих и подал Таис факел.

Что тут началось: все стали кричать в исступлении, прославлять своего царя и его счастливый жребий, а заодно и свой — возможность и счастье следовать за ним и исполнять его волю.

Запылали занавеси и драпировки, скатерти и ложа, деревянная мебель и кедровые перекрытия. Огонь плясал весело и опьянял, возбуждал сильнее, чем вино. Языки пламени метались, возносились ввысь, гудя, подобно военным трубам. Колдовское зрелище дикого танца огня, его завораживающий вой и треск вызывали восторг и ужас. Когда стало жарко, все вышли на улицу, в прохладу и благоухание сада, которые еще больше подчеркивали жуткую красоту зловещего вихря, взметавшего свои искры высоко в черное небо. Огонь, подарок Прометея людям, сделавший их равными богам, огонь отражался в глазах присутствующих, в многочисленных и очень разных глазах, высвечивая мысли и чувства, вызванные этим зрелищем.

— Был дворец Кира — нет дворца Кира! Ха-ха-ха! — стояло в карих глазах Клита.

— Так и жизнь пройдет, сгорит, как в мгновение, — стояло в черных глазах Леонида.

— Ну уж отомстили персам их монетой, теперь уж скоро домой, — стояло в глазах старого Пармениона.

Таис же закрыла в изнеможении глаза, тяжело вздохнув: «Погребальный костер обманувшей мечте…»

Александр искоса бросил на нее взгляд, который современники, за неимением более точного и всеобъемлющего определения, называли томным и чувственным. Действительно, когда они любили друг друга, он бросал на нее этот взгляд, как бы говоривший: «Да-да, моя девочка, теперь тебе хорошо». Сейчас же его можно было перевести как «тебе полегчало, я очень рад». А вообще, он часто и в разных ситуациях бросал подобный взгляд, просто потому, что у него был такой взгляд.

— Ну? — ободряюще, без упрека спросил Александр.

Таис взглянула на него испуганно и с раскаянием. Человек, который так торопился жить, улыбнулся ей в ответ своей белозубой, обезоруживающей улыбкой, и они поняли друг друга без слов.

— Начинайте тушить, — отдал он приказ таким тоном, как будто все это действо было заранее продумано и спланировано.

Глава 10

«Я боюсь…». Мидия, Гиркания.

Весна — лето 330 г. до н. э.

Потом, трясясь в повозке в обозе, тянувшемся по горным дорогам в Мидию, глотая пыль дальних дорог, Таис на трезвую голову долго раздумывала над тем, что натворила в опьянении и не совсем здравом уме. Пришлось смириться с содеянным, а заодно и пересмотреть свое мнение о возможности обыкновенной семейной жизни с необыкновенным возлюбленным.

— Потомки не поймут и осудят тебя, — сказала Таис Александру с усмешкой, скрывающей сожаление.

— Ерунда. Мне наплевать. Если тебе стало легче, если ты считала, что так надо, значит, так надо. Только это и важно. Все пройдет, остаемся — мы… Осудят, конечно, как же не осудить, это же так приятно, — усмехнулся Александр. — Только мой собственный суд мне важнее. Кто вообще в состоянии меня судить? Кто мне ровня, чтоб понимать и судить меня? Мне плевать на суд толпы. Лучшие люди Эллады узнали на собственной шкуре, как переменчива людская любовь и как постоянна человеческая глупость и подлость. Эзоп, Сократ, Анаксагор, Протагор, Пифагор были уничтожены судом толпы. Великого Фидия сгноили в тюрьме. Возьми великих политиков и поначалу любимцев народа — Фемистокл, Павсаний, Кимон, Мильтиад — изгнаны, превращены из героев в предателей. Прав Фалес: наилучший правитель — это тот, кто доживает до старости и умирает своей смертью.

— А мне больше по душе слова мудреца Питтака: лучший правитель тот, кто приучит подданных бояться за него, а не его. Как все за тебя боялись, когда ты заболел на Кидме!

— Боялись за меня потому, что боялись за себя. Понимают в редкие минуты своими бараньими мозгами, что они без меня — ничто и пропадут — ни за что.

— И все же люди тебя любят, — не унималась Таис.

— Боятся, потому и любят. Некоторые любят, потому что кое-что понимают в жизни, некоторые уважают, а кто-то и ненавидит. А любят до тех пор, пока я силен и удачлив.

Таис смотрела на него жалобно, ей не нравилось слушать такое.

— Ну, ладно, любят, — смягчился Александр, — как же не любить, когда я такой хороший.

В Экбатанах, столице древней Мидии, куда они прибыли из Персеполя, преодолев 700 километров пути, деревья покрылись нежным кружевом свежей листвы и распустилась сирень. Здесь, в Азии, она была особенно роскошной; пышней и ароматней, чем в Афинах, с многолистными огромными цветками белого и всех оттенков фиолетового цветов. Во дворе школы гетер росли кусты сирени, поэтому ее запах всегда напоминал Таис время ее ранней юности, а лучше сказать — позднего детства. Таис казалось, что она созрела позже других девушек и дольше оставалась ребенком. Александр считал, что в ней и сейчас много следов детства — чистота, способность радоваться всем сердцем, непосредственность. Его это умиляло, а раз так, то пусть будет так. Таис ведь тоже видела в нем мальчика, и он ее тоже умилял. Что может быть скучнее и печальнее взрослых, напрочь искоренивших в себе всякие остатки детского!

Итак, сирень. Таис сидела в чужом дворе дома какого-то экбатанского богача, убежавшего вместе с Дарием. Невзирая на перемену хозяина и все драматические события, приведшие к ней, здесь цвела и благоухала сирень, от ночного ветерка шелестела листва, был май, была весна, была любовь. Таис ждала Александра, как ждала его всегда. Пусть это не ее дом, но она будет счастлива и любима в нем так, как она будет счастлива везде — в палатке, во дворце, в любом лесочке, пока будет любима им.

Александр шел быстрой походкой, не замечая ее в темноте. Таис с замиранием сердца просияла и позвала его. Он подошел, улыбаясь, опустился к ней на кошму под цветущий абрикос. Его глаза светились в темноте, как звезды, но свет их был не холодный и отстраняющий, — он притягивал и грел.

— Давно ждешь под деревом?

— Всегда жду тебя, милый, — Таис поцеловала его, и он закрыл глаза, она поняла это по тому, что стало темно. — У тебя глаза светятся в темноте, — шепнула Таис.

— Как у кота?

— Как у Диониса, мой дорогой. «В его глазах соединился могучий свет солнца с нежным сиянием луны», — процитировала она из гимна Дионису. — Это и про тебя.

Он улыбнулся, лег, положил голову ей на колени и вздохнул.

— Устал? Пойдешь спать? — Она ласкала его волосы на затылке. Самые нижние были мягче других и вились мельче. Она любила играть этими локонами, как будто сохранившимися с детства.

— Устал, — признался он.

— Все дела переделал?

— У-гу…

…А дела в этот день были следующие: царь принял решение в ближайшее время рассчитать и наградить фессалийцев и греческих союзников. Парса была взята, Персеполь сожжен, разорение Эллады отомщено, так что для них война отмщения закончилась. Предстояло отправить их с охраной к морю и позаботиться о переправе на триерах в Эвбею. Царь поручил Пармениону доставить взятые в Персеполе деньги с охраной в 6000 македонцев в Экбатаны и передать их Гарпалу. Самому же Пармениону с наемниками, фракийцами и частью конницы надлежало идти через земли кадусиев в Гирканию. Начальнику царской илы Клиту, задержавшемуся по болезни в Сузах, надлежало явиться в Экбатаны, взять македонцев, оставленных для охраны денег, и идти в Парфию, куда позже собирался направиться и сам Александр…

— Ну, скажи уж, зря я распаковала вещи, весь день убила?

Александр смотрел снизу вверх смеющимися, лучистыми глазами.

— Не зря. Останемся здесь на пару дней. Дарий направляется к Каспийским воротам, хочет уйти в Бактрию. Бистанес, сын Оха, поведал мне об этом сегодня. Подкрепления не подошли, учуяли, что дело проигрышное, так что мне можно не спешить. Все уже решено, все — только дело времени.

— И ты веришь предателю? — спросила Таис.

— Дарий причастен к смерти отца и дяди Бистанеса, и он должен за них отомстить. Я верю в кровную месть, это для персов — святое, как и для нас. Плюс здравый расчет — с кем сейчас выгоднее дружить.

— В расчет я верю больше, это так типично для варваров, — заметила Таис с неприязнью.

— Не все люди такие, как ты. Как раз наоборот, все не такие, иначе, почему бы я тебя так любил.

— Я слыхала, ты снова назначил Гарпала казначеем. Но ведь он тебя уже раз обманул, ты доверяешь ему? Ты знаешь, власть выказывает человека.

— Ты права, мне любопытно, что из этой затеи выйдет, споткнется ли он во второй раз о тот же камень?

— Изучаешь человеческую натуру? Играешь? Смотри, кто не думает о последствиях, тому судьба не друг. — Женское чутье подсказывало ей, что Гарпал ненадежный человек.

— Знаешь, лучше играть, чем печалиться по поводу несовершенств человека. Это я могу себе позволить возвышенные чувства, благородство, щедрость. Мне повезло. Был бы я — не я, то и вел бы себя соответственно: приспосабливался, лгал, шел по пути наименьшего сопротивления и думал в первую очередь о себе. Ибо туника ближе к телу, чем паллий, как утверждает народная мудрость. То есть, жил бы как все. На мое счастье, я имею возможность выбора.

— Каждый имеет возможность выбора, — заметила вскользь Таис. — И ты бы мог быть другим? — В ее голосе прозвучало большое сомнение. Она подумала про Филиппа, который слыл великим хитрецом, меняющим свои убеждения в зависимости от направления ветра.

— Я бы не хотел быть другим, — сказал Александр после некоторого раздумья. — Но, по крайней мере, какой-то частью разума я понимаю, каковы люди и почему они такие, что думают и как поступят. Какая ночь хорошая! — Он протянул к ней руку. — И мы с тобой под деревом…

* * *

Несмотря на то что в обозе было много женщин, Таис дружила только с Геро, считая, что настоящая дружба должна иметь общие корни и развитие — только тогда она станет тем дубом, который способен выдержать все жизненные ураганы. Таис с ее легким доброжелательным характером могла бы иметь много подруг (или врагов — по тем же причинам). Но этих многих ей заменяла одна спартанка. Да Таис и не стремилась обзаводиться новыми подругами — ей вообще было проще и интереснее с мужчинами.

Геро взяла на себя внешние связи и часто развлекала Таис уморительными историями из жизни «бабьего племени». Иногда «обозницы» встречались — посплетничать, перемыть косточки отсутствующим, поиздеваться над мужчинами. Если Таис испытывала желание побыть такой, как все, ощутить свою принадлежность к большинству, она присоединялась к ним. Она могла какое-то время поддерживать разговор на любую тему, в том числе о тряпках, модной гадалке, лучших торговцах и поварах для пира, рыночных ценах. С участием выслушивала подробнейшие рассказы мамаш об удивительных способностях своих чад, о ленивых няньках, о ссорах в песочнице с чужими, конечно же, ужасными детьми. Иной раз, слушая молодую мамашу, Таис с сожалением вспоминала, что прежде эта женщина была самостоятельным человеком со многими увлечениями и интересными суждениями о жизни. Почему же теперь она превратилась в приложение к своему ребенку, и главной заботой ее жизни стал вопрос о том, как он поел и покакал? Ни то, каким человеком он вырастет, ни то, как воспитать его наилучшим образом, а то, как он поел и покакал… Как скоро суета способна заслонить жизнь! «Неужели и я, когда у меня появятся дети, так отупею? Хотя я могу и ошибаться…»

Слушая, как сказки, жалобы женщин на эгоизм, ограниченность и неспособность к пониманию своих сожителей, Таис лишний раз убеждалась, насколько ей повезло с Александром. Они не ссорились, даже несерьезно. И это с Александром, которого считали вспыльчивым, своенравным, властным человеком! Рядом с Таис эти его качества удивительным образом превращались в такие позитивные, как энергичность, убежденность, уверенность в себе.

Насмотревшись на ссоры своих родителей («Мама, промолчи, папа, уступи, пожалуйста, помиритесь!» — невысказанные детские мольбы), Александр поклялся не повторять их ошибок. Но, вопреки благим намерениям, нередко замечал за собой проявления именно тех черт родителей — вспыльчивости, упрямства, — от которых стремился избавиться. Это подстегивало его еще с большим упорством работать над собой. Опыт редких, но очень тяжелых ссор с Гефестионом, которые, казалось, невозможно перенести, заставил его понять, что уступать не является признаком слабости, а как раз наоборот — мужественности и силы: смолчать, признать свою вину, попытаться понять другого, искренне простить. Каких сил и мужества требует простое «прости», особенно если ты абсолютно уверен в своей правоте!

Это в сражении с противником нужны непримиримость, ярость и упорство. А в отношениях с любимыми нужна любовь.

Как Александр ставил в своей жизни небывалые задачи, так и Таис решила достичь неменьшего: их с Александром любовь должна стать самой прекрасной и счастливой любовью всех времен и преданий. Пусть у остальных будет так, как у всех, а у них будет по-другому — лучше всех! Конечно, случались обиды и недовольство, неизбежные выяснения отношений, иногда на повышенных тонах, но они никогда не затрагивали и не ставили под сомнение их любовь. Они старались не допускать в свои отношения недоговоренности и недоразумения, наиболее частых причин размолвок у любящих пар. И в этом была заслуга не только Таис — один человек не может жить за двоих. Александр искренне учился понимать и не огорчать ее. К большой радости Таис, у него хватало благородства и ума признавать ошибки! И при этом он оставался мужчиной до мозга костей во всех проявлениях.

Одна вещь далась Александру особенно трудно — научиться выслушивать Таис, не давая непрошеных советов и не вмешиваясь. «Я только делюсь с тобой. Слушай и кивай, не решай за меня. Я без тебя знаю, как мне поступить!» — горячилась Таис. — «Но решать и вмешиваться — это как раз то, что я делаю всю свою жизнь!» — оправдывался Александр. На сто первый раз, под пристальным взглядом Таис, он, наконец, смолчал и ограничился одним сочувственным кивком.

Они чувствовали, что нужно другому, и давали это. Таис дарила Александру свою нежность, получая взамен его силу а его неуемная энергия, нетерпение смягчались ее спокойствием и лаской. Они не просто дополняли, но обогащали друг друга. Таис, как любая женщина, лучше разбиралась в людях, их скрытых, то есть истинных чувствах друг к другу. Александра неизменно поражал ее неожиданный взгляд на многие вещи. Даже одни и те же книги они читали так по-разному! Александр любил, чтобы последнее слово оставалось за ним. А Таис и не стремилась настаивать на своем; она предлагала свое мнение, но не навязывала его. Ей было ясно, что спор — не лучший способ убеждения, а отсутствие гибкости порой равносильно отсутствию ума. Она вообще спокойно и с интересом относилась к тому, что люди — разные и думают по-разному. В отличие от большинства женщин, Таис совершенно не старалась переделать Александра. Зачем?! Какой бы он ни был, он был лучше всех! Однако царь «переделывался» сам, невольно прислушиваясь к ее мнению, приглядываясь к ней самой, учась у нее выдержке, терпению и скромности.

Таис не пыталась влиять на Александра, хитростью или женскими приемами добиваться своего. Она, конечно же, знала его слабые места, например жгучее чувство вины за полтора года ее мучений, подвешенного, как на дыбе, состояния. Любая другая женщина при необходимости дергала бы его за эту веревочку, как марионетку, упиваясь своею властью над ним. Но не Таис. Она так не жила.

Калейдоскоп настроений, который Таис считала своим недостатком, нравился Александру — он, как большинство мужчин, любил разнообразие, и Таис в его глазах была не капризной, а разной: то умной и тонкой, то игривой и бесшабашной, то трогательной и милой. Она одевалась в наряды разных народов, смешивала стили, фантазировала со своей внешностью, таким образом и внешне представая перед Александром новой женщиной. И даже не осознавала, насколько умно поступает.

На это ей указала Геро, перенявшая у Таис эту полезную черту. Мало ли что может случиться! Со временем все ослабевает, в том числе и любовь, и желание — а вокруг столько соблазнов! Но пока что Геро была счастлива с Неархом. Таис этот союз напоминал одновременно брак по расчету — они подходили друг другу, и по любви — любовь скрепила их, как асфальт на века скрепил кирпичи вавилонских зиккуратов. В ней не было вулканической страсти и космического размаха любви Таис и Александра, но было много дружбы и спокойной гармонии. Хотя и там не обходилось без житейских проблем и ошибок. «Я поймала себя на том, — сокрушалась Геро, — что нарушаю наипервейшее правило нормальной женщины — не пили! Пилю-ю-ю похлеще Ксантиппы!»[28] — «Да, о чудотворной силе похвалы никак нельзя забывать. Себе дороже выйдет», — соглашалась с подругой Таис.

Во время их короткой остановки в Экбатанах Неарх пригласил гостей. Геро, как хозяйка дома, собственноручно готовила котлеты, свое коронное блюдо, а Таис помогала. Как-то с мясом у Таис не получалось дружбы, хотя хорошо готовить она научилась как миленькая, ведь было для кого! Обе женщины намазали лица клубникой и выглядели соответственно. Ждали Александра.

— До какой жизни мы дошли, милая подруга: простаиваем полдня на кухне, как рабыни, обслуживаем своих занятых мужчин, — улыбнулась красным клубничным лицом Таис.

— Да, кто бы мог подумать, что так повернется наша жизнь, так изменимся мы сами. Сними, пожалуйста, крышку, Таис.

— Я даже пеку Александру. Я! — не обращая внимания на глубокомысленный тон подруги, продолжила Таис. — Яблочные пирожки, миндальное печенье. Он любит сладкое. Хотя в еде непривередлив: все нахваливает, за все «спасибо» говорит. А сладкое любит. Вот я и пеку…

— И счастлива этим, — улыбнулась Геро красным лицом.

— Не то слово!

Заглянул Гефестион, вытаращил глаза, закричал от «испуга». Женщины в ответ тоже поверещали. Дверь быстро закрылась.

— Надо умыться, а то распугаем кавалеров, — засмеялась Геро. — К Леониду жена приехала, хорошенькая, — продолжила она, вытирая лицо.

— Да, он говорил.

— Неарх сказал, за ребенком. Тот уж подрос, время следующего родить.

— Да, такая другая женская жизнь, — заметила Таис задумчиво и вспомнила, как ее любил Леонид, как — Птолемей и как — Александр. «Афина Парфенос, дай мне твою мудрость!» — Но как же тебе хорошо в зеленом! Как могло случиться, что ты раньше не носила зеленый? Изумительно, такой необычный оттенок — липовый цвет?

— Да, что-то весеннее.

Таис накинула ее химатион того же цвета и посмотрелась в медный таз, отразивший ее не хуже зеркала.

— Тоже неплохо, но тебе гораздо лучше, сразу волосы золотом горят.

Залаяла Перита. Наконец! Вскорости к ним заглянул Александр — веселый, румяный — и как будто осветил собой пространство вокруг.

— Ну, «полногрудые эллинки», как дела? Котлеточки! Блинчики! А это что такое — что-то хитромудрое? — Потянулся к кастрюле, но Таис шлепнула его по руке.

Он невозмутимо обнял обеих и чмокнул Таис в кошачью скулку под глазом, а Геро — в губы. Она была выше ростом, и на том уровне, где у Таис была скулка, у нее находился рот.

— Геро, как тебе хорошо в зеленом! — искренне восхитился Александр и поцеловал ее снова.

Геро задержала дыхание и была немного сбита с толку. Александр же, как ни в чем не бывало, взял ее за плечи, отстранил, рассмотрел ее новый наряд: «Очень хорошо!» — и, обняв, снова поцеловал в губы. Геро в полнейшем смятении почувствовала, как быстро пробежала, как бы упала его рука по спине, как настойчиво охватил он ее круглую попу и крепко прижал к соответствующим частям своего тела. Он смутил знаменитую своей невозмутимостью спартанку. Когда она подняла глаза, досадуя на причиненное ей смущение, он уже одной рукой обнимал Таис, а в другой держал добытый из кастрюльки кусок, проглотил его, одобрительно похмыкал и облизал пальцы.

— Девочки мои котлетки делают в Экбатане из мидийской говядины, — отметил он довольным тоном. — Изумительно ей в зеленом. — Александр глядел из-под сощуренных век, и сквозь ресницы мерцал тот характерный огонь чувственности, уверенности и вызова, который не смог передать ни один художник. Он крепко обнял Таис одной рукой за плечи, другой — под грудью, которая поднялась и округлилась почти до ключиц. Была у ее груди такая примечательная особенность.

— У нас есть несколько минут решить пару срочных вопросов, — шутливо сказал Александр и увлек Таис в соседнюю комнату.

Геро проводила их застывшим взглядом. Как только за ними закрылась дверь, она почти тотчас услышала с трудом сдерживаемые стоны, но сама не могла какое-то время сдвинуться с места; брови ее напряглись, и она почувствовала, как ослабился пояс на ее талии. Потом она быстрым шагом направилась к выходу, к свежему воздуху, но на пороге столкнулась с Неархом и, не говоря ни слова, повисла у него на шее, носком закрыла дверь и обвила ногой его бедра.

В его поцелуях не было натиска, игры и наглости Александра, но это было все равно сейчас.

Неарх же несказанно удивился и порадовался такой жаркой встрече.

* * *

Последующие события обрушились, как снежная лавина, сметая на своем пути все планы Александра. От разведки и перебежчиков Александр узнал, что против Дария созрел заговор. Бесс — сатрап Бактрии и кузен царя царей и Нарбазан — второй человек при дворе, решили, что с Дарием империю сохранить не удастся и необходимо лишить его власти, выбрать нового правителя и возобновить сопротивление Александру. Заговорщики пленили, а потом, узнав, что Александр преследует их по пятам, убили Дария.

Действительно, Александр, прослышав о заговоре, помчался к Каспийским воротам — горному проходу, ведущему в Бактрию. Хотя царь продвигался вперед в величайшей спешке, он не застал Дария в живых. Его убийцам поначалу удалось ускользнуть, но затем Набарзан предпочел сдаться на милость Александра, которую и получил. Сдались также греческие наемники, сохранившие преданность Дарию до конца. Эта верность присяге подкупила Александра, кроме того, он нуждался в солдатах, этих «бесстрашных слугах Ареса», и поэтому взял их в свою армию. Бесс, убийца Дария, бежав на восток, не замедлил объявить себя новым царем под именем Артаксеркса. Александр, выступавший стражем справедливости и закона, посчитал себя обязанным наказать самозванца, убийцу и предателя.

вернуться

28

Жена Сократа, символ сварливости.

Переменчивая судьба и бесславная кончина Дария, конечно же, занимала мысли Александра и наводила на философские раздумья о жизни. Дарий так долго был его врагом, так определял его жизнь, что Александр даже опечалился, когда его не стало, — как будто потерял друга. Александр так и не обмолвился ни словом со своим противником. Дважды их взгляды скрещивались на поле битвы, и взор Александра повергал Дария в панику и бегство. Дважды письменные предложения Дария отклонялись Александром с гневом и смехом. И при этом Александр чтил его мать, как свою, и воспитывал его детей, как своих. Оба царя одновременно, пять лет назад, взошли на трон: 20-летний насмешливый мальчишка с головой, наполненной мечтами, и вдвое старший зрелый мужчина, у которого было все, чего не было у Александра. Теперь к мечтам Александра добавилось то, что принадлежало Дарию. Ну, почти все. За исключением того, что решил присвоить себе Бесс. Какой интересный розыгрыш насмешницы-судьбы. Александр отправил тело недавнего врага к Сисигамбис в Персеполь, чтобы она по-царски похоронила своего бесчестного сына, и продолжил преследование нового врага.

Нынче же надо действовать быстро: судьба в лице Бесса выдвинула перед Александром новые задачи. Непозволительно упускать драгоценное время и ждать, пока Бесс соберет под свои знамена новую армию. Смерть Дария не означала для Александра конца похода, но означала полное окончание войны для греков-союзников. Поэтому царь расстался с греческими союзниками-«симмахой», которых вел, как гегемон Коринфского союза[29]. Тех из них, кто пожелал остаться, а таких оказалось немало, он охотно взял на службу. Зная, что для успеха нового похода важен надежный тыл, налаженное снабжение, хорошо охраняемые пути сообщения и действенный контроль на новых территориях, Александр выделил на эти цели большую армию и передал ее под команду Пармениону. Таким образом Александр «в одном лесу поймал двух вепрей» — не обидел своего старого генерала ущемлением его власти и одновременно удалил его в тыл, подальше от себя, уменьшив его влияние в армии.

Верный своей цели сблизить и примирить эллинов и варваров, Александр потихоньку приближал к себе персов. Так Артабаз, не бросивший до последнего Дария, получил почетный пост в свите, как и его трое сыновей. (Дочь Барсину Александр уже раньше приблизил к себе на возможно близкое расстояние.) Артабаз владел греческим и персидским и был выгоден Александру в качестве мостика, связующего звена между персидскими аристократами и эллинами. Александр понемногу начал вводить элементы персидского церемониала, изредка надевал одежду персидско-мидийского кроя, поощрял связи с персидскими женщинами, брал персов в личную охрану, в ряды пажей. В их числе оказался молодой евнух Багой, бывший мальчик Дария. Македонцы восприняли Багоя снисходительно, как простительную прихоть Александра. Но только не Гефестион. Для Гефестиона он стал причиной страшных душевных терзаний.

Таис находилась в общем обозе, который медленно подтягивался к Александру, ушедшему с частью армии далеко вперед. Она волновалась и тосковала о своем возлюбленном — ее ненавистное, но такое обычное состояние: молилась за благополучный исход его сумасшедших начинаний, нетерпеливо ждала известий и, конечно же, новой встречи. Обдумывая последние события, Таис в очередной раз убедилась, что судьба опять распорядилась иначе, чем хотелось тем, над кем она властвовала. Если бы Александру удалось захватить Дария, война бы закончилась — Александр оказался бы победителем и царем всех персидских владений в одночасье. Но убийство Дария превратило его из врага в мученика. Бесс, провозгласивший себя новым шахиншахом, объявил тем самым войну Александру. Теперь придется сражаться с ним. Долгожданный конец похода отодвигался на неопределенное время и в неизвестную даль.

Наконец, Таис получила два письма: одно короткое, письмо-отписку от Александра и другое неожиданное письмо — крик души от Гефестиона.

Александр лаконично сообщал следующее: «Извини, дорогая девочка, совсем нет времени. Я жив-здоров, все в порядке, не волнуйся, о. о. о. о. соскучился. Л. и ж. в. Ц. м. р. А. Б. у». Таис, наученная опытом, поняла, что ему действительно некогда. Когда у него было время, он писал ей длинные захватывающие, длинные веселые, длинные нежные, письма. Писать он любил и умел. Как и все остальное, впрочем. Она, конечно же, поняла и все непонятные буквы. Четыре «о» означают четыре раза «очень». «Люблю и жду встречи, целую миллион раз. Александр. Будь умницей». — Ничего сложного.

Достав заветный ларчик, Таис собралась положить эту записку к остальным, но не выдержала и перебрала-перечитала некоторые из старых. Вот одна послеперсепольская: «М. з. д., р. м. Приду сегодня, рад, с. жу. А». — то есть «Моя золотая девочка, радость моя… соскучился жутко. Александр».

— Александр, — сказала она вслух. Хотелось повторять и повторять его имя и странно было вспомнить, что раньше, в далеком малоазийском прошлом, Таис бледнела-краснела и задыхалась, когда ей приходилось произносить его имя, как будто она всуе — не по праву и не к месту — произносила, принижая и обесценивая, имя божества.

А вот редкая записка — в стихах:

«Не сбудется сегодня ночью

Желание души моей

Окутанным быть шелком

Кудрей, твоих кудрей.

(Над шедевром бился полчаса.) Как видишь, сегодня не приду, окутаешь завтра, спасибо, что ты есть, М. Б.».

— Спасибо и тебе, Мой Божественный… — вздохнула Таис.

Наконец, выйдя из мечтательного оцепенения, она с любопытством развернула письмо от Гефестиона, но по мере чтения ее лицо принимало все более мрачное выражение. Гефестион писал, что Александру в наследство от Дария попал его мальчик-евнух Багой. Этот «змееныш» вклинился в их отношения и грозит их разрушить, что может коснуться и Таис. Пока не поздно, надо помешать, надо что-то предпринять… «Если бы Гефестион не был уверен, что дело серьезное, он не стад бы беспокоить меня», — подумала Таис. А паника пронизывала каждую строчку его сумбурного «крика о помощи» и моментально передалась ей. Таис вспомнила те времена, когда сама сходила с ума от нелюбви и ревности. Еще раз она подобного не переживет. Просто не переживет! С другой стороны, рассудок говорил ей, что Гефестион мог ошибаться так же, как в свое время ошибалась она, думая, что Александр влюблен в Барсину. Хотя Гефестион рядом с Александром, ему виднее.

Таис сидела на полу, держала на коленях письмо Гефестиона с ужасными новостями: «…я готов убить этого гаденыша… я не знаю, как мне жить…» — а перед ней стоял ларец с ворохом писем Александра, полных любви к ней. И их поток, и вообще все это может прекратиться?! По милости неизвестно откуда свалившегося им на голову персидского юноши?! Что за напасть такая: все от Дария переходит к Александру. Слава Зевсу, что жена его умерла, но остались взрослые дочери. Слава Зевсу, что они не заинтересовали Александра, но тут всплыл этот мальчик. Неужели предчувствие ее не обмануло, и пожар Персеполя был не капризом, а действительно погребальным костром их любви? Все течет, все меняется, все начинается и проходит, кончается? И его любовь? И их невероятное счастье? Нет, это невозможно. Все, что угодно, только не Александр. Только не он. Этого не должно случиться, только не он!!!

Как бы то ни было, на свой страх и риск Таис пустилась в путь, не зная, что ее ожидает и как встретит ее Александр. Четыре дня, проведенных в седле, почти угробили ее физически, морально она была убита письмом Гефестиона. Измученная и взволнованная, она наконец добралась до царского лагеря на краю богатого оазиса, и ей повезло застать Александра одного в его шатре.

— Таис! Девочка моя! Что случилось, почему ты здесь? — Александр не то что вскрикнул, он закричал, подскочил, удивленный и обрадованный (!); бросился ей навстречу, опрокинув стул, на котором сидел.

За этот порыв, за это озарившееся гаммой разных чувств лицо, за эти радостные и жадные объятия она бы простила ему все. Все ее муки — физические и душевные, все ее жертвы окупились с лихвой этой бурной радостью.

вернуться

29

Около 7000 тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов и легковооруженных пелтастов-егерей, а также 600 кавалеристов. Они не были слишком надежными союзниками и играли в сражениях вспомогательную роль.

— Тебя принес морской конек? — Он душил ее в объятиях.

— Нет, земной… — Она прервала его поцелуй, чтобы схватить воздух.

— А что случилось, что так вдруг? — шептал он.

— Хотела тебя порадовать, — уклончиво ответила она.

Александр отстранился, посмотрел на нее, потом широко улыбнулся: «Ну, порадуй» и, снова крепко прижав к груди, закружил ее со смехом.

— Ты действительно мне рад?..

— Еще бы, еще бы… Так нежданно-негаданно… Можно сегодня?

Она кивнула. Он подхватил ее на руки, и они рухнули на кровать, нетерпеливо срывая друг с друга одежду, и вместе с ней избавляясь от остатков сознания и восприятия себя в действительности, кубарем летя в бездонную пропасть неистовой страсти. Это было прекрасно, и они предались наслаждению восторженно и бурно.

— Твои сюрпризы изумительны, — сказал Александр после блаженной любви.

— Александр, ты любишь меня? — неожиданно спросила Таис.

Он даже растерялся, потому что спрашивать такое после того, что как раз произошло между ними, мог только невменяемый человек. Но в ее голосе было столько непонятного страха.

— Конечно, — ответил он, целуя ее.

— Ты не разлюбишь меня?

Он удивился еще больше, окончательно оторвал свою русую голову от ее груди и посмотрел в ее полные слез глаза.

— Девочка моя, что ты? Что за странные вопросы? Ты же знаешь.

— Я хочу это слышать… — прошептала она, еле сдерживая рыдания.

— Я люблю тебя безумно и буду любить тебя всегда, вечно и никогда не перестану любить тебя. — Это было слово в слово повторение их тирского разговора, когда он любил ее в первый раз. — Вечно — это не два-три года. Почему ты усомнилась? Я ведь не бросаю слов на ветер, тем более таких… — Он целовал ее лоб, коротенькую детскую челочку у основания волос, заплаканные глаза. — Что ты меня так пугаешь? — Он провел пальцем по ее опухшим полуоткрытым губам, по зубам, по подбородку — вниз — вверх, вниз — вверх.

— Женщины любят иначе, чем мужчины. Для них любовь — главное в жизни, да что там главное, — единственное по-настоящему важное. Для мужчин — не единственное, и, наверное, не самое важное, — начала она издалека.

— Считай, что я полуженщина, — пошутил Александр, который не выносил затянувшихся драматических моментов, но быстро понял свою ошибку, поцеловал шрам на ее запястье и продолжил серьезно: — Может быть, ты права, может быть, ты не понимаешь мужчин, а, может быть, я — редкое исключение из правил. Ты не должна сомневаться во мне. Таис, все эти расхожие рассуждения о мужчинах, о женщинах — это все не для нас. Мы — в какой-то мере неземные создания, не такие, как все, и слава богам. Это как раз то, что нас связывает навечно, то, почему нас тянет друг к другу так сильно… Все остальное — суета сует. Ей нет доступа в нашу жизнь. Ее там нет и никогда не будет.

— Гефестион написал мне о мальчике Багое. Он очень ревнует и очень страдает, — сказала Таис правду.

— О-о-о! — простонал Александр, и его лицо исказилось мукой. Он находился какое-то время в прострации, зажмурив глаза и сцепив зубы. Потом сел, опустив голову. В его глазах отчаяние сменялось гневом, досада — болью. Победил гнев.

— Гефестиона ко мне срочно! — жестко крикнул он охране.

Напряженно думая о своем, он молча надел хитон, сандалии, долго не мог попасть застежкой в нужное отверстие, споткнулся об опрокинутый стул. Перед его глазами всплыла их с Гефестионом недавняя борьба в гимнасии. Обычно их бои сопровождались смехом и шутками. На этот же раз Гефестион был неожиданно серьезен, неумолим, и когда Александр повалился под его нешуточным натиском на песок, Гефестион замахнулся зло и сильно и лишь в последний миг остановил кулак перед его лицом. Гефестион был замкнут последнее время, избегал общения, но и Александр был занят и не придал значения его отчужденности, — мало ли какие у кого бывают состояния и настроения?.. Иногда очень полезно оставить людей в покое. Александр не ожидал, что ситуация настолько тяжелая, и не связал ее напрямую с появлением Багоя, хотя, конечно, допускал, что это может Гефестиону не понравиться.

Таис тихо оделась и хотела уйти; ей казалось, Александр забыл о ее существовании, но он, не глядя, остановил ее жестом. Каким чужим он показался ей в этот миг! Нет, не показался. — Каким чужим он был в этот момент.

Вошел Гефестион, насупленно, молча перевел мрачный взгляд с испуганной Таис на Александра, с трудом сдерживавшего гнев.

— Почему не поговорил со мной начистоту? Зачем Таис подсылаешь? Впутываешь, с толку сбиваешь? — наконец прервал тягостное молчание Александр и сверкнул орлиным взглядом.

Таис открыла рот, чтобы взять Гефестиона под защиту, но Александр остановил ее.

— Что у тебя за фантазии снова? — продолжил он ледяным тоном.

— Не я взял в свой дом и в свою постель персидского мальчика, не ко мне претензии, — с вызовом отрезал Гефестион.

— Разве я когда-то возражал, чтобы ты кого-то взял? Бери хоть всех, я только рад буду, если тебе хорошо.

— Нет нужды. Я думал, что и у тебя есть все, что тебе нужно для счастья, — парировал Гефестион. Так, обменявшись ударами в лицо, они на какое-то время замолчали.

— Ты не прав, ты все выдумал, Гефестион, — начал Александр другим тоном. — Почему ты беспокоишься? Ведь для тебя нет никакой угрозы или опасности.

— Я знаю тебя полжизни. И я знаю только тебя. Мальчишка похож на меня, как две капли воды, — путанно, но с чувством произнес Гефестион.

— Ну, так это же хорошо, — прищурившись, холодно заметил Александр. — На тебя, а не на Архелая или Кратера.

Они смотрели друг другу в глаза, не моргая, и Таис, также не моргая и не дыша, наблюдала эту тяжелую сцену.

— Но я еще есть, я жив еще!

Александр покачал головой, но Гефестион продолжил:

— Ты влюблен, не надо говорить, что он мне не соперник! — Гефестион сам ужаснулся этому слову.

— Нет, он забавляет меня, не более…

Гефестион упрямо покачал головой:

— Ты хочешь его, ты спишь с ним… В твоем взгляде была просьба, не надо меня обманывать. — Гефестион привел в доказательство свой последний аргумент. Он имел в виду взгляд, который бросил на него Александр, когда Гефестион впервые увидел с ним Багоя.

— Я не влюблен, нет, — настаивал на своем Александр.

— Я знаю, когда ты влюблен.

— Ты ошибаешься, — упорствовал Александр.

— С Таис я ведь тоже все сразу понял…

— Но ведь я и не отпирался!

Таис, которая все это время чувствовала себя ужасно неловко, навострила уши. Над загадкой загадок ее жизни вдруг приоткрывалась завеса.

— Ее я любил действительно, и все же я уступил тебе! — Александр потряс руками у него перед лицом. — Я отнял у себя и у нее полтора года жизни. — Он совсем не обращал внимания на Таис, говоря о ней в третьем лице. — Всем было плохо, и тебе в твоей роли… Ты забыл? Ну да, кто старое вспомянет… — устыдившись, скороговоркой прибавил он, перебивая сам себя. — Сейчас же ты видишь, что был не прав. И вы сейчас лучшие друзья. И я верен тебе, когда я с ней, верен ей, когда я с тобой. Любовь к одному из вас не умаляет моей любви к другому. Это две совершенно разные жизни. И третий, как ты тогда считал, — не лишний.

— Но четвертый лишний! — стоял на своем Гефестион.

Александр выругался от досады, но тут же успокоил тон, понимая, что его тактика правильная.

— Поверь мне, ты ошибаешься, нет четвертого. Ты все смешал в кучу, разные вещи. Чего ты боишься?!

— Да, я боюсь… — Гефестиона прорвало, — я боюсь, что я тебя потеряю! Я боюсь этого больше смерти… — Он закусил губу и отвернулся от Александра. Он дрожал всем телом.

Таис сидела в слезах, боясь шевельнуться. А Александр бессильным жестом обхватил голову руками. В его глазах отразилась жалость и боль. Он долго исподлобья смотрел на согбенную мукой фигуру Гефестиона. Проклятье! Проклятье! Александр даже ударил себя по лбу.

…и плохо станет Зевсу и узнает Зевс, как непохоже рабство на владычество…

Это было рабство.

Наконец, он присел перед Гефестионом на корточки, развернул упиравшегося друга к себе: «Посмотри мне в глаза…» Гефестион отворачивался. Александр положил руки ему на колени и замер, с болью глядя на него:

— Ты не хочешь, чтобы я с ним спал… Я не буду… Я не буду…

— Мне так стыдно, — еле слышно выдавил из себя Гефестион, его душил спазм, и он едва владел собой. Радости победы, облегчения не было, лишь стыд за себя, за свое безумие, ревность и истерику. Александр кивал, в глазах его смешалась горечь, жалость и скепсис.

— Тихо-тихо-тихо, ничего не произошло, — стал успокаивать его Александр, сел рядом, обнял. — Ты напрасно расстроился, Гефестион.

— Извини, мне так противно…

— Ничего не произошло. Я сам виноват. — Александр говорил как будто спокойно, но в глазах его застыли смятение и боль.

— Мне так стыдно…

— Все хорошо…

Они говорили одновременно, прижимались друг к другу горячими головами.

Таис, залитую слезами, безумно притягивала и одновременно отталкивала эта сцена чужого примирения и чужой любви. И это Александр? Она узнавала и не узнавала его. Ей было сладко видеть его в любви и жутко оттого, что эта любовь направлена не на нее. А ведь еще полчаса назад… Вот уж действительно — две разные жизни. Что она здесь делает, и по какому праву?

Она, не дыша, как тень, поднялась и вышла из комнаты. В коридоре, в углу, увидела Багоя — виновника всех этих страстей, который, ни о чем не подозревая, прилежно чистил сапоги Александра. Заметив Таис, юноша проворно вскочил и поклонился. Бархатные глаза Гефестиона улыбались ей радостно, обезоруживая своей открытостью и миролюбием. Он как бы говорил своим взглядом: «Я люблю вас, люди, я желаю вам добра, не обижайте и вы меня».

Не видя дороги, сломленная волнением и усталостью, Таис вышла из шатра. Беспокойство, трудная дорога, бессонная ночь, нервное напряжение последних дней и драматическая развязка совсем обессилили ее. Кто прав, кто виноват — все это осталось неясно, и не было сил размышлять об этом…

— Таис, о, Зевс, Таис!!! Как ты тут очутилась? — Она нос к носу столкнулась с Леонидом. У нее не было сил ответить, даже улыбнуться или как-то мало-мальски подобающе отреагировать. Леонид тряс ее за плечи и с беспокойством заглядывал в глаза. — Таис, тебе нужна помошь? Ты в порядке?

— Да… Нет… Да, мне нужна помощь, — уточнила она, — и нет, я не в порядке. Я с дороги, голодная и смертельно усталая.

Леонид обнял ее, подняв свое счастливое лицо к облачному небу. И Таис припала к нему доверчиво, как, наверное, младенцы прижимаются к надежной материнской груди, зная, что сейчас все станет хорошо. Так она прижималась вообще-то только к Александру, он был ее матерью. Но сейчас у него другой испуганный младенец на груди. Таис устало закрыла глаза, — только не думать ни о чем, — вдохнула чужой, не Александра, запах. Делать нечего.

— Пойдем ко мне, ты едва держишься на ногах. Но что ты здесь делаешь? Кто тебе сделал пропуск? — Леонид все еще нежно прижимал ее к себе, не отпускал. Нет, еще не сейчас…

— Гефестион. Было одно дело, теперь все разрешено… (разрешено ли?) — она отвечала только необходимое. — Тебя мне послало провидение. — Таис уперлась в его грудь руками и оторвала себя от нее. — Я верхом всю ночь и даже не помню, где оставила свою лошадь.

— Не беспокойся ни о чем. Я все сделаю. Сейчас поешь, отдохнешь. — Они пошли к его шатру.

— Только спать, спать. Все остальное — потом.

Таис, не раздеваясь, легла на его походную кровать и провалилась в забытье, как под лед. В момент засыпания, как перед удушьем, пронесся рой мыслей, беспокойных и пугающих, но усталость перекрыла все и прервала их поток. Она проспала три часа, не меняя позы. Леонид же, посланный провидением, не мог охватить произошедшего и поверить своему счастью Вдруг, так просто и негаданно встретил наяву женщину, о которой мечтал в грезах и снах. Неужели может иногда сжалиться судьба и послать не осуществление твоих надежд, нет, надеждам не было места, он это знал, но осуществление мольбы о чуде!

Он сам тихо приготовил все к ее пробуждению: воду, еду. Он любовался ее сном и одновременно жаждал ее пробуждения. Так молодая мать, скучая, нетерпеливо ждет, когда ее малыш потянется смешно и трогательно и раскроет любимые глазки. Нехорошо, непозволительно подсматривать над спящим, если только ты сам не лежишь рядом, сон — это такое личное, интимное, почти святое действо, но как же трудно оторвать от нее глаза.

Леонид вышел на улицу. Вчера прошел дождь, сбил жару и сегодняшний день был бессолнечным, приятным. Наконец Таис тихо позвала из глубины шатра: «Леонид». У него сжалось и затрепетало сердце.

— Я тебя сильно побеспокоила? — Она лежала в той же позе свернувшейся кошки, в какой заснула. — Я вся вспотела. Ну и день — такой длинный-длинный.

Леонид только улыбался. Таис села, плавно и медленно, утерла пот вокруг рта, с затылка, заколола растрепавшиеся волосы.

— Можешь прислать мне рабыню, помочь помыться? — Голос ее слегка охрип ото сна, а мысль еще не совсем проснулась.

— Какая рабыня! Мы на марше. Здесь один конюх на десятерых. У меня есть личный ординарец только потому, что я большой начальник.

Таис потянулась сладко и вяло:

— Ну и денек…

— Я полью тебе, не откажи в удовольствии.

…Она стояла в тазу — невероятное зрелище — в его шатре, и струи воды стекали по ее изумительному телу.

— Волосы тоже. — Она закрыла глаза и подняла подбородок.

Таис постирала свое платье, развесила его на канатах, натягивающих шатер, чем привлекла любопытное внимание, граничащее с белой завистью, обитателей лагеря. Остаток дня проходила в хитоне с чужого, Леонидова, плеча, проймы рукавов которого доходили ей чуть не до талии. Она вполуха слушала, что ей говорил Леонид о приглашении на ужин к Гефестиону.

— Кого пригласили, — уточнила она, — тебя, меня?

— Нас, — ответил Леонид, удивившись этому слову.

Таис же подумала, что только она одна знает, что будет отмечаться примирение после разлада на почве ревности. Ревность… Это ее удел, удел Гефестиона, но не Александра. Он выше этого. Таис усмехнулась.

На вопрос сотрапезников, как она провела день, Таис честно ответила: «В постели Леонида». Мужчины долго не могли успокоиться со своими комментариями, еще бы — мужчины на марше.

— Надеюсь не стеснить его и этой ночью, — добавила Таис.

— Стесни лучше меня! — крикнул Черный Клит, а другие тут же поддержали: «Меня, меня!»

Таис кокетничала: умно, спокойно, не переигрывая, не теряя чувства достоинства и превосходства — неотразимо. Александр улыбался издалека. Он не ревновал.

Гефестион был, как всегда, внимателен и ласков со своими гостями. Обходил их, приветливо разговаривал, предлагал угощения, заглядывая им в глаза своим характерным взглядом олененка. Подошел и к Таис, подсел сзади, обнял ее, прижался горячей щекой. Таис сразу уловила неуловимый для остальных запах фиалок.

— Ты не обижаешься за беспокойство?

— Ну что ты, дорогой. Я бесконечно благодарна.

Они поняли друг друга, усмехнулись и обнялись крепко-прекрепко, как родные, какими и были на самом деле.

Филота посетовал, что нет персидских танцовщиц, и его тут же поддержали многие, кто нашел явное удовольствие в их соблазняющих откровенных танцах.

— Нет у персов ничего, способного сравниться с эллинским, а вот в танцах их женщины сильны.

Таис сочла это за личное оскорбление и мельком взглянула на Александра, одетого во что-то полуэллинское-полумидийское. Этот великий лицедей, этот волшебник ее жизни… в общем, он улыбался улыбкой непроницаемой и сводящей ее с ума.

— Извини, Филота, что не могу с тобой согласиться. Неужели ты не видишь никакого искусства в эллинских танцах: ведь они такие разнообразные и сложные?

— Иногда слишком сложные. А мужчине надо, чтобы все было понятно, — перебил ее Филота. — Ты критикуешь персидских танцовщиц потому, что сама так не умеешь.

Таис повела глазами и опять глянула на Александра. Тот всем своим видом говорил: «А что, я тут просто сижу и ем яблоко».

— Хорошо, не знаю, умею ли я, но готова попробовать.

Мужчины зааплодировали и стали ее подбадривать: давай, Таис, танцуй! Быстро разыскали аккомпаниаторов. Таис подумала секунду, стоит ли дразнить несчастных мужчин на марше или ну их жалеть, много чести. Решительно спустила хитон с плеч, покрывалом на манер персиянок перевязала бедра, распустила волосы, дала полюбоваться собой, постояла пару мгновений с закрытыми глазами, вслушиваясь в ритм, а потом затанцевала, да так, как будто всю жизнь только и танцевала по-персидски. Она виртуозно двигала бедрами, плечами, животом, притоптывала ногами в разных ритмах, то дробно, то размеренно, вскидывала голову и играла своими длинными волосами, изгибала руки и изящные кисти. При этом все ее тело находилось в движении, то успокаиваясь, то снова возбуждаясь, и разные его части совершали движения, как будто независимо друг от друга, свободно, без видимых усилий, с бравуром и блеском.

— Ну, убедила я тебя? — засмеялась Таис, закончив. Она сама не ожидала, что у нее получится так хорошо. Ответом были шумные рукоплескания и восторженные крики мужчин.

Александр улыбался. Он не ревновал.

— Таис, откуда это у тебя? — воскликнул Гефестион.

— Это в крови, — ответил за нее и очень правильно Кратер. — Вот так: раз, и выдала. Утерла нос…

Между делом мужчины дурачились и пытались изобразить нечто похожее, получалось очень смешно. Потом перешли на нормальные, знакомые и любимые македонские и эллинские танцы. Таис иногда составляла им компанию, но больше смотрела. Она любила, когда танцевали мужчины, особенно военные пляски — это было так мощно, впечатляюще. Став в ряд и держа друг друга за плечи, Они притоптывали ногами, все убыстряя и усложняя шаги. Первый в ряду, обычно самый искусный танцор, выдумывал все новые прыжки и движения, и танцоры вошли в такой раж, что, казалось, земля дрожала под их ногами.

Уже давно стемнело, и прохлада опустилась на землю и разгоряченные головы веселящихся людей. Птолемей полностью завладел Таис и оттеснил своим могучим телом от всех возможных конкурентов. Он совсем заболтал ее и потихоньку уводил в сторону от пирующих, когда Таис почувствовала, что кто-то удерживает ее за подол. Это Александр, потянувшись и чуть не падая со стула, поймал ее за платье почему-то поцарапанной рукой. «С кошкой боролся?» — спросила Таис. Он хитро улыбнулся в ответ.

— Ты можешь не стеснять сегодня Леонида. Тебя ждет твоя собственная палатка.

— Спасибо за заботу, — вежливо ответила Таис и побоялась подумать, так ли не ревнует Александр.

Распрощавшись с настойчиво провожавшим ее Птолемеем, она пришла в свое новое жилье, зажгла светильник и обомлела, очутившись в море роз. Сумасшедший, где он их нашел? Цветы устилали ее кровать, розовые лепесточки плавали в приготовленной для омовения воде. Это было потрясающе приятно! Таис вздохнула блаженно и растроганно и опустилась на свое цветущее и благоухающее ложе. Какой день! Ах, какой день.

Счастливая Гиркания. Август 330 г. до н. э.

После горных и пустынных районов Мидии со скудной растительностью и суровыми пейзажами, счастливая Гиркания казалась сказочной страной, утопающей в зелени, солнце и благодати. Виноградники чередовались с пшеничными полями и садами, дубовые и кленовые леса изобиловали тиграми, леопардами и волками — не зря Гирканию называли землей волков. Зверье находило надежное укрытие в густых зарослях рододендрона и олеандра. Александр отвел душу, поохотившись в этих зарослях. Таис тоже познала немало приятных часов, провозившись в них, но за другим занятием. Однако вершиной ее счастья стало даже не это, да не обидится ее славный охотник, — она снова, после годового перерыва, очутилась в своей родной стихии — в море.

Александр и здесь не обошелся без сюрприза. Таис чувствовала всей душой, кожей и нюхом, что море где-то рядом, и рвалась вперед. Александр же заверил ее, что к морю они подойдут только завтра, а сейчас надо заночевать на этой прекрасной равнине, а пока разбивают лагерь и готовят ночлег, можно отойти подальше и устроить пикник на полянке.

Они долго шли по уезженной дороге, по одну сторону от которой росли посадки акаций, по другую на лугах паслись стада грязных овец. Таис удивило, что горизонт как будто поднимается и приближается. Она хотела поделиться своими наблюдениями с Александром, как вдруг, сделав несколько шагов, издала возглас изумления. Земля кончилась, оборвалась, а внизу за обрывом далеко простирался неземной прекрасный край: холмы, заросшие колосящейся травой, колючками в человеческий рост; кизиловыми деревьями, над которыми кружили птицы и бабочки. Другой мир, где как будто светило свое солнце, дули свои ветры, царили свои звуки и запахи, своя неповторимая атмосфера и жизнь. Холмы спускались к широкому песчаному берегу серо-зеленого Гиркапского (Каспийского) моря. Смахнув слезы восторга, Таис разглядела гряду фантастических, покрытых туманом гор, извилистый берег, а в волнах — стаю дельфинов, что совершенно добило ее. Так не бывает. Слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Это — сказка!

Она оглянулась на Александра, поблагодарила его взглядом, потом поцелуем, потом еще одним, и стала искать возможность спуститься вниз с крутого обрыва. Как только они добрались до травы, стена обрыва полностью закрыла от нее мир с дорогой и барашками, из которого они пришли. Он исчез, как будто его и не было никогда: ни всегда, ни даже пару минут назад.

Александр крепко держал Таис за руку, пока ноги скользили по склону с сухой травой. Перед ними разбегались ящерицы и разлетались потревоженные мошки и стрекозы. У Таис было чувство, что она первый человек, ступающий по этим диким, первозданным тропам. Это было, конечно, не так, судя даже по стадам овец, пасшимся где-то там, наверху, на другом свете. И все же…

— Не кажется ли тебе это все знакомым? — загадочно улыбаясь, спросил Александр.

— Это мой мир! — само собой вырвалось у Таис.

— Отсюда тебя принес морской конек?

— О! — Таис бросилась к нему на шею, чуть не задушив его от избытка чувств.

Совершенный мир принял в свои объятия совершенную любовь…

Как мало надо иной раз, чтобы быть очень-очень счастливой. Таис плыла к горизонту, переполненная восторгом от одного факта пребывания в воде. Одна. Александр понимал, что даже он будет неуместен при этом таинстве «вхождения в воды». Ей надо побыть наедине со стихией, может быть, породившей ее. Сам он уже наплавался и занимался устройством костра и ужина. Солнце садилось, причудливо рассвечивая море и небо, разливая над землей торжественный покой. Наконец, она вышла из воды — его мокрая, счастливая богиня…

Таис жевала виноград, персики и зачарованно смотрела в пространство.

— Ну, что, дельфины не беспокоили? — спросил Александр.

— Как по-македонски «дельфин»?

— Долфин.

— Долфин, — радостно повторила Таис и рассмеялась. И Александр тоже, потому что было хо-ро-шо.

Потом, обнявшись, отправились осматривать необыкновенные окрестности. Каким редким удовольствием были для них такие обыденные для других пар вещи, как гулять, обнявшись, сидеть, тесно прижавшись друг к другу, или просто держаться за руки. Небывалая роскошь!

Они брели по берегу, пока не наткнулись на грот с источником, а сразу за ним — живописную, укромную полянку, которую они и облюбовали. Таис молча, загадочно улыбаясь, поясом опутала руки Александра за спиной, завязав узел легкомысленным бантиком, и медленно спустила свое платье с плеч. Лаская и целуя Александра, она развязала его пояс, на котором держался спущенный хитон. Она играла с ним в кошки-мышки, только на этот раз коварной кошкой была она сама. Она ласкала, дразнила его, томила, возбуждала и успокаивала по своему усмотрению.

— Таис, развяжи меня…

Покачав головой, она потянула его на траву, повалила на спину, лаская его всем телом, и уже сама еле сдерживалась и владела собой. Да и зачем? Поляна с толстым ковром теплой травы поплыла перед глазами. Звон цикад усиливался и перешел в звучание какого-то фантастического оркестра. Таис услышала, как ее собственный любовный крик перекрыл музыку этого оркестра. Она изогнулась в любовной судороге, подняв невидящие глаза к закатному небу, и упала на тело Александра, охваченное тем же огнем страсти, что и ее собственное.

Вернувшись, наконец, в подлунный мир, она нежными поцелуями осыпала его тело, лицо, прижалась к щеке с неровными краями румянца. Дыша в такт, они смотрели в одном направлении, туда, где за горой скрывался последний кусочек солнечного диска, и наслаждались своей близостью, своим единством, отрадной любовной усталостью — прекраснейшей из всех возможных усталостей.

— Что смотришь так грустно, возлюбленный мой?

— Тяжело мне…

Таис соскользнула с его груди.

— Твоя тяжесть меня не тяготит. Это очень приятная тяжесть. — Он снова притянул ее к себе.

— Так в чем же дело? — Таис поцеловала его задумчивые глаза.

— Наша близость… — начал он, — осознание того, что мы одно неделимое целое…

— Что же здесь плохого? — спросила Таис, но к концу вопроса уже поняла ответ.

— Я знаю, что я себе не принадлежу. Но мне не хочется это знать. И не только тебе я принадлежу, эх, если бы только тебе! Но только с тобой я чувствую так остро, как много во мне жизни, с одной стороны, и как близок я, с другой стороны, к смерти. Только с тобой я так полно ощущаю жизнь и смерть. Наверное, есть в том высший смысл и высшее успокоение, что я когда-то умру в твоих объятиях. Ты одна в состоянии примирить жизнь со смертью.

— Ах, я не хочу, чтобы ты так говорил, — с легким капризом в голосе сказала Таис, хотя поняла его и в душе чувствовала то же самое: ни с чем не сравнимое блаженство, после которого хотелось лучше умереть, чем возвращаться на грешную землю. Это было то самое, что она называла желанием остановить время, превратить миг в вечность…

— Не так-то здесь и плохо, на этой земле, — продолжила Таис через некоторое время и залюбовалась морем и закатными узорами неба.

— Восхитительно!.. — Они обменялись долгим взглядом и рассмеялись.

Все стало на свои места. Ребенок закричал, в легкие вошел воздух, и жизнь пошла своим чередом. Они же пошли в воду. Любовное желание, будучи утоленным, сменилось желанием освежиться в воде.

— Правда, тебе так нравится мой зад, как ты говоришь? — недоверчиво поинтересовался Александр, пытаясь посмотреть на себя сзади. (Таис обожала его неожиданные переходы с возвышенно-романтического на тривиально-бытовой тон. Они ее уже не шокировали, а веселили.)

— Ну, конечно же, мой долфин, мне вообще все в тебе нравится. — И она шлепнула его по ягодицам. — А! Руку можно отбить. Я обожаю твое тело, оно совершенно.

— Э, куда мне до идеала — Дорифора Апоксиомена (статуя); есть масса мужчин, сложенных совершенней меня.

— А-а! — отрицательно замотала головой Таис, — не в совершенных пропорциях дело, а… — Она жестикулировала, подыскивая слово, — …в производимом действии, что ли. Я не знаю, как сказать. От тебя исходит что-то… очень мужское.

Александр засмеялся:

— Хорошо говоришь, хоть и непонятно. Я знаю, что я лучше всех, я просто так сказал.

— А-га! — закивала Таис и, дурачась, запрыгнула ему на спину.

В воде для Таис первую роль играло чистое наслаждение. Александр же, в котором не умер и не собирался умирать мальчишка, пытался все исследовать и досконально разведать. Он нырял, доставал со дна какие-то ракушки, камни, крабов, поражался странному вкусу воды — она была менее соленой, чем во внутреннем море. Но все же скоро присутствие Таис победило его любознательность, и он переключился с ловли крабов на ловлю Таис. Из воды они вышли в темноте, покрытые, как бриллиантами, светящимися капельками.

Сидя у костра, они упивались иллюзией, будто они одни на земле. Хотелось забыть о том, что наверху, совсем недалеко, не только пасутся овцы, но стоит огромный лагерь с десятками тысяч людей с их скарбом, повозками, палатками, животными — их народ, его народ, сопровождающий Александра вот уж который год в его скитаниях по земле-ойкумене, в его погоне… за чем? Да, за чем? Что тянет его мятущийся дух вдаль, что гонит его из края в край? Рога Амона, растущие вовнутрь, как он когда-то пошутил, не дающие ему покоя? Или его влечет желание достичь в жизни того, чего не достиг до него никто, жажда властвовать над этим миром, бросить вызов судьбе и победить ее? Или же это стремление к славе, приключениям, вечный поиск опасностей и подвигов, жажда первооткрывательства, богатства, власти? Знает ли он это сам? И еще — почему он так спешит? Он очень нетерпелив. Время приносит перемены, и умный правитель-визионер может их приблизить, но нехорошо, когда перемены слишком обгоняют время. Он слишком нетерпелив.

Таис смотрела на его красивый профиль, освещенный пламенем костра, и не решалась задавать ему подобные вопросы. «Познай самого себя», — гласит дельфийская мудрость. Где уж познать кого-то другого, тем более такого сложного человека, как Александр, когда всей жизни, всего ума не хватает разобраться с собой.

Созерцание огня — великое волшебство. Успокоенный, умиротворенный Александр улыбнулся ей, очнувшись от своих неизвестных дум.

— Я рад, что тебе здесь нравится.

— Да, это не солончаки… А тебе?

— И мне, как тебе, — задумчиво ответил он. — Хорошо нам с тобой, — он обнял ее и продолжал рассуждать вслух: — Расставить посты, чтобы никто не пронюхал об этом местечке, и устроить себе отдых после трудов в блаженном одиночестве с тобой.

— Да-да, хорошо говоришь… Да стыдно лишать людей такого удовольствия. Они заслужили.

— Да, стыдливая ты моя. Представь, что здесь будет твориться завтра. Все зайдут в воду, море выйдет из берегов и затопит наш «сказочный мир».

Это была строчка из песни, и Таис напела ее начало, но потом решительно оборвала. В песне говорилось о том, как прекрасен мир, но все его краски меркнут, когда ты в разлуке с любимым. Как часто пелась эта сентиментальная и простенькая на первый взгляд, а на поверку очень-очень грустная песня в Малой Азии, когда она любила Александра безответно. Именно пелась. Приходила сама и звучала. Лейтмотив ее жизни тогда. Как странно, что она сейчас, здесь, вспоминает то печальное время.

— Ну, что же ты, пой дальше… — Александр любил ее пение.

— Не дай, судьба, чтобы мне когда-то снова пришлось петь такие песни.

— А ты спой, не относя к себе, — Александр понял ее, — просто как песню.

Таис изумленно подняла на него глаза. Она даже и не предполагала, что и так можно петь песни. Прислонилась к нему, обняла: «Я лучше тебе колыбельную спою». Прислушалась к тихому плеску прибоя, к его дыханию. Она верила и не верила, что он здесь, рядом, теплый, сильный, любящий, любимый… И это чудо — не фантазия, не эфесская мечта черырехлетней давности, а чистая правда, в которую ей по-прежнему с трудом верилось.

«Ты пришел ко мне, возлюбленный мой»…

Они устроились на ложе из сухой травы, укутались всеми одеялами, обнялись крепко. «Спи, моя родная». Угли, головешки от костра светились в темноте, черное августовское море тихо, усыпляюще билось о берег, но ей не спалось — сентиментальная песня не шла из головы, «мир без любимого»… Если в ней иногда от усталости, беспокойства о будущем, неустроенности тяжелой кочевой жизни поднимался намек на жалобу, она представляла свою благополучную жизнь в Афинах, в чудесном белом домике, в окружении добрых друзей, в атмосфере беззаботности и достатка, но без него, то быстро приходила в себя и рьяно благодарила богов за свою жизнь, ибо это была жизнь с ним. Да, они часто разлучались, надолго или накоротко, виделись урывками, на людях, не так, как хотелось, но он был в ее жизни, она была в его жизни, их жизни шли рядом, пересекались или сливались в одну, и это были моменты несказанного счастья. Вот так, как сейчас: на краю земли, на берегу далекого моря, под чужим небом происходит чудо — она чувствует себя дома, потому что он рядом. Так чувствовала она себя в Египте, в Вавилоне и вот сейчас на Гирканском море.

Он обнимал ее, сонно дышал в затылок. На нее опустилось и опутало сладкими путами облако нежности. Ей хотелось повернуться к нему и целовать его, спящего. Таис знала: проснувшись, он не обидится, что потревожили его сон. Наоборот, ответит тем же — лаской и любовью. Но все же Таис преодолела свой порыв, пожалев его, улыбнулась, и по телу ее разлилась теплая волна блаженства и покоя.

Глава 11

Филота. Дрангиана.

Осень 330 г. до н. э.

— Наслаждайся морем, — сказал Александр свое обычное.

Ах, как Таис не любила, когда он так говорил. Ведь это означало, что пришло время снова трогаться в путь. Еще пару дней — и все, прощайте, чайки. Ладно-ладно, только не ныть!

— А ты? — в свою очередь, спросила его Таис бодрым голосом.

— И я с тобой, я же твой дельфин.

— Отлично. Знаешь, во сколько раз твое присутствие увеличивает мое наслаждение?

— В миллион! — не задумываясь ответил Александр.

В следующий раз она увидела море через пять лет.

Недолгие веселые денечки на берегу Гирканского моря прошли, пролетели, как все хорошее, быстрее стрел Артемиды-охотницы. Снова долгая, утомительная дорога по пескам, редким оазисам, руслам полувысохших рек, сухим серым колючкам, вдоль выветренных землистых гор. В неизвестность.

Александр с войском ушел далеко вперед, а Таис, как она ни просилась с ним, оставил в обозе. А он разросся и представлял собой целый кочевой мир со своими порядками, устоявшимися традициями и образом жизни. Один рынок был не меньше, чем афинская или коринфская агора: там можно было купить все, что хотелось твоей душе. Не только местные и греческие товары, но даже доставленные из далекой Индии или загадочной страны, населенной желтолицыми узкоглазыми людьми. Бесконечная вереница из тысяч повозок, запряженных волами, груженых мулов, верблюдов, ослов, пеших и конных людей, стад овец, быков, клеток с птицей на многие километры тянулись на восток, по горным дорогам парфянского Копет-Дага, поднимая густую пыль до неба.

Зная, что сила государства определяется мощью его армии, Александр в первую очередь неустанно заботился о ней: от своих «орлов» он требовал многого, но и давал им много. Снабжение ее провиантом, лошадьми, оружием было налажено четко и бесперебойно. Им занимался сейчас опытный Парменион — прекрасный администратор, строгий блюститель порядка и дисциплины. В его ведении Александр оставил большую армию и денежные средства, хранящиеся в Экбатане.

Но нельзя было обходить вниманием и обоз. С ним двигались ремесленники, снабженцы, ученые, рабы, конюшенные, оружейники, которых Александр ценил особо и содержал на свои средства. Целый инженерный корпус отвечал за строительство и сборку машин, разборных судов, за наведение мостов, укрепление лагеря. К вспомогательным службам относилась медицинская часть, касса, почта, отдел разведки, переводчики, землемеры. С обозом двигались торговцы, купцы и мастеровые, на свой страх и риск примкнувшие к походу. Они не без оснований расчитывали на крупные барыши от торговли с хорошооплачиваемыми солдатами Александра[30].

Таис научилась мужественно сносить тяготы и неудобства кочевой жизни, считая, что не вредно иметь ложку бытового дегтя в бочке любовного меда. Нехорошо своим безоблачным счастьем дразнить завистливых богов. Боги не любят и жестоко наказывают смертных, в чем-то превосходящих их самих. Тому примеров — бесконечное множество. Артемида убила Ориона за то, что он обошел ее в искусстве охоты. Лето[31] покарала возгордившуюся Ниобу за то, что у той было больше детей, чем у богини, уничтожив их на глазах матери. Афродита наказала Психею за ее красоту.

Психея пришла на ум Таис по чистой случайности: Таис разбила свой любимый кратер, расписанный сценами из ее жизни. Красота, из-за которой люди стали оказывать смертной Психее божественные почести, поначалу принесла ей мало счастья. Афродита не могла смириться с тем, что какая-то девушка красивее ее. Но Эрос, сын Афродиты, которого богиня любви и красоты выбрала оружием своей мести, спутал ей карты, влюбившись в Психею и став ее тайным супругом.

Божественный супруг являлся Психее только ночью, ибо не хотел, чтобы Психея увидела и узнала его — в этом состояло его условие. «Знаем мы эти условия. Видимо, все мужчины не без странностей», — Таис подумала об Александре и его играх в приятки. Завистливые сестры наивной Психеи подучили ее нарушить клятву, чтобы увидеть таинственного мужа. Дождавшись, когда ее возлюбленный уснет, Психея зажгла лампаду и узрила в своей постели крылатого бога любви. От потрясения она вздрогнула и пролила на него горячее масло. Ни слова не говоря — разве это не типично для мужчины — Эрос в гневе улетел, бросив свою беременную к тому моменту жену на произвол судьбы. Бедная Психея даже пыталась утопиться от горя. (Тут Таис подумала о своем опушенном рыльце.) Видимо, только отчаянием Психеи можно объяснить ее жестокую месть сестрам-завистницам.

Боги мстят и карают, значит ли это, что и люди имеют на это право? Хотя, право иметь — это еще полбеды. Тяжело решить им воспользоваться.

Только выполнение трудных заданий-испытаний, наложенных на Психею разгневанной Афродитой, спасли ее от смерти. Выказав смирение (опять смирение, что же еще?), она почти умилостивила судьбу, но в последнюю минуту чуть не испортила дела. Несмотря на запрет, Психея раскрыла баночку с волшебной мазью, которую несла из подземного царства Афродите, и была-таки наказана смертью за свое женское любопытство. Спасибо, Эрос, наконец, перестал обижаться и волшебством вернул ее к жизни. Все кончилось благополучно: свадьбой, рождением дочки, вознесением на Олимп. В жизни не все кончается так хорошо, хотя в остальном история казалась вполне жизненной и поучительной.

Люди часто делают одни и те же ошибки, не извлекая из них никаких уроков. (Зато как любят учить других.) Или, как говорил конюх Таис, бараном родился, бараном умрешь. Таис усмехнулась. Она знала по себе, как трудно воевать с собственной глупостью или слабостью. Каждый раз, когда ей и Александру предстояла разлука, она начинала сходить с ума, хотя клялась себе не мучить Александра истериками и снести неизбежное мужественно. Но, несмотря на благие намерения, повторялось одно и то же: она просилась в «царский обоз», а он отправлял ее в основной. Так, полтора месяца назад опять не помогли никакие мольбы.

— Я не могу, — Таис в отчаянии заломила руки, — вот так переступить порог, удалиться и знать, что впереди разлука, и я тебя не увижу. Я прекрасно понимаю, что у тебя в жизни море дел и забот. Море. Что тебе некогда передохнуть, что тебе — не-до-ме-ня! Но что мне делать?! Я слышала, дети боятся засыпать, думая, что уснув, они умрут и никогда больше не увидят маму. И я не лучше. Мне кажется, если я тебя не вижу, то тебя… нет.

— Вот это новости! А я считал, что мой незримый образ всегда в твоем сердце, — пошутил Александр вопреки ее патетике, но потом прибавил другим тоном: — Ну, иди ко мне. Давай мы вместе возьмем тебя в руки.

— Я отвратительна, я мучаю тебя, ты ненавидишь меня…

— Нет, нет и нет, — лукаво ответил Александр.

— Хоть бы ты плохим со мной был, что ли! Чтобы я на тебя за что-то злилась! — воскликнула Таис.

— Давай я тебя зло укушу за нос.

Таис рассмеялась сквозь слезы, тяжко вздохнула и крепко обняла его.

— Я мучаю тебя…

— Да, мучай! — позволил Александр, и Таис опять рассмеялась. — Ну, видишь, какая ты умница, ты сама успокоилась.

— Как я ненавижу себя за эти вечные слезы!

— А я — нет! — беспечно отозвался Александр. — Я люблю тебя всю и каждую слезинку в том числе. — Он улыбнулся. — А что касается «не могу», я тоже часто «не могу», но приходится через «не могу» и получается «еще как могу!» Потому что мы действительно можем гораздо больше, чем предполагаем. И потом, надо уметь себя настроить — например, заменить неприятное «я должен» на приятное «я хочу». А где есть воля, там всегда найдется путь. Посмотри на жизнь моими глазами и скажи, что ты видишь?

— Армия, война, снабжение, сражения, неизвестность, — упавшим голосом сказала Таис.

— Все так, кроме неизвестности. Мне известно, что все будет по-моему. Но факт остается фактом — впереди наиболее дикие народы и земли, а значит, новые задачи и новые решения.

вернуться

30

Конный гвардеец получал 16 драхм в день, пеший — 5,5. Для сравнения: средняя афинская семья жила на 2 драхмы в день. Не удивительно, что наемники охотно шли в армию Александра.

вернуться

31

Мать Аполлона и Артемиды.

— Новая игра, как ты говоришь…

— Новая игра звучит лучше, чем новые трудности, — быстро вставил он, — и мне надо иметь ясную голову и хладную кровь, а для этого я не должен о тебе беспокоиться. И ты, пожалуйста, помоги мне в этом — слушайся меня и не сопротивляйся.

— … будь умницей.

— Да. Ты помнишь наш разговор в Эфесе? — неожиданно спросил царь.

— Про твои любимые запахи?

Тут Александр расхохотался от души и надолго.

— Про цели моей жизни! — Он сокрушенно покачал головой. — Ай-яй-яй, девочка моя сладкая. Девочка, она и есть девочка! Что мне с тобой делать?

Так она осталась в обозе, а он — ее любимый, неистовый, неукротимый, как буря, герой ушел, ушел, ушел. Где он? Как он? Знать бы, что все хорошо. Поберегите его, боги!

Геро, ходившая к начальнику сопровождения узнать, есть ли почта и новости, вернулась к ужину ни с чем и на вопрос Таис, как она думает, почему Афродита мучила Психею, прагматично заметила: «Бабкой не хотела становиться».

Сегодня почты и новостей опять не было. А последние новости десятидневной давности были плохи. Сатрап Арии Сатирбазан, после того как бросился в ноги Александра, был оставлен на своем посту. Но едва македонцы отошли, он устроил резню среди приданых ему фессалийцев и провозгласил всеобщее восстание. Такие черные овцы очень вредили усилиям Александра примирить эллинов с персами. Поступок подлого арийца стал для македонцев лишним подтверждением того, что варварам нельзя доверять.

Таис понимала Александра. Огромную империю не удержать в повиновении лишь с помощью силы и страха. Число греков и македонцев было ничтожным по сравнению с миллионами персов, индийцев, парфян, арийцев и других народов империи! Но она также понимала, что людей, привыкших относиться к варварам как к врагам, невозможно переубедить в этом так просто и скоро. Она сама спокойно относилась к тому, что персов можно было встретить повсюду. Они бросались в глаза своими роскошными яркими одеяниями: их священные огни повсюду горели на алтарях, их имена уже не резали слух. Но для многих македонцев, особенно пожилых, служивших еще Филиппу, неприятно было видеть, что вход в шатер Александра охранялся персами, что сам царь все чаще одевался на персидский манер, благо хоть не в эти ужасные штаны, что персы сидят с Александром за одним столом, по-рабски падают перед ним ниц — невыносимое зрелище! Недовольство не выказывалось пока открыто, но оно имело место. Таис была в этом уверена. Македонцы осуждали царя за «забвение» своего происхождения и незаслуженные милости к покоренным народам. А покоренные народы, несмотря на милости, все равно видели в нем захватчика, чужака. Как угодить всем? Как найти приемлемое для обеих сторон равновесие?

Геро на правах «хозяина» дома ходила за покупками: купила свежую кровяную колбасу и белый хлеб. У них еще были запасы нового, но пришедшегося по вкусу кушанья с Гирканского моря — черной рыбьей икры, которую они ели с маслом и белым хлебом, запивая кикеоном — вином, приправленным медом. Вернее, запивала Таис, а Геро, как истинная спартанка, не пила вина совсем.

— Завтра поем черной похлебки, — сказала Геро, — надоела мне эта сухомятка… Все рис да хлеб.

— Неплохой хлеб. Конечно, это тебе не финикийский (считался лучшим) и даже не беотийский, но вполне… — миролюбиво отметила сытая Таис.

— Это из пекарни Главка. Рыночные инспекторы проверяли качество помола и выпечки и признали его пекарню лучшей. Он теперь всем хвастается и показывает грамоту.

— Ах, мне надо завтра выбраться в люди: разбила свой кратер, хочу понести осколки в мастерскую Стратона, чтобы сделал такую же.

— Нехорошо держать разбитое в хозяйстве, — недовольно заметила Геро и поплевала себе за пазуху.

— Я уж сделала все отвращающие действия, — Таис обернулась к статуэтке Афины Паллады, которая хранила ее «дом». Это была копия знаменитой фидиевской «Афины Ламнии» с Парфенона, которую Таис особенно любила. — Так хочется помолиться не у домашнего алтаря, а в настоящем храме.

— Александр же приказал строить Александрию Арийскую. Пока мы туда доползем, наверняка ее уже и построят со всеми храмами, гимнасием, театром, агорой и акрополем.

— Да уж с акрополя[32] начнут, что ты его в последнюю очередь назвала, — заметила Таис.

— Да, конечно, прежде всего защита. На дружелюбие местных жителей уповать не приходится. — Геро опять подумала о предательстве перса. — Сатирбазан, сатир-базар, сортир-базан, как там его звали?

Несмотря на грустный повод, подруги долго смеялись над таким именем.

— Да, ты права, пока мы доползем, там будет все готово, — новый эллинский город, кусочек прекрасной цветущей родины, — вернулась Таис к теме.

— Насчет цветущей, я сомневаюсь… Песок да камень кругом.

— Да, тут хоть степи, а там, Птолемей писал, вообще одни солончаки, голо, ветрено, в Дрангиане, где они сейчас.

— Хотя, милая подруга, ты не станешь спорить с тем, как бы охотно мы очутились там сейчас, в этих солончаках.

— О, да! — улыбнулась Таис мечтательно.

Они вздохнули и подумали каждая о своем… и об одном и том же:

Мечта о нем меня в ночи сжигает, А утром снова к жизни возвращает…

Почта задерживалась, и это было странно. Таис начала беспокоиться не на шутку. Уж не случилось ли чего? Она ходила к прорицателям, но те давали уклончивые ответы, а сердце предчувствовало недоброе. Наконец прибежала взволнованная Геро с целым ворохом писем: от Неарха, Птолемея, Александра. Свое она уже прочла по дороге и выпалила с порога:

— Все в порядке, сядь, не беспокойся. Александр жив, здоров, заговор раскрыт.

— Заговор?!

— Не дошло до заговора, все обошлось. Александр не пострадал.

— Они покушались на Александра?!

— Все казнены.

— Кто… кто посмел?!

— Димн, Никанор, Аминта, Деметр, Филота.

— Филота?! Правая рука Александра?! О, Афина! — Таис схватилась за голову, потом трясущимися пальцами стала разламывать печать на письме Александра, Геро помогла ей. Таис пробежала глазами письмо, но зрение ее не ухватило ни слова «заговор», ни имени Филоты. Тогда она принялась за письмо Птолемея, ожидая там полного отчета, и не ошиблась:

«…некоторые подлые, малодушные злоумышленники строили планы покушения, идея которого принадлежала Димну. Дружок его Никомах, узнав об этом, хотел предупредить царя и обратился с этим к Филоте, тот же не дал делу хода и умолчал об опасности. Через два дня Никомах рассказал обо всем пажу Метрону, который все и доложил Александру. Димна арестовать не удалось: он или покончил с собой, или был убран кем-то из заговорщиков. Филота же оправдывал свое молчание тем, что „не принял всерьез болтовни мальчишек“. Посоветовавшись с Пердиккой. Леоннатом, Гефестионом и Кратером, Александр решил, что это преступление должно расследовать и судить войсковое собрание, что и было сделано. Были выслушаны все свидетели. Александр сам выступал перед войском, зачитал письмо Пармениона к Филоте, которое подтвердило подозрение, что если даже Филота и не был организатором заговора, то идея его совпадала с его собственными умыслами. Александр сказал следующее: „Какие должны быть мысли у человека, который молчит, зная, что на его царя готовится покушение? Мысли, которые бывают у убийцы. Отпрыску рода, представляющего цвет аристократии, я доверил защищать свою жизнь. Не раз вы, солдаты, просили меня о том, чтобы я берег себя. И вот я вынужден просить спасения у вас, у ваших мечей“.

Эти слова вызвали у солдат гнев, и некоторые хотели казнить Филоту тут же, но Александр настоял, чтобы Филота воспользовался правом сказать слово в свою защиту. Филота божился, что не имел преступных намерений, но под пытками признался, что желал гибели своему царю, и его руку направлял Парменион. Все предатели, в том числе и Парменион, казнены, судьба снова хранила нашего божественного царя, вокруг которого все сплотились еще тесней…»

вернуться

32

Крепость.

Филота никогда не был симпатичен Таис. Таис определяла свое отношение к людям, опираясь на интуицию, на шестое чувство, хотя никогда не показывала человеку, что он ей неприятен, что само по себе было большой редкостью. Многие недолюбливали Филоту за высокомерие и спесь. Но Александр ценил его как полководца, доверял ему и его отцу самые высокие и ответственные посты. В глазах Таис они имели все, на что только могли претендовать: власть, богатство, почести. Все, кроме ума. Как мог Филота подумать, что, убив Александра, он сможет стать на его место, стать из второго первым?! Ведь Александр уже давно не первый среди равных, а лучший среди всех и единственный в своем роде, и его место принадлежит только ему. Кто, кроме Александра, способен осиливать то, что осиливает он! Как никто, кроме Атланта, не в состоянии удерживать землю на своих плечах, так и Александр — единственный, кто может нести свое бремя. Бред Филоты, что Александр своими успехами обязан армии Филиппа и полководческому таланту его и Пармениона, казался бредом всем, и не только Таис, далекой от военных дел. Ведь армия Филиппа уже давно стала армией Александра и переросла себя прежнюю не на одну и не на две головы. Разве Филипп провел ее через пол-ойкумены, разве он выиграл бесчисленные малые битвы и три грандиознейшие, равных которым не было в истории? Битвы, которые были обречены на заведомый провал, битвы, которые невозможно было выиграть ни по человеческой логике, ни по всем законам стратегии и тактики!

Таис в своих размышлениях не хотела умалять значение армии, действительно отлично вышколенной и вооруженной. Но и в этих качествах она не стояла на месте благодаря неустанным заботам Александра. Так же, как и сам А