Александра – наказание господне

Ирина Мельникова

Александра – наказание господне

1.

В дверь осторожно постучали. Графиня поспешно отдернула руку, которую собирался поцеловать bel homme[1] Кирдягин. Поправила слегка растрепанные букли, привела в порядок потревоженное декольте, сделала глубокий вдох, обмахнулась веером, стараясь согнать с лица обильный румянец от неумеренных и весьма пикантных комплиментов известного столичного повесы и бретера, и только тогда соизволила произнести:

– Войдите!

В будуар, почтительно склонившись, скользнул слуга в ливрее. В руках он держал серебряный поднос, на котором в одиночестве возлежал большой сиреневый конверт, скрепленный круглой сургучной печатью с пропущенной сквозь нее изящной золотистой ленточкой.

Сердито посмотрев на лакея, графиня двумя пальчиками взяла конверт, нервно взмахнула веером и недовольно проговорила:

– Сколько раз нужно повторять, чтобы меня не тревожили во время визитов?! Нет, в этом доме определенно желают свести меня с ума! Все, что я ни прикажу, выполняется из рук вон плохо или вовсе забывается!

Она виновато взглянула на Кирдягина, развалившегося в кресле напротив и с преувеличенным вниманием рассматривавшего свои тщательно отполированные ногти. На замечание графини он ответил едва заметным пожатием плеча да поднятыми вверх аккуратными и, как она подозревала, искусно подправленными куафером[2] бровями.

Лакей склонился еще ниже:

– Ваше сиятельство, велено срочно передать это послание лично вам. Господин Рябинин-с, секретарь его сиятельства, распорядились...

– Peut-on faire des comme-ca?[3] – вздохнула графиня и взмахом веера показала лакею на дверь. – Ступай, Степан, и передай, что я велела более меня не беспокоить, понял, шельма окаянный?

– Понял-с, понял-с! – попятился к двери Степан. – Все скажу, чего уж там!

Проследив за тем, чтобы дверь за ним захлопнулась, графиня дернула за витой шелковый шнур. Тяжелая бархатная штора рухнула вниз, отгородив будуар от внешнего мира.

Кирдягин в это время с тоской смотрел то в окно, за которым близился к трем часам пополудни сырой и серый петербургский день, то на небольшой столик у кресла графини. На нем ждала своей очереди бутылка дорогого шампанского, покрытая тонким слоем подтаивающего инея. Услышав громкий хлопок, Кирдягин обернулся, его чувствительный нос тотчас некрасиво сморщился, и гость вдруг звонко чихнул.

Графиня, к счастью, не обратила внимания на конфуз своего поклонника, продолжая вертеть конверт с четко выведенными крупными буквами. Почерк был незнаком и принадлежал, несомненно, мужчине, причем довольно солидного возраста, ибо автор отказался от замысловатых завитушек и причудливых вензелей, которыми в последнее время так увлекались ее подруги и франтоватая молодежь вроде Кирдягина.

– «Ее сиятельству, графине Буйновской Елизавете Михайловне», – прочитала графиня. В этот момент истомившийся Кирдягин подкрался к ней сзади и прижался губами к маленькой черной мушке у шеи, не потерявшей изящества и стройности. Но Елизавета Михайловна, дернув плечом, словно отгоняя докучливого слепня, опустилась в кресло.

– Mon ami, будьте так добры, подайте мне нож для разрезания бумаг.

Mon ami, нисколько не расстроившись из-за несостоявшегося поцелуя, исполнил просьбу и вновь устроился в кресле в позе утомленного жизнью персидского кота.

Графиня тем временем, надрезав конверт, достала небольшой лист веленевой бумаги. Пробежав его глазами, она вскрикнула, откинулась на спинку кресла и принялась усиленно обмахиваться веером, отчего изображенные на нем Афродита и Адонис ожили и забились в пляске святого Витта.

Кирдягин, вскочив, услужливо протянул флакон с нюхательной солью, но графиня оттолкнула его руку и, взяв со стола колокольчик, позвонила. В ту же секунду из-под кресла выкатилась любимая собачка и тезка Елизаветы Михайловны Бетси; она радостно подбежала к новым панталонам гостя и, если бы не открывшаяся тут же дверь из соседней спальни, непременно испробовала бы их на вкус и прочность. Подоспевшая горничная Настя подхватила зловредную левретку, и Кирдягин облегченно вздохнул. Он собирался нанести еще несколько визитов, и сражение за собственные штаны могло нарушить его планы.

– Настя, отнеси Бетси покормить и скажи, чтобы ее немедля вынесли на прогулку. И передай дворецкому, что я велела подать через час карету, а сама живо приготовь мне синее кашемировое платье да бархатный салоп, тот самый, с атласными вставками, и не забудь про новую мерлинскую шаль. Непременно надо показать ее княгине! – Встав с кресла, графиня положила конверт с письмом в большую черного лака шкатулку, украшенную затейливым растительным орнаментом. – А это оставь в моей спальне.


1

Bel homme (франц.) – красавчик

2

Парикмахер

3

Peut-on faire des comme-ca?(франц.) – Ну позволительно ли так поступать?

Настя, шустрая, разбитная девка, сверкнув глазами на Кирдягина, едва заметно ухмыльнулась, негодница, и, как степной вихрь, умчалась выполнять приказы барыни. Елизавета Михайловна повернулась к гостю:

– Милостивый государь Дмитрий Афанасьевич, – она коснулась его руки длинными, унизанными кольцами пальцами, – к великому сожалению, мне необходимо сделать несколько срочных визитов и я вынуждена покинуть вас.

– Насколько я понимаю, графиня, вы меня выпроваживаете? – Иногда Кирдягин не боялся показаться излишне прямолинейным. Особенно, если дело касалось женщин зрелого возраста и в известной степени к нему неравнодушных. В отношении графини Буйновской у него были все основания полагать, что она влюблена в него, как кошка, и потому он решил покапризничать. – Что ж, мне ничего не остается, как раскланяться. Видно, я ошибся в своих предположениях, разговоры наши показались вам неимоверно скучными и неинтересными, раз вы предпочли мое общество делам, а не тому, о чем я так страстно мечтал все эти дни...

– Перестаньте, mon cher ami! – Графиня против его ожиданий не смутилась, не покраснела, и даже веер на сей раз не трепыхнулся в ее руках. – Изъясняйтесь попроще! Известность в свете вам принесло не умение красиво плести слова, а постельное мастерство! Вы не хуже меня знаете, с какой целью я пригласила вас в свой будуар. Мне хотелось вывести из себя графа Буйновского, о котором на каждом углу болтают, что он не покидает будуар m-lle Camille. Но теперь все изменилось. Не скрою, меня покорили ваши манеры и обходительность. Сегодня я испытала величайшее искушение и, если бы не сие послание, возможно, ваши мечты и сбылись бы. – Елизавета Михайловна посмотрела на слегка побледневшего Кирдягина. Несостоявшийся любовник, доставший из кармана сюртука золотую с эмалевым покрытием табакерку, так и застыл, сжимая ее в одной руке, а щепотку табака – в другой.

Буйновская расхохоталась:

– Не горюйте, голубчик, таких дур, как я, на ваш век хватит! Вы правы, у меня сейчас другие заботы. Через несколько дней приезжает дочь моей покойной сестры, Александра. Девица она неискушенная. В свет выезжает впервые, потому мне нужно подготовиться, все обдумать, чтобы ее представление оказалось удачным. Тем более что время на поиск достойного мужа ограничено.

Графиня заметила взгляд Кирдягина, брошенный на шампанское, улыбнулась про себя и мысленно перекрестилась. Воистину Всевышний приложил руку к тому, чтобы она вовремя получила это письмо, и тем самым отвел от соблазна – дело закончилось целованием ручек и до шампанского не дошло.

Она прекрасно разбиралась в своих слабостях и не раз испытала на себе действие благословенного шипучего напитка. Ничто так не усмиряет женскую гордыню и мужское чванство, как бокал хорошего вина. Порой он вынуждает забыть не только служебные обязанности и супружеский долг, но предает забвению величие свершений предков и полосатые гербы с коронами... Перед ним бессильны и простые смертные, и даже монаршие особы, которым иногда тоже свойственно отринуть доводы разума и подчиниться законам сердца...

Кирдягин слегка кашлянул, отвлекая графиню от ее мыслей:

– Позвольте узнать, милейшая Елизавета Михаиловна, могу ли я нанести визит и засвидетельствовать свое почтение вашей племяннице?

Графиня, свысока оглядев смазливую физиономию столичного fashionable[4], усмехнулась:

– Но-но, mon ami! Александра не про вашу честь! Пусть отец у нее и непутевый граф Волоцкий, но он богат, а род у них старинный и славный, так что держитесь от нее подальше!

– Но она хотя бы красива?

– Не знаю! – Буйновская, похоже, была озадачена. – Они всего-то месяца два как из-за границы вернулись, так что я никогда ее не видела. Правда, сестра моя, Ольга, слыла в свое время первой красавицей Петербурга, да и самого графа, черт бы его побрал, тоже Бог не обидел! Можно надеяться, что девочка не дурнушка, а с тем приданым, что отец за нее обещает, думаю, в девках она долго не засидится!..

...Через час после неудачного визита к графине Буйновской Кирдягин в высоком черном цилиндре, темно-синем сюртуке на вате и панталонах, счастливо избежавших зубов пакостницы Бетси и имевших, как изволил выразиться один из его приятелей, цвет упавшей в обморок лягушки, медленно прогуливался вдоль Невского проспекта. Левую руку Дмитрий Афанасьевич закинул на поясницу, правой опирался на тяжелую, инкрустированную серебром трость из мореного дуба. Изредка он лениво глядел через лорнет, небрежно кивая в ответ на приветствия многочисленных знакомых, и продолжал размеренно шествовать. Друзья и товарищи разводили в недоумении руками, не понимая причины странной меланхолии известного в свете весельчака.


4

Fashionable (англ.) – модник, щеголь.

А мысли Кирдягина были заняты непривычным для него делом: он размышлял, взвешивал pro et contra и даже просчитывал возможный доход от поступка, который вознамерился осуществить в самом ближайшем будущем.

Наконец сумбур, царивший в кудрявой голове отъявленного ловеласа и кутилы, несколько улегся, мысли приобрели четкость и стройность. И тогда Кирдягин, перестав витать в эмпиреях, весело щелкнул пальцами, озорно, по-гусарски, крутанул ухоженный ус и отправился в ресторацию Фельета, чтобы отобедать в компании подобных ему бездельников; там его ждали жирные устрицы, кровавый ростбиф, трюфеля и бутылочка сокрушительной красной мадеры на пару с графинчиком бархатного, подогретого лафита...

Жизнь продолжалась, а Дмитрий Афанасьевич, по обычаю, ждал от нее только праздников и подарков!

2.

– Александра, потрудись объяснить, что случилось с Кирдягиным? – Елизавета Михайловна, подобно олимпийскому марафонцу, с трудом перевела дух. – Он так быстро промчался мимо меня, что чуть не сбил с ног генерала Сахнова. Такое впечатление, что его основательно потрепали дворовые псы! Многие заметили, как он сопровождал тебя в зимний сад, – и вот такой конфуз! Признавайся, ты опять что-то натворила?

Племянница подняла на тетку огромные темно-синие глаза, и если бы графиня не имела уже опыта общения со свалившейся ей на голову родственницей, то вполне могла подумать, что более кроткого и невинного существа в природе не существует!

– Право ничего, тетечка! – Девушка вдруг озорно улыбнулась, обняла тетку за плечи и поцеловала в щеку. – Просто он осмелился разговаривать со мной в непозволительном тоне и к тому же сделал несколько опрометчивых предложений, да еще попробовал ущипнуть за грудь, словно я трактирная девка! Будь я мужчиной, я бы непременно вызвала его на дуэль!..

– Господи, Александра, и ты называешь это «право ничего»? Да только за одно из этих прегрешений я откажу ему от дома! Каков мерзавец! И как он посмел так обращаться с тобой?

– Думаю, – Саша наморщила лоб, – ему не дает покоя то, что я отвергла его предложение руки и сердца; он, вероятно, догадывается, что без вас тут не обошлось. Вот и пытается теперь досадить нам обеим. Потому я и решила раз и навсегда прекратить эти никчемные вздохи и рассчиталась с ним по всем пунктам его домогательств.

– Значит, разорванная манишка?..

– Ответ на предложение стать его любовницей!

– А синяк под глазом?

– Это он попробовал назвать меня дурой набитой.

– А хромал тогда почему?

– Закономерный результат нежелательных для меня объятий и поцелуя. Тетечка, вы не беспокойтесь! Я умею за себя постоять! Например, когда мы жили в Канаде, один траппер[5] гнался за мной десять миль на собаках и отстал лишь после того, как я отстрелила ему ухо.

– Ухо?! – Графиня с неподдельным ужасом уставилась на племянницу. – Зачем ты это сделала?

Девушка пожала плечами.

– Как зачем? Он хотел на мне жениться, но я поставила условие: если его упряжка обгонит мою, я, возможно, подумаю над его предложением...

– И, как я догадываюсь, он не обогнал тебя, но мой Бог, зачем же лишать человека ушей?

– Так это в другой раз случилось! Он задумал меня украсть и взять силой...

Елизавета Михайловна растерянно покачала головой.

– Ну, знаешь, с тобой не скучно! Меня только одно интересует, есть ли голова на плечах у твоего дорогого папеньки? Мало того, что Ольге жизнь поломал, так и дочери постарался испортить! Разве подобает барышне твоего происхождения двадцать лет мотаться по свету, общаться с дурными людьми, терпеть лишения, потерять в конце концов мать – и все ради того, чтобы граф Волоцкий на склоне лет написал книгу, которую и читать никто не будет? Я-то уж этого никогда не сделаю!

Девушка обиженно закусила губу:

– Извините, тетя, но вы не правы! Книгу согласны издать не только в России, но и в Европе, и даже в Америке. Папу считают крупным ученым, совсем недавно его заметки о жизни африканских племен в окрестностях озера Виктория получили премию Королевского географического общества в Лондоне.

– Я, конечно, все понимаю. Не такая уж я дремучая дура, но пожертвовать жизнью жены и судьбой дочери... За одно это я непременно оторву твоему папаше голову!

Саша опустила глаза:

– Не нужно об этом, тетя! Папа очень любил маму и сам ее выхаживал, когда она заболела лихорадкой. И маменька его любила, она всегда мне говорила, что он лучший муж и отец на свете и, если бы ей привелось начать все сначала, она ни за кого другого не пошла бы. Вы не представляете, как папа переживал, когда она умерла. Целый месяц ни с кем не разговаривал. Придет к ее могилке, сядет рядом и молчит, лишь иногда принимается что-то шептать. Я вначале думала, он молится. Подошла как-то раз ближе, а он шепчет: «Олюшка, дорогая, прости меня, и за Сашеньку прости, и за то, что тебя не сберег!»...А вы говорите, «голову ему оторвать»! Да если меня кто так полюбит, я не задумываясь пешком на край света за ним уйду!


5

Tapper (англ.) – охотник на пушных зверей.

Елизавета Михайловна всплеснула руками:

– Ну что мне с тобой делать? Нам теперь не о горячей любви следует думать, а о том, как замять все скандалы, что следуют после каждого твоего выхода в свет. Твои эскапады шокируют и отпугивают более-менее приличных женихов, а теперь ты добралась и до таких никчемных, как Кирдягин.

– Тетушка-лапушка! – Саша умоляюще посмотрела на графиню. – Меня уже тошнит от этих лоботрясов и разгильдяев! Только и слышишь от них «excusez» да «permettre»[6], а стоит немного зазеваться, так и норовят тебе юбку задрать или в декольте руку запустить: верно, думают там нечто новенькое найти!

– О Боже! – тетка в ужасе возвела очи горе. Юная племянница в очередной раз продемонстрировала познания взрослой жизни. Елизавета Михайловна подозревала, что это лишь малая часть того, в чем девушка неплохо разбиралась. – Так ты никогда не выйдешь замуж! Мужчинам надо многое прощать, а иногда просто закрывать глаза на их шалости ради семьи, ради детей...

– Ну уж нет! Если я все-таки встречу человека, которого смогу полюбить, то делить его ни с кем не собираюсь, и проделки, тем более прогулки на сторону, терпеть не намерена!

– Тогда тебе придется остаться старой девой! – Графиня Буйновская строго посмотрела на племянницу. – Если, конечно, жизнь не научит терпению и снисходительности к человеческим слабостям. – Она оглядела высокую, изящную фигурку девушки. Без сомнения, из всех невест нынешнего сезона Александра выделяется красотой и особой статью. И умом Бог не обидел! Но характер! И в кого она уродилась такой дерзкой? Покойница Ольга была само благочестие и скромность. Правда, сбежала с юным графом Василием и тайно с ним обвенчалась. Но не с бродягой ведь, а с богатым, красивым мужчиной, единственным наследником своего отца. Потому и вьются вокруг Александры многочисленные поклонники. Девчонка немилосердно от них отбивается, но количество претендентов не убывает, и многие, несмотря на чинимые им обструкции и скандалы, не оставляют надежды заполучить ее в жены.

Но нашлись уже и более дальновидные и здравомыслящие, сообразившие, что богатство и необыкновенная красота будущей супруги гарантируют им до конца жизни не покой и благоденствие, а сплошное беспокойство и расстройство чувств.

Ушли в тень и благоразумно исчезли из столицы князь Уховертов и барон Шавырин, богатейший, хотя и в солидных годах, помещик Стародумов. Им и своего богатства не занимать, потому нет никакого резона встревать в сумятицу, которая охватила в этом сезоне Петербург. Елизавета Михайловна вздохнула. Каждый из этих кандидатов по всем статьям подходил Александре, но та язвительно, в присутствии самого господина Канкрина[7], начальника над Уховертовым, высмеяла эспаньолку князя. Ходят слухи, что тот уехал в свое поместье, сбрил злосчастную бородку и подал рапорт об отставке. Барону же во всеуслышание посоветовала нарядиться на бал-маскарад гусаком, и отныне его иначе, как таковым, в свете и не называют. Графиня усмехнулась про себя. Несомненное сходство Шавырина со зловредной птицей, так досаждавшей ей в детстве, сослужило ему неважную службу, и теперь, по крайней мере на протяжении двух сезонов, пока не забудется прозвище, вряд ли кто из девиц согласится связать с ним свою судьбу, разве уж какая из самых последних дурнушек или непритязательных вдовушек?

А Стародумов? Стародумов-то! Графиня прикрыла лицо веером, сделав вид, что закашлялась. Старый пень настолько закружился с Александрой в вальсе, что с размаху сел на колени княгине Турениной. Этот случай, говорят, дошел до дворца, и Государь соизволил даже улыбнуться, когда ему рассказали о том, как старуха от неожиданности весьма отчетливо издала неприличный звук и по-ямщицки выругалась.

После такого пассажа Елизавета Михайловна предпочла неделю не выезжать, сказавшись больной, пока разговоры об Александре немного утихли. Но сегодня бал давала ее старинная приятельница графиня Катина-Оболенская, притом это был один из самых больших и престижных балов, отказаться от приглашения не было никакой возможности, и вот опять это происшествие, теперь уже с проклятым Кирдягиным!..

Саша покрутилась около большого, вделанного в стену зеркала, поправила вырез бледно-голубого крепового платья, отделанного по низу изящными шелковыми букетиками незабудок и ландышей. Широкий пояс из более темного атласа и узкий лиф подчеркивали тонкую талию и высокую грудь. Искусная вышивка с изображением все тех же незабудок и ландышей украшала пышные рукава фонариком и шла по самому краю низкого выреза. Из всех украшений девушка выбрала нитку жемчуга, который светился и казался горячим на фоне ее смугловатой кожи.


6

Excusez, permettre (франц.) – извините, разрешите

7

Канкрин Е. Ф. (1774-1845) – российский министр финансов с 1823 по 1844 г.

Елизавета Михайловна коротко вздохнула. Покойная сестра тоже любила жемчуг и передала свою любовь дочери. Но, похоже, более ничего от матери Александре не досталось. Темно-синие глаза с длинными пушистыми ресницами, черные, как вороново крыло, волосы, прямой, изящный нос и тонко очерченные брови – это у нее от отца. Да и губы – полные, яркие, будто мазок кисти на полотне художника или едва распустившийся бутон... Не зря вместо целования ручек кавалеров то и дело заносит не в ту сторону, отчего так и сыпется пудра с их щек и носов от увесистой ладошки графини Сашеньки Волоцкой.

– Тетушка, – племянница присела рядом на кушетку. – Я хочу с вами поговорить.

– О чем же, милая? – графиня ласково посмотрела на девушку, а та решительно тряхнула головой, отчего тщательно уложенные на висках локоны взлетели и улеглись теперь уже в беспорядке по обе стороны высокого, чистого лба.

– Я хочу вернуться домой. Сегодня утром принесли письмо от папеньки. Он, конечно, не жалуется, но по всему видно, что он не в состоянии заниматься имением и писать книгу. К тому же у меня есть подозрение, что управляющий безбожно нас обманывает, а после возвращения я так и не успела ознакомиться с состоянием дел.

– Давай оставим эти разговоры на завтра. Сегодня у тебя все танцы ангажированы, а ты тут отсиживаешься в компании престарелой тетки.

– Хотелось бы и мне в сорок лет выглядеть такой престарелой! – засмеялась Александра, подтолкнув Елизавету Михайловну к выходу. – Сообщите скорее, что у меня внезапно случилась смертельная болезнь и мы незамедлительно должны уехать!

– Ох, не попаду я с тобой в рай, Сашка! – Графиня покачала головой. – Мазурку хотя бы станцуй с Алтуфьевым. В прошлый раз кадриль ему отказала, так матушка его весь вечер мне выговаривала!

– Ладно, с Алтуфьевым так и быть станцую, но учтите, меня и впрямь тошнит от его занудства и глупых комплиментов.

Тетка и племянница вышли из небольшой гостиной, которую хозяйка предоставила гостям на время бала. Тотчас разноцветная атласно-кружевная и шелково-тюлевая толпа барышень и дам, ожидающих приглашения кавалеров на танец, окружила их, и графиня уловила несколько быстрых, завистливых взглядов в сторону Саши. Ее племянница еще ни одного танца не простояла в напрасном ожидании. К ним подскочил красавец Алтуфьев, сын важного чиновника из Министерства иностранных дел, и, согнув руку калачиком, предложил ее Александре. Девушка подтянула высокие, до локтя, шелковые перчатки в тон платью, передала тетке веер, слегка подмигнула ей и легко задвигалась по блестящему паркету в ритме своего любимого танца.

Через час графини Буйновская и Волоцкая, закутавшись в бархатные, подбитые соболем накидки, дожидались в просторном вестибюле, когда им подадут экипаж.

Внезапно распахнулись створки огромных, покрытых резьбой и инкрустацией дверей. Лакеи с золотыми кокардами и в ливреях с галунами согнулись в поклоне. Дворецкий, худощавый, в черном фраке, с напомаженными реденькими волосами человечек, поспешил навстречу высокому господину в темной шубе и цилиндре, слегка припорошенных снежком. Вновь прибывший небрежно кивнул улыбающемуся в накрахмаленный галстук дворецкому, самолично принявшему у него одежду, и подошел к овальному, с вычурной отделкой зеркалу. Длинноватые, ржаного цвета волосы от легкого поворота головы улеглись в некотором беспорядке и вовсе не по моде. Но мужчину, казалось, это совсем не взволновало, и он отошел от зеркала все с тем же выражением безмерной скуки на лице.

Тут он заметил две женские фигурки. Слегка прищурившись в полумраке вестибюля, высокий господин вежливо поклонился, обвел незнакомых дам равнодушным взглядом и медленно, чуть прихрамывая, стал подниматься по широкой мраморной лестнице, устланной ярким турецким ковром. Навстречу ему спешили радостные хозяева. Гость склонился к ручке графини Ксении, как всегда в предельно декольтированном платье, сказал что-то учтивое глуховатому, а потому вечно унылому графу Константину и исчез вместе с ними в бальной зале.

– Так вот о каком сюрпризе болтала сегодня графиня! – Елизавета Михайловна разочарованно вздохнула. – Кажется, Сашка, мы с тобой крупно прогадали! Ты-то успела его разглядеть?

– Кого, тетечка? – девушка невинно захлопала глазами.

– Кого-кого! – недовольно проворчала Буйновская. – Князя Кирилла Адашева, вот кого!

– Можно подумать, в этой темноте что-то различишь! – Девушка непонятно почему слегка слукавила. Она моментально отметила и высокий рост, и особенную стать незнакомого князя, и даже медальный профиль не остался без внимания. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять – мужчина, так бессовестно их проигнорировавший, знает себе цену и в его обычае повелевать, а не подчиняться. Возможно, из-за легкой хромоты он поднимался по лестнице не той прыгающей развязной походкой, что нынче в моде у светских хлыщей, а ступал твердо и уверенно; так ходит человек, привыкший отвечать за каждый свой шаг на земле. Саша, конечно, не успела рассмотреть во всех подробностях ни лица князя Кирилла, ни его одежды, но заметила искусно, по последней английской моде, завязанный белоснежный шейный платок. Выходит, он не чурается модной и красивой одежды, избегает лишь ярких, кричащих тонов.

– Саша, ты что застыла, как изваяние! Зову, зову, не откликаешься! Поспеши, голубушка, экипаж подали!

Александра подобрала пышные юбки и прошла вслед за теткой, отметив, что ей, кажется, расхотелось уезжать и, будь тетушка чуть-чуть догадливее и любопытнее, возможно, графиня Волоцкая и передумала бы покидать бал. Но Елизавета Михайловна мысли читать не умела и быстро нырнула в экипаж.

Александра зябко поежилась. Ледяной ветер мгновенно пробрался под накидку, бросил в лицо снежной крупой, рвал с головы капор, и девушка последовала примеру тетки, погрузившись в спасительное тепло кареты. Женщины, накрывшись пледом из лисьих спинок и спрятав руки в муфты, прижались друг к другу, вскоре старшая даже умудрилась задремать, пока лошади резво несли их навстречу разгулявшейся поземке.

Саша всю дорогу просидела необычно тихо, с закрытыми глазами. Тетка сладко посапывала у нее под боком. Карету на поворотах то и дело заносило. Елизавета Михайловна вздрагивала, садилась ровнее, вглядывалась в оконце, затянутое морозным кружевом, и вновь, привалившись к племяннице, начинала дремать. Ей и невдомек было, что сердце ее подопечной бьется непривычно быстро и тревожно.

Впервые в жизни девушка пережила душевное потрясение от встречи с мужчиной. Он прошел мимо и исчез, как призрачное видение, за широкими белыми дверями, не соизволив остановиться и раскланяться. Будь она на месте тети, не преминула бы оскорбиться явной неучтивостью князя, но та, к удивлению Александры, восприняла сие событие как должное и, похоже, сразу о нем забыла. Саша сердито закусила губу, вспомнив, с каким, как ей показалось, пренебрежением князь посмотрел на нее. Она свыклась с восторженными искорками в глазах мужчин, и этот взгляд подействовал на нее будто холодный дождь посреди ясного, солнечного дня.

Александра не понимала, что ее интерес вызван именно таким поведением князя, будь все иначе, он, вероятно, пополнил бы ряды неудачников, о которых графиня Волоцкая забывала в следующую минуту после знакомства. А этот гордец даже представиться не соизволил и потому продолжал занимать ее мысли и будоражить сердце.

За месяц пребывания в Петербурге Саша уже приобрела некоторый опыт и научилась ловко осаживать высокомерных наглецов и чванливых франтов. Ее весьма ехидные замечания, которыми она их наказывала за спесь и гордыню, с удовольствием передавались из уст в уста. Несчастные жертвы ее колючего языка долгое время ощущали себя вроде пробитых пулями мишеней на стрельбище Преображенского полка и в дальнейшем старались держаться от нее на расстоянии пушечного выстрела.

Девушка, вытащив из муфты руку, провела по глазам, словно стряхивая наваждение, которое было совсем некстати. Ей захотелось быстрее от него избавиться. Через несколько дней она вернется в имение и все огорчения, обиды, докучливые кирдягины и навязчивые алтуфьевы останутся в прошлом...

А что касается князя, тетка, наверное, за завтраком выложит всю его подноготную, и от романтических домыслов ничего в помине не останется! И окажется этот невежа точно таким же фатом и любителем богатых невест, как и все остальные. Даже его холодность – сплошное притворство и преследует одну-единственную цель: набить себе цену.

Саша, уверившись в заурядности князя Кирилла, прижалась к тетке и задремала.

3.

Князь Кирилл Адашев откинулся на спинку широкого, обтянутого темно-синим бархатом кресла, устроился поудобнее и вытянул раненую ногу к огню. Он любил эти вечерние часы, когда затихает большой дом, с улицы слышны крики извозчиков, а за дверями прекращается перепалка горничных и лакеев, когда отступают на время заботы и хочется думать, как в юности, о чем-то светлом и безмятежном...

Огонь в камине то затевал веселую плясовую по березовым чуркам, вспыхивая пером жар-птицы, то затихал, как кроткая голубица, и лишь изредка постреливали угольки.

Камин появился совсем недавно вместо старинной голландской печи в чудесных голубых изразцах, о теплые бока которой грелось не одно поколение Адашевых. Но камин не был простой данью английской моде. Более всего на свете князь любил посидеть у открытого огня, почувствовать его живительное тепло. Эта страсть осталась у него с детства, когда вместе с деревенскими мальчишками отправлялся в ночное, делил с ними кусок ржаного хлеба с луком и солью.

Тогда ночная темнота уравнивала всех в правах, и звездное небо принадлежало всем, и речка, и заливные луга, и злющие комары, и костер тоже был один на всех... Во время долгих морских переходов, отстаивая бесконечные штормовые вахты, он часто вспоминал то благословенное время. И более всего ему не хватало этого жаркого, слегка чадящего пламени, подмигивающего синими огнями и согревающего душу и тело.

Вздохнув, князь разворошил кочергой угли. Осталась в прошлом его морская служба, приходится привыкать к жизни сухопутного помещика. И пора уже расстаться с флотскими привычками, заняться имением, найти себе наконец жену, сыновьям – хорошую мать и зажить подобно большинству верноподданных Его Императорского Величества, не утруждая себя государственными заботами и мировыми проблемами.

Подобные мысли все чаще и чаще стали посещать молодого князя, особенно в последнее время, когда его проекты переустройства русского флота встречались в штыки чиновниками из Адмиралтейств-совета и даже в военном ведомстве с некоторых пор на него стали смотреть косо и недоброжелательно.

Адашев встал и прошелся по кабинету. Как ни пытался он себя успокоить, но сегодняшняя встреча с морским министром Моллером основательно выбила его из колеи... Российский флот много лет находился в заброшенном состоянии.

Корабли долго держали в гаванях, они ветшали и гнили, а новые суда строили в постыдно малом количестве, да еще из сырого леса. Никому не было дела, что срок их службы исчислялся пятью-шестью годами. Шведы не дураки, покупают в России добротный лес, который и самим бы ох как пригодился! Сушат его, выдерживают по всем правилам, потому и бороздят их корабли моря и океаны по двадцать и более лет.

Сейчас, при Николае Павловиче, ситуация несколько изменилась. Уже в Наваринском сражении 1827 года русские корабли сыграли решающую роль в разгроме турецко-египетского флота объединенной русско-англо-французской эскадрой.

На днях героя Наваринской битвы Михаила Петровича Лазарева назначили главным командиром флота. Адашев видел его в бою, когда тот был еще в чине капитана первого ранга и командовал линейным кораблем «Азов». По общему признанию, корабль Лазарева был самым доблестным в сражении. Именно он уничтожил египетский флагман Мухтарем-бея и турецкий флагман Тахир-паши. За беспримерную отвагу и героизм «Азову» впервые на русском флоте был вручен Георгиевский кормовой флаг, а бесстрашный командир получил звание контр-адмирала и четыре ордена сразу: русский, английский, французский и греческий.

Но знакомство их началось гораздо раньше, в 1819 году. Морское ведомство запланировало тогда экспедицию в высокие широты Южного полушария. И князю, молоденькому мичману, выпускнику Кронштадтского кадетского корпуса (его же закончил Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен, командир шлюпа «Восток», принимавшего участие в этой сложнейшей экспедиции), удалось попасть в подчинение к лейтенанту Лазареву, командовавшему вторым шлюпом – «Мирный».

Князь посмотрел на чучело птицы, напомнившей ему прошлое, потом на большую карту, которая занимала всю стену позади массивного письменного стола. Красным пунктиром отмечен на ней тот далекий, незабываемый маршрут.

Долго еще после возвращения на родину снились Кириллу Адашеву светящиеся аметистами и изумрудами вечные льды и горизонты Южного материка.

Князь подошел к столу, покрытому толстым синим сукном, заваленному рулонами навигационных карт, чертежами, торопливо набросанными заметками. На специальной подставке перед ним стоял макет первого российского стимбота[8] «Елизавета». Взяв его в руки, он задумчиво осмотрел и вернул на прежнее место. По его сведениям, воды российских рек бороздят не менее тридцати-сорока пароходов. На товарно-пассажирской линии Одесса – Ялта уже четвертый год исправно совершает рейсы паровое судно «Одесса», но военный флот по-прежнему остается парусным. Англия, Франция и Турция вовсю готовятся к войне, и в ней не будет места парусным кораблям. Их место должны занять не зависящие от капризов погоды, более маневренные и прочные паровые суда...

В нынешней политической ситуации это не должно вызывать никакого сомнения, но твердолобые чиновники из Морского министерства не в состоянии понять или попросту не хотят, не желают знать, что прошли спокойные времена, а посты и награды достаются теперь не за выслугу лет и чинопочитание, но за истинное служение Отечеству под пулями и разрывными снарядами, при ураганном ветре и в ледяном холоде.

В окно ударил очередной снежный заряд. Любимый пес князя Алтай, большой охотник понежиться у камина, поднял голову и некоторое время с недоумением смотрел на хозяина, не понимая своим собачьим умом, и что ему все неймется, и чем он так постоянно озабочен? Но ласковое тепло сделало свое дело, и пес, вновь уронив голову на лапы, задремал, изредка поскуливая во сне и помахивая хвостом.


8

От английского steamboat – пароход.

В дверь тихо постучали, почти поскреблись, и Адашев, улыбнувшись, распахнул ее. На пороге стояла старая нянька Агафья, виновато глядя на него:

– Прости меня, старуху, голубчик! Вижу, свет из-под дверей пробивается, дай, думаю, загляну! На кухне сегодня ватрушки пекли, а ты к ужину не спустился, я и забеспокоилась. Чай не заболел, Кирюша?

– Нет, нянюшка, просто есть не хотелось. Поздно отобедал с друзьями, вот и решил ужин пропустить.

Нянька недовольно поджала губы:

– Совсем ты себя не бережешь! Что я княгине скажу, когда она из-за границы вернется? Матушка твоя мне строго-настрого наказывала, чтобы ты вовремя обедал и ужинал и заботами себя не слишком утруждал, пока не выздоровеешь!

Князь, обняв старушку за плечи, провел в глубь кабинета и усадил в кресло, в котором только что сидел у огня:

– Погрей немного косточки, а я пока кое-что почитаю.

– Хочешь, я тебе чайку принесу с малиной и ватрушечек тоже на всякий случай оставила.

Кирилл поцеловал ее в щеку:

– Что бы я без тебя делал, Агафьюшка? Никто так обо мне не хлопочет и не заботится, как ты, милая!

– И-и-и, голубчик! – поднявшись с кресла, нянька направилась к двери, но остановилась на пороге. – Жениться тебе надо поскорее! У меня и силы уже не те, да и за детьми присмотр нужен материнский, а то эта хранцузка опять жаловалась на робят. Учиться не хотят, задания не выполняют, озоруют – страсть! Вчера ей пирожное на стул подложили, юбку попортили, а давеча чернил в кофий налили... Я ругаться стала, так Андрюша меня ведьмой обозвал, а Илья вообще велел на глаза не показываться. – Тут нянька углядела искру ярости в глазах князя и испуганно зачастила: – Прости меня, дуру старую! Болтаю незнамо чего!

– Немедленно прекрати защищать этих негодников! – Адашев в сердцах стукнул кулаком по столу. – Совсем распоясались, мерзавцы! Мало того, что изнеженными лентяями растут, науками совсем не интересуются, так еще и пакости всякие измышляют! Скажи Федосу, чтобы завтра поднял их не позже восьми часов и до завтрака пускай помогут дворнику расчистить двор от снега, а потом обоих ко мне в кабинет на разговор. Мадемуазель Веронике тоже передай, что я жду ее после десяти.

– Ой, батюшки! Что же ты такое надумал, Кирюша?! Виданное ли дело, чтобы барчуки лопатами скребли да метлами махали?

– Вот пусть и машут, коли барчуки! Покрайней мере аппетит нагуляют и в еде копаться не будут! Насмотрелся я уже на эти представления, когда они от всего нос воротят: это им не так, то не этак! Пока снег не сойдет, каждый день будут двор чистить. Завтра же переговорю с Авдеем, чтобы на конюшне им работу подыскал, а то растолстели, разжирели, как купцы татарские! Ты ведь помнишь, я в их возрасте и в ночное, и на рыбалку, и на охоту с отцом выпрошусь, а эти... – – Князь махнул рукой и огорченно поморщился. – Тяжеловато им придется, когда на флот пойдут служить, а все потому, что сызмальства к пуховым перинам да к сладкой еде приучены.

Агафья, несколько раз мелко перекрестившись, склонила голову:

– Конечно, Кирюша, ты можешь осерчать на меня, старую, но я одно скажу. Детки-то твои мужской руки и не ведали. Княгинюшка, Анна Денисовна, болела долго, не до детей ей было. Батюшка да матушка почитай все время по заграницам живут. Вот и выросли робята, как та полынь-трава: сами себе хозяева, что хотят, то и творят! Каюсь, батюшка, баловала я их – детки все-таки, им и ласка требуется, и жалость какая-никакая...

– Вот за эту жалость и оскорбляют они тебя, наверное! Но я с этим быстро разберусь и, клянусь, оба получат от меня по заслугам! Завтра же лично займусь их учебой и воспитанием. Найду наконец хорошую гувернантку из русских, а француженку уволю. Толку от нее никакого, охрану нанимать ей не собираюсь. Что же это за учительница такая, если не в состоянии за себя постоять? Пусть ищет себе другое место.

Нянька покачала осуждающе головой:

– Больно сердит ты, голубчик! Они ж еще дети малые, да и хранцузку жалко. Где она посередь зимы место сыщет?

Князь вновь обнял старушку и улыбнулся:

– Всех бы ты жалела да голубила, но одной жалостью да любовью из мальчишек настоящих мужчин не вырастишь, тем более моряков! На их веку еще много войн предстоит, да пострашнее тех, в коих мне пришлось воевать. Так что не к легкой, а тяжелой, полной лишений жизни их надо готовить, а не баловать безмерно. Насчет мадемуазель пока не беспокойся. Сразу на улицу никто ее выгонять не собирается. Рекомендации я дам хорошие, возможно, где-то ее сюсюканье будет в самый раз. Утром велю секретарю все бумаги подготовить, а пока места не найдет, пусть живет в своей комнате.

– Ну, смотри, Кирюша, тебе, должно быть, виднее, – вздохнув, нянька вышла за дверь и только тогда пожала плечами. – Можно подумать, что русские гуверненки лучше хранцузских...

Сев за стол, Адашев взял из ящичка вест-индскую сигару, аккуратно ее обрезал и закурил. Густая струйка горьковатого дыма устремилась к потолку, но потом изменила направление и потянулась к камину. Князь задумчиво проследил за дымовыми маневрами и откинулся на высокую резную спинку старинного кресла, в котором в далекие времена любил сиживать его пращур, верный сподвижник Петра Алексеевича, участник всех его славных кампаний, лихой моряк и покоритель женских сердец Михаил Адашев. Если бы не Петр, спровадивший княжеского сынка Мишку на учебу в Англию, не видать бы его потомкам моря. Из деревенского увальня получился отменный скиппер[9] и отважный мореплаватель, отлично усвоивший сложную науку строительства кораблей по чертежам и в этом деле обставивший даже самого Петра!

С того времени все мужчины рода Адашевых становились моряками. И моряками превосходными!

Молодой князь Кирилл получил в наследство от предков не только горячую любовь к морю, но и беспримерную отвагу, гордость за прошлые и настоящие победы, и отчаянную надежду на возрождение былой славы российского флота. К великому горю и сожалению его, морская служба закончилась слишком рано после тяжелого ранения, полученного три года назад во время боя его 48-пушечного корабля «Святой Марк» с двумя турецкими линейными кораблями, имевшими на борту в общей сложности 180 орудий.

Противник обнаружил русский корабль у берегов Босфора, где тот проводил разведку. Турки довольно быстро догнали «Святой Марк» и предложили капитану третьего ранга Адашеву спустить флаг. Тот созвал совещание в кают-компании, на котором, по обычаю, первое слово дали самому младшему офицеру – подпоручику корпуса флотских штурманов Алеше Попову. Совсем еще юный моряк предложил драться до последнего, а затем сцепиться с флагманским кораблем турок и взорваться вместе с ним. Матросы все до единого поддержали решение офицерского совета. Князь, в роду которого никогда еще не спускали флаг перед неприятелем, сам зарядил пистолет и положил его у люка крюйт-камеры, где хранился порох. Оставшийся в живых должен в критический момент исполнить принятое всеми решение.

Но пистолет не понадобился. «Святой Марк» сражался так яростно, так умело подставлял туркам корму, что вражеские корабли вскоре прекратили погоню. На флагманском корабле неприятеля была разбита адмиральская каюта, поврежден рангоут и такелаж. Второй потерял крепление грот-мачты и почти все паруса фок-мачты. Конечно, русский корабль был изранен еще больше: около тридцати пробоин в корпусе и более двухсот повреждений в такелаже. Но, к великой гордости командира и экипажа, они вышли из труднейшего боя победителями и привели корабль к родным берегам. За этот подвиг «Святой Марк» был награжден Георгиевским кормовым флагом, а князь в возрасте тридцати трех лет получил сразу звание капитана первого ранга и орден святого Георгия Победоносца четвертой степени, а в конце 1829 года еще и медаль «За турецкую войну», которой гордился и дорожил ею не меньше.

Но этот бой был последним для князя Адашева. Тяжелые ранения заставили его уйти в преждевременную отставку. И один из самых геройских и перспективных офицеров российского флота, по выражению Михаила Петровича Лазарева, вынужден теперь воевать с чинушами-бюрократами, не желавшими видеть пользу в его предложениях. Эти битвы отнимали не меньше сил и здоровья, но ощутимых изменений в жизни флота в лучшую сторону не вызывали.

Попытавшись вытянуть раненую ногу под столом, князь слегка поморщился. Рана затянулась, нога, если не считать легкой хромоты, приобрела былую подвижность, но стала реагировать на погоду. Однако Кирилл не привык поддаваться хворям и по своему опыту знал, что все болезни быстрее проходят и забываются в делах, поэтому и не щадил себя, работая с утра до позднего вечера. И первейшей его заботой был и оставался тщательно разработанный на протяжении последнего года проект перехода российского флота от парусников к паровым фрегатам. Чиновники в Министерстве морских сил и в Адмиралтейств-совете принимали доводы Адашева в штыки, даже многие из его бывших однокашников и соратников резко осудили этот проект, а некоторые вовсе отказались ознакомиться с ним. Противники Адашева сходились в одном: очень уж хорошей мишенью были водяные колеса парохода. Судно можно остановить одним метким выстрелом. Колеса отнимут у пушек лучшую часть палубы и оставят для них лишь нос да корму. Малая мощность паровой машины, необходимость держать на судне запас угля – все это казалось им роковыми изъянами. Но пароход не зависел от ветра, и это качество вдохновляло князя на борьбу за свой проект.


9

От английского skipper – шкипер

После существенных поправок и дополнений князь на днях представил его синопсис в военно-морской штаб на рассмотрение адмиралу Лазареву с надеждой, что тот в скором времени предложит его на доклад Государю.

В последнем варианте проекта князь предложил поставить пушки на рельсы или даже на вращающуюся площадку, что должно повысить эффективность стрельбы. Для экономии угля можно установить на кораблях паруса и тем самым заткнуть рот всем противникам его доводов – приверженцам быстроходных красавцев в белом облаке парусов...

В дверь постучали, и в кабинет опять вошла нянька Агафья в сопровождении лакея, которого она заставила принести чай, варенье и любимые ватрушки Кирилла. Князь сдвинул бумаги в сторону, и Прохор поставил поднос на стол.

– Может, еще что подать? – спросила нянька.

– Спасибо, голубушка, – ответил ей князь. – Ты ведь знаешь, на ночь я много не ем.

– Ваша светлость, как только покушаете, вызывайте меня. Я быстренько все здесь приберу, чтобы ничего не мешало, – опустил в поклоне голову лакей.

– Иди-ка ты, друг ситный, спать, – устало остановил его Адашев. – Я еще поработаю немного, а насчет посуды завтра распорядишься.

– Премного благодарны-с! – склонился еще ниже Прохор. Как и все в доме, он до сих пор не привык к чудачествам молодого князя. Надо же, услуг камердинера не принимает, одевается сам и сыновей к этому приучает, не гнушается порядок в кабинете навести, да и от ужина, не в пример старому князю, частенько отказывается. Завтракает не по русскому обычаю – кашей овсяной да яйцами вареными, рукоприкладством не занимается. И даже плетку, которой его батюшка по заведенному порядку собственной рукой сек по субботам провинившихся членов «экипажа» (так он называл домашних слуг), из кабинета убрал и до сей поры ни разу не воспользовался.

Однако слуги все-таки побаивались князя. Более всего на свете молодой Адашев не любил ложь, лень и воровство и был с провинившимися весьма строг. Двоих конюхов, попавшихся на краже овса, сослал в самую глухую из своих деревень и велел ходить за свиньями.

Агафья, захватив по давней своей привычке вязание, села в кресло у камина, и вскоре Кирилл услышал, как старушка засвистела потихоньку носом. Под этот свист и еле слышное бормотание старой няньки он опять разложил на столе бумаги и принялся сосредоточенно вчитываться в них.

4.

Миновал второй месяц пребывания Саши Волоцкой в Петербурге. Поддавшись на уговоры Елизаветы Михайловны, она решила остаться еще на пару недель. В середине марта ожидался самый грандиозный бал сезона, который давала княгиня Дуванова, слывшая в свете большой выдумщицей и оригиналкой. Вот и на этот раз дамам предложили нарядиться в восточные тюрбаны, а на плечи накинуть яркие персидские платки или шали. Мужчин тоже попросили опоясаться пестрыми шелковыми шарфами.

Александра задумчиво перебирала пальцами веер, очередной подарок тетушки. Та приглядела его у своей портнихи, мадам Шардоне, и незамедлительно купила модную, красивую вещицу для племянницы. Веер был составлен из белых страусиных перьев и как нельзя кстати подходил к новому бальному платью девушки – произведению мадам Шардоне и ее мастериц, сотворивших белоснежное чудо из шелка и тюля всего за три дня и две ночи.

Впервые в жизни Саша с большим нетерпением считала дни до бала. По слухам, князь Адашев тоже получил приглашение от княгини Дувановой, но ответ с изъявлением благодарности отнюдь не обещал его присутствия.

Очевидное небрежение князя светской жизнью с еще большей силой всколыхнуло живейший к нему интерес. Накануне бала у многих дам и барышень разного возраста, происхождения и состояния тревожно забились сердца, я наряды и драгоценности подбирались на этот раз с особым тщанием. Красавец князь оставался по-прежнему недосягаем, как и год назад, когда, поправившись после тяжелого ранения, он вновь появился на столичном небосклоне. Разволновались и некоторые достопочтенные мамаши из знаменитых петербургских семейств. Говорили, что князь надумал жениться, что вызывало сомнение, ибо не походил на человека, решившего покончить с жизнью вдовца: от приглашений в дома невест отказывался, балы игнорировал. Сообщение о якобы ожидаемом приезде Кирилла Адашева на бал княгини Дувановой вызвало ажиотаж и в кругу прехорошеньких вдовушек, мечтавших о подобном подарке судьбы. Некоторые наиболее предприимчивые молодые люди, перенявшие английскую моду заключать пари по поводу и без повода, склонялись к мысли, что наиболее вероятной претенденткой может оказаться вдова барона Дизендорфа – двадцатипятилетняя красавица Полина.

Саша к подобным разговорам не прислушивалась, ибо частенько сама становилась героиней досужих домыслов. Однако уловить шепоток за своей спиной на сей раз ей все-таки следовало, чтобы понять – она не единственная, кто украдкой поглядывает на входную дверь и ждет появления высокого, слегка прихрамывающего мужчины с чеканным профилем. Девушка вряд ли призналась бы, с каким нетерпением, переходящим в легкую панику, всматривается она в ярко разодетых гостей, появляющихся на пороге бальной залы, и в каком неистовом темпе устремляется по жилам кровь, стоит ей заметить мужчину, похожего на Кирилла Адашева.

Тетка тем не менее отметила несвойственную племяннице задумчивость и выражение покорности, с которыми та принимала знаки внимания от молодых светских балбесов и кавалеров посолиднее. Пару раз графине удалось поймать ее быстрый взгляд в направлении дверей. Похоже, Саша кого-то ждала. Елизавета Михайловна терялась в догадках, но спросить об этом девушку напрямик не решалась. Слава Богу, что племянница немного образумилась и не отказывает желающим потанцевать с нею.

Саша не подозревала, что за мысли бродят в хорошенькой головке графини Буйновской. А вот в ее собственной голове все до единой посвящались князю Адашеву. Девушка представляла, как он появится на пороге бальной залы, пройдет к ручке княгини Дувановой и тут уж заметит ее, просто не сможет не заметить! «Кто эта очаровательная девушка?» – тихо спросит он у княгини, и та ответит: «Ах, это Сашенька Волоцкая, племянница моей близкой подруги Елизаветы Буйновской. Позвольте вас представить, князь!» Он тихо коснется ее руки губами, потом поднимет глаза... О том, что произойдет дальше, Александра боялась думать. Только от видения, как он целует ей руку, сердце выскакивало из груди, а щеки охватывало таким жарким румянцем, что приходилось прятаться за новым веером, а когда и это не помогало, Саша принималась яростно им обмахиваться.

Только что главный церемониймейстер бала Луконин объявил небольшой перерыв в танцах, и основная масса приглашенных устремилась в соседний зал к столам, уставленным фруктовой водой и восточными сластями. Александра, оставшись в бальной зале, слегка прислонилась к пальме, росшей в высокой деревянной кадке.

Собрать так много пальм и украсить ими зал было прихотью княгини, и хотя он приобрел экзотический вид, но князю Дуванову стоил недешево. Престарелый хозяин бала, потакавший прихотям молодой жены, не поскупился на расходы и уже по своей инициативе закупил диковинных тропических птиц. И теперь они в развешанных под пальмами клетках веселили взоры гостей, но отнюдь не слух: вопреки обещаниям торговца заморской живностью петь они напрочь отказывались и лишь щелкали клювами, верещали, кричали во все горло хриплыми, словно простуженными, голосами.

Одна из птиц, самая крупная и красивая, по счастью, еще до бала вдруг принялась что-то выкрикивать по-английски; прислушавшись, старый морской волк адмирал Дуванов разобрал набор крепких матросских ругательств, которыми пернатое отродье исправно сотрясало воздух. Хулиганистого иностранца отправили на вечное поселение в зимний сад, а оставшиеся чужеземцы были самолично проверены князем, и только после этого им позволили упражняться в перекличке и тщетных попытках переорать оркестр.

Девушка незаметно для тетки вздохнула. Бал вот-вот минует свою середину, а князь, видно, так и не приедет. Саша с досадой закусила нижнюю губу. Ну и черт с ним! Не сошелся на этом неуловимом гордеце свет клином! Сегодня ее последний бал, и ничего страшного не случится, если они не познакомятся, а дома и следа не останется от ее пустых мечтаний.

Александра медленно обвела взглядом постепенно заполняющийся зал. Что ни говори, а фантазия у Дувановой действительно богатая! Экраны, украсившие стены длинной залы, изображали сцены из китайской и индийской жизни. Огнедышащие, с кровожадно распахнутыми пастями драконы стремительно пролетали над причудливыми храмами и дворцами. Восточные красавицы с раскосыми глазами держали в изящных ручках нежно-розовые лотосы. А их возлюбленные со свирепыми физиономиями азиатских тигров, с тугими черными косичками на затылке, сжимали в руках широкие короткие мечи.

Напротив Саши возвышался самый большой и яркий экран, расписанный рукой талантливого мастера. На нем преобладали сказочной красоты растения, в зарослях которых томные, волоокие чаровницы в сари млели в объятиях пылких юных индусов со смуглыми мускулистыми торсами. Художник искусно изобразил полупрозрачные одежды, жемчужные ожерелья и золотые браслеты, оттеняющие кожу влюбленных.

Бамбуковые кресла, стоявшие вдоль стен, тоже влетели князю Дуванову в копеечку, а кроме того еще и драпировки на стенах, широкие полосы ткани, натянутые по диагоналям оштукатуренного потолка, – все из прекрасного, почти невесомого китайского шелка. Эффект превысил самые смелые ожидания, получился поистине фантастический фейерверк красок – ярких, сочных, будоражащих воображение!

Итак, зрелище было восхитительным! Даже ярые завистники княгини вынуждены были признать, что ничего подобного в своей жизни не видели.

Сашу незаметно захватило веселье, царившее вокруг. В свете пяти люстр и множества бра, под звуки изящного вальса кружились пары, и вскоре желтые, синие, розовые и зеленые костюмы превратились в ее глазах в ослепительную радугу восточного праздника.

Сердце девушки замерло в предчувствии чего-то необыкновенного. Атмосфера всеобщего веселья и неподдельной радости напомнила ей далекое детство, когда жива была матушка, молод отец и они втроем наблюдали еще более яркий, еще более безумный карнавал в Рио-де-Жанейро.

Саша закрыла глаза и на мгновение представила вместо шума людских голосов гул океанского прибоя. Она вновь стоит на палубе корабля, несущегося через просторы Атлантического океана к берегам неведомой ей России. Парусник взлетает на волнах, ее руки крепко вцепились в поручни, а лицо поднято навстречу ветру; вдали виднеются берега, и ветер доносит пряные ароматы тропических цветов, горьковатый запах костров туземцев.

Александре показалось, что она слышит прощальный бой барабанов, гортанные выкрики танцоров и нежное, мелодичное женское пение. Нет, никогда более не удастся ей увидеть людей с темной кожей, ощутить свежесть муссонных дождей, услышать крики диковинных зверей и птиц, доносящиеся из мрачной темноты сельвы. Навсегда исчезли из ее жизни индейские друзья. Остался единственный на свете мужчина, кого она, втайне от всех, хотела видеть, от предчувствия встречи с которым кружилась голова и учащался пульс.

Поток печальных девичьих мыслей был прерван появлением с полдюжины весьма элегантных мужчин, с восторгом нарушивших уединение молодой графини. Тут были и юный Окулич, с простительными для его возраста веснушками, и помещик Забусов, хозяин одной из лучших в округе конюшен, и любитель псовой охоты Ипполит, единственный наследник барона Яроша. Помимо этих троих новоявленных поклонников, остальные уже успели предложить ей руку и сердце и теперь приближались с некоторой опаской, познав непредсказуемый характер графини Волоцкой.

Та осторожность, с которой несостоявшиеся женихи приложились к ее перчатке, несколько позабавила Сашу, но она удержалась от едких замечаний и решила в последний раз оглядеть зал. Князя не было!

Девушка, привычно вздохнув, обратила свой взор на почтенных мамаш, подталкивающих своих сыновей к группке мужчин, окруживших Александру. Три богатые вдовы – Катафьева, Поклонова и Бутусова – заставляли своих отпрысков добиваться внимания Сашеньки Волоцкой. Ее приданое вызывало у этих дам живейший интерес. Стоило молодой графине отказать очередному претенденту, как неугомонная троица тут же подпихивала в спины упирающихся чад.

По подсчетам Елизаветы Михайловны, с начала выезда в свет племянница успела получить более двух десятков предложений. Видимо, и на сегодняшнем балу она развенчает пылкие надежды молодых людей.

Сынки, каждый по очереди, попытались исполнить наказы своих настырных маменек. Юный Катафьев сделал неуклюжее предложение во время танца, чуть не отдавив графине ноги. Упитанный Никиша Поклонов, давясь пирогом с вязигой, во время следующего перерыва попросил осчастливить его на всю оставшуюся жизнь. А нескладный Бутусов, подведя девушку прямо к оркестру, прокричал ей в ухо о своей пылкой привязанности. Саша заметила выражение несказанного облегчения на лицах молодых людей после ее вежливых отказов. Вероятно, они ждали от нее худшего, извещенные молвой о судьбе несчастного Кирдягина.

Несмотря на то, что князь Адашев так и не появился, девушка почти успокоилась и тихо радовалась, что бал приближается к завершению. Скоро объявят котильон, и она навсегда покинет это общество великосветских сплетниц и высокомерных фанфаронов. Вдобавок ко всему ей надоело ощущать себя лошадью на аукционе, а не молодой девушкой с собственными мнением, чувствами и желаниями.

5.

Бал постепенно достиг своего пика и теперь, как остывающий самовар, слегка попыхивал. Подойдя к Елизавете Михайловне, Саша взяла стакан лимонада с высокого столика, заполненного сластями и напитками. Как она себя ни успокаивала, потеряв надежду на встречу с князем Адашевым, тем не менее она почувствовала вдруг такую обиду и разочарование, каких никогда в жизни не испытывала. Едва она поставила пустой стакан на поднос, как услышала легкий шквал возбужденного шепота, пронесшегося по танцевальному залу. Александра заметила десятки взглядов, устремленных на дверь, и почувствовала, что не может вздохнуть. Князь приехал?!

Девушка поднялась на цыпочки, чтобы разглядеть, что творится у входных дверей, и эта уловка не укрылась от тетки. С недоумением проследив за взглядом племянницы, она увидела Полину Дизендорф, экзотической бабочкой впорхнувшей в зал. В оранжевом шелковом тюрбане, перевитом янтарной нитью, в такого же цвета платье с чрезмерно открытыми плечами и грудью, со шлейфом из черного газа, в черных перчатках, с широким янтарным браслетом и большим веером из перьев черного лебедя, баронесса была чудо как хороша! Ее густые темные волосы не по моде свободно падали на плечи, подчеркивая красоту шелковистой кожи, а чувственно приоткрытый пунцовый рот так, кажется, и призывал к страстным поцелуям.

Елизавета Михайловна презрительно скривилась. Вдовушка верна привычке повергать всех в столбняк своими манерами и нарядами. Догадывался ли кто-нибудь еще о причинах столь позднего ее появления? По тому, как быстро окружила баронессу толпа мужчин, Буйновская поняла, что ее догадки верны: Полина Дизендорф опоздала намеренно.

Графиня хотела уже отвернуться, но, нечаянно глянув на племянницу и отметив некоторую бледность ее лица, вновь проследила за ее взглядом: у дверей стоял князь Адашев. Он был незамечен из-за фурора, произведенного баронессой; слегка прищурившись, князь оглядывал взбудораженный зал.

Саша застыла, увидев его, ноги вмиг словно приросли к полу, дыхание перехватило, сердце замерло, а потом вдруг неистово забилось.

Она не ошиблась в своих предположениях. Князь Адашев был очень красив, но не слащавой красотой столичных ловеласов, подправленной руками умелых портных и модных парикмахеров. Это был зрелый, уверенный в себе мужчина. Волосы его в свете множества свечей оказались намного светлее, чем ей показалось в доме графини Катин-Оболенской. Пышной шапкой они лежали у князя на голове, свиваясь на шее в мягкие колечки и достигая плеч. Фуляровый платок был завязан с особым изяществом. Воротник рубашки прекрасно накрахмален. Черный сюртук и панталоны из превосходной ткани сшиты у первоклассного портного.

Прикрыв лицо по самые глаза веером, Саша лишь тогда осмелилась получше рассмотреть Кирилла Адашева. Опаснее всего было встретиться с ним глазами и выдать свой интерес. Но князь, похоже, не замечал, что уже добрая половина присутствующих отвлеклась от созерцания молодой вдовушки и с любопытством наблюдает за его появлением.

Хозяйка бала в сопровождении приятельниц принялась пробиваться сквозь шумную толпу к долгожданному гостю. Вскоре женщины, окружив князя пестрым кольцом, повели его в глубь зала. Девушка разочарованно проводила взглядом возвышавшуюся над причудливыми тюрбанами дам пышную шевелюру Адашева и отвернулась. Кажется, темно-карие глаза, несколько крупноватый нос и твердо очерченный подбородок с заметной ложбинкой посередине ей так и не удастся рассмотреть поближе. Она никогда не узнает, какой у него голос и всегда ли так серьезен его взгляд под слегка нахмуренными бровями. А эти изогнутые в несколько презрительной усмешке губы, разве не раскроются они когда-нибудь в обращенной к ней улыбке?

Саша еще сильнее прижала мягкие перья веера к лицу, пытаясь остановить неприятную дрожь. Она старалась рассмотреть, кого сейчас представляют Адашеву. Теперь она и не помышляла просить тетю познакомить ее с князем. Интерес к нему показался ей вдруг нескромными даже стыдным. Девушка отвела от лица колючий тугой пальмовый лист, но не потому, что тот слегка сдвинул белый шелковый тюрбан на ее голове, нет – он мешал наблюдать за красавцем-князем. Тюрбан ее был перевит затейливой, темно-синей с золотом тесьмой; чуть более аршина голубого шелка свисали с головного убора свободным шлейфом, который можно было обвить вокруг шеи или перекинуть на грудь. Саша поправила тюрбан, а ткань уложила в виде легкого шарфа, легшего на изящное плечо.

Это занятие отняло у нее несколько секунд, но, когда она вновь подняла глаза, сердце снова затрепетало в груди. Густой румянец залил лицо и шею. Во рту пересохло, ноги налились свинцовой тяжестью. Саша испугалась, что не сумеет сделать ни единого шага, в то время как князь Адашев был уже совсем близко от ее убежища и шел, несомненно, в ее направлении.

Саша подалась ему навстречу, сжимая в руках веер, как самую надежную сейчас опору. Неужели он все-таки заметил ее и спешит пригласить на тур вальса, который только что объявил распорядитель бала. Но румянец тут же исчез с ее щек: взгляд князя прошелся над ее головой, скользнул за спину и, повернув голову, Александра поняла, что князь спешит к очаровательной Полине Дизендорф, улыбавшейся и протягивавшей навстречу Адашеву обе руки. Князь обнял женщину за талию, и они влились в толпу танцующих, не заметив, как высокая девушка в белом платье обессиленно прижалась к стволу пальмы, прикрывая лицо веером.

К счастью, ее переживаний никто не заметил. Отойдя за деревья, Саша опустилась в глубокое бамбуковое кресло, чтобы привести в порядок растревоженные чувства. Из-за края перчатки она достала маленький кружевной платочек и, прикрывшись спасительным веером, вытерла глаза и отсыревший нос. Пальмы заслоняли обзор, и Саша решила вернуться на прежнее место. Но тут чей-то шепоток достиг ее ушей. Одного упоминания имени князя хватило, чтобы ее сердце опять мучительно замерло.

Девушка напрягла слух. Раскидистые листья какого-то южного растения скрывали ее от взоров трех неразлучных дам – Катафьевой, Поклоновой и Бутусовой, самых известных в свете сплетниц. Говорят, и московская знать побаивалась ядовитых кумушек, успевавших побывать в центре всех светских заварушек.

– Разумеется, князь Кирилл появился на сегодняшнем балу из-за этой несносной Дизендорф! И даже не соизволил скрыть свой интерес к ее особе, пригласил на первый же танец, – раздраженно пробубнила предводительница зловредной троицы вдова тайного советника Поклонова. – Конечно, это для него не лучшая партия! Ходят слухи, что баронесса основательно поиздержалась и... – тут синий, розовый и. шафрановый тюрбаны склонились ниже, заглушая торопливый шепоток. Услышанная новость, очевидно, так поразила тюрбаны, что они тут же вернулись в исходное положение, а веера затрепыхались, точно осенние мухи на оконном стекле. Женщины отодвинулись друг от друга, а затем генеральша Бутусова прошелестела, но уже достаточно громко:

– Однако каков мужчина! До чего красив! Будь я снова молодой!.. О Боже! О Боже!.. Баронесса совсем ему не пара и ни в какое сравнение не идет с его покойной женой. Княгиня так рано умерла. Я слышала, у него два сына от нее. Разве эта вертихвостка в состоянии стать им хорошей матерью?

– К сожалению, дорогая Анфиса Макаровна, мужчины забывают о детях, когда влюбляются. Бедным крошкам несладко придется, если князь вздумает привести баронессу в дом.

– Совершенно согласна с вами, Милица Лаврентьевна, – присоединилась к ним тощая Катафьева. – Она уже накушалась свободы после смерти своего старика и, пока ее смазливое личико еще может соперничать с молоденькими барышнями, непременно поспешит окрутить князя. Я совсем не удивлюсь, если она со своими талантами весьма преуспеет в этом. Мужчины падки... – тюрбаны вновь слились в разноцветное пятно, и по язвительному хохотку Александра догадалась, что не благонравием привлекает к себе внимание мужчин Полина Дизендорф...

Тут веснушчатый Окулич осмелился нарушить Сашино уединение, пригласив на обещанный ему танец. Саша обрадовалась. Юный отпрыск почтенного семейства, сам того не подозревая, спас ее от искушения услышать продолжение разговора великосветских кумушек, который перерос рамки пристойности. Троица, несколько увлекшись, на приличном французском языке охарактеризовала непристойное поведение баронессы, перечислила всех ее любовников и почти искренне выразила сочувствие князю Адашеву, так неосмотрительно проглотившего аппетитную наживку в виде привлекательного личика, стройной, но уже полноватой фигуры и куриных мозгов.

Саша, к счастью, подобных откровений не услышала. Окулич увлек ее на другую сторону бальной залы, подведя к группе, которая составлялась для кадрили. Девушка через плечо бросила беглый взгляд в сторону небольшого возвышения в противоположном от оркестра углу, прозванного молодежью «капитанским мостиком». Отсюда княгиней Дувановой велось неусыпное наблюдение за тем, как проходит бал, и здесь же находились сливки общества, состоявшие на этот раз из десятка солидных дам и нескольких замученных балами барышень.

Протанцевав кадриль, Александра поискала глазами тетку. Оказывается, Елизавета Михайловна успела переместиться к «капитанскому мостику» и – о, ужас! – кажется, разговаривает с князем! Девушка поспешно отвернулась, не в состоянии понять, почему вдруг испугалась, что тетя обнаружит ее и решит подозвать к себе. Объявили следующий танец, и Саша бросилась в объятия толстого Забусова, всполошив его внезапной прытью. Он долго не мог поймать ритм, спотыкался, краснел и, едва касаясь ее талии, пытался отвести взгляд от низкого декольте, открывавшего взору прекрасные плечи и верхнюю часть девичьей груди.

На поворотах воздушный колокол платья не успевал за Александрой, и мужским взорам на миг приоткрывались изящные ножки, совсем немного, чуть выше щиколоток, в великолепных атласных туфельках и белых узорчатых чулках. Отдавшись танцу, Саша не замечала никого и ничего вокруг. Внезапно на нее повеяло ароматом знакомых духов, она слегка повернула голову и чуть не упала на партнера. Тетка танцевала вальс с Адашевым. Под тюрбаном с огромным павлиньим пером мелькнуло оживленное лицо графини Буйновской, к нему склонилось несколько сосредоточенное лицо князя. Он разговаривал с Елизаветой Михайловной и, как простой смертный, улыбался ей!

Девушка уже не слышала, о чем бормочет Забусов, прожужжавший всем уши о паре чистопородных дончаков, которых ему удалось недавно приобрести. Саша еле дождалась, когда закончится танец – теперь уж тетка не преминет познакомить ее с князем Адашевым. Но не успел закончиться вальс, как тут же объявили мазурку. Девушку прямо из рук Забусова выхватил несносный Алтуфьев. Александра с тоской глянула в сторону тетки. Адашев склонился к ручке Елизаветы Михайловны, благодаря за танец, выпрямился и скучающим взором обвел зал. Тетка тоже завертела головой, и сердце девушки снова упало.


Князь еще раз прошелся взглядом по залу и, повернувшись к Елизавете Михайловне, что-то произнес, печально улыбнувшись. Тетка тоже слегка улыбнулась, пожав плечами. В этот момент Полина Дизендорф, отделившись от толпы поклонников, подошла к Адашеву. Не обращай внимания на дам из окружения Дувановой, застывших от подобной наглости, вдова взяла князя под руку и, приподнявшись на цыпочки, что-то прошептала ему на ухо.

Лучшая половина собрания дружно ахнула – надо же, какая дерзость со стороны баронессы! Ведь она не может не знать, что сейчас все взгляды устремлены на князя Кирилла и на нее!

Адашев, слегка нахмурившись, тихо ответил Полине. Александра заметила протестующем движение его руки, словно он вознамерился освободиться от коготков хищной птички, вцепившейся в его рукав. Однако баронесса, не привыкшая обращать внимания на подобные пустяки продолжала щебетать и дразнить его, князя, а потом стремительно увлекла его на середину зала в круг танцующих. Она вынуждала его танцевать! Отказаться – значит нарушить приличия и заставить сплетников чесать языками.

Саша еще мгновение наблюдала за тем, как князь уступает настойчивым уговорам баронессы. Сережа Бутусов вновь пригласил ее, и девушка обрадовалась, что может оторваться от неприятной сцены.

Юный Серж на этот раз чувствовал себя свободнее, получив отказ выйти за него замуж, и потому партнером оказался довольно приятным. Однако взгляд графини Волоцкой постоянно скользил в сторону танцующей неподалеку пары. «Как она безбоязненно и оживленно разговаривает с ним!» – подумала Саша, в который раз взглянув на одну из самых красивых пар на балу княгини Дувановой. Полина ослепительно улыбалась своему высокому партнеру, покачивала очаровательной головкой, поводила то обнаженным плечом, то глазами, когда Адашев что-то говорил ей в ответ. В какой-то момент девушка заметила весьма фамильярный жест красавицы: та своей затянутой в перчатку рукой убрала со лба князя выбившуюся прядь. Все это было крайне неприлично, и Саша вдруг, по примеру Забусова, сбилась с ритма: она нашла объяснение поведению баронессы.

Возможно и неприлично, но только не для невесты! И не зря они почти одновременно появились на балу! Но когда и где Полине Дизендорф удалось увлечь князя?

Сделанное открытие настолько ошеломило Сашу, что она непроизвольно остановилась посреди танца, заставив бедного Сережу споткнуться.

– Ради Бога, простите! – воскликнула она, смутившись.

Бутусов, покраснев, отвесил неуклюжий комплимент:

– Даже простить вас для меня величайшее удовольствие! Но, кажется, вас тоже заинтересовал князь Адашев, или я ошибаюсь?

Молодой человек смотрел на партнершу слишком простодушно, чтобы в его словах заподозрить насмешку над чувствами Саши, но, к ее удивлению, у нее не нашлось подходящего словечка, чтобы оборвать любопытного юнца. Вдобавок она так отчаянно покраснела и вновь чуть не сбилась, что Серж только озадаченно хмыкнул и покачал головой.

Танец, на ее счастье, закончился и избавил девушку от оправданий перед молодым человеком.

– К кому вас подвести? – спросил ее Бутусов.

– К тетушке, пожалуйста.

Серж, поддерживая Сашу под локоть и лавируя, подобно кораблю в прибрежных рифах, повел ее сквозь море кружев, лент, развевающихся шарфов и пышных юбок навстречу Елизавете Михайловне. Князь Адашев успел тем временем освободиться от объятий баронессы и, стоя теперь неподалеку от тетки, разговаривал с хозяйкой бала. Когда Александре оставалось сделать до них не более двух десятков шагов, он улыбнулся Дувановой, затем склонился к ее руке. Княгиня что-то укоризненно молвила в ответ, слегка шлепнув князя по затылку сложенным веером. Адашев выпрямился и, снова улыбнувшись, отошел от «капитанского мостика».

Саша почувствовала мгновенную слабость в ногах. Князь Кирилл шел прямо на них с Бутусовым, и ему непременно придется уступить дорогу.

Она смело глянула на человека, захватившего ее мысли, и приготовилась достойно встретить его взгляд. Но Адашев, приблизившись почти вплотную, скользнул по ней бесстрастным взором. Как тогда, при первой встрече в вестибюле, он учтиво склонил голову и, посторонившись, пропустил парочку.

Гордо вздернув подбородок, Саша прошествовала мимо и влилась в суетливую, разноголосую толпу теткиных приятельниц.

– Сашенька, ну где ты пропадаешь? – сдосадой воскликнула Дуванова. – Мы тут вовсю стараемся представить тебе князя Адашева...

– Qui est-ce?[10] – высокомерно спросила графиня Волоцкая, пытаясь скрыть свои чувства. Только что на нее обратили внимания не больше, чем на какой-нибудь стул или пальму. Саша даже порадовалась, что их знакомство не состоялось. Почувствовать вновь этот рыбий взгляд. Ощутить явное безразличие и, хуже того, скрытое пренебрежение?

Елизавета Михайловна и княгиня, опешившие от ее слов, наконец-то обрели дар речи; тетка сердито прошипела:

– Ты что, проспала весь вечер, ma bonne? Мы с княгиней битый час защищаем его от нападок Дизендорфихи, всеми правдами и неправдами пытаемся удержать около себя, а ты и в ус не дуешь! Учти, Сашка, сейчас ты упустила лучшую партию и, считай, подарила князя баронессе.

Девушка вспыхнула, но в этот момент Дуванова вклинилась между теткой и племянницей, прервав их объяснение:

– Смотрите, эта бесстыдница опять к нему прицепилась!

Обступившие их дамы устремили свои взоры в сторону дверей, где Полина Дизендорф что-то торопливо говорила насупившемуся князю. Адашев коротко ответил ей и поспешил выйти. Баронесса, бросив растерянный взгляд в зал, заметила множество любопытствующих и откровенно торжествующих глаз, сделала безмятежное лицо и впорхнула, как ни в чем не бывало, в кружок своих поклонников, стерегших каждую улыбку или дружеский кивок красавицы.

– Ну что, Саша, теперь знаешь, кто такой Кирилл Адашев?! – поинтересовалась насмешливо Дуванова. – Non pareil![11] Красавец! Орел! Ах, почему я замужем!

– Ничего особо привлекательного в этом верзиле не нахожу! – Александра пожала плечами и скривила губы. – К вашему сведению, он совершенно не в моем вкусе и потому ни о каких потерях и речи не может быть!

6.

Через час Саша сидела в карете напротив графа и графини Буйновских. Тетка смотрела в одно окно, дядька – в другое. Племянница всячески старалась отвлечь их от пустого созерцания затянутых морозцем стекол, пытаясь разговорить дувшихся друг на друга родственников и прервать их долгий молчаливый поединок.

Несмотря на выволочку, устроенную Саше на балу, Елизавета Михайловна словно забыла об очередной неудаче и не произнесла более ни единого слова упрека. Похоже, сейчас ее заботила собственная судьба и беспокойство по поводу резкой перемены в поведении мужа. Граф впервые за последние три месяца вызвался сопровождать ее и Сашу на бал. И хотя на этот раз попытался увильнуть от танцев и весь вечер провел в компании старого Дуванова за карточным столом, графиня нашла этому единственное объяснение: непутевый муженек боялся сплетен, оказывается, не меньше, чем ее справедливого гнева.

В карете она продолжала демонстрировать свое негодование. Но граф, ободренный многозначительными взглядами племянницы, принялся вдруг безудержно шутить, обращаясь к Саше не иначе как m-lle la comtesse и пересыпать свою речь бесконечными комплиментами в адрес спутниц. Наконец Елизавета Михайловна не вытерпела и попросила его замолчать. И тут же, не сдержавшись, добавила, что у него уже есть предмет для обожания, пусть его и ублажает. Ехидство, прозвучавшее в словах жены, повергло графа в уныние, заставив умолкнуть и задуматься о предстоящем неприятном объяснении.

Вот уже сутки Роман Буйновский вновь был свободной пташкой. Два дня тому назад m-lle Camille спешно покинула столицу без объяснения причин, без последнего письма своему покровителю. Но более всего удивило графа то, что все его подарки, даже такие пустячные, как коралловые бусы и кроличья муфта, были оставлены с наказом лакею все вернуть и непременно в руки покинутого любовника. Ни горничная, ни другие слуги ничего толком не объяснили. А граф, ошеломленный подобным поворотом событий, не мог поверить, что так легко избавился от наивной с виду голубицы, которая, быстро узнав слабости своего покровителя, весьма ловко попыталась ободрать его как липку. Только по счастливой случайности Роману Буйновскому удалось избежать участи уже облапошенных воздыхателей Camille Bontemmont.


10

Qui est-ce? (франц.) – Кто это?

11

Non pareil! {франц.) – Бесподобный, несравненный!

Пойманный на крючок кротким взглядов хорошеньким личиком, граф уже и сам был рад, что его связь не слишком затянулась. Тем более что она затевалась в пику несколько охладевшей к нему жене. Но истинные цели это адюльтера еще более усугубили размолвку, и, если бы не приезд племянницы, немного отвлекший супругу, неизвестно, чем бы все кончилось...

Саша искренне забавлялась созерцанием неуклюжих попыток дядьки замолить грехи и выдержкой тетки. Это нечаянное развлечение немного подняло ее настроение и почти развеяло неприятный осадок, оставшийся в душе после встречи с князем Адашевым. Она была уверена, что непременно справится с отчаянием и ощущением безвозвратной потери. Саша привыкла избавляться от собственных бед без чьей-либо помощи, но иногда вмешивалась в чужие дела, даже если ее об этом не просили.

Вот и на этот раз ее верная Серафима, горничная и подруга, выведала у секретаря дяди Романа местонахождение любовного гнездышка. В тот же вечер, за пару часов до свидания графа со своей любовницей, в ее квартире появились два молодых человека в широкополых, низко надвинутых на лоб шляпах, при внушительных пистолетах и сыромятных хлыстах, которыми они поклялись изобразить на спине бойкой француженки весь путь отступления Наполеона из Москвы, если она не оставит в покое графа Буйновского. Вид грозных, никогда не виданных ранее cowboys не позволил мадемуазель усомниться в серьезности намерений нежданных визитеров, и она с легкостью рассталась с множеством подарков, которые выманила не только у графа, но и у некоторых других кавалеров. Их m-lle Camille до поры до времени числила в запасе, оказывая любовные услуги от случая к случаю, чтобы не расставались с надеждами на лучшее будущее...

Добравшись до дому, Елизавета Михайловна, первым делом удостоверившись, что племянница улеглась в постели, поцеловала Сашу в щеку, задула свечу и осторожно прикрыла за собою дверь. Ей было невдомек, что девушка, тут же откинув одеяло, в одной ночной рубашке прокралась к окну и устроилась в маленьком кресле, в котором просидела до утра, перебирая в памяти события прошедшего вечера.

Графиня Буйновская, оставаясь в неведении о мыслях племянницы, вышла в коридор и остановила взгляд на небольшом пятне света на ковре. Его отбрасывал настенный светильник, висевший напротив дверей Александры. Графиня чувствовала смутное беспокойство, словно упустила из поля зрения нечто важное.

Наконец рука, которой она сжимала латунную дверную ручку, затекла от напряжения и это почему-то напомнило Елизавете Михайловне чудное поведение Саши на балу. В ее откровенном интересе к князю Адашеву графиня не могла ошибиться, по опыту зная, что шальной огонек в глазах, густой румянец и нервное покусывание губ – первый признак того, что женщина кем-то серьезно увлечена.

Поначалу Елизавета Михайловна не поверила своим глазам. Почему вдруг Адашев? Саша даже толком не успела его рассмотреть во время короткой встречи в полутемном вестибюле, и впоследствии они ни словом не перемолвились о князе Кирилле. Девочка, несомненно, серьезно увлечена, раз согласилась остаться еще на полмесяца. Неужели случилось невозможное, и неуловимый для столичных невест князь сумел завладеть сердцем ее племянницы?

Видит Бог, они с княгиней Дувановой из кожи вон лезли, чтобы познакомить молодых людей. Но Саша и здесь повела себя странным образом: протанцевала весь вечер, не отказывая ни одному кавалеру, а все теткины знаки, которые она подавала с «капитанского мостика», напрочь игнорировала. И князь, которого с превеликим трудом удалось завлечь на бал, так и уехал, не познакомившись с графиней Волоцкой. Елизавета Михайловна потерла окончательно затекшую руку и прислушалась. За дверью было тихо, и тетка с сожалением покачала головой. Девочка носится со своей гордостью и упустила сегодня прекрасный шанс. При желании еще на балу она могла уложить к своим ногам одного из самых видных и богатых женихов в столице. Теперь это станет делом чести для бессовестной баронессы. В деревне для девочки вряд ли отыщется достойный жених. Жаль, из нее и князя могла бы получиться красивая пара!

Утро вечера мудренее! Вот еще со своими заботами как бы управиться! Возможно, ей в свое время не следовало выходить замуж за графа Буйновского. Горячая взаимная любовь не всегда сулит покой и радость... Их брак изобиловал ссорами, бурными сценами, особенно в последний год. Возможно, это потому, что у них не было детей и они по каждой мелочи придирались друг к другу, копили никчемные обиды, чтобы сотворить из них очередной скандал. Но потом наступало примирение, и они в который раз переживали свой медовый месяц.

Последние три месяца, казалось, зачеркнули два десятка лет счастья, трудного, неустойчивого, но все-таки счастья. Для своей племянницы, которую Елизавета Михайловна считала почти дочерью, она желала лучшей судьбы. Нет, это не для Саши – мучиться, терпеть унижения, будучи безответно влюбленной. Графиня за эти месяцы испытала столько душевных мук, что их хватило бы на всю жизнь, и потому хотела оградить девочку от чрезмерных страданий. Однако перед. началом бала Дуванова успела ей шепнуть, что ее супруг, Роман, расстался со своей мадемуазель и та скрылась в неизвестном направлении. А сам он на днях сетовал в кругу ближайших приятелей, что, очевидно, переусердствовал в попытках привлечь внимание жены и теперь, похоже, сам останется на бобах, так как графиня окончательно охладела к нему.

Елизавета Михайловна за двадцать лет совместной жизни неплохо изучила характер своего мужа и поэтому к словам княгини отнеслась настороженно. Роман Буйновский не мыслил своего существования без легкого флирта, но отношения с француженкой зашли слишком далеко. Граф даже осмелился снять ей квартиру, что было последней каплей, переполнившей чашу терпения жены. Он был немедленно отлучен от супружеской постели, а во время совместных завтраков и редких теперь обедов к нему обращались не иначе как «наш недостойный супруг». Вскоре и на балах графиня демонстративно стала появляться одна, а потом в сопровождении племянницы, что несколько успокоило подозрения ревнивого графа.

К счастью, муж не догадывался о роли Кирдягина в этой эпопее, и потому сегодня супругам удалось сделать первый робкий шажок к примирению...

Графиня прошла дальше по коридору и остановилась в нерешительности. Что ни говори, а столько лет прожито вместе! Она тоже хороша, вдосталь намучила мужа капризами и мелочными придирками. Так что оба квиты, а у нее душа прямо разрывается, глядя на его страдания. А то, что граф не притворяется, это она давно научилась читать по его глазам, так же как и недавние греховные мысли...

Дорога с бала домой показалась Елизавете Михайловне бесконечной. За шуточками и комплиментами граф пытался скрыть неуверенность и беспокойство. Незаметно для Саши он умудрился слегка пожать руку жены. Роман так много успел сказать ей своими взглядами, виноватой улыбкой и, главное, этим тайным пожатием...

По широкой лестнице, ведущей на второй этаж, они поднимались каждый по своей стороне. На самом верху граф шепнул жене, что просит прийти к нему после того, как она уложит, Сашу. А Елизавета Михайловна так давно не бывала в его спальне!..

Графиня решительно направилась к спальне мужа. Тут она немного помедлила, сердце забилось сильнее, Елизавета Михайловна подняла подрагивающую от волнения руку, чтобы тихонько постучать в украшенную резными купидонами дверь.

Ожидая, когда та откроется, она крепко сжала ладони и принялась считать секунды. Одна, две, три, четыре, пять...

Дверь распахнулась на шестой секунде Ровно столько времени графу понадобилось, чтобы отреагировать на стук. Он и так уже более получаса стоял по другую сторону двери, с замиранием сердца прислушиваясь к тихим шагам по коридору.

Елизавету Михайловну обдало волной теплого воздуха, и она увидела, что света в комнате нет, кроме огня от приоткрытой дверцы большой голландской печи. В молодости им так нравилось сидеть рядом с ней на полу или сжимать друг друга в любовных утехах прямо на мягком персидском ковре, где она часто и засыпала в объятиях Романа Буйновского.

Окинув быстрым взглядом спальню, графиня незаметно для мужа вздохнула. Все было здесь по-прежнему. Легкие отсветы пламени ложились на резную мебель красного дерева, падали вокруг причудливыми тенями. Они залегли и на лице ее любимого, чуть не разрушившего любовь и покой, царившие в их семье. Возможно, она и впрямь так постарела, что один только ее вид вызывает у мужа отвращение? Вряд ли! Свежестью лица и отменной фигурой она ни в чем не уступает, а живостью характера и остроумием превосходит засидевшихся в девках барышень. И даже рядом с Александрой не чувствует себя старухой. Наоборот, приезд племянницы как будто влил свежую кровь в ее жилы, помог ей справиться с тоской, а все подруги, хотя и скрепя сердце, вынуждены признать, что, несмотря на все потрясения, графиня Буйновская, несомненно, похорошела в последнее время.

Елизавета Михайловна, облизнув пересохшие губы, смело посмотрела на мужа. Он же глядел смущенно и виновато. Так он смотрел на нее в их первую ночь после свадьбы... Колени ее задрожали.

– Роман, – прошептала она едва слышно и шагнула через порог, моля Бога, чтобы не упасть от внезапно охватившей ее слабости. Но ноги все-таки подвели ее.

Граф, захлопнув дверь, подхватил ее и крепко прижал к груди.

– О, Боже! – выдохнула Елизавета Михайловна, обхватив его за шею. Слишком долго ее не обнимали с подобной силой и страстью.

Она прильнула к груди мужа, и биение его сердца заставило ее вновь испытать давно забытое волнение.

– Ты веришь, что я сожалею о той обиде, которую так опрометчиво нанес тебе? Но я клянусь, что никогда не переставал тебя любить, и эта связь...

– Давай, не будем об этом! – прошептала в ответ женщина. – Я сама во многом виновата, своим равнодушием и эгоизмом заставила тебя подумать, что прежние чувства не восстановить. Жила собственными обидами, заботилась лишь о своем покое...

– Значит, несмотря ни на что, ты продолжаешь меня любить?

– Каюсь, окончательно я поняла это только вчера, когда Дуванова сообщила мне перед балом одну новость. И я подумала, что само провидение помогло нам исправить твою ошибку.

– Должен сознаться, что это провидение очень походило на двух молодых джентльменов в довольно странных одеждах, которые даже не подозревают о том, что вновь сделали нас счастливыми! Я постараюсь их непременно отыскать и отблагодарить! А сейчас, дорогая, – граф улыбнулся и, слегка отстранившись, заглянул в глаза жены, – как ты смотришь на то, чтобы вспомнить нашу первую ночь? Надеюсь, ты не успела забыть?

Разве могла она забыть то счастливое, безумное время?! Елизавета Михайловна счастливо зажмурилась, почувствовав горячие мужские губы на своих устах. В отличие от той неискушенной новобрачной, за двадцать лет супружеской жизни она научилась доводить мужа до исступления, да и он теперь не был столь робок.

Когда граф, подняв жену на руки, понес к постели и бережно уложил на подушки, вся тоска, все терзания последних месяцев рассеялись, остались только сияющие от счастья глаза Романа. Елизавета Михайловна обняла его, прижалась всем телом, прощая обиды своему единственному мужчине, которого любила более всего на свете.

7.

А Саша почти до самого утра просидела в любимом кресле у окна своей спальни, бессильно опустив руки на колени портьеры из небесно-голубого дамасского шелка, высокая кровать вишневого дерева с роскошным балдахином того же цвета, собранным в розетку у потолка, светлые деревянные панели, выкрашенные в бледно-желтый цвет стены удобные кресла с высокими спинками и то в котором она сейчас сидела, – маленькое, покрытое черным лаком, – все в этой комнате располагало к покою.

Если бы она могла успокоиться и уснуть мысль о том, что она надолго, а вернее, навсегда покидает Петербург, приводила ее в отчаяние, но она не могла здесь более оставаться. Запущенные дела были гораздо важнее ее переживаний, связанных с человеком, который, кроме привлекательной внешности, никакими достоинствами не обладал. Слава Богу, он даже не подозревает о том, какое впечатление произвел на жалкую дурочку из провинции.

Несмотря на все старания уговорить себя и не думать о князе Адашеве, рыдания подкатывали к горлу, и только усилием воли Саша сдерживалась, боясь переполошить весь дом и утомившуюся тетку в первую очередь. Только под утро подкрался к ней сон, и девушка уснула тут же в кресле у окна, изредка всхлипывая во сне, словно несправедливо наказанный ребенок.

Утром Саша проснулась от невыносимой головной боли. И вновь первая ее мысль была о князе: где он сейчас и в своей ли постели провел эту ночь? Сон, который она увидела уже перед рассветом, был слишком большим испытанием для ее нервов – князь Кирилл в объятиях Полины Дизендорф, а она, Саша, подобно теткиной престарелой ключнице, стоит неподалеку и, разинув рот, смотрит, как они целуются. В довершение всего Адашев определенно видит ее, потому что, не отрываясь от губ баронессы, косит глазами в сторону девушки. В какой-то момент, когда Полина принялась расстегивать ему сюртук и развязывать галстук, он даже исхитрился подмигнуть Саше. Тут сердце ее не выдержало, девушка задохнулась от негодования и... проснулась, с трудом осознавая, где явь, а где сон...

Она громко застонала от ярости. Сон, несомненно, был отголоском пережитого накануне волнения. Но чувства омерзения и гадливости, которые она только что испытала, не покидали, а в памяти вновь и вновь возникали жесты жадных торопливых пальцев, шарящих по телу князя, и весьма похотливую улыбку на приоткрытых от нетерпения губах баронессы.

Девушка отдернула портьеру и выглянула в окно. Закончился последний зимний месяц, и март с каждым днем набирал силу, заявляя о приближении весны надоедливыми ветрами и беспрестанными дождями со снегом. Поднимавшийся над крышами дым из труб. смешивался с влажным воздухом, и туман, словно великан-старьевщик, постепенно упрятывал город в огромный серый мешок.

Саша хмуро всматривалась в белесую мглу. Слишком уж этот утренний туман соответствовал ее настроению, которое так и не изменилось со вчерашнего вечера. Но тут с Финского залива внезапно задул ветер, он прошелся густой щеткой по грязным нерасчесанным кудрям тумана, и вскоре проглянули небольшие участки низкого серого неба. На сердце немного полегчало, подобно узкой голубой полоске, сверкнувшей на горизонте, мелькнула в девичьей головке слабая надежда...

Но этот робкий проблеск быстро потускнел от взгляда на серое небо, нависшее над Невой и Васильевским островом. Холодно и равнодушно взирало оно сверху на грустную девушку у окна. И эти облака, раздираемые безжалостным ветром в клочья, и этот угрюмый небосвод вновь напомнили ей тяжелый взгляд князя. Саша в сердцах задернула портьеру, позвонила Серафиме и, дожидаясь появления горничной, принялась в нетерпении метаться по спальне. С каждой минутой ее беспокойство, вызванное каким-то смутным чувством, нарастало.

Через полчаса на редкость молчаливая Серафима, понимавшая, когда можно, а когда стоит и поостеречься лезть к молодой хозяйке с разговорами, помогла ей облачиться в платье из муслина в голубую и зеленую полоску. Горничная осталась в спальне, чтобы привести ее в порядок, а главное, убрать в огромный гардероб бальный наряд барышни, заброшенный ею за кресло.

Почему-то никто не разбудил Сашу пораньше, хотя еще ночью они договорились об этом с теткой. Спальня Елизаветы Михайловны была в другом крыле дома, и девушка отправилась туда чтобы узнать о своем экипаже, более двух месяцев скучавшем в графской конюшне. В тот момент, когда она почти миновала комнату графа, оттуда послышался приглушенный дубовой обшивкой женский смех.

Остановившись, Саша прижала руку к губам, чтобы не вскрикнуть. Невозможно в это поверить, но в спальне дядьки женщина! Чужая женщина, в то время как его жена спит неподалеку, утомленная вчерашним балом, столько пережившая за последнее время. Ее бедная, бедная тетя!

Девушка на цыпочках подкралась к двери и прислушалась. Женщина больше не смеялась, но зато Саша явственно различила быстрый, возбужденный шепот и, кажется, даже звук поцелуя. Руки ее непроизвольно сжались в кулаки. Неужели граф развлекается со служанкой? С него станется затащить в постель молоденькую горничную! Однако какие бы слухи о Романе Буйновском ни гуляли по северной столице, племянница не верила, что ее веселый, добродушный дядька мог позволить себе подобную жестокость. Да, он был слабым, безвольным, но жестоким – никогда!

Но жизнь и на этот раз преподнесла Саше неприятный сюрприз, предоставив ей доказательства дядькиного вероломства. «Еще один жалкий негодяй в мужском обличье!» – с отвращением подумала девушка, поспешив по коридору к теткиной спальне. Поначалу робко, все еще сомневаясь в правильности своего поступка, она поскреблась в массивную дверь, но, когда Елизавета Михайловна не отозвалась, постучала более решительно. Не дождавшись ответа, племянница осмелилась приоткрыть дверь спальни. Увидев, что постель пуста, Саша распахнула створки настежь и с недоверием оглядела шелковое покрывало.

В этой постели сегодня никто не спал! Без малейших угрызений совести Саша опять вернулась к дядькиной спальне и прижалась ухом к двери. Она снова услышала бормотание и смех, затрудненное дыхание, легкие женские вскрики и постанывания.

«О-о-о!» – только и смогла выдохнуть пораженная Александра. Эти двое, похоже, переживают вторую молодость!

Оказывается, ее тетушка, поборница строгих нравов, от которой Саше не раз попадало за выразительные народные словечки и недопустимые для девушки ее происхождения взгляды на интимную сторону жизни человека, оказывается, она тоже небезгрешна и способна со всей страстью и безрассудством заниматься любовью, не стесняясь, что их могут услышать слуги и она, Александра!..

Девушка задумчиво закусила губу. Если дядька с женой в одной постели, значит, нет повода беспокоиться о них? Теперь им будет не до племянницы, и она спокойно отправится в свое имение. Внезапно дверь легонько скрипнула и подалась от сквозняка. Открывшаяся взору картина вмиг вывела Сашу из состояния задумчивости. Поза, в которой находились сейчас ее любимые родственники, была отнюдь недвусмысленна, а их разгоряченные, разрумянившиеся лица подтверждали, что они на подступах к пику своей по-молодому горячей страсти. К счастью, занятые друг другом, они не заметили нечаянного свидетеля их примирения.

Странно, но охватившее девушку чувство стыда и удивления сменилось вдруг ощущением необыкновенной легкости. Саша стала быстро спускаться по лестнице, улыбаясь во весь рот, пока не добежала до нижней ступеньки. Здесь она остановилась. Мысль о князе Адашеве вновь пронзила ее сердце. Он ведь привлекательный мужчина и более молодой, чем ее дядька. Разве он способен слишком долго обходиться без женщины? Ласковая Козочка как-то рассказывала, что мужчина без женщины болеет, у него портится характер, он становится нетерпимым к окружающим... Не похоже, чтобы князь жил схимником, но вполне вероятно, что его поведение объясняется отсутствием постоянной женщины в его жизни. Девушка покачала головой. Вряд ли он страдает от недостатка женского внимания. Любая из вчерашних дам, даже Дуванова, которая всего-то на пару лет моложе Елизаветы Михайловны, и то сожалела, что скована брачными узами, да тетка и сама млела в его объятиях. Что же тогда говорить о баронессе, свободной в своих поступках, как горный ветер?! Нет, навсегда уплыла ее надежда в туманные дали, навсегда разбежались их пути-дороги, так и не успев пересечься, хотя бы на мгновение...

О Господи! Саша несколько раз перекрестилась. Спаси и сохрани ее от мыслей о князе, избавь от грешных дум и напрасных надежд! Помоги найти силы, чтобы спокойно и без сожаления покинуть Петербург!

Время и расстояние помогут забыть этот холодный, бесстрастный взгляд. Она попробует воспользоваться советами тети и влюбиться в какого-нибудь провинциального недотепу. И тут же мысленно отругала себя. Не нужна ей никакая любовь. В имении слишком много дел, чтобы думать об устройстве собственной судьбы. Такой уж, видимо, ее удел, прожить всю жизнь в одиночестве. Глубоко вдохнув, Саша расправила плечи и постаралась с пафосом римского цезаря произнести:

– Alea jacta est![12] – Не выдержав, она рассмеялась. Хорошее настроение снова вернулось к ней, а радость от предстоящей встречи с отцом, предчувствие скорого избавления от столичной сутолоки наполнили сердце безмерным покоем.

8.

Князь Адашев и его старинный приятель Павел Верменич, соучастник детских проказ и юношеских забав, на которые оба были великие мастера, сидели в ресторане Леграна и отмечали встречу после трехмесячной разлуки. Перед этим они долго беседовали в кабинете князя, но так и не наговорились.

Имения их отцов находились по соседству: полчаса бега через заросшую лесом балку, а потом вдоль ручья. Мальчики виделись ежедневно. К тому же это были прекрасные места для игры в казаки-разбойники и отважного рыцаря Робин Гуда. И теперь, будучи в деревне, друзья беспрестанно встречались и секретов друг от друга не держали.

По примеру соседа Верменич-старший отдал своего отпрыска в Морской кадетский корпус; молодые люди закончили его одновременно, но назначение получили на разные корабли. И хотя Павел не сделал столь головокружительной военной карьеры, но службу закончил в звании капитана третьего ранга. И в отставку вышел также по причине тяжелого ранения в последней турецкой кампании.

Чуть выше среднего роста, широкоплечий, Верменич внешне был полной противоположностью спокойному и рассудительному князю. Жизненная энергия била в нем ключом, порою переплескивая через край, что создавало представление о нем, как о человеке довольно легкомысленном, веселом и простом в обращении. На самом деле среди близких ему людей он слыл большим умницей и, несмотря на дружеские отношения, был одним из наиболее беспощадных критиков проекта князя. Зато в силу своего характера к некоторым житейским вопросам Павел подходил менее серьезно, чем его друг.

В отличие от Адашева, которого родители женили в двадцать лет на хорошем приданом, Верменич не был женат. Вся губерния с неусыпным вниманием следила за полной опасностей и интриг жизнью первого любовника округи. О его авантюрах ходили предания, а из уст местных кумушек сыпались подробности новых любовных побед. Обросшая легендами жизнь Павлуши Верменича вызывала скептическую усмешку успевшего овдоветь Адашева, но иногда князь не выдерживал и сурово отчитывал приятеля. Особое осуждение у него вызывал так называемый гарем. В имении у Верменича в отдельном флигеле всегда жили три-четыре девушки. «Ядреные у меня девки, кровь с молоком!» – любил, похвастаться ими Павел. И действительно, красивые, здоровые наложницы с радостью выполняли любовные прихоти барина. Но к его чести он никогда не бросал их на произвол судьбы, а поскольку количество бывших возлюбленных из красавиц-крестьянок (как и прижитых от них детей) все возрастало, то Павел большей частью был озабочен поисками подходящих для них мужей (от красивой девки с хорошим приданым, пусть и «потревоженной» барином, разве кто откажется?), находил нянек своим незаконным чадам. Их набралось уже с полдюжины, и все точная копия своего горячего папаши: со жгуче черными кудрявыми головками, карими глазами и с вечной улыбкой на розовых физиономиях. От отца их отличало лишь отсутствие усов, а у Верменича они были отменные, в свое время несомненная гордость Черноморского флота – густые, длинные, ухоженные... «Мои вороные», как любовно называл их хозяин. Усы, очевидно, и были основной причиной, побуждающей женщин столь быстро сдаваться. Никто, кроме Павла, не мог так лихо управляться со своими усами, бесподобно звонко щелкать каблуками и так откровенно оглядывать женщин, отчего те безропотно шли в расставленные им сети, потом стремительно переходили в статус «бывших возлюбленных», легко с этим мирились, оставаясь с ветреным любовником в самых дружеских отношениях.


12

Alea jacta est! (латин.) – Жребий брошен!

Он мог бы сыскать себе лавры и на дипломатическом поприще, потому как умел объясниться даже с самыми ревнивыми супругами своих пассий. Ни один из его романов не повлек за собой ни дуэли, ни громкого скандала. И хотя князь Кирилл частенько корил друга, но любил и уважал его безмерно.

У каждого человека свое предназначение, свои цели в жизни, и то, какими путями он идет к этому, тоже предопределено свыше. Иногда Адашев не выдерживал, сердился, говоря другу о том, что жизнь быстротечна и нельзя прожигать ее в постелях любовниц, за карточным столом или на охоте. На что Павел отвечал громким хохотом, обещал непременно с понедельника начать новую жизнь или, наоборот, грозился оторвать его от «чертовых» бумаг и заставить наконец окунуться в «водоворот страстей» – это было любимым изречением Верменича. Но пока его благие порывы заканчивались полнейшей неудачей. Князь вопреки уговорам мирских радостей избегал и на провокации не поддавался, предпочитая большую часть времени проводить в имении, вдали от хорошеньких барышень.

Вот и теперь, вальяжно развалившись в кресле, поглядывая на худую, обсыпанную рисовой пудрой барышню за конторкой, Павел Верменич несвойственным ему тихим голосом, менторским тоном битый час внушал другу мысль о пагубности длительного воздержания.

– Нет, братец! – протянул он разочарованно, заметив скучающий взгляд Кирилла. – Мои сентенции тебе что слону дробина! Сидишь ты в своем поместье, а в столицу в кои веки заглянешь, так тоже дела, заботы... А жить-то когда, Кирюша? Посмотришь на тебя, право, застрелиться хочется! Ты давно на себя в зеркало любовался? Хмурый, скучный, а все потому, что «девы юной лобзаньем тайным пренебрег», – неожиданно пропел Павел и, заметив скептическую усмешку на губах князя, продолжил с досадой: – Балы не посещаешь, от барышень шарахаешься; меня попрекаешь, что я попусту жизнь проживаю, а сам лучше? За бумажками и не заметишь, как молодость пройдет...

– Павлуша, тебя случайно никто из маменек в свахи не подрядил? – усмехнулся князь. – За все время, что я в Петербурге, меня пытались затащить на десяток балов, дюжину званых вечеров, обедов и приемов, но алчный блеск в очах почтенных дам слишком ясно говорит об их намерениях и ничего, кроме приступов изжоги, у меня не вызывает. – Адашев налил себе вина и затянулся сигарой. – Однажды я женился по воле родителей, прожил с Анной восемь лет, но ничего, кроме разочарования, не испытал. До сих пор не пойму, почему она меня так боялась? Не обижал ее и нежным старался быть... – Пожав плечами, он с грустью посмотрел на Павла.

– Не любил ты ее, вот в чем вопрос! – хотел сказать Верменич, но, заметив, как потускнел вдруг взгляд приятеля, решил сменить тему разговора. Плеснув и себе немного вина, Павел уставился на блюдо, на котором лежало нечто, обозначенное в меню как «le bifteck saignant». Отрезав кусочек сочной мякоти, он поддел его серебряной вилкой и отправил в рот.

– Нет, что ни говори, а добрые бестии эти французы! – зажмурился он от удовольствия. – Ежели что и приготовят, то во рту тает, по языку растекается. А мой Федор, уж на что учился у самого Шаппеля, но как ни приготовит, все не так! Рот забьет, в зубах застрянет! Силишься проглотить, ан нет! Прежде штоф вина надобно выпить, чтобы с этаким de jeuner[13] справиться!..

– Любишь ты все преувеличивать! – вздохнул Адашев. – Твой Федор готовит прекрасно, мой француз ему и в подметки не годится. Если бы не нянька, давно бы какую-нибудь болезнь нажил.

– Вот еще одна причина, почему тебе надо поскорее жениться, а то, смотрю, тебе и никудышного повара недосуг выгнать. Вытолкай его в шею, а на то время, пока нового подыщешь, я своего Федора уступлю, при условии, что у тебя столоваться буду.

– Я тебе который раз предлагаю пожить у меня. Негоже это по гостиницам отираться, да у меня и спокойнее будет.

– Разве я против? – улыбнулся Павел. – Только повара ты непременно выгони.

– Знаешь, я только этим в последнее время и занимаюсь. Неделю назад уволил француженку-гувернантку. По совету жены одного моего приятеля взял неплохую русскую учительницу. Спокойная, милая барышня, но мои паршивцы впервую же ночь подложили ей в постель дохлую крысу. Причем после глядели на меня честнейшими глазами и божились, что эта тварь сама залезла под одеяло и там удавилась. Представляешь, в спешке они забыли снять с нее петлю!

Захохотав, Верменич подавился хлебом с сыром пармезан, закашлялся до слез, чем вызвал недоуменные взгляды за соседними столиками. С трудом успокоившись, он достал из-за отворотов сюртука белую салфетку и вытер набежавшие на глаза слезы:


13

De jeuner (франц.) – обед.

– Надеюсь, ты их не выпорол?

– А что толку пороть, если учительница сбежала на следующий день, даже не взяв расчет. Ума не приложу, что с ними делать? Завтра отправляю их назад в имение. Весна на дворе, нечего им в городе сидеть, грязью да копотью дышать. А мне придется еще на неделю задержаться до решения адмирала по проекту, да и учителя надо подыскать, непременно мужчину, строгого и непугливого...

– Бог тебе в помощь, Кирюша! – усмехнулся Павел и не преминул ехидно заметить: – Вспомни только, кого из нас лет этак двадцать-двадцать пять тому назад за уши таскали за подобную же крысу, только под подушкой у мадемуазель Надин? Что-то я запамятовал, у кого они сильнее алым цветом полыхали?

Теперь настал черед князя улыбнуться:

– Хочешь, чтобы я поделился с этими сорванцами нашим богатым опытом избавления от зловредных учителей? Не дождешься, mon cher! Вот заведешь себе детей, тогда и учи их уму-разуму, как Бог на душу положит!

– Да вроде их у меня и так уж прилично набралось! – Павел удрученно крутанул свой пышный ус. – Весь дом и двор, клянусь тебе, заполонили. Вот только никак не запомню, где Васька, где Гришка, где Гаврюшка, мельтешат, как комары! Кто чей, тоже не пойму! Кто из них Глашин, кто Лушкин, а может, Василисин?.. Представляешь, все на одно лицо, горласты, прожорливы, резвы! Может, присоветуешь, что дальше с ними делать? – Верменич в недоумении развел руками и посмотрел на товарища, расправлявшегося с устрицами.

Адашев, отодвинув блюдо с очищенными перламутровыми раковинами, вытер рот салфеткой, налил себе немного шабли и сделал несколько глотков. Отставив бокал в сторону, опять утерся и только тогда соизволил ответить:

– Прежде всего прекрати вести себя как мартовский кот и женись в конце концов! Тебе это сделать гораздо легче. Ты не связан никакими обязательствами, а мне в первую очередь нужна взрослая, опытная женщина, чтобы могла справиться с моими балбесами.

Верменич задумчиво постучал кончиком ножа по опустевшему блюду и поднял глаза на князя Кирилла:

– Ты не поверишь, но я ведь за этим и приехал в Петербург. Была у меня на примете одна барышня, умница, красавица и, главное, богатая. Папенька ее, по слухам, дает в приданое пять или шесть тысяч душ, на сто тысяч земли, да еще ста тысячами ежегодного дохода согласен поделиться. Скажи, чем не приличная партия?

– Ничего не скажешь! – согласился князь.

– Но, увы! – Павел, кажется, впервые в жизни был огорчен. – Но, увы, я опоздал!

– Что же, кто-то наперед тебя успел? – Адашев сочувственно посмотрел на приятеля.

– Нет, замуж она не вышла, но почему-то вдруг решила вернуться к отцу в имение. Я тут вчера у тетки ее пытался причину узнать, и она, похоже, знает, но не говорит. Уж как я ее уламывал, раз десять ручки целовал, мозоль на языке от комплиментов, что ей наговорил! Нет, смеется себе, и все тут! Даже на свой знаменитый «четверг» не пригласила, шельма! – Верменич с досадой отбросил нож и, сердито насупившись, оглядел заполненный зал. Его взгляд наткнулся на кого-то в дальнем углу, он вгляделся пристальнее и вдруг повеселел. – Смотри, смотри, кто на свет Божий вылез! Красавчик Кирдягин! Это ведь его она чуть ли не принародно по щекам отхлестала!

– Господи, Павел! – Князь страдальчески сморщился. – Упаси меня от этих разговоров. Меня совершенно не интересует, кто кому съездил по физиономии...

– Ну и зря! – Верменич, порозовев от возбуждения, наклонился к нему через стол. – Это же тот самый Кирдягин, которого моя несравненная Александра на одном из последних балов основательно отлупила!..

– Какая еще Александра? – Адашев окончательно рассердился и, скомкав салфетку, бросил ее на стол. – Не хватало мне своих забот,чтобы чьими-то побитыми vitrines[14] интересоваться!

– Нет, брат, подожди! – Верменич, потянув его за рукав, вынудил остаться на месте. – Это особенный случай, а ты, похоже, не в столице, а где-то на Луне обитаешь! Ведь Александра и есть та милая барышня, на которой я подумываю жениться.

– Ну так женись, в чем вопрос, а меня оставь в покое! – князь попытался отнять руку, но не тут-то было! Хватка у Павлуши Верменича была железной. Пришлось смириться, и, вздохнув для порядка, Адашев с преувеличенным вниманием уставился на товарища. Тот принял это как должное, тут же оставил его рукав в покое, подозвал официанта, велел подать еще вина и продолжил свой рассказ:

– Эта барышня, Сашенька Волоцкая, племянница графини Буйновской, только в нынешнем сезоне появилась в Петербурге, причем не с самого начала, а где-то уже после Рождества, потому я слишком поздно о ней и узнал. Сознайся, ты ведь слышал о ней? Просто не мог не слышать! От ее фокусов и bon mots[15] весь Петербург точно вулкан клокочет. Не чета нашим пресным барышням, на все у нее готов ответ. Осмелилась даже поспорить с сенатором Галаниным по поводу, говорят, крестьянского вопроса и переустройства общества.


14

Vitrines {франц.) – витрины; здесь – лица.

15

Воn mots (франц.) – остроты.

– Очевидно, сия барышня из тех «синих чулков», что сейчас устремились в университеты французские да английские?

– Нет, про «синий чулок» никто не упоминает, наоборот, все как один утверждают, что девушка она весьма привлекательная, но очень уж языкаста, не приведи Господь! – Павел тяжело вздохнул. – Возможно, слышал, папаша у нее известный путешественник, она вместе с ним всю жизнь за границей прожила, наших законов не знает, представляю, каково ей сейчас в нашей безмозглой и напыщенной атмосфере! Местные бонвиваны к ней, как мухи на мед, устремились, но что интересно, – Верменич радостно улыбнулся, – она всем скоренько от ворот поворот устроила. – И Павел поведал другу несколько случаев преуспеяния Сашеньки Волоцкой в отваживании женихов.

Князь, презрительно усмехнувшись, в недоумении посмотрел на друга:

– Кажется, в английском языке есть очень сильное слово hooligan, которое чрезвычайно подходит к этой милой барышне. Не хочешь ли ты сказать, что серьезно увлечен этой девицей?

Верменич сконфуженно улыбнулся:

– Честно сказать, мне ее так и не удалось увидеть. Графиня уехала прежде, чем я появился в Петербурге, но ты недалек от истины, она меня очень заинтересовала, хотя в свете ее иначе как «наказанием Господним» никто не называет. В последний раз она была на балу у княгини Дувановой, ты ведь, кажется, тоже был приглашен? Не может быть, чтобы тебя ей не представили!

– Постой, постой, – Адашев наморщил лоб. – Действительно, что-то подобное было! Как ты говоришь ее фамилия? Волоцкая? А тетка ее графиня Буйновская? Теперь припоминаю – меня хотели с ней познакомить, но мадемуазель постоянно то исчезала, то танцевала, так что сие счастье меня миновало! Господь решил уберечь меня от встречи со столь экстравагантной особой.

– Знаешь, Кирилл, не скрою, я достаточно преуспел в любовных интрижках, поэтому, monsieur pedant, осмелюсь тебе кое в чем возразить. Со многими женщинами я просто флиртовал, с другими переспал и не только на пуховых перинах, но и на деревенских лавках. Всякое бывало в жизни, но одно я зарубил себе на носу и тебе советую сделать то же самое – если женщина собирается тебя завлечь, она изо всех сил будет стараться показать себя скромной и кроткой: ну какой же мужчина свяжет себя с мегерой? Но на поверку они таковыми и оказываются. – Павел развел руками. – Поэтому мне по душе те, у которых все написано на лице. Они не скрывают своих истинных чувств за маской смирения, они искренни и порывисты! Если любят, то всей душой и сердцем, если ненавидят или презирают, то не постесняются съездить тебе по роже. Им не надо притворяться ни до замужества, после. Вот такую женщину я хочу и найду непременно! – Он озорно улыбнулся. – Заберу в любой медвежий угол, хоть на край света, но Сашеньку Волоцкую разыщу и обязательно на женюсь, помяни мое слово!

– Извини, друг, но здесь я тебе не помощник. – Князь усмехнулся. – Гляди только, чтобы это «наказание» тебе голову не оторвало мимоходом. А мне и своих enfants terrible хватает, могу уступить на время, если тебе острых ощущений не достает!

Верменич не успел ответить, его внимание привлекла шумная компания, появившаяся из дверей кабины, в которой гости мосье Леграна обычно ужинали с дамами. Одна из женщин, самая очаровательная, но несколько крикливо одетая, направив свой взор поверх голов спутников, остановила его на князе и расцвела приветливой улыбкой. Адашев слегка привстал со своего кресла и отвесил ей вежливый поклон. Дама в ответ изящно взмахнула ручкой, но ее тут же подхватили под локоток, и она, беспрестанно оглядываясь, последовала за своим кавалером к выходу.

– Ничего себе! – Павел, в шутливом ужасе округлив глаза, навалился грудью на столи уставился на друга. – Ты, оказывается, знаком с прехорошенькой птичкой и помалкиваешь! Кто такая, если не секрет?

– Баронесса Полина Дизендорф, – сухо ответил князь. – Мы с ней познакомились по пути на бал к Дувановой. У моей кареты лопнул обод на колесе, и она любезно согласилась подвезти меня. Правда, за эту услугу мне пришлось станцевать с нею пару танцев, а вчера я получил приглашение на званый ужин в ее загородном доме, вот и все знакомство, мой любезный любопытный друг!

– Определенно, ваше сиятельство, от тебя и на дыбе покаяния не добьешься! – посетовал Верменич. – Надо же, утаил знакомство с такой красавицей! Теперь я понимаю, почему ты мою Сашеньку не заметил. Очутись рядом со мной подобная женщина, сию же минуту распустил бы свой гарем, вот те крест, Кирюша!

– Ну, хватит с меня гаремов, вдовствующих баронесс и хулиганок-графинь! Что у нас, более интересных тем для разговора не найдется? Едем немедленно ко мне, посидим в тишине и поговорим о чем-нибудь более приятном. – Адашев легко поднялся с кресла, но уже на выходе из ресторана вдруг остановился. – Послушай, как ты говоришь фамилия этой девицы? Волоцкая? Кажется, я в самом деле знаю отца твоей графини, и в связи с этим мне припоминается одна занятная история...

За время недолгого пути в карете к дому князя Павел Верменич выслушал короткую, но чрезвычайно его позабавившую историю о встрече Кирилла Адашева с семейством Волоцких на шлюпе «Мирный».

Русские моряки, возвращаясь после открытия ими Антарктического материка, сделали кратковременную остановку в Порт-Джексоне[16] для пополнения запасов воды, продовольствия и срочного ремонта. Граф Василий Волоцкий занимался в то время зоологическими и ботаническими исследованиями в Новом Южном Уэллсе[17]. По приглашению Лазарева он вместе с женой и ребенком приехали в порт и поднялись на борт корабля. Супруги были несказанно рады неожиданной встрече с соотечественниками. Граф и графиня оказались исключительно милыми, симпатичными людьми. Офицеры, отвыкшие от женского общества, оказывали молодой очаровательной Ольге Волоцкой знаки внимания, на что она лишь смущенно улыбалась, держалась скромно; ее вопросы о целях похода и дальнейших планах экспедиции показали, что она достойная жена своего мужа. Чета Волоцких с восторгом слушала рассказы об открытиях, сделанных во время путешествия, о научных наблюдениях, которые проводились на борту «Мирного», но насладиться интересной беседой в достаточной степени им помешало их непоседливое чадо.

За те несколько часов, что Волоцкие гостили на корабле, оно облазило все матросские кубрики, свалилось в завонявшую от жары бочку из-под солонины, попыталось спрятаться в якорном ящике и путалось в ногах у команды, занятой ремонтом такелажа. Наконец старый, из кантонистов, боцман Гордеев, у которого дитя попыталось стащить его дудку, но после неудачной попытки прилипло к нему как репей, в надежде сменять ее на полудохлую ящерицу, прокрался к каюте мичмана Адашева, где тот отдыхал после ночной вахты, и, зная его как самого покладистого офицера, сочувствовавшего тяжелой матросской доле, умолил его избавить команду от этого зловредного сатаненка. Гордеев показал свой, желтый от табака, обмотанный тряпицей указательный палец, который чуть не оттяпала в предсмертных судорогах рептилия.

Адашев, чертыхнувшись про себя, просьбу команды уважил и в последний буквально момент успел ухватить бесенка за шиворот и тем самым спасти любимца экипажа пса Негодяя, которому графский отпрыск попытался насильно скормить окончательно издохшую ящерицу, и отнес отчаянно брыкающегося маленького безобразника под крыло милой мамаше, и только тогда на корабле смогли спокойно вздохнуть и продолжать работы...

Во время обеда, устроенного командиров честь гостей, князь с недоумением всматривался в отмытое личико ребенка, как такое поистине ангельское создание за три часа пребывания палубе, лишь благодаря бдительности экипаж не умудрилось натворить больше бед, чем «ревущие сороковые» и «бешеные пятидесятые» широты вместе взятые. Но настоящий шок испытали все офицеры, а их боевой и невозмутим всегда командир чуть не подавился своим любимым борщом, когда в ответ на его любезное предложение немного подрасти и идти на «Мирный» в юнги этот чертенок с ясными голубыми глазами херувима, подпрыгнув от радости, издал жуткий боевой клич каннибалов с острова Новая Гвинея и повис на шее у Лазарева.

Графиня, встав со своего места, сняла ребенка с Михаила Петровича и тихим ласковым голосом произнесла единственную фразу, которая произвела на присутствующих в кают-компании впечатление удара корабля о рифы... Она сказала:

– Сашенька, девочки не могут служить юнгами на военных кораблях...

...Верменич, привалившись к стенке кареты, уже не хохотал, а, вытирая слезы большим носовым платком, еле слышно стонал:

– Ну, право же, наказание Господнее, самый настоящий мамелюк[18] в юбке! – Павел поднял покрасневшие глаза на друга, который с самым невозмутимым видом взирал на его потуги справиться с приступом смеха. – Так сколько, говоришь, ей в ту пору было? Лет семь, восемь? Сейчас, значит, в самом соку барышня! Давай поспорим, что никуда она от меня не денется. Я не я буду, если самое позднее к осени не укрощу эту строптивую графиню.


9.

Карета слегка дернулась и опять покатила по тракту, мягко пружиня и покачиваясь. Саша, открыв глаза, зевнула и зябко поежилась. Вот уже и десятый день их путешествия миновал! Она выглянула в окно. Солнце скатывалось к горизонту прямо в мохнатые темно-серые тучи, наползающие с запада. Погода не баловала с самого начала пути. Весенние проливные дожди и непременная российская распутица вынуждали их часто останавливаться, отчего и лошади, и люди уставали безмерно и уже не чаяли оказаться дома, в родном имении.

От бесконечного покачивания и тряски к концу дня в глазах начинали мельтешить надоедливые черные мушки, к горлу подступала тошнота. И было величайшим счастьем очутиться вдруг в более-менее приличной гостинице или даже на постоялом дворе, где с грехом пополам удавалось добыть горячей воды, переодеться в чистое и на несколько часов почувствовать себя цивилизованным человеком.

Но сегодня, к всеобщей радости, дождь прошел стороной и им удалось проехать около восьмидесяти верст. Правда, с двухчасовым перерывом на почтовой станции, где крупнотелая хозяйка, на удивление опрятно одетая, накормила гостей невероятно вкусным супом из гусиных потрошков и сдобными пирогами с капустой. После обильного обеда путники заклевали носами и умудрились, несмотря на привычную тряску, подремать. Даже неугомонная Серафима, которой весна прибавила веснушек и жаркой рыжины в волосах, перестала без умолку тараторить, вертеться вьюном и высовываться в окно, а прикорнула на широком плече лакея Акима. Тот, по приказу графа Волоцкого, исполнял роль телохранителя его дочери и с этой целью был вооружен двумя кремниевыми пистолетами времен суворовских кампаний.

Сию ответственную службу Аким нес поочередно со старшим братом Данилой, который совмещал ее с обязанностями второго форейтора. В данный момент он скакал на одной из сменных лошадей, присматривая одновременно и за ними, и за каретой с тыла. Эти предосторожности пришлось предпринять несколько дней назад, когда на постоялом дворе их предупредили, что в окрестностях орудует шайка беглых каторжников, грабящих всех без разбора, но питающих особый интерес к почтовым каретам и к таким, как у Саши, богатым экипажам. Поэтому и старались наши путешественники устроиться на ночлег до темноты. К тому же и попутчик, казачий хорунжий, следовавший с ними почти до полудня, тоже посоветовал избегать езды в сумерках.

Кучер старался вовсю, чтобы к ночи добраться до Курска. Оставалось не более десяти верст. Лошади, почувствовав скорый конец утомительного пути, как будто обрели второе дыхание: несли карету легко, точно после долгого ночного отдыха.

Когда они выехали из Петербурга, вдоль дороги еще лежали грязные сугробы мокрого ноздреватого снега. На проезжей части снег окончательно раскис, размесил глину, и она липким фонтаном летела из-под колес и копыт. К вечеру карета, упряжь, брюхо и ноги лошадей, одежда ездовых покрывались противной толстой коркой, которую лакеям приходилось каждый раз перед сном отскребывать и отмывать.

Мысли Саши, как и ее слуг, наперед кареты спешили в родное Волоцкое. Все соскучились по своим домашним и с нетерпением ждали Курска. После него до имения оставалось менее двухсот верст. По хорошей дороге да при сухой погоде и за два дня можно успеть!

Весна тем временем наступала семимильными шагами. По обочинам тракта сначала робко, но с каждым днем все отважнее зазеленела трава, покрылись невесомым зеленым кружевом ольха, ракиты и согретые солнечными лучами березовые и дубовые рощи. Вышли в дозор на поля толстые, важные грачи, засуетились около скворечников неугомонные скворцы, а сегодня поутру в сизой заречной дымке глуховато прокуковала кукушка.

Тощая крестьянская живность, сопровождаемая не менее тощими пастухами и собачонками, пыталась отыскать в космах прошлогодней травы что-нибудь съедобное. И, если им это удавалось, коровенки задирали головы, издавая утробный клич...

Саша вздохнула. В имении ее ждало множество дел. За долгую поездку она обдумала и распланировала все свои действия на будущее, вначале по ревизии земельных владений, а потом уже и по доскональному знакомству с остальным хозяйством. Это были первостепенные дела, а сколько намечено мелких, второстепенных. Со всей этой прорвой забот предстояло управиться до начала весеннего сева, иначе их будет прибавляться с каждым днем, это как снежный ком, который в конце концов ее задавит.

Но самое главное, эти невеселые мысли отвлекали ее от воспоминаний о событиях на последнем балу. Дорожные впечатления тоже помогали отвлечься. Наступал, однако, вечер, и девушка вновь оставалась наедине со своей памятью, а та воскрешала картинки из недавнего прошлого, являя образ человека, которого она, как ни старалась, не могла забыть.

Мысли сменяли друг друга, подобно веренице полосатых верстовых столбов. Никогда прежде Саша не была влюблена и свое нынешнее состояние едва бы посмела назвать влюбленностью. Но почему же так странно щемит сердце, и ощущение это усиливается с каждой верстой, удаляющей ее от столицы? Почему не покидает чувство безвозвратной потери чего-то важного, без которого невозможна дальнейшая жизнь?.. Дорога извивалась, поднималась на холмы и спускалась в ложбины, пересекала освободившиеся ото льда спокойные речушки, спешила сквозь прозрачные еще рощи... Вот показалась рассыпавшаяся по старой балке деревушка. Унылые пейзане на фоне серых изб, покосившиеся кресты на заброшенном кладбище, приземистая церковь на холме... Все эти приметы скудной сельской жизни появлялись и исчезали то в одном, то в другом сочетании – безрадостное зрелище, которое не оживит даже свежее дыхание весны.

Заходящее солнце высветило широкий деревянный мост, пересекавший глубокий овраг с ручьем на дне. Здесь встречались и разбегались на четыре стороны света несколько дорог. Сразу за мостом виднелась старая застава – квадратное массивное сооружение из крепких бревен. При заставе бывает приличный постоялый двор с трактиром. При желании тебе вскипятят воду, почистят обувь и одежду и даже ничего не украдут при этом. Путешественники заметили несколько конных экипажей, въезжавших во двор заставы, но Саша велела кучеру Терентию не останавливаться. В Курске, как она знала по прошлому посещению, есть несколько гостиниц с хорошими ресторациями.

Кучер озабоченно посмотрел на небо и, нахмурившись, заметил:

– До темна не поспеем!

Саша ему не ответила, тихое посапывание спутников несколько успокоило ее, и она решила тоже подремать. Внезапно карета резко дернулась, девушка выглянула в окно. Начинался один из самых трудных участков пути – крутой и долгий спуск перед селом Воздвиженским.

Она уперлась полусапожками в основание сиденья напротив, где продолжали дремать ее попутчики, и глубоко вздохнула. Подпрыгивая на рессорах и кочках, карета быстро катила в серо-зеленую тьму деревьев, спускаясь с холма. Девичье сердце неистово стучало в груди, и Саша закрыла глаза, представляя, как у экипажа вдруг вырастают крылья и он вот-вот воспарит над землей. Она слышала легкое позвякивание конской сбруи. Дробный стук копыт о просохшую землю звучал все глуше и глуше по мере спуска в низину. Окрики кучера и форейтора, сдерживающих лошадей, тоже такие знакомые и изрядно надоевшие звуки, сейчас складывались в давно известную и любимую мелодию, предвещавшую скорый отдых, хороший обед и чистую постель, а Данила отвязал сменных лошадей, и они скакали вдоль обочины. Парень повернул голову к карете, что-то озорно и весело прокричал и, подстегнув лошадь, приблизился к экипажу. Склонившись к окну, он улыбнулся, блеснув в подступивших сумерках зубами, и, вытянув руку вперед, возбужденно возвестил:

– Смотрите, барышня! В райские ворота въезжаем!

Серафима и Аким, подняв головы, завертели ими в недоумении. Саша выглянула в окно, и сердце ее замерло от восхищения. Дорога уходила на юго-запад прямо под темно-серую с фиолетовым оттенком тучу. Подобно гигантской арке, она перекинулась с одного края горизонта до другого. Невесомые облака, словно изысканные брюссельские кружева на шейке великосветской красавицы, располагались по самому краю зловещей тучи. Заходящее солнце окрасило их в неестественно багровый цвет – жуткая и одновременно завораживающая картина! Последние лучи, точно гигантские булатные мечи в руках древних богатырей, пробили мрачные глубины, вырвались на свободу и затерялись где-то у подножия холмов, за которыми угадывался большой город.

Дрожь восторга пронзила Сашу. Она засмеялась, притянув к себе Серафиму, и уже вдвоем они принялись наблюдать за сотворенным природой чудом. Они не слышали криков ездовых, не обращали внимания на резкие толчки и опасный крен кареты. От большой скорости девушки испытывали легкое головокружение, теплый, напоенный запахами весны и счастья ветер бил им в лицо тугой струей, заламывал поля шляпок, играл с выбившимися прядками волос, но так не сумел загасить возникший на девичьих щека румянец, охладить разгоряченные лица.

Саше хотелось, чтобы это чудесное предчувствие полета продолжалось вечно, но истошные крики ездовых неожиданно вторглись в ее сознание. Она почувствовала, что лошади замедляют бег, а воздушный поток, будто ласковый котенок, мягкой лапкой скользит по ее щекам. Девушка судорожно вздохнула. Всего на мгновение ей представилось, что это сильные мужские пальцы легко коснулись ее кожи, сердце вновь блаженно сжалось, и Саша поняла, что все попытки избавиться от охватившего ее наваждения напрасны. Она сама выбрала свой крест и теперь отныне и до века будет проклинать свою нерешительность на балу, из-за которой ей никогда не быть счастливой!

Саша отодвинулась от окна. Прикрыв глаза, откинулась головой на спинку сиденья. Спуск кончился, они пересекали узкую впадину между холмами.

Сюрпризов никто не ожидал, и коварный подвох в виде разобранного мостика через ручей был настолько неожиданным, что форейтор, заметивший его в последний момент, растерялся и попытался с ходу на большой скорости проскочить препятствие. Кучер же, наоборот, решил осадить свою пару, натянул поводья, и карету, не выдержавшую таких маневров, сначала развернуло поперек дороги, а потом и вовсе завалило набок.

Данила, яростно выругавшись, попытался подпереть экипаж плечом. Но испуганная лошадь шарахнулась в сторону, чуть не сбросив его под колеса. Следом оглушительно лопнули ремни, сдерживавшие чемоданы и сундук. Багаж рассыпался и еще больше напугал лошадь. Она резко вскинулась на дыбы и сбросила парня прямо под ноги бившейся в постромках и храпящей от ужаса второй ездовой паре. Кучер и форейтор, не обращая в запале внимания на поверженную карету, старались растащить запутавшихся в сбруе лошадей. Сделать это в навалившейся на ложбину темноте было невозможно. В суматохе они лишь мешали друг другу, и неизвестные поганцы могли быть довольны – экипаж валялся на боку, лошади окончательно запутали всю упряжь, а двое слуг приготовились обменяться затрещинами.

Первым вспомнил о своих основных обязанностях Данила. Запалив факел и приволакивая ногу, он приблизился к экипажу и заглянул внутрь. Сквозь разбитое окно наружу высунулась бородатая физиономия Акима. С помощью брата он открыл перекосившуюся дверцу, которая тут же слетела с петель и осталась в могучих руках лакея. Саша, пошатываясь и опираясь на руку Акима, выбралась следом за ним, помогла выкарабкаться Серафиме. Петруха, младший сын и помощник кучера, которому отец доверял управлять лошадьми на легких участках пути, перехватив у Данилы факел, поднял его повыше, и путешественники с ужасом поняли, что на сегодня их поездка закончилась. Слишком жалкое зрелище представляла их карета с оторванными дверцами, выбитыми стеклами, помятыми верхом и боками. Ездовые обрубили постромки и теперь пытались успокоить лошадей.

С заходом солнца резко похолодало и вдобавок ко всему заморосил мелкий надоедливый дождь.

В переделку они попали основательную, приходилось изрядно поломать головы над тем, что же делать дальше.

До города было далековато, дожидаться под доедем с пронизывающим ветром, когда добудут посланцы другой экипаж, никому не хотелось. В конце концов решили Терентия и Петруху оставить на месте караулить вещи и карету, чудом поставленную на колеса. Хозяйка, ее горничная и остальные трое слуг должны верхом вернуться на заставу, дожидаться там утра, найти новый экипаж или по крайней мере мастера, чтобы починить карету.

Внезапно лошади, которых ездовые держали под уздцы, испуганно захрапели и попятились от края дороги, увлекая за собой людей. В дрожащем свете гаснущего факела Саша с ужасом разглядела не менее десятка вооруженных пистолетами и дубинками человеческих фигур, скачками спускавшихся с ближних холмов. Нападавшие молча окружили их плотным кольцом. Опешившие было Данила и Аким попытались выхватить из-за кушаков оружие, однако тут же от удара дубинкой свалились. Петруха в этот момент вскочил на лошадь, но несколько грязных рук протянулись к нему, сбросили на землю. Дубинка прошлась по его спине, и парнишка, жалобно вскрикнув, скорчился у ног испуганно всхрапывавшего коня. Серафима, завопив не своим голосом, изо всех сил лягнула в живот бродягу, удерживавшего ее за руку, а потом от резкого толчка в спину, которым ее угостил другой оборванец полетела на землю. Вне себя от злости, забыв страх, но отнюдь не уроки старого тибетского монаха, Саша с размаху всадила два сжатых вместе пальца правой руки прямо в подключичную ямку обидчика своей горничной. Бродяга захрипел и упал навзничь. Один из трех уркаганов, стерегших Терентия и второго форейтора, попытался схватить графиню за руки, но она, высоко подобрав юбки, повторила опробованный Серафимой прием и, не обращая внимания на истошные вопли жертвы, бросилась на помощь Терентию. Кучер умудрился вырвать у одного из противников дубинку и яростно отбивался от нападавших. Верная Серафима, придя в себя и ухватив поверженного хозяйкой разбойника за волосы, отчаянно колотила его головой о землю. Саша, краем глаза углядевшая блеснувший в руке бродяги нож, выдернула из-за голенища сапога Данилы кнут и, раскрутив его над головой, захлестнула вокруг давно немытой шеи.

Серафима тоже весьма успешно справилась с бродягой, находившемся уже в бессознательном состоянии, связав его по рукам и ногам длинным Сашиным шарфом и кушаком Акима. Затем, схватив пистолет одного из опростоволосившихся телохранителей, горничная взяла под прицел двух оборванных громил, которые, будто не замечая наведенного на них дула, крадучись подходили к ней с двух сторон, растопырив руки и плотоядно облизывая губы.

– Барышня! – жалобно вдруг вскрикнула девушка, нажав на курок. Один из бродяг дернулся, завопил белугой и повалился на бок, поддав ноги к животу. Второй отскочил в сторону и, петляя, как вспугнутый заяц, понесся в темноту. Серафима, перепрыгнув через поверженного разбойника, бросилась на подмогу к форейтору. Один из каторжников припер его к передку кареты и занес над головой тяжелый топор. Со всего размаху девушка прыгнула на спину громилы и вцепилась ему в волосы, визжа от страха или от возбуждения, а скорее от того и другого вместе. Мужик от неожиданности уронил топор на собственную ногу. Заорав от боли, он согнулся в три погибели, пытаясь сбросить цепкого, как клещ, противника и рассмотреть рану, и это было последней в его жизни ошибкой. Опомнившийся форейтор камнем проломил ему череп и, подобрав освободившийся топор, бросился на помощь Терентию.

– Сима, посмотри, что там с Данилой и Акимом! – приказала Саша горничной, а сама склонилась над Петрухой; подхватив его под мышки, она оттащила его поближе к карете. Выглянув из-за экипажа, в слабом свете луны она разглядела, как Серафима, открыв сундук, рвет нижние юбки на полосы, очевидно, для перевязки раненых, и поспешила ей на помощь. Но не успела сделать и пару шагов, как сильнейший удар в спину сбил ее с ног. Кто-то страшно вонючий, с липкими волосатыми лапами, навалившись на девушку, зажал ей рот и накинул на голову дерюгу. А потом подхватил на руки и через мокрые от дождя кусты поволок в гору.

Саша изловчилась и сквозь тряпку укусила похитителя за отвратительно пахнущую ладонь Человек зашипел от боли, грязно выругался и намотав на кулак ее волосы, рванул их с такой силой, что она закричала и почувствовала, что теряет сознание. На мгновение ей показалось, что голова ее вслед за косой отделяется от туловища, а она сама устремляется в поднебесные выси.

Вслед за этим сквозь пелену, затягивающую мозг, Саша уловила пронзительный вопль Серафимы, безумное ржание лошадей, несколько оглушительных выстрелов. И вслед за этим ужасный свист и рев одновременно, перемежаемый странными гортанными выкриками.

– А-а-а-э-э-у-у-э-у-а! – эти непонятные и вместе с тем жуткие звуки напомнили ей боевой клич индейцев. «Откуда тут взялись индейцы?» – успела подумать девушка и потеряла сознание.

...Очнулась она от прикосновения влажной ткани к своему лицу. Саша открыла глаза и в свете факела увидела склонившуюся над ней отвратительную физиономию, заросшую по самые глаза лохматой бородой, увенчанную сверху не менее лохматой то ли шапкой, то ли шевелюрой. Девушка зажмурилась от отвращения и, сжав кулак, попыталась нанести удар в переносицу своего vis-a-vis. Железные пальцы перехватили ее запястье и с силой отвели руку в сторону. Она сжалась в комок в ожидании удара, но вместо этого услышала вдруг смех Серафимы. Ее весело улыбающееся лицо склонилось над молодой хозяйкой, а чей-то незнакомый голос со странным акцентом произнес:

– Дэрется барышня, значит, жит будыт!

Серафима обняла Сашу за плечи и помогла ей сесть. Девушка обвела взглядом поле сражения: несколько связанных по рукам и ногам пленников рядком лежали около кареты. Аким и Данила с забинтованными головами сидели на земле подле притихших мазуриков, сжимая в руках дубинки. Терентий и форейтор Кондрат суетились над Петрухой. Парнишка, к счастью, был жив и, видно, тоже пришел в себя: Саша услышала несколько слов, которыми он обменялся с отцом.

Ее взгляд вновь вернулся к двум мужчинам в широких черных войлочных накидках. Присев рядом с девушками на корточки, они внимательно их рассматривали. По виду они вроде и не отличались от напавших на путешественников грабителей, но, приглядевшись, Саша отметила, что одежда у них чистая, целая, от них не несет зловонием.

– Кто вы? – тихо спросила Александра.

– Ой, барышня! – зачастила Серафима позволив незнакомцам открыть рот. – Они ж вон с того холма спустились! Я, правда, как их крик услышала, чуть следом за вами в обморок не свалилась, а жиганы, так те точно в штаны на делали! А они, – горничная кивнула на молчаливых избавителей, – выхватили плетки да как давай их поперек спины хлестать, те бежать; ну тут уж наши мужики очухались и тоже хорошенько эту погань приветили. Особенно Данила поусердствовал.

Саша заметила добродушную усмешку на губах своих спасителей, а один, по виду более молодой, вдруг рассмеялся:

– Я, барышна, пэрвий рас выжу, чтобы дэвицы как горные барсы дралыс! Ми с той горы вашу бытву наблюдалы. Брат говорыт, помочь надо, на дэвущек плохой люды напал!

– Так кто же вы все-таки? – спросила Александра, сморщилась от невыносимой головной боли. – По-русски неплохо изъясняетесь, а вот по виду никак не пойму...

– А это с пэрвого раза трудно понять, – ответил старший. Он говорил почти без акцента и русским владел несравненно лучше молодого незнакомца. – Матушка у нас русская, из казачек, а батушка самый что ни есть настоящий черкес. Так что мы больше в него пошли: пастухи, охотники и чуть-чуть абреки, чего уж тут скрывыть. Сэйчас вот в сосэдную губэрнию направляемся. Тамошний губэрнатор, говорят, к сэбе в охрану людэй с гор набирает. Не возьмет, в конухи подадимса, хорошие конухи вэзде нужны.

Саша потрогала повязку на голове, которая появилась, очевидно, во время ее беспамятства, и внимательно оглядела черкесов. В свете гаснущего факела они смотрелись жутковато. В то же время от них исходили уверенность и спокойствие, девушка почувствовала, как исчезают страх и напряжение, сковавшие ее тело.

– Послушайте, – она еще раз пристально оглядела мужчин. – Я – графиня Волоцкая и тоже нуждаюсь в надежной охране и знатоках лошадей. Не знаю, как там у губернатора, но в оплате я вас не обижу, а одежду и питание вы будете получать бесплатно.

Братья молча переглянулись, младший что-то быстро проговорил на своем гортанном языке. Старший, кивнув, в свою очередь внимательно оглядел женскую фигурку с белеющей на голове повязкой.

– Мы будэм рады служит такой красывой и смэлой девушка, но ты должна знать, у нас другая вера и мы не можим менять ее. Дай слово, что не будэш заставлять нас смэнит ее, и тогда мы вэрно и чэстно будэм работать на тэбя.

– Не беспокойтесь! Обещаю, что никогда ни я и никто другой не посмеют вас принуждать к этому! А если так получится, что вас оскорбят или унизят за веру или по другой причине, этот человек, думаю, очень сильно об этом пожалеет!

– Нам достаточно твоего слова, графиня! – несколько торжественно произнес старший горец. – Мы уже убедились в твоей смелости и умении расправляться с врагами. Мы согласны служить тебе. – Он повернулся к брату: – Ахмет, помоги графине сесть на лошадь. – И пояснил, обернувшись к взирающим на них слугам: – Надо вэрнуться на заставу и дождаться там утра. А этих, – он кивнул на разбойников, – используем вмэсто вьючных ишаков, пускай вэщи на сэбе тянут!

– Правильно! – поддержал его Данила. – А на заставе сдадим их исправнику!

10

Теплым июньским вечером Александра Волоцкая, опираясь на руку отца, вышла из открытой коляски, в которой они приехали на праздник, устраиваемый на Троицу женой помещика Чернятина, давнего знакомого отца. Фасад старого помещичьего дома был ярко освещен свечами, горевшими в каждом окне. У парадного крыльца скопилось несколько карет и колясок, с десяток лакеев бегали взад-вперед по широкой подъездной аллее, помогая прибывшим гостям выходить из экипажей. Перед крыльцом был расстелен огромный ковер, а из окон доносилась тихая печальная мелодия старинной народной песни. Раза три в год окрестная знать, вспомнив, в каком отечестве она родилась, собиралась на подобные празднества, чтобы напитаться русским духом.

Гости, нарядившись в боярынь, витязей, княжеских дружинников, в крестьянских, обильно украшенных самоцветами кокошниках и вышитых крепостными девками сарафанах и рубахах, были напыщенны и смешны, потому как об обычаях своего народа знали немного. Несмотря на запрет говорить по-французски, большинство гостей уже набрали штрафов за забывчивость. Саша, прожившая всю жизнь за границей, успела понять, что многие ее соседи, дальше губернского города не выезжавшие, на своем родном языке изъясняются с ошибками и французским прононсом.

Девушка огляделась по сторонам. По другую сторону пруда молодые девки и парни водили хороводы вокруг ярко полыхавших костров, их звонкие голоса разносились по воде, вызывая тихую грусть и неясное беспокойство, томили душу и тревожили сердце.

Болтовня и смех гостей наполняли парк праздничным оживлением. В вечернем воздухе аромат многочисленных цветников смешивался с изысканными духами, а игриво мигающие в вышине звезды пытались соперничать с россыпью драгоценностей, украшавших уши, шеи и запястья местных барышень и дам. Бриллианты, сапфиры, изумруды, которые месяцами не вынимались из шкатулок, сверкали и переливались, подчеркивая чрезмерную пышность форм, неуклюжую походку и некоторую грубость черт большинства приглашенных на этот праздник.

За короткое время знакомства с уездным обществом Саша поняла, что здесь так же, как и в столице, бушуют ураганы страстей, гуляют вереницей сплетни. Тут есть свои герои-любовники и дамы-«вампирши», кокетки, невостребованные невесты и опытные искатели хорошего приданого. Деревенская жизнь только неискушенному могла показаться тихой заводью. Смерчи, тайфуны и подземные толчки то и дело сотрясали здешнее общество.

Саша поздоровалась с хозяевами и до поры до времени распрощалась с отцом, который вознамерился большую часть бала провести в кабинете Чернятина за игрой в вист с бутылочкой вина в придачу.

По примеру многих приглашенных, девушка осталась на довольно большой площадке на берегу пруда. Легкий ветерок шевелил кроны старых лип и ракит, тревожил ближние кусты и отгонял надоедливых комаров. Хор лягушек исполнял извечное «Славься!», в недалекой деревне брехали собаки, от воды тянуло сыростью и резким запахом водорослей. Дым костров стлался над прудом, путался в прибрежных зарослях молодого ивняка, отчего казалось, что в них бродят странные, призрачные фигуры. Возможно, русалки тоже вздумали повеселиться, но извечная девичья скромность или боязнь не позволяли им присоединиться к людскому веселью.

По берегу пруда были расставлены удобные плетеные кресла и скамейки, которые успели заполнить дамы постарше. Чуть поодаль, у небольшого деревянного помоста, сооруженного для оркестра, весело хихикали юные барышни, делавшие вид, что их совершенно не интересует выводок сельских денди, устроившихся по другую сторону настила. Александра направилась в сторону барышень, и молодые люди, тотчас оставив пустую болтовню вроде: «О! Ваш розовый сюртук, mon cher, это чересчур, но я одобряю жилет. Листья каштана! Это так свежо и оригинально!..», проводили ее долгими взглядами.

Местные красавицы тоже не преминули окинуть графиню придирчивыми взорами, с облегчением отметив, что она на сей раз слишком буквально истолковала просьбу Чернятиной. Графиня Волоцкая явилась на праздник без украшений, в простеньком кокошнике, косы перевиты всего лишь атласной лентой, сарафан, хотя и украшен искусной вышивкой, но шит не по заказу, а чуть ли не взят взаймы у собственной горничной. Правда, на ногах у нее были изящные, украшенные тиснением и стеклярусом сафьяновые сапожки, но этой чудачке ничего не стоит пожаловать на званый вечер и в лаптях.

Не обращая внимания на осуждающий шепоток за спиной, она носится верхом в мужском седле и в мужском костюме по своим угодьям в компании этих жутких абреков-черкесов. Хорошо, не догадалась и на праздник явиться в их сопровождении!

Саше действительно было мало дела до пересудов окрестных кумушек. С утра до вечера она пропадала в полях, знакомилась с состоянием дел в имении, которые, несмотря на плодородные земли и множество дополнительных промыслов, в последние годы шли хуже некуда. Конечно, сказались тут и болезнь деда, и жульничество приказчиков; ей понадобился чуть ли не месяц упорных трудов, чтобы разобраться во всей системе воровства и обмана, которую отладил управляющий Степан Глушков. Записи в окладных, оброчных и доимочных книгах велись так безграмотно, вернее, намеренно запутано, что Саше пришлось отставить в сторону все дела и за неделю, к величайшему неудовольствию и удивлению Степана, эту китайскую грамоту разгадать. Потом в кабинете хозяйки состоялся долгий разговор с ловким управляющим, после которого он, как ошпаренный кот, пронесся по коридорам барского дома, долго не мог попасть в стремя и в конце концов повел своего жеребца с хозяйского двора в поводьях. На следующий день пришел черед проворных приказчиков, и что уж такого им наговорила молодая графиня, но только назавтра в господской конюшне появились две дюжины новых лошадей, в амбарах пополнились запасы ржи, овса и пшеницы и другого добра, начиная с конской сбруи и кончая свечами и глиняной посудой.

Сам же Глушков вынужден был покинуть крепкий, срубленный из добротного леса дом в центре села и переселиться с семьей в небольшой флигель на усадьбе, чтобы быть всегда под рукой у хозяйки. К всеобщему удивлению, она не выгнала и не наказала плетьми вороватого управляющего и даже пообещала дать ему вольную, если за три года он поможет ей привести хозяйство в порядок.

Уличая в обмане, графиня ни разу не повысила голос, не пообещала самолично забрить лбы провинившимся. Но доказательства вины мошенников привела столь очевидные, а урон, нанесенный ими, был таким ощутимым, что Степан со товарищи, чтобы хоть как-то замолить грехи, возвратили большую часть наворованного добра. Остальную часть, безвозвратно утраченную, хозяйка пообещала простить, если на протяжении трех лет они будут безупречно трудиться. В случае нарушения данного слова вместо долгожданной вольной их ожидали Сибирь или сдача в рекруты.

Ушлые ратники войска Глушкова, закаленные в схватках с обормотами-купцами, дошлыми перекупщиками хлеба, лошадей, меда, битой птицы, пеньки, леса – всего, чем славились обширные земли графа Волоцкого, быстро смекнули, что юная дочь хозяина – девица образованная, цепкая, с твердым характером и надежной охраной в лице неподкупных горцев разбойного вида, один взгляд которых из-под мохнатых овечьих папах повергал в ужас. А полное равнодушие графини к молодым соседям похоронило последние надежды на ее быстрое замужество и отъезд из имения.

До появления здесь отца и дочери все хозяйство было поставлено с ног на голову и преследовало одну цель – содрать с крестьянина последнюю шкуру. Непомерный оброк, который за десять лет вырос с шестнадцати до пятидесяти двух рублей, непосильная барщина – все это отнимало силы и время, а посему крестьянин не мог обработать даже свои жалкие крохи земли, которые ему выделялись управляющим.

Большая часть крестьянских полос пустовала или засевалась не полностью, да и созревшие хлеба снимались поздно, стравливались скотом, осыпались под корень. В прошлые времена мужики уходили в зиму на отхожие промыслы, но два года назад Глушков перестал выдавать паспорта, объясняя это недостатком рабочих рук в имении. Управляющий загружал работой всех от мала до велика даже в самые лютые холода, особенно если видел пользу для собственного кармана.

За короткий срок пребывания в имении девушка не успела выполнить и малой толики того, что намеревалась. Но по крайней мере обсчитала и утвердила двадцатирублевый оброк, снизила подушные сборы и прочие поборы.

С помощью укрощенного Глушкова переговорила с наиболее добросовестными и трудолюбивыми крестьянами, предложив им освобождение от барщины в обмен на трехлетнее использование части графских земель с последующим выкупом. Для остальных крестьян время барщины было ощутимо уменьшено. За дополнительные и сверхурочные работы полагалась оплата, да и часть недоимок была списана, что вызвало недовольство соседних помещиков. Они обратились к графу Волоцкому с требованием приостановить усердие его дочери, нарушавшей сложившийся уклад, и не позволить ей доказать миру, что русский мужик не столь глуп и ленив и если создать ему более-менее человеческие условия, то он и барина со всем его семейством и челядью прокормит и сам в убытке не останется!

Соседи привычно закладывали и перезакладывали имения, проживали и проматывали проценты по закладным. Хлеба их крестьянам хватало на месяц, в лучшем случае на два. Крепостных за малейшую провинность сдавали в рекруты, секли на конюшне, не отпускали в зимнее время на заработки. А если мужикам и удавалось заработать на отхожих промыслах, все это шло в карман помещику в счет оплаты недоимок, которые росли год от года, ставя крестьянина в вечную зависимость от воли и настроения барина – лентяя, картежника и пьяницы.

Строптивая графиня словно и не замечала недовольства соседей. В ответ на откровенное предупреждение предводителя уездного дворянства, отставного генерала Телятьева, Александра вежливо, но твердо заявила, что в своем имении и на своих землях будет распоряжаться по своему усмотрению. Ей глубоко безразлично, что о ней думают, а если кому-то нравится наблюдать, как его крестьяне копаются в дерьме, чтобы не сдохнуть с голоду, это его право. Она не собирается никому мешать и лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Вот такие события предшествовали сегодняшнему балу у Чернятиных, на который Саша отправилась, лишь поддавшись уговорам отца, убедившего ее, что отказ вызовет нежелательные толки и окончательно испортит отношения с соседями. Теперь она с нетерпением ждала окончания бала, который, казалось, никогда не начнется.

Потупленные взоры сельских барышень и тщательно скрываемый от маменек интерес к противоположному полу, перешептывания, хихиканья и переглядывания, бесконечные разговоры о сердечных тайнах, толкование снов и намеков, сделанных каким-нибудь провинциальным Парисом, раздражали Сашу безмерно. А восторг, с которым девицы хвастались друг перед другом пухлыми альбомами, разрисованными розочками, сердечками, упитанными купидончиками, заполненными глуповатыми сентенциями, стишками и претендующими на остроумие эпиграммами местных и заезжих безграмотных пиитов, приводил ее в тихое бешенство.

Отдав долг вежливости местным красавицам, наслушавшись охов и ахов в отношении молодого Чернятина, подкручивающего усы и расточающего томные взгляды, графиня Волоцкая решила пройтись по парку, чтобы избежать докучливых разговоров. К тому же это был один из редких теперь свободных вечеров, когда она могла думать не только о делах, но и о том, на что не смела отвлечься в другое время.

Но отделаться от поклонников ей все-таки не удалось. Сразу три партнера на вальс заступили Саше дорогу, и девушка, удрученно вздохнув, подала руку одному из них, как оказалось молодому Чернятину, что совсем не прибавило ей приязни со стороны барышень.

Александра не заметила, что отец, пресытившись карточной игрой, а более всего разговорами партнеров на давным-давно переговоренные темы об осенней охоте, предполагаемых ценах на хлеб и о том, где набраться подходящих женихов для дочерей, вернулся на свежий воздух и с нескрываемой гордостью наблюдает за ней.

Графиня в сопровождении высокого молодого человека прошла к площадке для танцев. В простом крестьянском платье, без украшений, она тем не менее смотрелась изысканнее и грациознее остальных барышень, чью неуклюжесть не скрывали ни богатые украшения, ни причудливые наряды.

Граф с удовольствием проследил, как Саша встала напротив партнера, приготовившись к танцу; это была, без сомнения, самая красивая пара на празднике. Темно-синий узор, подчеркивая глубину и выразительность глаз дочери, повторялся на блузке и кокошнике. Золотистая матовая кожа на фоне белоснежной материи, толстые косы, перекинутые на высокую грудь, мягкие, непослушные прядки, выбивающиеся на лоб, шею и виски, – граф смотрел и не верил своим глазам. Разве эта необыкновенная красавица его дочь? Та бесстрашная девчонка, которая не боялась моря, скакала на лошади, как заправский ковбой, и управлялась с парусами не хуже бывалых матросов. Она на равных со своими друзьями-индейцами метала в цель томагавк, стреляла из лука и английского «карабина», объезжала диких мустангов и в совершенстве знала приемы восточных единоборств.

Дочь, которую в детстве часто принимали за мальчика из-за исцарапанных мозолистых ладошек и дерзкого независимого нрава, в мгновение ока превратилась в светскую красавицу. При виде ее даже у почтенных соседей-помещиков загорелся в глазах странный огонек. Тут Саше простились пренебрежение к устоям провинциальной жизни, нежелание водить дружбу с их дочерьми и равнодушие к сыновьям.

Граф, сцепив руки за спиной, гордо выпятил грудь. Черт возьми, она же совсем как ее мать, хотя внешне на нее совсем не похожа, но походка, поворот головы, слегка лукавый взгляд – Василий Волоцкий в очередной раз вздохнул, вспомнив безвременно ушедшую жену.

Прошло более двадцати лет с тех пор, как он встретил Ольгу на костюмированном балу в Царском Селе. Она была в легкомысленном костюме пастушки, он в дурацких доспехах средневекового рыцаря. Девушка стояла в окружении напомаженных кавалеров в нелепых нарядах и безмерно скучала. Господи, какими же болванами были эти хлыщи, если так и не поняли, насколько ей неинтересны их остроты и «изящный» флирт!

Молодой граф, перехватив тоскующий взгляд девушки, презрев условности, подошел к ней, тесня ее кавалера. После танца он на глазах всего общества увел Ольгу в глубину сада, и там они впервые поцеловались. Почти незнакомые, они с первых же минут почувствовали духовную близость, поняли, что жизнь друг без друга невозможна.

Не испугавшись его неожиданной настойчивости, Ольга смеялась весь вечер и бойко отвечала на все его дерзости. А граф точно сошел с ума от собственной смелости. Захваченный в плен впервые испытанным чувством молодой человек нес такую откровенную чушь, вспомнив о которой на следующее утро, помчался к Ольге извиняться, но был изгнан из дома папенькой, действительным тайным советником Малининым.

Целый месяц граф Волоцкий ездил к Ольге с визитами, но родители под благовидными предлогами указывали ему на дверь, считая, что скомпрометировал их дочь в глазах общества. Ольгу перестали вывозить в свет и, чтобы не допустить более встречи с молодым негодяем, объявили о скорой свадьбе с престарелым князем Курбатовым.

Василий метался по дому, ища выход из положения. Без Оленьки Малининой жизнь была не мила. За два дня до свадьбы ему удалось подкупив лакея, передать письмо любимой, в котором он умолял о свидании.

Краткость их единственной встречи и его легкомысленное поведение не позволяли графу даже мечтать о том, что Ольга откликнется на его просьбу. Но какое же счастье он испытал, когда в условленном месте Летнего сада навстречу ему устремилась худенькая фигурка, закутанная в темный плащ. Захлебываясь слезами, девушка призналась, что не может без него жить и предпочитает утопиться, чтобы не выходить замуж за старого князя.

Они приняли решение бежать, а через два дня обвенчались в маленькой деревенской церкви в соседней губернии, где они спрятались, спасаясь от погони, предпринятой обоими семействами. Только через год родители смилостивились и простили молодых. Но все это тяжелое время они ни разу не усомнились в своем поступке, и Ольга без тени колебания отправилась с мужем в полное опасностей путешествие, пожертвовав благополучием, комфортом и, самое главное, своей жизнью. Но она подарила ему такую любовь, которую нечасто встретишь в жизни, и никакие испытания не могли вырвать «з сердца Василия Волоцкого воспоминания о том светлом и счастливом времени...

Граф смотрел, как танцует его дочь, и сердце его замирало от восхищения. Мать, а потом и тетка многому научили ее. Танцевала Саша великолепно, умудряясь при этом поддерживать непринужденную беседу со своим партнером. Однако отец заметил в ее глазах знакомое тоскливое выражение. Но, в отличие от давних событий, человека, способного спасти дочь от скуки, в ближайшем окружении не было, по крайней мере Волоцкий-старший определил это сразу. Иначе почему после первых же пяти танцев, едва дождавшись перерыва, Саша попросила отца увезти ее с бала?

Она сослалась на сильную головную боль, которая по дороге домой странным образом прошла. Дочь принялась весело обсуждать поведение соседей, потом перешла на дела в имении и вдруг сообщила, что собирается через неделю на ярмарку в соседнюю губернию, чтобы закупить на племя лошадей.

Граф вначале опешил, попытался возразить, но Саша сердито закусила губу. Она успела доказать свои способности и доводы отца, что негоже, дескать, молодой девушке ездить на ярмарку без сопровождения, заглядывать лошадям под хвосты и употреблять при этом не слишком приличные выражения, не приняла, потому как уже наслушалась предостережений от Глушкова, собственных конюхов и даже скотопромышленника Постникова, который предсказал провал ее затеи по части разведения лошадей и выращивания телят на мясо.

– Папенька! – Саша, обняв отца за плечи поцеловала его в щеку. – Ради Бога, не беспокойся обо мне! Чтобы не было лишних разговоров, мы с Серафимой уже решили переодеться крестьянскими мальчиками. Все сделки по доверенности совершат Ахмет и Рустам. Будь уверен, с ними я буду как у Христа за пазухой! А потом, – девушка лихо подмигнула растерянно улыбавшемуся графу, – неужели ты сомневаешься в моих способностях? А может, ты думаешь, что меня испугают клопы на постоялом дворе или столы, засиженные мухами, в трактире? Вспомни, нам приходилось жить и не в таких условиях! Я еще не забыла наших ночевок у костра и не разучилась скакать верхом на лошади с утра до позднего вечера... – Она перевела дух и улыбнулась. – И не надо меня больше уговаривать доверить дело приказчику. Я не привыкла перекладывать все на чужие плечи и поеду, даже если ты решишь со мной поссориться.

11

Но небу неслись низкие тучи, гонимые сильным верховым ветром. Дождь, поливавший землю целую неделю, утром прекратился, но все кругом настолько пропиталось влагой, что казалось, будто она сочится из-под каждой травинки.

Огромная поляна, которую перед началом ярмарки покрывал роскошный зеленый ковер, превратилась в чавкающее, зловонное болото. Ноги проваливались в грязь чуть ли не по колено, поэтому все: и покупатели, и торговцы, и просто зеваки, которых на любой ярмарке гораздо больше, чем всех остальных, предпочитали большей частью передвигаться верхом. Но всеобщую сумятицу как раз и создавали праздношатавшиеся толпы, чье единственное предназначение было – тревожить лошадей да забавлять истинных знатоков дурацкими суждениями. Их не пугает ни распутица, ни опасность быть смятыми многочисленными всадниками.

Кирилла Адашева толпа зевак приводила в ярость, потому что, несмотря на месиво под ногами, число остолопов, лезущих под копыта его с Павлом лошадей, не убывало. Особенно много их толпилось около загонов с ахалтекинцами и «англичанами». Временные конюшни с рысаками графа Орлова и дончаками Платовского завода находились на некотором возвышении, и хотя народу там сновало не меньше, но было суше, что позволяло спешиться и осмотреть лошадей.

Подобная ярмарка, на которой были представлены почти все породы лошадей казенных и частных конезаводов, на юге России проводилась впервые и интерес вызвала небывалый. Вдобавок к известным породам бельгийцы привезли своих брабансонов, потомков рыцарских коней, французы новую породу – першероны: более резвых и темпераментных, в отличие от «бельгийцев», медлительных и добродушных тяжеловозов.

Однако самый большой интерес вызывал загон с редкими для России «арабами». Высокий рыжий англичанин, имевший портретное сходство со своими подопечными, минуя запреты[19] привез на ярмарку почти дюжину жеребцов и кобыл – уроженцев оазисов Аравийского полуострова. Адашева и Павла привлекали хадбаны, самые сильные из арабских лошадей. У князя уже стоял в конюшне великолепный экземпляр по кличке Алтан-Шейх, а сегодня удалось приобрести для него парочку подружек.

Адашев решил остаться до конца ярмарки, потому что в суматохе первых дней не успел насладиться чудесным зрелищем, которое представляло собой это огромное собрание великолепных животных, созданных не только для того, чтобы приносить человеку пользу, но и радовать его душу и сердце.

Все пространство поляны, края которой терялись в дымке у дальнего леса, заполняли временные деревянные сооружения: конюшни, навесы, загоны... Здесь царила смесь запахов лошадиного пота, мочи, сырой травы и раскисшей глины. Неумолчное ржание лошадей, их испуганное всхрапывание при виде настырных зевак, крики барышников, визг дамочек, занявших временные же беседки, – все вместе рождало чувства, от которых странно щемило сердце, волновалась и замирала душа...

Коробейники и цыгане, вездесущая ребятня и неповоротливые купцы в суконных поддевках продолжали испытывать терпение приятелей: как будто сговорясь, они лезли под копыта их лошадей. Павел, прокладывавший дорогу сквозь эту разноцветную толпу, даже охрип, проклиная беспечность пешей братии.

До обеда они успели полюбоваться на английских чистокровных красавиц – рыжих, караковых и гнедых, но сейчас уже второй раз за этот день возвращались к загону с ахалтекинцами, или аргамаками, как называл своих скакунов хозяин – огромного роста татарин, утверждавший, что привез их из оазиса Ахал-Теке, где каждую лошадь вскормил отборным зерном и выпоил верблюжьим молоком. Около этого загона толкалось особенно много любопытных, но покупателей было маловато: дорого.

Купец не уставал нахваливать выносливость и резвость своих питомцев, на редкость стройных и красивых. Они нервно переступали тонкими ногами, и Кириллу казалось, что еще мгновение и лошади взметнутся ввысь, распластаются в прыжке над оградой, над людской толпой и исчезнут в заветных, таинственных далях, где им так легко дышалось, где они бегали жеребятами и были счастливы...

Адашев отправился на ярмарку с единственной целью: купить несколько чистокровных арабских кобыл, но почему его так разволновал вид гордых ахалтекинцев, объяснений не находил.

В этот раз народ вокруг загона отсутствовал, и, подъехав ближе, друзья поняли причину. Все лошади были проданы, причем совсем недавно. Умиротворенный татарин в окружении приказчиков стоял в конце загона и по его довольной улыбке легко угадывалось, что купец не остался в накладе, сделки совершены удачные и теперь он с легким сердцем будет готовиться к следующей ярмарке.

Князь с грустью оглядел опустевший загон, посмотрел на Павла. Тот весело улыбнулся в ответ:

– Не горюй, братец! Ты же все равно не собирался их покупать. А лошади, несомненно, попали в хорошие руки! Вряд ли кто за такие деньги осмелится купить аргамаков для пустых забав.

– Хотелось бы надеяться, но каюсь, Павлуша, я ведь подумывал – не купить ли мне хотя бы парочку! Больно они мне приглянулись, шельмы! Не приведи Господь, если хозяин у них бестолковый человек!

– Прекрати слюнявиться! – прервал его приятель. – Разве это последние лошади в нашей жизни? А вот некая очаровательная особа от тебя определенно сбежит! – Павел, привстав в стременах, посмотрел в сторону беседок, пестревших многоцветием женских платьев и шляпок. – Смотри, кажется, я ее вижу! – Павел повернулся к Адашеву и с преувеличенной укоризной посмотрел на него. – Стоит она, подобно Пенелопе, у беседки и вздыхает: «О, милый Одиссей! Когда же ты согреешь мою душу и сердце!»

– Перестань! Во-первых, я ее предупредил, что ничего интересного она здесь не найдет. Скачки, сам знаешь, из-за грязи отменили, парад лошадей под проливным дождем тоже был не самым приятным зрелищем. Во-вторых, она непонятно почему решила на меня дуться: возможно, думает, что хляби небесные по моему приказу разверзлись. По крайней мере других поводов для недовольства я не вижу.

– А вот я догадываюсь, mon cher, peu sagace ami![20] Поводов ей как раз хватает! В свете вы давно уже числитесь женихом и невестой, но, насколько мне известно, ты так и не сделал ей предложения. А для женщины нет ничего страшнее неопределенности, помяни мое слово!


19

Вывозить этих лошадей из исламских государств запрещалось.

20

Mon cher, peu sagace ami (франц.) – Мой дорогой, недогадливый друг.

– Прежде всего мы с ней хорошие друзья. Она умная, красивая женщина, в жизни ей выпало много несчастий. Я ее уважаю и дорожу нашей дружбой. Но слухи о предстоящей свадьбе, намотай на свой ус, не имеют основания, и потому давай на эту тему более не говорить. – Князь сердито нахмурился и, хлестнув коня, вырвался вперед.

– Ну, ну! – едва слышно пробурчал ему вдогонку Верменич. – Тоже нашел себе подругу! Кроткая, как овечка, нежна, что голубица! Глаза бы мои не смотрели! – Павел в сердцах сплюнул под копыта своей лошади, пришпорил ее и, разбрызгивая грязь, поскакал за другом в направлении беседок, продолжая ворчать. – Хитрая дамочка, ну точно мой кот. Он ведь, Шалый, так же на сало жмурится, как баронесса на Кирюшку. Но учти, этот подлец сало не жрет, пожует-пожует, да выплюнет. Как бы и нашего князя постепенно в кошачью жвачку не превратили! Чуешь, Шалый, чем тут пахнет?

Но Шалого, резвого молодого дончака, больше волновал мотавшийся впереди хвост княжеского жеребца Тамерлана. Верменич весело свистнул, дончак прибавил ходу, и они на полтора корпуса обошли соперников. Павел лихо осадил коня за десяток шагов от беседки баронессы, подкрутил опавший было ус и тихо пробормотал:

– Ничего, Шалый, флагов в баталиях мы никогда не спускали! Турков одолели, так что же, какой-то Дизендорф соли под хвост не насыпем? Сам погибай, а товарища выручай! – Он похлопал коня по сильной шее и подмигнул спешившемуся Адашеву, который привязывал Тамерлана к коновязи и, конечно же, не подозревал о коварных замыслах своего лучшего друга.

12

Саша сидела на толстой кошме на подсохшем после дождя песчаном пригорке недалеко от коновязи, вытянув уставшие за день ноги, и от души наслаждалась покоем и долгожданным теплом. Солнце, пробившись сквозь тучи, разгулялось, спеша, как добрая хозяйка, избавиться от грязи и сырости. Влажные испарения, поднимавшиеся от земли, зелени и спин лошадей, разгонял проворный ветерок. Он же ласково обвевал лицо и шею, проникал сквозь отсыревшую одежду. Эти нежные касания расслабляли, хотелось закинуть руки за голову, лечь на спину и бездумно глядеть в небо.

Девушка потянулась, как кошка, раздумывая, не снять ли сапоги. Нет, пожалуй. Хотя она переоделась в мужской костюм, это не значит, что теперь можно обнажать ноги на виду у посетителей ярмарки, сновавших вокруг, как муравьи. Серафима, Рустам и Ахмет обедали в трактире неподалеку, выходит, у нее в запасе с пол часа, так не лучше ли предаться сладостному безделью?

Поездка на ярмарку удалась на славу! Александра придирчивым взглядом окинула свою покупку: презрительно взирающего на мир красавца-жеребца ахалтекинца и его несравненных подружек – трех золотистых кобыл, основу ее будущего племенного табуна. Аргамаки стояли спокойно, лишь изредка прядали ушами да отмахивались хвостами от надоедливых мух и слепней. Рустам и Ахмет хорошо накормили и напоили их перед дорогой домой. Лошади, на которых девушки добирались на ярмарку, – крепкие, широколобые американские морганы, и стремительные в беге «кабардинцы» черкесов были привязаны по другую сторону коновязи, подальше от своенравных чужаков.

Какой-то ушлый цыганенок попытался прошмыгнуть под коновязью поближе к ахалтекинцам, но Саша прикрикнула на него, показав зажатую в руке плеть, и сорванец поспешно ретировался подальше от грозного стража в длинной крестьянской рубахе и надвинутом по самые глаза порыжелом картузе. Обедать не хотелось, впервые за долгое время ей представилась возможность побыть одной, и она не преминула этим воспользоваться, отправив своих сопровождающих подкрепиться перед отъездом, а сама осталась караулить седельные сумки с вещами и лошадей.

Ярмарка приближалась к завершению. Разбирались постройки, непроданные животные: сбивались в небольшие табуны, готовились к отправке на конезаводы и частные конюшни. Стук топора, перекличка подвыпивших приказчиков, брань их хозяев, ржание и храп лошадей стали затихать. Саша почувствовала, что засыпает и не в состоянии этому сопротивляться.

Внезапно веселый многоголосый шум, громкий женский смех и возбужденный мужской говор заставили ее разомкнуть тяжелые веки, а вид нескольких экипажей, подъезжавших к трактиру, окончательно разогнал сон.

Из трех карет, остановившихся неподалеку, выпорхнули не по погоде вырядившиеся дамы. Опираясь на руки франтоватых кавалеров, они со смехом прошествовали по проложенным доскам к трактиру и остановились, поджидая отставших спутников. Не обращая внимания на жужжащую пеструю клумбу из ярких летних платьев, причудливых шляпок, развевающихся шарфов и вуалей, Саша поспешила к коновязи, куда подъехало несколько всадников. Они уже успели спешиться и недовольно оглядывались по сторонам, так как ближняя коновязь почти полностью была занята лошадьми Александры и ее слуг. Другая, более дальняя, оставалась свободной, но путь к ней преграждала огромная лужа, и всадникам пришлось бы вновь взбираться на лошадей.

Всадники заметили приближавшегося к ним паренька. Один из прибывших господ, высокий, в светлом костюме для верховой езды, с отвращением оглядев свои забрызганные грязью сапоги, крикнул:

– Эй, ты, поди сюда!

Саша подошла ближе и вдруг, к своему несказанному удивлению, узнала в надутом, как индюк, барине разлюбезного месье Кирдягина. Девушка попыталась еще ниже надвинуть картуз, но Дмитрию Афанасьевичу, похоже, было не до разглядывания физиономии стоявшего перед ним слуги.

– Чего чешешься, негодяй! – ухватив девушку за плечо, он подтолкнул ее к коновязи. – Живо освободи место, а этих чертовых лошадей перевяжи вон туда! – И Кирдягин ткнул кнутовищем в сторону лужи. – Да поторапливайся, иначе отхлещу тебя поперек спины вот этой самой плеткой! – И он потряс кулаком перед Сашиным лицом.

Девушка, отступив на шаг, слегка поклонилась:

– Никак нет, барин, хозяин мой рассердится, ежели узнает, что я лошадей перевязал. Они дорого стоят, и он не велел их тревожить.

– Ах ты, дрянь! – Мерзкий bel homme, который еще совсем недавно ползал перед ней на коленях, умоляя о любви, замахнулся плетью и, не отскочи Саша в сторону, непременно огрел бы ее по спине.

Графиня Волоцкая, забыв, кого она в сей момент изображает, приготовилась осадить наглеца, но какой-то шум отвлек внимание всех присутствующих. Саша оглянулась, и сердце ее остановилось, а потом вновь неистово забилось. Вдобавок ко всему она перестала воспринимать не только Кирдягина, застывшего рядом с ней египетской пирамидой, но и цвет, и запах, и громкие приветственные крики ранее прибывшей компании... Появление Полины Дезиндорф, которой помог выйти из только что подъехавшей кареты один из сопровождавших ее всадников, высокий статный мужчина в дорожном костюме, было настоящим ударом. «Что она здесь делает?» – успела подумать Саша, и тут ее поразил следующий удар. Спутник баронессы медленно повернулся, и девушке показалось, что она теряет сознание. Князь Адашев, которого она не чаяла снова встретить, стоя от нее в двух шагах, с изумлением разглядывал красавцев-аргамаков.

Несколько секунд, которые Саша потратила на то, чтобы прийти в себя, вывели из терпения Кирдягина. Не сдерживая ярости, он занес над головой неслуха, посмевшего перечить барину, плеть.

Но паренек на этот раз не отпрыгнул в сторону, не бросился со всех ног к коновязи, а обхватил вдруг руками кнутовище, зажатое столичным повесой, и в следующее мгновение собравшаяся вокруг толпа увидела прекрасно исполненный кульбит, завершенный Кирдягиным аккурат в центре лужи. При полном молчании бедолага, наступив на собственный цилиндр, медленно поднялся из воды, ошарашенно огляделся по сторонам. Жирная, черная грязь, облепившая его с ног до головы, стекала с растопыренных пальцев и со злополучного хлыста в руке.

Толпа отшатнулась назад, на мгновение застыла и тут же разразилась такими визгами, воплями и руганью, что лошади у коновязи и в поводьях у всадников нервно заплясали и захрапели. Краем глаза Саша заметила, что князь отвлекся от созерцания ее коней и с удивлением наблюдает за несчастным Кирдягиным. Восседавший рядом с ним на молодом дончаке яркий брюнет с бесподобными черными усами согнулся в три погибели, а жеребец переступал ногами и прядал ушами в такт хохоту хозяина. Ей хватило доли секунды и на то, чтобы узреть двух рослых лакеев, устремившихся на помощь посрамленному барину, и еще двоих, обходивших ее с флангов.

Почти без упора о перекладину, Саша перелетела в прыжке на другую ее сторону и замерла на мгновение, оценивая обстановку. Пришедший в себя Кирдягин ринулся в атаку с тыла, а лакеи предприняли новый обходной маневр, стараясь оттеснить негодника к луже.

Ситуация заметно осложнилась! Сзади на Сашу надвигался клокотавший от негодования Кирдягин. Справа и слева – четверо крепких с виду лакея. Путь к отступлению заслоняли ошеломленный князь и до сей поры хохотавший черноусый всадник.

Толпа застыла в ожидании развязки. Паренек, кажется, не собирался сдаваться и тут же подтвердил предположения собравшихся зевак. Кирдягин от лихой подножки и удара локтем в грудь опять измерил глубину лужи. Двое лакеев вновь бросились на помощь пускающему пузыри барину, а мальчишка, ужом проскользнув между оставшимися нападающими, отвесил одному затрещину, а другому – пинок в зад и устремился к лошадям, намереваясь покинуть поле битвы. Но не тут-то было. Напуганные суматохой ахалтекинцы нервно заметались, натянули поводья, удерживавшие их у коновязи, и отрезали дорогу к верховым лошадям. Жеребец вдруг взбрыкнул задними копытами и злобно заржал. Толпа ахнула. В последний доомент паренек вывернулся из-под удара копыт, угодив прямо в руки князя, который ухватил паршивца за ухо и развернул к себе лицом.

Мальчишка жалобно вскрикнул, поднял на Адашева чумазое лицо и глянул на него огромными, яркими, полными слез глазами; сердце князя дрогнуло, и он на мгновение усомнился, стоит ли трепать такое маленькое, нежное, почти детское ухо. Тут его пленник, закусив нижнюю губу, в бешенстве прошипел замысловатое матросское ругательство. На какую-то долю секунды Адашев ослабил хватку, и паренек, выскользнув из его рук, попытался дать деру.

Но не зря Кирилл Адашев слыл в свое время одним из лучших боевых офицеров российского флота. Быстрая реакция, выработанная в сложнейших морских переходах и баталиях, не подвела его и на этот раз. В мгновение ока он ухватил беглеца одной рукой за веревочную подпояску, другой – за худенькое плечи и резким движением притянул его к себе.

И тут Павел Верменич с изумлением заметил, как его товарищ сначала побелел, потом побагровел, а парнишка, воспользовавшись его замешательством, рывком освободился из рук, одним прыжком преодолел расстояние до коновязи и, слегка коснувшись руками лошадиного крупа, со всего размаха плюхнулся в седло. Конь взвился на дыбы, паренек ножом отсек поводья и...

В этот момент над ухом Павла раздался жуткий рев, перемежаемый оглушительным свистом и пронзительным визгом. Шалый дернулся, испуганно заржал. Мимо двух, видавших всякое отставных офицеров флота пронесся живой смерч, распавшийся перед коновязью на три части: две фигуры, поросшие густым черным волосом, и одну огненно-рыжую.

Они взлетели на лошадей и, подхватив поводья аргамаков, с тем же улюлюканьем и пронзительным свистом галопом пролетели мимо онемевшей от неожиданности толпы и скрылись в лесной чаще.

Народ в панике отступил, но мутные потоки, взбудораженные копытами лошадей, успели заляпать туалеты дам и кавалеров; точно метла нерадивого и вечно пьяного дворника прошлась по их начищенным до зеркального блеска сапогам и светлым костюмам.

Князю Адашеву тоже досталось, но сам Кирилл, как отметил Верменич, до сих пор пребывал в прострации, потому как даже не соизволил стряхнуть с себя грязь и в таком неприглядном виде взгромоздился на взволнованного Тамерлана.

Единственным непострадавшим в этой схватке оказался Павел Верменич. Несомненно, он пережил несколько волнующих моментов. Особенно позабавили его эпизоды с Кирдягиным и неуклюжими лакеями, которые поспешили укрыться от барского гнева за каретами. Они принадлежали баронессе и на собственной шкуре испытали, что значит попасть под ее горячую руку.

Однако более всего Павла поразило поведение друга. Силы и ловкости Кириллу не занимать. И вдруг так опростоволоситься – упустить мальчишку! Но, видя состояние Адашева, приятель решил повременить с расспросами.

Через два часа, которые ушли на охи-вздохи дам, переодевания, выведение из шокового состояния Кирдягина и объяснений баронессы со слугами, кавалькада всадников и экипажи отъехали от постоялого двора, в котором гости князя жили все время ярмарки, и направились в Адашево, его родовое имение, расположенное в пятидесяти верстах отсюда.

Перед отъездом Павел вновь пережил несколько приятных минут. Полина Дизендорф, весьма опрометчиво решила продемонстрировать окружающим свое влияние на князя, потребовала от него немедленно отыскать виновника головной боли ее несчастного кузена Кирдягина и примерно наказать мальчишку, посмевшего поднять руку на барина. В ответ Кирилл Адашев довольно лениво с выражением величайшей скуки на лице заметил:

– Полина, я искренне сочувствую вам и месье Кирдягину. Но на вашем месте я бы постарался забыть этот facheux incident[21]. Паренек защищал хозяйское добро, и надо сказать, с гораздо большим успехом, чем ваши бездельники-лакеи. Лошади, которых кое-кто приказал перевести к другой коновязи, отнюдь не жалкие савраски, а стоят целого состояния. Приведись мне заиметь такого сторожа, непременно наградил бы его за усердие и смелость, – Князь, склонив голову в поклоне, помог огорошенной баронессе подняться в карету. Заметив ее растерянность и откровенное недовольство Кирдягина, Кирилл улыбнулся и добавил: – Не огорчайтесь, mon cher, ваш кузен взрослый человек и, думаю, не нуждается в вашей защите. Но требовать сатисфакции от деревенского паренька? Это по крайней мере странно и смешно!

Полина сердито вздернула подбородок, поджала губы и, не вымолвив более ни слова, задернула занавеску на окне кареты. Экипаж тронулся, и Павлу показалось, что его товарищ вздохнул с облегчением. Натянув поводья, отчего Тамерлан затанцевал на месте, Кирилл посмотрел на приятеля и вдруг громко расхохотался, чего за ним также давно не замечалось, а бедный Верменич взмолился:


21

Facheux incident (франц.) – досадный случай

– Ты можешь в конце концов объяснить, что с тобой происходит? Или у тебя слегка помутился разум после этой Куликовской битвы? Не справиться с мальцом, у которого усы еще не растут! Ну никак я подобного конфуза от тебя не ожидал!

– А ты справился бы с этим чертенком? – князь опять рассмеялся, а Павел пожал плечами:

– Кто его знает! Но как ловко он улизнул от тебя!

– Пашка! – Адашев подвел своего Тамерлана почти вплотную к дончаку приятеля. – Посмотри на меня и скажи откровенно, я похож на осла?

– Бесспорно! – Верменич оглядел его с ног до головы. – Я твержу тебе об этом постоянно, а теперь ты и сам в этом убедился.

Князь задумчиво посмотрел на него:

– То, что я сейчас скажу, и тебя поразит.

Кирилл Адашев, со странной улыбкой сняв с правой руки перчатку, несколько раз сжал и разжал пальцы и натянул перчатку снова. На его щеке вдруг отчетливо проявилась ямочка, которая не показывалась со дня смерти княгини Анны.

– Советую тебе, братец, покрепче ухватиться за поводья. – Князь, склонившись к самому уху товарища, прошептал: – Этот шустрый сорванец никакой не парень, а девушка, причем очень хорошенькая, насколько я успел разглядеть!

– Постой, постой! – Павел слегка покачнулся в седле. Кажется, выдержка изменила ему впервые в жизни. Переведя дух, он произнес с недоверием в голосе: – Ты утверждаешь, что юный негодяй, который чуть не утопил Кирдягина в вонючей луже, на самом деле девка? Ты в своем уме, ваша светлость? Какая девка в состоянии так лихо отдубасить трех мужиков и ускользнуть из рук героя турецкой кампании?

– Ей-Богу, Павел, девушка! – Кирилл перекрестился. – Я поначалу сам не поверил, но сражалась она великолепно, и сдается мне, что учили ее этому где-нибудь за Великой Китайской стеной.

Павел от удивления привстал в стременах и растерянно покачал головой:

– О чем ты говоришь? Да все крестьянские мальчишки с малолетства учатся друг другу носы квасить!

– Так то мальчишки, а я утверждаю, что она девушка и, если ты заметил, она ни разу не ударила кулаком, как принято у наших деревенских. Помню, мы месяц стояли в Кантонском порту и старик-китаец научил меня некоторым приемам восточной борьбы. Так вот, прием, что она провела с Кирдягиным, я осваивал больше недели, а эта милая барышня владеет им в совершенстве.

– Да ладно тебе! – отмахнулся от друга Верменич. – Простое стечение обстоятельств! Тебя ведь хлебом не корми, а дай раздуть из мухи слона! Поделись лучше, каким образом ты определил, что перед тобой девка?

– Понятно каким! Руками...

Павел вытаращил глаза и расхохотался:

– То-то я смотрю, ты сегодня сам не свой! Что, первый раз в жизни девку пощупал? Ну и как впечатления?

Адашев недовольно поморщился:

– Любишь ты, братец, всякие гадости говорить. Но я, кажется, сильно ее обидел нечаянно.

– Ну, Кирилл, с тобой не заскучаешь! Может, отправишься по белу свету ее искать, чтобы «пардону» у простой девки просить за трепаное ухо?

– Павел, ты бы видел ее глаза...

– Уши, глаза... Да у меня в деревне с добрую дюжину таких красоток наберется! И смею тебя заверить, любая из них, если одеть ее как следует да десятку французских слов обучить, сто очков даст жеманным барышням. Сознайся, ты бы хотел эту девицу увидеть не в портках, а в платье?

– По правде, ты угадал, дружище! – смутился князь.

– Да-а! – язвительно протянул Верменич. – Сколько лет ты меня попрекаешь за любовь к прекрасным поселянкам, и вот теперь сам попался! Так тебе и надо, mon cher! Но я тебя прощаю и посему открою маленькую тайну: без платьев они выглядят гораздо лучше, уж поверь моему опыту, старина! И не тогда, когда им ухо от головы отделяют, а когда жарко в губы целуют или ласково, нежно так то самое место поглаживают, за которое ты сегодня изволил подержаться!

Павел оглушительно расхохотался и только благодаря резвости Шалого избежал удара плеткой, которым собрался угостить его раздосадованный приятель. Отъехав на безопасное расстояние, Верменич привстал на стременах и прокричал:

– Давай попробуй ее отыскать! Не видел разве, какие кавказские рожи из трактира выскочили? Вздумаешь отнять, тут же секир-башка устроят! У них это быстро получается!


...Кирилл Адашев проснулся под утро и долго еще лежал с закрытыми глазами. Во сне он всю ночь неистово целовался с женщиной. Он силился рассмотреть ее лицо, а видел только бездонные, полные любви глаза, смотревшие на него с тоской и надеждой. Слезы, как и два дня назад, там, на ярмарке, грозили хлынуть через край. Влажные ресницы, словно камышинки, обрамляли прекрасные голубые озерца, к которым он стремился прильнуть губами, но они ускользали, удалялись, оставляя лишь солоноватый привкус.

Его ладони до сих пор хранили тепло ее тела, а путешествие по мягким, изящным изгибам было прервано так некстати наступившим пробуждением. Князь вздохнул. Юная пантера с ярмарки готова была выцарапать ему глаза. Он опять припомнил ее решительно сжатый рот, маленький точеный нос с раздувающимися от ярости ноздрями, гордо вздернутый подбородок. Сев на постели, Кирилл потер от волнения лоб. Он вспомнил вдруг ее взгляд: девушка собиралась пнуть его по ноге, но в последний момент вдруг передумала. И именно это страдальческое выражение, промелькнувшее в девичьих глазах, подсказало Адашеву, она каким-то таинственным образом знала о ранении и пожалела его.

Сделанное открытие ошеломило князя и заставило вновь пережить волнение, которое он испытал, ощутив под рукой два упругих высоких холмика. Странная незнакомка вздрогнула, беспомощно глянув на него, и в следующее мгновение он потерял ее навсегда. Она вихрем умчалась в сопровождении своих то ли приятелей, то ли охранников. Но что ее заставило переодеться мальчиком? Должно же быть этому объяснение? Накинув халат, он подошел к окну. Небо окончательно очистилось от облаков. Если бы и душа его могла так же легко избавиться от сомнений и разочарований... Удивительная девушка навсегда исчезла из его жизни, но именно она таким необычным образом разбудила в нем тайное ожидание любви...

Князь так и не заснул больше, а на рассвете, выведя из конюшни Тамерлана, отправился в поля, не ведая, что за много верст от его имения девушка с синими глазами, закутавшись в бурку, проплакала всю ночь у костра. Слишком неожиданный подарок преподнесла ей судьба, но желанная встреча окончательно разбила ее надежды на счастье и любовь. Теперь Саша уже не сомневалась, что любит Кирилла Адашева, любит с той самой минуты, когда увидела его впервые в полутемном вестибюле. Невозможно поверить, но человек, с которым они даже не были знакомы, не перемолвились ни единым словом, кому и дела нет до ее существования, стал болью ее сердца, от которой нет Саше покоя ни ночью, ни днем...

Ухо, за которое графиню Волоцкую оттрепали два дня назад, все еще побаливало. Да, ей удалось испытать и силу объятий князя, и тепло его ладоней на своей груди. И хотя в тот момент Александре более всего хотелось растерзать обидчика, но что-то заставило ее сердце неистово забиться, а все тело покрылось мурашками...

Саша всхлипнула чуть громче, и сразу же чуткая Серафима подняла голову и с недоумением оглядела сидевшую у огня хозяйку. Потом, тихо вздохнув, опять опустила голову на седло, исполнявшее роль подушки. Сражение у трактира для барышни не прошло бесследно. По непонятной причине она все эти дни словно не в себе, не спит ночами, похудела, побледнела... Зельем ее каким опоили, что ли? Но Серафима все это время усердно за ней присматривала и ничего подобного бы не допустила. Горничная перевернулась на другой бок. А может, сохнет барышня по кому? Неужели по этому кривляке Кирдягину? Ну нет! Она еще с Петербурга его на дух не переносит. Тут Серафима села, сбросив с себя бурку. А вдруг по соседу, молодому Чернятину убивается? Хотя еще в имении графиня вовсю потешалась над ним. Выходит, здесь дело не в сердечных муках. И тут новое предположение заставило горничную окончательно проснуться. Неужели барышня простудилась и заболела, вот же беда какая! А она лежит себе и загадки отгадывает, бесстыжая!..

Серафима встала и приблизилась к костру. Саша подняла на нее залитое слезами лицо и разрыдалась:

– Сима! Я так хочу его снова увидеть!..

Пока обеспокоенная горничная и заплаканная хозяйка беседовали, Павел Верменич мерил шагами спальню, разрабатывая план боевых действий. Уже под утро он расслышал, как где-то неподалеку тихо скрипнула соседняя дверь. Он слегка приоткрыл свою и выглянул в коридор. Увиденное заставило его озадаченно крякнуть, покачать головой и удовлетворенно потереть ладони. По крайней мере развеялись последние сомнения Павла в необходимости действовать.

13

Стояла поздняя осень, с низким пологом серого неба, с резкими порывами северных ветров, безжалостно срывающих последние листья с озябших осин и дрожащего от холода боярышника. В это время по-особому сердит ворон. Его хриплый, раздраженный крик разносится над жнивьем, затихшими рощами, покрывшейся звенящим льдом реке и ее многочисленными протоками и островами. Это надсадное карканье – предвестник наступающих холодов и долгожданного снега.

Закончилась осенняя страда, убран хлеб в амбары, в полную силу работает новая мельница и сыпется в короб из-под жерновов теплая на ощупь мука.

С хлебушком! Мельник пересыпает ее в ладонях, прикрыв глаза, вдыхает запах и счастливо щурится. Отменный урожай собрали в этом году! Отличная из него получается мука!

С хлебушком! Вторит ему крестьянин и осеняет себя крестным знаменем. Дай теперь, Боже, зиму пережить! С хорошими припасами она всегда короче кажется!..

Саша, закутавшись в теплую пуховую шаль, задумчиво смотрела в окно охотничьего домика. За спиной жаром дышала печь. Дрова потрескивали, распадаясь на угольки. Дым из трубы припадал к земле, спасаясь от разыгравшегося осеннего ветра. Он окончательно разлохматил рябины, прогнал недовольно покрикивавших поползней с ее ярких даже в вечерних сумерках ягод. Девушка зябко поежилась, передернула плечами и подошла к печи, потом опустилась на низкий стульчик напротив дверцы, приоткрыла ее, любуясь сполохами огня на полу, потолке и стенах.

Серафима возилась на кухне, ставила самовар для охотников, уехавших проверять поставленные вчера вечером капканы на волков...

Два дня назад, когда Саша работала в своем кабинете, раздался резкий стук в дверь. Она подняла голову. На пороге стояли Глушков и Рустам.

– Барышня, Александра Васильевна! – управляющий смотрел виновато, теребя от волнения в руках заячий треух. – Опять волки созоровали!

– Где? – сухо спросила графиня, с негодованием посмотрев на мужчин.

– В дальнем коровнике, – угрюмо ответил Рустам. – Крышу разворотили, она там из камыша. Молодую телку загрызли и унесли, а еще двух покалечили. Пришлось прирезать.

– Стая это, непременно стая! – засуетился Глушков. – Старый Трофим, тот, что на пасеке у нас заправляет, давеча сказывал, видел их поутру. С десяток, а то и поболе. Вожак матерый! Дед, конечно, и соврет – недорого возьмет, но божится, что зверюга ему не иначе как по опояску будет.

– Да-а! – протянул устало Рустам и, сдвинув кнутовищем папаху на лоб, почесал им затылок. – Того гляди к старой конюшне подберутся. Крышу там новым тесом перекрыли, а стены... Это зверье с голоду и подкопать их может.

– Ну и что вы предлагаете?

– Ахмет с Данилой уже порыскали окрест. Скорее всего логово их в старой балке. Самое удобное место! И до скотного двора близко и в буераках укрыться – плевое дело! – пояснил Глушков. – Но выкурить их оттуда трудновато будет! Собак не пустишь, подавят их волчары! – управляющий быстро перекрестился. – Был я там вчера. Гиблое место, не зря его Ведьминой качкой[22] называют. Камни, бурелом кругом, калина и орешник все переплели, запутали. Верхами ни за что не проехать!

– Ну и что вы предлагаете? Будем разводить волков на племя? Корму у нас хватит! Тебя, Рустам, главным пастухом назначим, а Глушкова в подпаски... – Саша с насмешливой улыбкой оглядела мужчин. – Смотрю, волки на вас страху нагнали не меньше, чем на телок в моем телятнике.

Черкес гневно глянул на нее исподлобья, тонкие крылья красивого, с небольшой горбинкой носа дрогнули:

– Не обижай, не надо! Мы каждую ночь засады на них устраиваем, а они каждый раз в другом месте появляются. Видно, вожак у них сам дьявол!

– Хорошо, хорошо! – Хозяйка подняла успокаивающе ладонь. – Каюсь, сказала, не подумав. Но это уже пятая вылазка волков на село и скотные дворы. И потери пока несем мы, а не они.

– По весне мы все волчьи логова разорили, вы же знаете! – Рустам с ожесточением потер руками наголо обритую голову. – А это пришлые, не иначе как с предгорий спустились. Там нынче снега рано легли.

– Капканы на них нужно ставить. Иначе никак от них не избавимся, – вмешался Глушков. – Мы только что оттуда. Неподалеку от входа в балку недоеденная туша телки валяется. Ночью они непременно к ней придут.

– Думаю, ты прав, Глушков, – согласился с управляющим Рустам. – Надо попробовать.

– Приготовь, Рустам, моего Огонька. Я тоже поеду к балке.

– Не для барышень это занятие! – возразил Глушков, но сердитый взгляд молодой хозяйки заставил его поперхнуться, и управляющий поспешил откланяться. Рустам лишь молча кивнул и уже от дверей посоветовал:

– Теплее оденьтесь, барышня! Снег срывается, и собаки в клубок свернулись, видно, вот-вот морозы грянут...

Вечером следующего дня шестеро всадников, с трудом преодолев чащобу, остановились в приречных кустах, в четверти версты от Ведьминой качки. Оттуда доносился запах кострищ. Всю прошлую ночь сторожа, поставленные Глушковым у мрачного входа в волчье убежище, шумели, кричали, стреляли из ружей, и волки затаились в глубине балки, на охоту не вышли. Но сегодняшней ночью голод поборет извечный страх перед огнем и людьми, звери забудут об осторожности и устремятся к недоеденной туше, темневшей на небольшом островке посередине реки. Чтобы достичь заветной цели, им придется преодолеть вброд неглубокую протоку, куда охотники намеревались опустить капканы.


22

Качка (диал.) – зыбка, колыбель

Рустам и Ахмет спешились, скинули полушубки, нашли среди плавника два огромных сухих корневища и принялись проламывать тонкую корочку льда. Глушков и Данила следом за ними опустили в воду с десяток капканов, связав их одним тросиком, конец которого обмотали за прибрежный пень. В этот раз их не пришлось даже натирать парным мясом или настоем мяты – водный поток смоет и унесет все запахи.

Где было мелко, чуть выше колена, там и поставили ловушки.

Видно, все-таки обожгла ледяная вода братьев. Оба горца принялись тереть ладони, притопывать и приплясывать на берегу, стараясь согреться. Аким и Данила, перехватив у них корневища, стали обламывать лед дальше, чтобы волки не смогли сигануть на островок.

Вскоре совсем стемнело. Люди вновь сели на лошадей и растаяли в сумерках. Саша участия в установке капканов не принимала, вместе с Трифоном, который учил охотиться еще ее отца, объехала по верхам балку и сама удостоверилась, что Глушков не преувеличивал. Место действительно гибельное! Саша на всякий случай сняла с плеча ружье и положила его перед собой на луку седла. Встреча с голодной волчьей стаей ничего хорошего не сулила, и они поспешили убраться восвояси.

В охотничий домик возвращались с шумом и смехом. Аким умудрился искупаться, и в него влили чуть ли не фляжку водки. Парень весь день провел в седле, не пообедал как следует, и его тут же разморило до такой степени, что он почти падал с лошади, что вызывало безудержный смех у остальных. Саша хохотала вместе со всеми. В серой мерлушковой папахе, в коротком полушубке, отделанном той же мерлушкой, в высоких кожаных на меху сапогах, она ничем не отличалась от своих спутников – ни дать ни взять молодой розовощекий барчук выехал на охоту в компании верных слуг. И только приглядевшись внимательнее, можно было заметить и нежный овал лица, и затененные густыми ресницами прекрасные глаза... Но девушка ни в чем не отставала от остальных охотников и, заметив чью-нибудь одобрительную улыбку, весело улыбалась в ответ...

Утром она отказалась ехать к капканам, представив, как охотники подъедут к парящей на морозе реке и начнут вытаскивать из воды ночную добычу. Саша понимала, что подобная волчья стая способна за зиму на четверть уменьшить ее стадо, тем не менее смотреть на мокрые, растрепанные останки когда-то сильных и красивых животных ей совсем не хотелось. Ночью охотники слышали возню на реке, предсмертный вой несчастных и рычание вожака, всполошившие собак и лошадей. «Стая, похоже, перестала существовать», – доложил ей поутру Глушков. И у девушки непонятно почему вдруг испортилось настроение.

Теперь они с Серафимой дожидались возвращения охотников, но радости по поводу удачи Саша не испытывала. Вспомнив, с каким восторгом Петр Чернятин рассказывал ей о недавней охоте на зайцев, она недовольно поморщилась. Визиты молодого соседа докучали ей безмерно. Мало того, что они отрывали от дел, приходилось еще и развлекать молодого бездельника, а тем для разговоров было все меньше и меньше. Одно у него достоинство: не ломит напролом, как другие уездные кавалеры, все ходит вокруг да около, но Сашу не обмануть. Не сегодня-завтра нагрянут сваты, и стоит ей об этом подумать, как хочется все бросить и бежать куда глаза глядят. Не выполнила она данное себе обещание: не привечает местных воздыхателей, ибо далеко им до человека, в которого она так безоглядно влюбилась!

Тетка в письмах помалкивает, хотя бы словечком обмолвилась о князе. Где он? Что с ним? Но с другой стороны, если Адашев женился на баронессе, об этом она доложила бы непременно, чтобы еще раз упрекнуть племянницу за упущенную блестящую партию. Со временем он все равно найдет себе жену, пусть даже не Полину Дизендорф, но разве Саше будет от этого легче?

Она ловила все новости, доходившие из столицы порой в таком виде, что и не разберешь, где правда, а где вымысел. Спросить у тетки напрямую Саша не решалась и мучилась, получая за это выговоры Серафимы.

Сейчас работы в имении значительно поубавилось. Елизавета Михайловна звала приехать в Петербург. Однако Саша колебалась. Если бы точно знать, что князь там появится, а терпеть понапрасну навязчивые ухаживания – нет уж, хватит ей одного Чернятина!

Она встала и опять подошла к окну. Стоило ей вспомнить тоненькие усики соседа, его похожие на чернослив глаза и тщательно запудренные выдавленные прыщи, как на глаза навернулись с трудом сдерживаемые слезы. Нет, лучше прожить всю жизнь в одиночестве, чем видеть его изо дня в день перед собой, сносить его ласки и поцелуи, спать с ним в одной постели, рожать от него детей...

– Едут, едут! – закричала вдруг Серафима, и графиня, накинув полушубок, выскочила вслед за горничной на крыльцо. Внизу, в зарослях краснотала, зафыркали лошади, застучали по мерзлой земле колеса и копыта, послышались голоса. Первым показался старый мерин Монах, тянувший телегу с погибшими хищниками. Остальные лошади не дали загрузить телеги. Даже мертвые, волки внушали им непомерный ужас. И только Монах невозмутимо отнесся к необычной поклаже и, чуть всхрапывая от тяжести, потащил груз, опередив шагов на сорок шарахнувшихся от него лошадей.

Наконец все охотники собрались у крыльца, и Глушков, бросив треух на землю, с досадой произнес:

– А вожак таки ушел. Хитрый, стервец, оказался! В воду, мошенник, не полез, а стая вся полегла.

– И что же, он опять в балку вернулся? – спросила Серафима.

– Вряд ли, что там делать? Но далеко ему не уйти. Вот только чуть-чуть распогодится, мы его собаками живо затравим! – Управляющий указал на телегу. – А эти на тулупы сгодятся! Волчий мех, он по-особенному греет, да и куржак[23] на него не намерзает.

14

Саша пришпорила своего Огонька, и он птицей взлетел на невысокий увал, нависший над проселочной дорогой. До усадьбы оставалось версты две, и с этой небольшой высотки открывался вид на белый двухэтажный особняк с четырьмя колоннами парадного входа, широким крыльцом, галереей и причудливым портиком; дом был окружен старинным парком, разбитым в древнеримском стиле еще в семнадцатом веке далеким Сашиным предком, женившимся в свое время на черноволосой, голубоглазой синьорите – младшей дочери неаполитанского короля, и посему страстно влюбленным во все итальянское...

Солнце неожиданно выглянуло из-за туч, и сразу же потеплело. Мягко, зачарованно застрекотала сорока, угревшись на суку, а на кустах шиповника, усеянного свежими непобитыми пока морозом ягодами, запрыгала, радуясь теплу и солнцу, хорошенькая синица; она пропела вдруг так задорно и весело, будто бросила вызов надвигающейся зиме и ее извечным спутникам – холоду и бескормице.

По другую сторону увала раздались громкие голоса, скрип колес и всхрапывание лошадей. Охотники, сопровождавшие добытые трофеи, почти догнали Сашу. Девушка натянула поводья, и Огонек, слегка припадая на задние ноги, стал спускаться по крутому склону к дороге. Внезапно где-то справа, за поворотом, в густом еловом лесу послышались выстрелы, паническое ржание лошадей и пронзительный женский крик. В следующее мгновение Ахмет, а следом за ним и Рустам вихрем промчались мимо графини. Не раздумывая, она ринулась вдогонку за горцами.

В неглубокой лощине, в стороне от дороги она увидела лежавшую на боку рессорную бричку. Одна из лошадей, оборвав постромки, испуганно взбрыкивая, мчалась к опушке леса. Вторая билась на обочине, придавленная к земле огромным волком, с остервенением рвавшим ей горло. Бедное животное хрипело, пытаясь сбросить с себя хищника, билось о землю, разбрасывая комья земли и клочья соломы, сложенной рядом в скирду. Но опутавшие его остатки упряжи не позволяли освободиться от страшных клыков.

Кучер с окровавленным лицом и оторванной полой кафтана сидел на стерне, привалившись к колесу брички. А женщина в тяжелом ватном капоте, с растрепанными волосами голосила, что есть мочи лупя по широкой спине зверя хворостиной. Но голод, вынудивший старого волка искать добычу среди бела дня, был сильнее боли и страха смерти.

Лошадь уже почти не сопротивлялась, и только налитый кровью глаз все еще жил и молил о спасении. Волк внезапно отскочил от животного и злобно ощерился на женщину. Прижав уши, он глухо заворчал, задирая верхнюю губу и обнажая огромные желтые клыки. Женщина, вскрикнув, попятилась, наступила на подол платья и упала навзничь. Волк присел в прыжке, но в следующее мгновение на него налетел Ахмет. Свесившись с кабардинца, ловко ухватил вожака за холку и спину и отбросил его в сторону. Хищник, ударившись о мерзлую землю, вскочил и, слегка приволакивая заднюю лапу, ринулся на осетина, попытавшись вспрыгнуть на круп лошади, но Ахмет поднял ее на дыбы и ударом ноги отбил и эту атаку.

Издавая свои ужасающие вопли, оба брата закружили вокруг волка, который, оказавшись в центре этой бешеной карусели, завертелся вьюном, приседая на задние лапы и взвывая то ли от страха, то ли от ярости. Рустам, выхватив из-за голенища плеть, вытянул волка по хребту, отчего тот дико взвизгнул, завалился на бок и принялся в каком-то неистовстве грызть подмерзшую землю. Подоспели другие охотники и, сгрудившись у дороги, наблюдали за схваткой. Данила и Аким, спешившись, с опаской поглядывая на бьющегося в судорогах хищника, набросили сыромятные петли на окровавленную пасть и лапы. Вожак еще раз дернул лапами и затих.


23

Иней

– Кажись, сдох! – Глушков приблизился к неподвижному зверю. – Туда тебе и дорога, мерзавец! Ишь, чего надумал, среди бела дня на людей нападать! – Управляющий перекрестился. – Слава Богу, теперь со всеми управились!

Пока мужики дивились необыкновенно крупной добыче и силе Рустама, сумевшего ударом плети перебить волку спину, Саша и Серафима занялись раненым кучером и перепуганной женщиной. Оказывается, волк выскочил из-за скирды, сбил кучера с облучка, но рванул несильно и тут же переключился на лошадь. От удара бричка завалилась набок, женщина сильно ушиблась, однако тут же бросилась отгонять волка. Растрепанная, с соломой в волосах, с грязным, залитым слезами лицом, в испачканной и разорванной одежде, она отказалась от помощи, принявшись руководить действиями мужиков, возившихся с покалеченной лошадью. К счастью, ее удалось поставить на ноги. Рустам осмотрел глубокую рану на шее и крякнул от удивления: всего несколько секунд не хватило волку, чтобы перекусить артерию.

Женщина, вернувшись к бричке, где Серафима перевязывала голову кучеру, стала молча помогать ей.

Саша, придерживая в поводьях Огонька, продолжала наблюдать за ней. Выглядела незнакомка лет на тридцать пять-сорок. Судя по одежде, недорогой и старомодной, к тому же мрачных тонов, она скорее всего вдова, едет навестить родственников, проживающих поблизости. Женщина, заметив Сашин взгляд, поднялась с колен и принялась поправлять волосы, одергивать юбки, стирать с лица грязные потеки. Убедившись в тщетности своих попыток, она окончательно сконфузилась, едва слышно проговорив:

– Merci beaucoup, Monsieur! Je vois en suis tres reconnaissante![24]

Саша, улыбнувшись, подала ей руку, приглашая пройти к бричке, которую охотники поставили на колеса и обтерли соломой.

– Вы ошибаетесь, Madame! Я скорее mademoiselle, чем monsieur. Зовут меня Александра.

Женщина смутилась еще больше и перешла на родной язык:

– Ради Бога, извините, вы в этой одежде так похожи на юношу. – Она присела в реверансе. – Разрешите представиться. Екатерина Сарафанова. Проживаю в десяти верстах отсюда в имении своего дядюшки Сарафанова Прокофия Севостьяновича.

– Неужели? – протянула Саша с удивлением. Она и не знала, что у вечно пьяного неряхи-соседа есть племянница. – Почему же мы с вами раньше не встречались?

– Последние несколько лет я работала гувернанткой в соседней губернии и дядюшку навещала редко, а вот сейчас, – она виновато улыбнулась, – приходится возвращаться. Последнее место оказалось не совсем удачным. – Екатерина подняла с земли ридикюль с оторванной ручкой, достала из него кружевной батистовый платочек и пудреницу. Одного взгляда на свое лицо ей хватило, чтобы вновь залиться слезами. – Господи! На кого я похожа! Дядька и так не обрадуется моему появлению, да еще в таком виде!..

– Перестаньте плакать! – одернула ее Саша. – Самое страшное позади, главное – вы живы-здоровы. Тут рядом наша усадьба. Приглашаю вас к себе. Затопим сегодня баню, хорошенько вас отмоем, переоденем, и тогда можете безбоязненно являться пред светлые очи своего дядюшки.

– Вернее, пред вечно пьяные очи! – печально улыбнулась новая знакомая и вновь с любопытством оглядела девушку. – Я вас тоже впервые вижу или просто не узнаю, кто вы? Столько лет прошло, когда я тут в последний раз была.

– Нет, мы действительно не были знакомы. Я дочь графа Волоцкого, хозяина этого поместья.

Женщина всплеснула руками:

– Вы дочь Василия Волоцкого? То-то я смотрю, вы кого-то мне напоминаете? Но я слышала, он уехал из России. Выходит, вернулся... – Екатерина задумчиво покачала головой. – Более двадцати лет прошло с тех пор, как я его в последний раз видела. А знаете, Саша, вы очень похожи на своего папеньку, когда он в вашем возрасте был. Помню, нянька примется мне сказки про царевичей-королевичей сказывать, а я их всех на него похожими представляю. Ох, и красив он был, а озорник и вовсе необыкновенный! После женился ваш батюшка, уехал, но о проказах и шутках его долго по всей округе поминали...

Саша улыбнулась:

– Скоро вы со своим «царевичем» непременно встретитесь, если получится его от трудов оторвать.

Екатерина, подобрав юбки и слегка опершись на руку Ахмета, ловко взобралась на бричку, устроилась на мягком кожаном сиденье. Саша, сев рядом, взяла вожжи в руки, и лошадь послушно вытянула экипаж на дорогу...

Поздним вечером того же дня Саша и Екатерина сидели в маленькой гостиной на первом этаже дома, пили чай и тихо разговаривали. Впервые за последние три года, прошедшие со дня смерти матери, девушка чувствовала себя так покойно. Неожиданно для себя она разоткровенничалась, поведав малознакомой женщине о своих заботах. Рассказала о продувной бестии Глушкове, о недовольстве соседей от ее нововведений, даже о Чернятине не забыла упомянуть, так же как и о других уездных поклонниках, до смерти ей надоевших. Отец почти не выходит из своего кабинета, даже обедает и часто ночует там. И если бы не Рустам и Ахмет, да верная Серафима, ей бы не с кем было даже посоветоваться. В уезде вовсю сплетничают по поводу ее грозной стражи, от которой у окрестных дам чуть ли не истерика случается, тем не менее сам предводитель дворянства не раз пытался переманить ее орлов к себе на службу.


24

Merci beaucoup, Monsieur! Je vois en suis tres reconnaissante! (франц.) – Огромное вам спасибо, месье! Я вам очень признательна!

– Немудрено! – прошептала Екатерина, отставив в сторону чашку. – Я поначалу не поняла, кого больше испугалась, волка или их, когда они налетели. Ну, думаю, разбойников на мою голову не хватало!..

– Они только на первый взгляд такие суровые. Потом присмотритесь, убедитесь, насколько они добры и внимательны к тем, кого уважают и любят. А улыбаются как дети. Но случись что, не подведут! Я в них как в самой себе уверена!

Екатерина, взглянув в темное окно, перекрестилась:

– Слава Богу, что они вовремя поспели! Уж как мне не везет в последнее время, а тут прямо счастье выпало! – Она обняла Сашу и поцеловала ее в щеку. – Как я рада, что вас встретила! Давно у меня так легко и покойно на сердце не было!

Саша улыбнулась в ответ:

– Вам не кажется, что мы уже целую вечность знакомы? После смерти мамы я только с теткой да, пожалуй, еще с Серафимой говорю обо всем так откровенно.

– Вам очень не хватает мамы?

– И мне, и отцу тем более. Он после ее смерти постарел на десяток лет. Похоронил себя в своих бумагах, и ничегошеньки я с этим поделать не могу, а ведь ему всего сорок восемь! Я посылала к нему Серафиму предупредить, что у нас гости, а он, похоже, даже не расслышал, о чем она говорит.

– Не беда! – Екатерина, как маленькую, погладила Сашу по руке. – Я очень вам благодарна за приглашение пожить в вашем доме. Думаю, что часть ваших забот смогу взять пока на себя. И называйте меня Катей, не стесняйтесь! А с папенькой вашим мы все равно познакомимся. Выходит же он когда-нибудь из кабинета?

Саша, слушая мягкую напевную речь, глядя на милое лицо с необыкновенно добрыми глазами, чувствовала, как постепенно отпускает тревога, охватившая ее с момента последней встречи с князем. Чем меньше она старалась думать об Адашеве, тем чаще он приходил к ней во сне. Но и днем не было от него никакого спасения!

– Сашенька, – окликнула ее Екатерина, – вы о чем-то печальном задумались?

– Нет-нет, что вы! – успокоила гостью хозяйка. – Просто настраиваюсь, чтобы подняться наверх к папеньке и спустить его за шиворот вниз попить с нами чаю...

– И кто же тут замышляет столь коварные планы? – прозвучал за их спинами насмешливый голос, и граф Волоцкий показался на пороге. – Думал похвастаться перед собственной дочерью, что наконец-то закончил первую часть книги...

– Ура! – Саша, подбежав к нему, обняла за шею. – Значит, будем пить шампанское?

– Непременно! – Граф обнял дочь за талию и только теперь заметил за столом незнакомую женщину. – Оказывается, у нас гостья. Что же ты меня не предупредила, я бы спустился.

Женщины переглянулись, улыбнувшись, а Саша заметила:

– Ничего, и сейчас еще не поздно. Познакомься, пожалуйста, с нашей соседкой, Сарафановой Екатериной Семеновной. Я пригласила ее погостить у нас пару недель.

– Очень рад! – склонившись, граф поцеловал руку Екатерины, и Саша заметила, как засияли глаза гостьи, щеки слегка порозовели, да и руку она отняла с очевидной неохотой – встреча с бывшим «царевичем» привела ее в восторг.

Саша приказала лакею подать шампанского, выпили сначала за успехи графа, потом за счастливое избавление Екатерины от нападения волка... Девушка не узнавала отца. Он словно проснулся после долгого сна, шутил, громче всех смеялся, а потом разошелся не на шутку: попросив дочь аккомпанировать, спел старинную, тягучую итальянскую песню о любви.

– Знаете, Сашенька! – Екатерина склонилась к девушке. – У вас замечательный папенька! Давно я таких веселых и занятных людей не встречала! В последнее время мне пришлось работать гувернанткой в семье одного князя, так я там чуть со скуки не умирала. И хотя сейчас мне нелегко будет подыскать себе место, я нисколько не жалею, что мне пришлось уехать из Адашева. И сам хозяин, и его детки, и, главное, его невеста до сих пор у меня в печенках сидят!

– Как вы сказали? – Саша почувствовала, что ей не хватает воздуха. – Вы служили у князя Адашева?

– Да! – Екатерина с недоумением уставилась на внезапно побледневшую хозяйку. – Вы что, знакомы с ним?

Тут неожиданно вмешался отец:

– Еще как знакомы! Помнишь, Сашура, как ты потерялась в буше[25]?

– Конечно, помню! – Дочь смотрела на него с удивлением. – А при чем тут Адашев?

– Да как при чем? Неужели ты забыла того молоденького офицера, который сначала нашел твоего пони, а потом и тебя. К слову сказать, ты ведь так и не проснулась, пока он нес тебя на руках до нашего дома.


25

Австралийский лес

Саша побледнела еще больше:

– Но я не знала его фамилии...

– Вот те раз! – рассмеялся граф. – А как же ты тогда замуж за него собиралась? Такой, помню, крик устроила, когда ему на корабль пришлось возвращаться.

– Но, папка, вы же его моим Принцем[26] называли, вот я и подумала, что это его настоящее имя!

– Так мы шутили с мамой! – Граф, озорно подмигнув дочери, обратился к Екатерине: – Ей всего семь лет было, но озорница, каких мне видеть не приходилось! Мы в то время в Австралии жили, в Сиднее, а там вокруг сплошные каторжники, так что мы всю округу на ноги подняли, и гостей тоже пришлось привлечь, когда обнаружили, что Сашка вместе со своей лошадкой исчезла. А она, видите ли, какую-то невиданную бабочку захотела поймать...

– Не бабочку, а медвежонка коалу, но я не знала, что они высоко на деревьях живут.

– Ты уже тогда не очень любила посвящать нас в свои затеи, девочка моя, – не преминул съехидничать отец. – Мы здорово все переполошились! Этот молодой человек спас не только тебя, но и твою мать, которая чуть не умерла, узнав о твоем исчезновении. Он тебя три мили на руках нес, не хотел будить. А ты проснулась, за шею его обняла и ни в какую не хотела отпускать. Кое-как маме удалось объяснить, что князь уже женат. Но ты после его отъезда долго еще ревела...

– Господи, папка, я ведь и вправду думала, что он сказочный принц, который поцелуем разбудил меня, когда я в волшебном сне пребывала. А все сказки кончаются непременно свадьбой, вот я и вбила себе в голову, что должна обязательно выйти за него замуж.

Екатерина замахала руками:

– Это он по молодости на принца походил, сейчас, не приведи Господь, с ним судьбу связать! Не человек, а черствый сухарь! Жена-то у него умерла несколько лет назад, двух сыновей. ему оставила. Андрею десять лет, Илье восемь, но уже никакого слада с ними нет! Я и месяца не выдержала. В последний раз, знаете, чего паршивцы выдумали? Открываю я на уроке свой ридикюль, а там кулечек лежит бумажный. Думаю, что это за штука такая, откуда взялась? Осторожно так разворачиваю, а оттуда тараканы как полезут! И где они такую прорву их нашли? Не иначе как всю ночь на кухне отлавливали! – Екатерина с омерзением передернула плечами. – Хотя это я бы еще стерпела. А неделю назад вздумалось князю им экзамен устроить, проверить, значит, чему они научились за последнее время. И вы не поверите, они ни на один вопрос правильно не ответили. И я подозреваю, что нарочно. Пока князь нового учителя подыщет, они будут баклуши бить. В общем, не стерпела я этих издевательств и попросила расчет. За два года у них дюжина учителей сменилась. Нянька князя как-то сказывала, что сам он по молодости тоже сильно непоседливый был да веселый, но от батюшки ему немилосердно доставалось. А сыновей-то вот распустил. Может, жалеет, что без матери растут?..

– Саша, – граф посмотрел на дочь, – а что, если возобновить с твоим принцем знакомство? Думаю, и ему, и нам было бы приятно кое-что вспомнить. Честно сказать, он мне тогда очень понравился. Прекрасно образованный и умный молодой человек. Помню, командир рассказывал о его беспримерной храбрости, когда их шлюпку чуть не захватили туземцы. Он и раненого старшего офицера спас, и ни одного матроса не потерял в схватке, а ведь ему тогда лет двадцать с небольшим было...

– Папка, да он о нашем существовании и не помнит давно! – рассердилась вдруг дочь. – Да и потом, ты же слышал, какой он сейчас человек!

– По правде, я с самим князем почти не сталкивалась, вот только когда он меня нанимал, у нас короткий разговор был, да во время экзаменов... Слова плохого я от него не слышала, но молчунов таких еще поискать, да и взгляд у него какой-то мрачный. – Екатерина посмотрела на притихших хозяев. – Один раз случайно видела его улыбающимся – приятель приехал к нему погостить, но тот и мертвого на ноги поднимет и до коликов хохотать заставит! В доме его любят безмерно...

– Кого? Князя? – тихо спросила Саша.

– Да нет, друга его, Павла Верменича. Они, говорят, с детства дружки, и уж поверьте мне, стоит ему заявиться в дом, все меняется: мальчишки за ним точно хвостики бегают, нянька сама пироги его любимые с капустой печет, никому не доверяет. Вот только с баронессой у них ладу нет!

– А что это за баронесса? – поинтересовался граф.

– Она вроде себя невестой князя считает, но нянька мне сказала, что он пока никаких разговоров о своей женитьбе не ведет. Может, родителей дожидается. Они к весне из-за границы должны вернуться. Но вся дворня в панике. С виду баронесса ласковая да кроткая, а свою горничную так, к примеру, по щекам отхлестала за плохо отутюженное платье, что два зуба выбила. Девчонка потом долго еще за спину держалась, говорят, Дизендорфиха ее вдобавок плетью отходила, когда узнала, что та няньке князя обо всем рассказала. А уж как ее дети не любят, хоть она их пирожными, конфетами да вареньем пытается закормить. Отец-то не позволяет много сладостей, вот она и пользуется этим. Только напрасно все! Я сама слышала, как старший Андрей Ильюшке говорил: если батюшка на ней женится, он непременно из дома сбежит...


26

Prince (франц.) князь

– Да, – задумчиво протянул граф. – Как меняет человека жизнь! Мне его жаль! Хотя, наверно, не все в баронессе столь уж плохо? Не слепой же и не глухой он на самом деле?

– В том-то и дело, что ведет себя как слепой и глухой. Даже няньку, которой сроду ни в чем не перечил, отчитал и запретил вообще о его женитьбе говорить... А баронесса обнаглела донельзя. Мало того что из Адашева сама не вылазит, так еще свору родственников да подруг за собой таскает. И самый противный среди них ее кузен, Кирдягин. Все девки в доме ревом ревут, ни одну, негодяй этакий, не пропустит. Даже меня пытался как-то зацепить. Но у меня рука с малолетства тяжелая. Тетка моя все болела, так что весь дом на мне был, да еще с дядькой попробуй управиться, когда его спьяну ноги не держат. В общем, отлетел красавчик в стенку головой, так хорошо по ней носом проехался и с тех пор старался меня стороной обойти. Верменич это заметил и спрашивает, что это ты с ним вытворила, ма шер Катрин. Я как на духу все и рассказала. На следующий день он приезжает и дарит мне огромную деревянную медаль, где уж он ее взял, не знаю, а на ней огромными буквами написано: «Кирдягина бей, сил не жалей!», а чуть ниже: «За беспримерное геройство в битве с супостатом». Она у меня до сих пор в сундуке хранится.

Отец и дочь весело переглянулись. Гостья им нравилась все больше и больше. А Саша после рассказа о Кирдягине почти влюбилась в нее. Но поведать о своем знакомстве с пакостным кузеном баронессы почему-то не решилась.

Граф и Екатерина занялись тем временем воспоминаниями о прекрасных днях молодости. Саша сначала прислушивалась к их веселой болтовне, но, как ни старалась, не могла в нее вникнуть. Вести, услышанные от Екатерины, не давали ей покоя. Неприятная боль давила виски, сверлила затылок. Давний ее сон обернулся явью. Полина Дизендорф все-таки завладела князем, и не за горами тот день, когда она станет княгиней Адашевой.

Отец внезапно прервал разговор и посмотрел на приумолкшую дочь. Неужели ее так встревожил рассказ о тех далеких событиях? Она была еще малышкой, и немудрено, что не знала имени князя. Граф вспомнил, как потихоньку от дочери потешался над портретами «принца», которыми она изрисовала не один альбом и увешала свою комнату. Даже читать выучилась, чтобы самой разобрать надпись, сделанную князем на книге Вальтера Скотта «Айвенго». Волоцкий наморщил лоб, вспоминая, что же там такое написал юный Адашев. Ага, кажется, вспомнил! «Прекрасной молодой леди от ее верного рыцаря!» Интересно, а помнит ли девочка о подарке? Взглянув опять на ее погрустневшее лицо, он решил не напоминать. Детская любовь пришла и ушла, не стоит возвращаться в прошлое!..

Саша, однако, думала иначе... Всю ночь она вертелась с боку на бок. Теперь она поняла, почему ее так поразила их первая встреча в полутемном вестибюле. Немудрено, что он не обратил на нее никакого внимания. Для Кирилла Адашева она была одной из тех многих пустых барышень, глупых овечек, которые только и ждут, когда маменька подцепит выгодного жениха. Но именно он все эти годы был ее единственной мечтой. Светлой, но печальной мечтой о несбыточном счастье. Она совсем забыла его лицо и голос, но сердцем узнала сразу же, тем самым сердцем маленькой девочки, верившей в сказку, в которой прекрасный принц обязательно возвращается. Встреча с ним обещана доброй волшебницей, и никакие злые силы не помешают их свиданию и огромной любви.

Сказка сбылась лишь наполовину. Ее принц вернулся, но она, словно в дурмане, сделала все, чтобы расстаться с ним навсегда. И даже самые сильные чары не помогут ей обрести утерянную навсегда надежду.

Саша изо всех сил сдерживала слезы: Серафима все поймет, отец не заметит ее распухшего носа, но объясняться с Екатериной по поводу своих ночных рыданий ей не хотелось. Да и не надо гостье знать, что ее рассказ стал причиной плохого настроения хозяйки.

Теперь о Чернятине и речи нет! Нужно только выбрать момент и поговорить с ним начистоту. При всех его недостатках он лучше столичных повес. И потому обижать его не следует, а лишь постараться убедить, что они не будут счастливы и еще не поздно посвататься к Вареньке Симеоновой или дочери самого Телятьева Наташе. Милые барышни с хорошим приданым. Саша представила реакцию Петра Чернятина и недовольно поморщилась. Ничего не поделаешь, этот неприятный разговор неизбежен, не тешить же соседа напрасными надеждами?

За окном окончательно рассвело, Саша, взяв колокольчик с туалетного столика, позвонила. Серафима тут же просунула голову в дверь:

– Чего изволите, барышня? Будем одеваться?

– Сначала принеси мне кофе, только без сливок, и вели Рустаму приготовить Огонька. Хочу прокатиться верхом. Голова прямо раскалывается!

– То-то я смотрю, на вас лица нет! Небось опять не спали? Стоит ли он того, чтобы так по нему убиваться?

Хозяйка, задумчиво посмотрев на нее, тихо проговорила:

– Да, моя дорогая, стоит, только напрасно все это. Не сегодня-завтра он на баронессе женится.

– Эту новость вам сорока на хвосте принесла?

Пришлось Саше пересказывать горничной вчерашний разговор.

Выслушав хозяйку, Серафима вдруг заявила:

– Пойду-ка я скажу Рустаму, чтобы и мне лошадь приготовил. Сдается мне, барышня, надо вас на свежем воздухе уму-разуму поучить, раз до простых вещей никак не додумаетесь.

15

Вся следующая неделя была занята сборами Саши. Неожиданное решение дочери погостить у тетки в Петербурге до весны обрадовало и огорчило графа. Чувство вины, что Саша тратит свою молодость на дела, которыми должен заниматься он, не покидало его с момента возвращения в имение. Но отказаться от книги значило похоронить его наблюдения, открытия, эксперименты – весь опыт, накопленный им за более чем двадцатилетние скитания по свету. Но стоил ли он тех огромных жертв, что приносятся в угоду смутным пока результатам его исследований? На одной чаше весов, микроскопическая капля, которая вольется в океан знаний благодаря его стараниям, на другой счастье единственной дочери. Граф упрекал себя в эгоизме, хотя понимал, что Саша не простит ему, если он забросит то, чему посвятил свою жизнь! Но если не сложится ее судьба, если девочка так и останется одинокой, кого тогда винить? Ольга умирая, умоляла мужа ни при каких обстоятельствах не забывать о дочери, а что получается? Он, будто Кощей над золотом, чахнет над своими бумагами, даже не заметил, как прошли весна, лето... Уже и осень на дворе, а дни его отмеряют лишь горы исписанной бумагу да затупленные перья...

Дочь, слава Богу, решилась вновь погостить у тетки, а ведь клялась по весне, что не будет больше ноги ее в столице, настолько она ей наскучила... Конечно, молодая девушку поступает правильно, покидая на зиму поместье. Что ей делать среди сугробов, когда большинство соседей разъедутся по городским квартирам; молодежь стремится к обществу своих сверстников, почему же Саша должна лишаться удовольствия танцевать на балах, бывать в театре, носить модные платья... Граф, огорченно вздохнув, отодвинул рукопись.

Они впервые расстаются на столь долгий срок, но девочка со свойственной ей практичностью предусмотрела все до мелочей, чтобы отец не чувствовал себя забытым. Граф не слишком вникал в ее беседы с Глушковым и приказчиками, ему было достаточно, что Саша уговорила Екатерину Семеновну пожить у них на правах экономки.

Неожиданно для себя он обрадовался подобному повороту событий. Гостья оказалась благодарной слушательницей, и теперь, после вечернего чая, он не запирался в своем кабинете, а, захватив рукопись, усаживался в широкое кресло и читал ей страницу за страницей, прерываясь иной раз, чтобы подробнее рассказать о дальних странах, чужих народах, их удивительных обычаях...

Саша с радостью наблюдала за столь быстрым сближением двух немолодых одиноких людей. Она уже знала, что Екатерина никогда не была замужем. Ее жених, лихой гусар Иван Ошмарин, погиб в сражении при Малоярославце[27], затем умерла тетка, и девушке пришлось оставить мечты о замужестве. Получив небольшое наследство, она заплатила карточные долги дядьки, иначе усадьба и земли пошли бы с молотка, но старый Сарафанов предпочитал об этом не вспоминать и каждый приезд племянницы воспринимал как попытку сжить его со света и завладеть обветшалым добром.

Новая экономка быстро вошла в курс дела. Порой Саша даже завидовала ее способности бывать, казалось, одновременно в нескольких местах. Только что отчитывала кухарку – и вот уже во дворе велит дворнику хорошенько размести от снега дорожки. Птичница сетует, что в курятник наведался хорек, и Екатерина тут как тут, просит Ахмета непременно поставить капкан на разбойника...

Дворня и слуги носились по усадьбе и дому, выполняя ее распоряжения, и незаметно получилось, что от незначительных изменений и перестановок в доме стало теплее и уютнее, а те мелкие повседневные заботы, до которых у Саши не доходили руки, решились словно сами собой в течение какой-то недели.


27

Одно из сражений Отечественной войны 1812 года

У нее были спокойный, ласковый взгляд больших серых глаз, маленькая изящная фигурка, тихий голос, но слуги слушались Екатерину беспрекословно. И даже строптивая Серафима отметила ее умение без крика и шума заставить отъявленного лентяя и хитреца Архипку наносить дров на кухню или наколоть щепы для растопки. Толстого и неповоротливого отрока все в доме и даже сама мать, рябая кухарка Арина, считали придурковатым, «убитым Богом», особой работой не загружали, чем мальчишка бессовестным образом и пользовался. Но экономка вытащила его из закутка за русской печью, приставив помогать матери на кухне.

На этот раз отец и все дела по имению передавались в надежные руки, но до последнего дня Саша не решалась раскрыть Екатерине свои истинные планы...

...В то раннее утро на верховой прогулке Серафима предложила ей план, обсуждению которого они посвятили весь последующий день, прихватив порядочный кусок ночи. От него изрядно попахивало авантюризмом, но Саша отвергла предложение горничной использовать затею в личных целях. На это не было никаких оснований, а вот защита прав униженных и безжалостно уволенных князем гувернанток – это уже являлось делом чести! Словом, в течение нескольких часов они детально обсудили секретный план примерного наказания князя и его наследников за бессердечие и высокомерие.

Екатерина, узнав о намерениях девушек, всполошилась:

– Сашенька, милая! Что вы такое надумали? Да Бог с ними, с гувернантками! Все мы одним миром мазаны! Знаем на вершок, а гонору-то на сажень! Не справиться вам с князем! Наплачетесь только, а никому ничего не докажете! И никто вам там не поможет, словечка доброго сроду не скажет, разве старая нянька Агафья пожалеет, но чтобы ей показаться, тоже надо семи пядей во лбу быть! – Заметив, что все ее доводы тщетны, добавила: – Саша, князь терпеть не может хорошеньких молоденьких учительниц, поэтому у вас нет никаких шансов устроиться на службу. Бросьте эту глупую затею, пока не поздно. Кроме огорчения ничего она вам не даст, помяните мое слово! Да и про баронессу не забывайте! Думаете, она потерпит в доме такую милую девушку, как вы? Даже если князь согласится, она сделает все возможное, чтобы сжить вас со свету!..

Чем больше доводов приводила Екатерина, тем сильнее хотелось графине Волоцкой встретиться с Кириллом Адашевым и самой во всем убедиться. Но отмахнуться от столь резонных аргументов означало провалить сию ответственную миссию, и Саша с помощью Серафимы предприняла некоторые меры предосторожности с целью обезопасить себя от душки Кирдягина, баронессы и, самое главное, сохранить душевное равновесие князя.


...Поздним вечером в один из последних дней октября к воротам огромного княжеского дома, из-за башенок, стрельчатых окон и подвесного моста через широкий канал, похожего скорее на средневековый замок, подъехала небольшая карета. Сторожа, открыв массивные створки ворот, попросили подождать, пока доложат о приезде неожиданных визитеров.

Графиня вышла из кареты. Справа от дома угадывалось огромное озеро, слева – темная чаща леса. Ожидание постепенно переросло в нетерпение, а затем девушку стала бить отвратительная дрожь, которую она не могла остановить. Саша со страхом вдруг подумала, что со дня увольнения Екатерины прошло уже около месяца и все ее старания окажутся тщетными: князь наверняка успел подыскать учителя.

Наконец появился старый морщинистый лакей и провел ее в дом. Саше не раз приходилось бывать в домах европейской и петербургской знати, но она и не предполагала, что с таким удивлением и восхищением будет разглядывать вестибюль сельской усадьбы. Лестница прекрасного старого дуба широкой спиралью поднималась с первого этажа на третий. Куполообразный потолок украшала искусная лепнина: белоснежный парусник рассекал белоснежные волны. Слева и справа в полукруглых нишах стояли статуи Аполлона и Венеры. На белом мраморном полу с прожилками всех оттенков – от золотого до нежно-абрикосового, плавало отражение огней нескольких люстр. Саше показалось, что они зажжены специально, чтобы осветить ей путь в волшебный замок, где ее ждет не дождется заколдованный принц...

Но тут из боковой комнаты вышел невысокий сутулый дворецкий, жестом показавший ей на лестницу, ведущую на второй этаж; потом так же молча они свернули налево и остановились перед широкой двухстворчатой дверью. Дворецкий бесшумно отступил, Саша толкнула створку, и дверь неожиданно распахнулась. Взрыв хохота и оживленные мужские голоса вырвались наружу, а в сполохах огня в камине девушка разглядела большую комнату, заставленную книжными шкафами, и две мужские фигуры, покоившиеся в глубоких креслах рядом с низким круглым столиком. Несколько бутылок вина, высокие бокалы и оживленные лица подсказали графине, что хозяин и знакомый ей черноусый красавец основательно навеселе.

Судорожно сжав кулаки, Саша решительно переступила через порог и набрала полные легкие воздуха.

– Господа, мне необходимо видеть его светлость князя Адашева!

Мужчины, подняв головы, с недоумением уставились на высокую женскую фигуру, возникшую перед ними в самый интересный момент: Павлуша Верменич рассказывал о своих похождениях на балу у вдовствующей соседки-помещицы. Эмоциональное описание местных красавиц было прервано шорохом многочисленных юбок – женщина, не дождавшись ответа, смело шагнула на середину комнаты, под их несколько осоловевшие очи.

– Чем могу служить? – насмешливо протянул князь, не поднимаясь. Неучтивость друга удивила Верменича, а Сашу поразила до глубины души. Она ожидала от князя всего, но не такого свинства. И это в ответ на ее довольно низкий реверанс!

Ни поздняя гостья, ни слегка ошарашенный Павел не догадались об истинных мотивах поведения Кирилла Адашева, а объяснялось все лишь слабостью его нижних конечностей, и только поэтому он предпочел показаться невежей, чем свалиться у ног так некстати заявившейся незнакомки.

Однако дама, не моргнув глазом, вытащила из муфты узкий конверт и протянула его князю.

Тот, хмыкнув, отставил в сторону бокал с темно-вишневым вином и попытался сосредоточиться на бумагах.

Притихший Верменич зажег свечи в подсвечнике и подвинул его к приятелю. Но князь уже закончил чтение, поднял брови и еще раз, уже внимательнее, оглядел застывшую перед ним женщину. Потом, положив бумаги на стол, принялся в раздумье постукивать по ним пальцами.

Поднявшийся Павел, прислонившись к полке камина, наблюдал за происходящим.

Наконец Кирилл вновь взглянул на посетительницу:

– Итак, я полагаю, вы очередная претендентка на место учительницы моих сыновей? Позвольте вам сообщить, что как раз сегодня утром я вынужден был расстаться с мистером Олдебрауном ввиду его непроходимой тупости и незнания русской истории. А чем же вы, сударыня, изволите нас порадовать? – Скептическая ухмылка на княжеских устах стоила Саше неимоверных усилий, чтобы сдержаться и не нагрубить этому задаваке. Лишь чуть-чуть дрогнул ее голос, но Павел Верменич отметил его красоту и мелодичность и пристальнее вгляделся в женское лицо. Но его прикрывала густая вуаль, и старания Павла были напрасны.

– Я достаточно хорошо, ваша светлость, разбираюсь не только в истории, но и в географии, изучала также курс математики...

– Граф Волоцкий пишет, что вы знаете четыре языка, – не слишком учтиво перебил ее князь. – Для молодой особы, согласитесь, это довольно необычно.

– Не так уж я и молода! – сухо проговорила женщина. – Но если вы обратили внимание, граф упоминает и о других моих способностях...

– Да, я уже это отметил, рисование, верховая езда, вышивание... – Адашев неожиданно улыбнулся. – Не думаю, что последнее вызовет большой интерес у моих сорванцов.

– Постойте! – пришел в себя Верменич, поняв, что женщина знакома с семейством Волоцких. – Неужели вы знакомы с Сашенькой Волоцкой?

– Да, я знакома с молодой графиней и даже имела счастье давать ей уроки. – Женщина даже не повернула головы в его сторону.

– Ну и как она? Говорят, чертовски хорошенькая барышня!

– Мне трудно об этом судить, я не являюсь знатоком женской красоты. – Павел готов был биться о заклад, что вуаль укрыла ядовитую усмешку.

Женщина наконец открыла свое лицо. Павел поперхнулся и громко закашлялся, а князь даже приподнялся с кресла и, ухватившись за его спинку, уставился на физиономию учительницы, усыпанную крупными веснушками. Глаза девицы прятались за круглыми стеклами очков, а всю композицию венчал нелепый старомодный капор, который беспрестанно сползал ей на лоб и был того же жуткого цвета, что и платье – темно-коричневое с маленьким белым воротничком.

– Н-да! – отметил про себя насмешник Верменич. – Красотка еще та! Самый подходящий объект для юных пакостников!

– Madame! – несколько неуверенно произнес Адашев.

– Excusez-moi, prince! Je suis mademoiselle! Мадемуазель Александра Полынцева.

– Мадемуазель Александра, – Верменич почувствовал, что друг слегка нервничает. – У вас отличные рекомендации, у меня нет повода не доверять им, но... – князь, неожиданно стушевавшись, растерянно оглянулся на приятеля, однако тот старательно раскуривал трубку. – Дело в том, что я решил отказаться от услуг женщин-гувернанток. Мне сейчас нужен человек, который приучил бы моих сыновей к дисциплине и порядку. Через несколько лет им отправляться в Морской корпус, я хочу их видеть настоящими офицерами, а не изнеженными хлыщами, способными лишь на целование дамских ручек и шарканье по паркету... Увы! – Адашев развел руками. Хмель рассеялся, и он снова был в состоянии здраво мыслить. Гувернантка молча воззрилась на него, дожидаясь продолжения. Кирилл смутился. Он, оказывается, до сих пор не предложил ей сесть. – Прошу вас! – Князь показал на кресло рядом с Верменичем и виновато улыбнулся. – Простите, что не сделал этого с самого начала.

Гувернантка, кончиками пальцев приподняв юбки, опустилась в кресло. Павел посмотрел на Адашева, но тот, занятый своими мыслями, похоже, не заметил, что мадемуазель сделала это с грацией царственной особы, привычно занявшей свое место на троне.

– К сожалению, в пределах нашей губернии такового сыскать не удалось. – Кирилл подошел к окну. Ветер разошелся не на шутку, и сад сердито шумел, а снег на сугробах швыряло длинными шлейфами в разные стороны.

Князь спиной ощущал взгляд учительницы. Странная робость и беспокойство, охватившие его с момента ее внезапного появления на пороге кабинета, усиливались. Пауза затянулась, Адашев, резко оттолкнувшись от подоконника, снова подошел к столу. Положив руки на высокую спинку кресла, он оглядел выпрямившуюся под его взглядом гувернантку.

– Через пару месяцев я уезжаю в Петербург и там надеюсь отыскать толкового учителя.

– Получается, месяца два-три ваши сыновья будут бить баклуши?

– Выходит так, но я постараюсь сократить этот срок.

Круглые стекла очков мадемуазель Александры отразили всплеск огня в камине, и князю показалось, что взорвался заряд шрапнели и, кажется, слегка его контузил.

– Смею вас просить, ваша светлость, позволить мне заниматься с вашими сыновьями, пока вы не найдете более достойного учителя. – Мадемуазель поднялась с кресла. – За это время я постараюсь не причинить вреда мальчикам, как вы того опасаетесь, и смогу найти себе хорошее место.

Павел заметил волнение гостьи. Она нервно теребила в руках маленький кружевной платочек, но голос ее не дрогнул, и головы перед князем она не опустила. Верменич неожиданно почувствовал странную симпатию к этой незнакомой, похожей на огородное чучело барышне. Ей, видно, несладко приходится в жизни, но помимо недюжинного характера в ней ощущалось несомненное достоинство и то необъяснимое свойство женской натуры, сводящее мужчин с ума, которое французы окрестили словом «шарм».

– Ну что ж! – Адашев задумчиво посмотрел на гувернантку. – Возможно, это наилучший выход в данный момент. Учтите, мало кто выдерживает и такой срок. Предупреждаю, сыновья у меня трудные, но нытья и жалоб я не выношу. Если вы согласны встретиться с испытаниями за то жалованье, что я плачу учителям, добро пожаловать ко мне в дом...

– Благодарю вас, ваша светлость! Я не боюсь трудностей, с детства приучена справляться с ними.

– Что ж, Бог вам в помощь! – знакомая Павлу скептическая усмешка заиграла на княжеских устах. – Посмотрим, на сколько дней хватит вашего пыла, мадемуазель Александра, перед отъездом я намерен провести строгий экзамен и проверить, как хорошо мои сыновья усвоили те знания, коими вы их собираетесь наделить. Да, – спохватился вдруг он. – Перед вашим появлением мы с моим другом спорили о том, в каком году и в каком сражении впервые участвовал ваш тезка Александр Македонский?

– В августе 338 года до Рождества Христова в битве при Херонее. – Учительница обвела мужчин невозмутимым взглядом. – Что вас еще интересует, князь?

– Спасибо! Более ничего! – Адашев несколько оторопел, а Саша со злорадством подумала, что это уже не первое очко, которое ей удалось сегодня отыграть. Не зря провела она два дня в отцовской библиотеке в окружении многотомной «Истории цивилизации», готовясь к провокационным вопросам, которые так любит задавать этот привереда на экзаменах. Ничего, первое препятствие пройдено, но завтра встреча с сыновьями князя... Как она сложится?

– Прекрасно! – Адашев уже справился с потрясением. Впервые он получил столь быстрый и правильный ответ на один из смертельных для учительской репутации вопросов и был немного уязвлен этим обстоятельством. – Весьма и весьма похвально! Надеюсь, что и в других науках вы преуспели не меньше.

Стоило мадемуазель покинуть кабинет, как Павел Верменич, выступавший пока в роли наблюдателя, залился смехом:

– Ну, какова голубица, а? Словно с кукушкиного яйца срисована, но гонору! Здорово она тебя, Кирюша, стреножила с Алексашкой Македонским! Смотрю, даже протрезвел, mon cher ami!

– Это ни о чем не говорит! Девице с подобной внешностью ничего не остается, кроме как интересоваться древней историей.

– Тут ты ошибаешься! Знал я несколько таких же конопатых дамочек, ох и горячи они в любви, княже, особенно если с зелеными глазами. Ты случайно не заметил, какие у нее глаза?

– Только и дел у меня, как на нее заглядываться! – недовольно процедил князь, закуривший сигару. Сильно затянувшись, выпустил струю дыма в потолок и задумчиво добавил: – Вероятно, я совершил ошибку, когда согласился взять ее гувернанткой. Представляю, что за скандал разразится завтра после ее встречи с Ильей и Андрюшкой, хотя у меня появится повод выдрать этих джентльменов.

– Лучше не загадывать! По себе знаю, что ни к чему хорошему это не приводит. Но чует мое сердце, Кирилл, эта особа настроена весьма решительно и намерена продержаться здесь до нового учителя. Готов поспорить на свою лучшую борзую, что она с этим справится.

– На мой взгляд, это слишком опрометчивое заявление! – усмехнулся Адашев. – Но пари принимается. Против твоей борзой ставлю набор курительных трубок. По моим наблюдениям, ты давненько к ним приглядываешься.

Приятели ударили по рукам. А Павел продолжил разговор:

– У меня тут своя корысть, Кирюша! Хочу я эту расписную мадемуазель расспросить о Сашеньке Волоцкой. По моим сведениям, она до сих пор ни с кем не обручена и ждет не дождется встречи с прекрасным героем ее снов – Павлом Верменичем.

– Рвение, с которым ты стремишься получить по физиономии от этого «наказания», вероятно, достойно лучшего применения, милостивый государь! – Князь открыл дверь кабинета. – Пошли лучше спать! Мне завтра рано вставать, да и устал я от разговоров безмерно. Эти учительницы мне уже поперек горла стоят и в кошмарных снах являются! Даже те, с которыми мы в детстве воевали. На свою голову я опять кашу заварил и утром придется ее расхлебывать!

16

Первые две недели ноября для князя пронеслись быстро. От Лазарева пришло письмо, в котором он извещал Адашева о решении, принятом Государем Императором по поводу его проекта, и предлагал немедленно представить на рассмотрение Адмиралтейств-совета развернутый доклад. Кирилл с головой зарылся в бумаги и только по окончании работы вспомнил вдруг, что в доме появилась новая учительница, удивительнейшим образом пока не напомнившая ему о себе.

В те дни, когда он погружался в работу, никто в доме не смел отвлекать его и бразды правления брала на себя нянька. Она строго следила за тем, чтобы ему вовремя приносили в кабинет обед и ужин, и не отходила от Кирилла, пока он все не съедал. Адашев часто засыпал над бумагами, и тогда Агафья, прокравшись в кабинет, накрывала его толстым пледом и задувала свечи. Павел же пока перестал появляться в имении. В компании соседа он носился на Шалом за зайцами. За неделю добыл их с десяток и отчаянно хвастался охотничьими трофеями на вечере у со седей по случаю субботы. Ждали в гости и князя, но он так и не приехал.

Но сегодня Кирилл неожиданно появился в доме своего товарища, пригласив прокатиться ним верхом. Застоявшийся Тамерлан вытанцовывал под князем, а сам он выглядел бодрым и даже отдохнувшим после двухнедельного сидения в четырех стенах.

Вначале разговор вертелся вокруг решения Государя и его предложений по доработке проекта. Замечания были конкретными и дельными, что говорило о заинтересованности Николая Павловича и знании им сути вопроса.

– Более всего Его Величество интересует вопрос о возможности дальних экспедиций на стимботах. И я решил, Павел, построить паровую яхту и предпринять на ней путешествие к берегам Русской Америки, чтобы показать преимущества моих предложений и упрочить намерения Государя заняться переустройством флота. Поначалу думаю посетить с этой целью Порт-Росс[28], а потом на север – к Аляске. Надеюсь, ты согласишься помочь мне?

– С величайшим удовольствием! Но смею спросить, не планируется ли сие совместить со свадебным путешествием? – полюбопытствовал Павел.

– Вполне возможно! Не сегодня-завтра приезжает Полина, и я предполагаю сделать ей предложение...

– С чего вдруг такая спешка, mon ami? Или все сомнения преодолены, и Полине дозволено перейти из разряда вечных невест на положение супруги?

– Я не понимаю твоего сарказма, Павел. Чем она тебе не нравится?

– При чем тут я, Кирюша? Тебе с ней жить! Но скажи откровенно, думаешь ли ты о ней день и ночь, мечтаешь ли, затаив дыхание, о той прекрасной минуте, когда вы останетесь одни?..

– Прекрати! – Адашев сердито свел брови. – Терпеть не могу подобные романтические бредни! Для меня важнее всего на свете спокойствие в собственном доме и семье, а Полина вполне с этим справится. На мой взгляд, в ней есть все, что поможет ей стать хорошей матерью и женой. Она искренне желает мальчишкам добра, ладит с ними, мне этого достаточно...

– А ты уверен, что настолько хорошо ее знаешь?

– Я привык доверять своим впечатлениям и еще ни разу не ошибся.

– По-моему, ты самоуверен сверх меры! Мой совет, отложи свое решение хотя бы до Рождества. Ничего не случится, если баронесса подождет еще немного!


28

Центр русской колонии в Калифорнии

– Ты что-то знаешь о ней, но не решаешься рассказать мне? – Адашев натянул поводья, и Тамерлан остановился на краю высокого обрыва. – О ней ходит много слухов, но сплетни – удел каждой хорошенькой и к тому же одинокой женщины. Я им не верю, Павлуша!

Верменич слегка пожал плечами:

– Я ни в чем не собираюсь тебя убеждать. И роль престарелой сплетницы не мое амплуа, Кирилл. Хочу напомнить о том разочаровании, которое тебе принес первый брак, а в нем не хватало такой ничтожной малости, как любовь!

– А много ли радости от великих Любовей, которыми переполнена твоя жизнь, Павел? Или ты более меня счастлив? – Князь изо всех сил огрел Тамерлана плеткой, и конь, опешивший от подобной несправедливости, недовольно заржал и принялся по узкому уступу спускаться с обрыва на берег озера. Оказавшись на ровном месте, Адашев спешился и прокричал застывшему наверху приятелю: – Желание продолжить свой род свойственно любому живому существу. Но только человек сподобился распускать слюни по якобы неземным чувствам. Ко всему надо подходить гораздо проще и естественнее!..

В следующее мгновение Павел оказался рядом с ним, Адашев впервые увидел своего друга разъяренным.

– Ты жалкий и низкий циник, Кирилл! – Верменич, соскочив с дончака, ухватил приятеля за отвороты казакина. – Не смей подобным образом говорить о самом светлом из всех человеческих чувств, тем более если сам его так и не испытал! Теперь я вижу, что ты действительно глупец и ничего не смыслишь в женщинах, раз готов первой же подвернувшейся под руку красотке сделать предложение...

– Что ты сказал? – Адашев в свою очередь притянул Павла к себе.

– То, что слышал! Верменич вскочил на Шалого. – Очень мне хочется посмотреть на тебя, когда ты по-настоящему влюбишься, а это произойдет потому что я знаю тебя лучше, чем ты самого себя. Брак с баронессой окажется, уверяю, тяжелее тех колодок, в которых турки пленных обряжают, чтобы те не сбежали...

– Постой, брат! – Князь ухватился за седло Павла. – Я совсем не хочу ссориться и согласен повременить с предложением...

– Это будет самым разумным на сей момент! И прислушайся к моему совету, Кирилл! Наведи справки о самой баронессе и ее кузене Кирдягине.

– Ты, вероятно, прав, Павел. – Адашев посмотрел на друга. – Но я уверен, что твои подозрения напрасны.

– Братец ты мой, жен нам, конечно, подбирают на небесах, но чем черт не шутит, когда Бог спит! И твоя Полина вполне может оказаться совсем не тем милым ангелочком, каким хочет предстать в твоих глазах...

– Согласись, что в некоторых вопросах ты из меня веревки вьешь, Павлуша?

– Вот как раз в этих вопросах, а не в баталиях с учителями и собственными детьми ты и должен проявить необходимую твердость. Кстати, как там поживает мой набор курительных трубок?

– Ты слишком самоуверен, и, если я прислушиваюсь к некоторым твоим советам, это не значит, что я всегда ошибаюсь в своих предположениях! – недовольно заметил князь, направив Тамерлана вдоль берега. – Две недели слишком короткий срок, чтобы делать какие-то выводы.

– Помнится, кто-то утверждал, что гувернантка сбежит на следующее утро?

– Ну и утверждал, что из этого? – Адашев расстегнул казакин. – У меня от споров с тобой из ушей уже пар идет, а из ноздрей дым валит.

– Не уходишь ли ты от разговора о дальнейшей судьбе моих трубок?

– Слушай, что ты от меня хочешь? Я сегодня первый раз за полмесяца отправился прогуляться со своим лучшим другом, а он делает все, чтобы разозлить меня. Что, у нас не о чем больше поговорить, как об этой рыжей гувернантке? – недовольно пробурчал князь, но заметил, что Павел, приподнявшись в стременах, куда-то смотрит. Подъехав к нему, Адашев заметил черные фигурки, копошившиеся на льду в полуверсте от них.

Всадники пришпорили лошадей и вскоре оказались вблизи вывороченного огромного дерева, чьи корни подточило весеннее половодье. Спешившись, они оставили лошадей, а сами подошли к самой кромке льда.

Две женщины в окружении десятка ребятишек, среди которых князь узнал и своих отпрысков, усердно расчищали лед от снега. Вся компания была настолько увлечена, что не заметила двух наблюдателей, которые, переглянувшись отступили в сень поваленного дерева.

– Сдается мне, они готовятся кататься коньках, – прошептал Верменич.

– Похоже! – так же шепотом согласился Адашев. – Хотя мои никогда на коньках не стояли... – Он проводил взглядом две маленькие фигурки, бойко заскользившие по льду за женщинами. Деревенские мальчишки в сопровождении двух лохматых псов носились по льду вслед за барчуками, падали, поднимались, прыгали, образовав кучу-малу. Князю вдруг показалось, что это они с Пашкой вновь стали десятилетними мальчиками и, вырвавшись из-под контроля няньки и учителей, мчатся как угорелые коньках и единственная их забота не расквасить нос и вернуться домой в относительно целой одежде, чтобы избежать нудных нотаций какой-нибудь очередной мадемуазель...

– Да-а! – протянул Павел, весело ткнув Кирилла в бок. – Девица-то, оказывается, знает, от чего мальчишки с ума сходят!

Князь еще некоторое время наблюдал за сыновьями. Старший Андрей лихо скользил в любом направлении и пытался даже пробежался наперегонки с гувернанткой, но был оставлен далеко позади и, махнув рукой, принялся догонять деревенских приятелей, пока не свалился на лед, после чего устроился на бревне, передав коньки одному из пареньков.

Младший Илья на коньках держался еще неуверенно, катался медленно и чинно, ухватившись за руку горничной, с опаской озираясь на чересчур прыткого Андрея и шумных его приятелей. Князь заметил, что Серафима что-то говорит мальчику, а он, задрав голову, радостно улыбается ей в ответ. Один раз девушка вытащила из кармана большой носовой платок и заставила Илью высморкаться. У Адашева сжалось сердце. Этот жест заставил его ощутить нестерпимое чувство вины перед сыновьями. Вечные дела и заботы лишили его возможности общаться с детьми, как это делалось раньше перед сном в его кабинете. И хотя мальчики немного дичились его и не всегда бывали откровенны, он все про них знал, получая ежедневный отчет от Агафьи.

С появлением новой учительницы что-то в доме изменилось. Только сейчас он понял, что Агафья перестала ворчать! За две недели он ни разу не слышал, чтобы она пожаловалась на старость или его неслухов. Поначалу Кирилл решил, что она попросту не желает отвлекать его от работы, но сегодня утром, когда с докладом было покончено и он спросил няньку, когда мадемуазель Александра собирается покинуть дом, старуха удивилась:

– С чего ты это взял, батюшка? Барышня на сей раз попалась толковая, робята, кажись одумались, озорничать перестали. И горничная у нее, Серафима, славная, не перечит зазря, уважительная, хотя и шумная, страсть!


Вечером этого же дня Кирилл Адашев стоял у дверей классной комнаты. Нянька доложила ему, что мальчики вернулись с прогулки, хорошо пообедали и теперь занимаются с гувернанткой. За дверями было тихо, лишь иногда сквозь толстую дубовую обшивку доносился мягкий, спокойный голос учительницы. Князь открыл дверь и увидел необычную картину: Андрей и мадемуазель Александра сидели на полу рядом с огромной географической картой, а маленький Илья лежал на ней на животе. Серафима стояла рядом с ним на коленях, и оба с интересом что-то разглядывали.

На князя никто не обратил внимания. Переступив порог, он сел у стола, уставленного ящиками и глиняными горшками с землей, с кое-где пробивающейся зеленью. Здесь же стояли несколько стеклянных банок с лягушками и маленькой ящеркой. Ближе к окну находился деревянный ящик, и Кирилл, приподнявшись, заглянул и в него. На моховой подстилке, переплетясь в замысловатый вензель, лежали два ужа, а рядом с ними стояло блюдечко с остатками молока. Из-под стола донеслось чье-то пыхтение и чавканье. Князь наклонился. Три ежа усердно трудились над крупным яблоком. Толкаясь удлиненными поросячьими рыльцами, они старались оттеснить друг друга от лакомства, сердито фырчали и сопели...

Кирилл присел и, забыв обо всем, стал наблюдать за ежами. От яблока вскоре даже семечек не осталось, а зверьки, просеменив каждый в свой угол, свернулись в клубок и успокоились. Князь выпрямился. Четыре пары глаз с удивлением следили за ним. Гувернантка легко поднялась с пола, но Адашев остановил ее:

– Прошу прощения, что без предупреждения вторгся к вам на занятия. Я бы хотел присутствовать, если вы не возражаете? – Кирилл заметил быстрый взгляд, которым мадемуазель обменялась со своей служанкой, и та тоже поднялась с пола. Мальчики молча взирали на него снизу вверх, и он почувствовал неожиданную неловкость.

Гувернантка поверх очков оглядела его и, поправив свой нелепый чепец, улыбнулась:

– Мы вам очень рады, князь! Проходитеближе, устраивайтесь в кресле. У нас как раз занятие по географии, и я надеюсь, вы примете участие в нашей беседе.

Вслед за ней разулыбались сыновья, а Илья подтащил кресло ближе к отцу.

– Если позволите, я бы с удовольствием расположился вместе с вами на полу. – Вытянув длинные ноги, Кирилл устроился между Ильей и Серафимой. Девушка, поглядывая на него с опаской, опять опустилась на колени, а князь заметил одобрительную улыбку, промелькнувшую на губах старшего сына. – Итак, если не секрет, что же такое интересное вы тут без меня обсуждали?

– Совсем не секрет! – пояснил Андрей. – Мадемуазель Александра рассказывала нам о великом русском путешественнике Иване Крузенштерне и его товарище Юрии Лисянском. Они совершили первое в истории Российского флота кругосветное плавание...

– Весьма и весьма похвально! А кого еще из славных русских мореходов вы знаете?

Сыновья, перебивая друг друга, назвали Семена Дежнева, Беринга, Чирикова, братьев Лаптевых...

– Прекрасно! Но, – князь с укоризной по смотрел на Александру, – к великому сожалению, я не услышал имен Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева. А ведь они совершили не менее достойное путешествие, также обошли вокруг света, доказали существование Южного материка и, заметьте, потеряли при этом всего трех матросов из общего списка в двести человек...

– Об этой экспедиции мы собираемся поговорить на следующем занятии. И я осмелюсь просить, ваша светлость, рассказать нам о ней более подробно. Вы ведь участвовали в этом походе, не так ли? – Гувернантка смотрела строго, словно заранее пресекала его попытки отказаться.

– Да, мне посчастливилось служить на шлюпе «Мирный» под командованием Михаила Петровича Лазарева, и я с превеликим удовольствием расскажу и об этом удивительном путешествии, и о моем замечательном командире. Но это будет завтра, а сейчас, мадемуазель Александра, продолжайте, пожалуйста, занятие.

– А мы уже все закончили! – вмешался в разговор Ильюшка. – Мадемуазель Александра пообещала нам, если мы справимся со всеми заданиями, рассказать какую-нибудь интересную историю.

Гувернантка, опустившись на ковер рядом с Андреем, посмотрела сначала на князя, а потом на своих подопечных:

– Давайте-ка, мальчики, попросим вашего папеньку рассказать что-нибудь!

Илья, приблизившись к отцу, вдруг прижался щекой к его плечу, а потом и вовсе подлез головенкой ему под руку. Кирилл, обняв одной рукой худенькие плечи сына, другой взъерошил ему волосы и, озорно улыбнувшись, обвел взглядом девушек и напряженно внимавшего Андрея.

– Ну, что ж! И расскажу! Во время экспедиции мне удалось дважды побывать в Порт-Джексоне, или, как его теперь чаще называют, городе Сиднее, столице австралийской провинции Новый Южный Уэллс. В первый раз нам нужно было произвести небольшой ремонт корпуса шлюпа, и мы специально посадили его на мель. Времени у нас было мало, мне почти не удалось побывать на берегу. Во второй раз мы простояли в гавани более месяца, прежде чем отправиться в южные широты. Это происходило в октябре, но, в отличие от нашего полушария, в Австралии был самый разгар весны, и мы хорошо провели время в гостях у одного русского путешественника. – Кирилл обвел взглядом своих слушателей. Мальчишки сидели, открыв рты, гувернантка, отвернувшись, протирала очки тонким батистовым платком, а Серафима, уставившись на князя зелеными глазищами, хитро улыбалась. Кирилл перевел дыхание и продолжал: – Целыми днями мы разъезжали верхом на лошадях по равнине, или по «открытому лесу», как его называют колонисты-англичане. В этом лесу растут самые удивительные деревья, какие мне когда-либо приходилось видеть. Ученые называют их эвкалиптами, что в переводе с греческого означает: «Я хорошо укрываю». Несмотря на свое название, эвкалипты совершенно не дают тени, и как вы думаете почему?

Мальчики, пожав плечами, перевели взгляд на учительницу. Она улыбнулась, показав глазами на отца. А тот, не дождавшись ответа, пояснил:

– Из-за сухого климата их листья обращены к солнцу не лицевой стороной, а ребром. Поэтому в эвкалиптовом лесу нет спасения от солнечных лучей. К тому же в Австралии живет множество удивительных животных, которых нигде более на Земле не встретишь. Наш хозяин показал нам некоторых из них.

– А на кенгуру вы охотились? – Андрей тоже придвинулся к отцу, устроившись по левую руку от него. – Мадемуазель Александра рассказывала нам, что они хорошо прыгают, а своих детенышей носят в карманах на животе.

Адашев улыбнулся, а Саша опять отвернулась. Слишком велико было ее желание дотронуться рукой до его щеки, ощутить тепло загорелой кожи, прикоснуться к ямочке на подбородке, почувствовать его дыхание на своей ладони и губах. Она почти не воспринимала рассказ. Невольно князь вновь всколыхнул в ней воспоминания о той далекой встрече. Помнит ли он так же хорошо, как и охоту на кенгуру, маленькую черноволосую девочку, что цеплялась за него, не желая отпускать от себя...

Адашев словно откликнулся на ее мысли:

– Сегодня вечером я отыщу в библиотеке одну занимательную книгу с интересными гравюрами, а мадемуазель Александра, надеюсь, вам почитает. Из нее вы узнаете гораздо больше о разных путешественниках и странах, в которых они побывали... А сейчас я хочу рассказать вам б одной маленькой девочке – дочке нашего хозяина. Ох, и озорница она была.

– Даже больше Андрюши? – спросил Ильюшка. Видно, старший брат был для него мерилом озорства.

– Ну, до его безобразий она, наверное, не додумалась бы, но твоего уровня достигла! – усмехнулся отец.

Князь рассказал сыновьям о тех давних событиях. Мальчишки хохотали от души. Серафима вторила с не меньшим восторгом, и только Саша сидела в оцепенении: оказывается, он ничего не забыл, а некоторые подробности помнил гораздо лучше и судил о них совсем по-другому. В то время он был взрослым мужчиной, а она откровенной дурочкой, возомнившей его сказочным принцем, обязанным жениться на ней. Александра вслушалась: он ни разу не упомянул о ее глупой детской влюбленности – или посчитал, что сыновьям не следует пересказывать подобную чушь, а может, воспоминания об этом были для него не слишком приятными?

Звук открываемой двери заставил Сашу отвлечься. На пороге стояла нянька и с удивлением взирала на них из-под тяжелой шторы.

– Ужинать в этом доме кто-нибудь собирается?

Князь быстро поднялся с ковра и, протянув руку учительнице, помог ей встать. Только на мгновение сильные теплые пальцы сжали маленькую ладонь, но это прикосновение отозвалось в их сердцах сладкой болью. Адашев почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев и удивился собственной реакции. Неужели он настолько расслабился, что даже такая невзрачная особа способна взволновать его? Или всему виной сегодняшний разговор о Полине? Хотя он множество раз брал ее за руку, обнимал в танце, но никогда подобное возбуждение не заставляло его даже на мгновение потерять голову, а ведь только что он был на грани этого, и кто же был тому причиной! Жалкая дурнушка-гувернантка, на которую в другой ситуации он бы и внимания не обратил!

Ни на кого не глядя, князь прошел к дверям и уже от порога сухо произнес:

– Мадемуазель Александра, прошу вас после того, как вы уложите детей, подняться в мой кабинет. У меня есть к вам несколько вопросов. – И, слегка улыбнувшись сыновьям, закрыл за собой дверь...

Через час Саша и Серафима, пожелав мальчикам спокойной ночи, сидели в своей маленькой спальне, которая сообщалась с детской, и шепотом строили предположения.

– По-моему, он что-то заподозрил! – слегка паниковала Серафима. – Ох, не зря он про ту вашу встречу вдруг вспомнил. Заявитесь вы к нему в кабинет, а он тут как тут: «Не изволите ли вначале умыться, а потом объяснить свое поведение, графиня!»

– Не говори глупостей! Я более беспокоюсь о том, как бы он не дознался о тех опытах, которые мальчишки над нами проводят. Но сегодня, похоже, их фантазия истощилась, и весь день прошел мирно...

– Вашими бы устами да мед пить, но эти две недели мне годом показались. Мальчишки, наверно, по всей округе пауков и тараканов переловили, даже змеюк пакостных сумели отыскать. Когда эта холодная гадость зашевелилась у меня в ногах, я чуть с ума не сошла.

– Да уж, завизжала ты! Я до сих пор не знаю, чего больше испугалась: твоих криков или ужа.

– А почему вы запретили даже Агафье про это говорить, ведь она к нам хорошо относится?

– Она могла проговориться, а мне бы не хотелось, чтобы князь усомнился в моем умении справиться с его сыновьями.

– Зряшное дело вы затеяли, барышня! – покачала головой Серафима. – И как вы умудрились в него влюбиться?..

– А это уж не твое дело, голубушка! – рассердилась Саша на горничную. – К твоему сведению, все уже прошло и я никаких чувств к нему не испытываю. Единственное мое желание хорошенько его наказать за чванство и эгоизм, – девушка поднялась с кресла. – Проследи, пожалуйста, чтобы Андрей не шмыгал по комнате. Вчера ночью я поймала его за чтением. Зажег потихоньку свечу, поставил за кровать и уселся прямо на полу. Пришлось насильно затолкать его под одеяло.

– Ладно уж, барышня, идите к своему князю. А я и так не засну, пока вы не вернетесь.

Саша преувеличенно громко вздохнула, Серафима осенила ее крестным знаменем, и графиня Волоцкая отправилась к хозяину дома.

17

В кабинете почти ничего не изменилось. Разве только больше свечей горело и на столике не громоздились бутылки. Теперь Саша смогла получше рассмотреть комнату. Еще в тот раз она поразилась обилию книг в тяжелых старинных шкафах. Увесистые тома в толстых обложках, в потемневших от времени переплетах лежали и на большом столе, по многочисленным закладкам девушка поняла, что с ними постоянно работают. Стопка исписанных бумаг, которые Адашев просматривал перед ее приходом и спешно отложил в сторону, стоило учительнице переступить порог, была, очевидно, тем важным докладом, над коим, по словам няньки, он трудился в последнее время.

Князь был одет по-домашнему, в бархатную стеганую куртку, украшенную по обшлагам и вороту тонким витым шнуром. В этой одежде он выглядел не таким суровым, но внутреннее напряжение, сковавшее Сашу с момента его появления в классной комнате, до сей поры не отпускало ее.

– Прошу вас, проходите! – Адашев вышел из-за стола и показал ей на кресла, стоявшие у камина.

Князь устроился неподалеку. Мягкие тени скользили по его лицу, на мгновение Саше показалось, что давным-давно она уже сидела в этом кабинете, в том же самом кресле, только глаза мужчины, наблюдавшего за ней сейчас с едва заметной улыбкой, лучились любовью и счастьем. Она смело взглянула на него, и опять Адашев испытал некоторую неловкость и даже замешательство. Те же чувства охватили его в далеком детстве, когда заданный урок никак не укладывался в голове, занятой заботой о том, как избежать отцовского наказания за очередную проказу или выпроситься у матушки в ночное.

– Хочу признаться вам, мадемуазель Александра, – прервал молчание князь, – что весьма удовлетворен вашим пребыванием в доме. За последнее время я не получил ни одной жалобы на мальчиков, да и внешне они, несомненно, выглядят лучше и здоровее. Мне доложили, что вы много времени уделяете прогулкам на свежем воздухе, а сегодня днем я оказался свидетелем вашего катания на коньках и весьма доволен этим обстоятельством. Одно меня удивило. По-моему, не стоит женщинам заниматься расчисткой катка, на это у меня есть дворник...

– Извините, князь, что я вас перебиваю, но мы обходимся без дворника, дети обычно сами расчищают каток, с нашей помощью, конечно, но я не считаю физический труд вредным для женщин или детей.

– Что ж, вам виднее! – Адашев потер лоб кончиками пальцев, словно собираясь с мыслями. – Вы позволите мне и Павлу иногда пользоваться катком?

Саша в недоумении подняла брови:

– Вы считаете, что я могу вам что-то запретить? Ради Бога, пользуйтесь им в любое время, но лучше, когда там не будет детей, иначе никакого удовольствия вы не получите.

– Я это понял, когда наблюдал сегодняшнее столпотворение. И как у вас хватает терпения выносить этот гам?

– Я получаю хорошее жалованье.

Князь улыбнулся:

– Не требую у вас полного отчета, но сознайтесь, как вам удалось выдержать экзамен на выживание? Я ведь не зря предупреждал, что сыновья у меня большие озорники.

– Не более чем все дети в этом возрасте. У меня есть свои приемы, которые я не хотела бы раскрывать. Вы, по-моему, с интересом наблюдали за уголком живой природы в классной комнате. Дети учатся присматривать за животными, которые они пытались использовать в несколько иных целях.

– Я вас прекрасно понимаю, из добрых побуждений вы решили их не выдавать. Ну что ж, посмотрим, сумеют ли мальчики оценить это. Скажите, завтра помимо занятий по географии, чем вы хотите заняться с детьми?

– Собирались прогуляться по лесу. Мы приглядели хорошую поляну, на которой хотели бы выстроить вначале иглу, а потом настоящую снежную крепость. На Рождество проведем там сражение «Взятие Суворовым крепости Измаил».

Адашев, прикинув время, оставшееся до Рождества, подумал, что борзой Верменича так и не суждено будет поселиться в его псарне. Но вслух сказал другое:

– Насколько я помню, иглу – это жилище самоедов. Неужели вам и их детей приходилось воспитывать?

– Извините, ваша светлость, но если ваши сыновья унаследуют и ваше чувство юмора... – гувернантка поджала губы. – Надеюсь, я ответила на все ваши вопросы и могу уйти к себе?

– Я прошу вас остаться еще на несколько минут. Мне бы хотелось более подробно узнать о вашем прошлом. Например, интересен факт вашего знакомства с семейством Волоцких...

– Я некоторое время была учительницей дочери графа.

– Вы жили за границей?

– Почему вы так решили?

– Мне известно, что Волоцкие совсем не давно вернулись в Россию...

– Да, я жила некоторое время в Европе.

– А в России вам не пришлось с ними увидеться?

– Конечно, я как раз гостила у них, когда услышала о том, что вы ищите гувернантку для своих сыновей.

– Я надеюсь возобновить знакомство с графом Василием и графиней Ольгой. Они интересные, милые люди...

– К сожалению, графиня умерла три года назад.

– Не может быть! – Адашев вскочил с кресла и, нервно потирая руки, прошелся по кабинету. – Молодая, прелестная женщина и вдруг умерла!

– Лихорадка никого не щадит, ни мужчин, ни женщин.

Князь удрученно покачал головой.

– Жаль, очень жаль, но неисповедимы пути Господни, и мы бессильны перед его волей! Он вновь опустился в кресло. – Их дочь Александра, надеюсь, в добром здравии? Один мой приятель, да вы его знаете, Павел Верменич, собирается нанести им визит в скором времени и приглашает меня сопровождать его. Он горит желанием познакомиться с молодой графиней и, если повезет, предложить ей руку и сердце...

От неожиданности Саша побледнела, тело ее сковало холодом. Каким-то замороженным голосом она произнесла:

– Граф без предварительного приглашения никого не принимает, и насколько я знаю, графиня Александра собиралась на всю зиму в Петербург.

– Тем лучше. – Князь взял со стола колокольчик и позвонил.

На пороге появился Прохор, и Адашев велел принести чай. Саша вздохнула. Допрос затягивался, кабинет уже не казался ей таким уютным, а его хозяин – доброжелательным. Откуда вдруг этот интерес к ее семье? Или он узнал о затеянной ею авантюре и теперь играет с ней в кошки-мышки?

Прохор принес чай. Еще месяц назад Саша и думать не думала, что будет сидеть за одним столом с Кириллом Адашевым, спокойно разговаривать с ним, холодея от страха, что ее вот-вот разоблачат.

Князь, узнав о предполагаемом отъезде графини Волоцкой в Петербург, казалось, потерял к ней интерес, принявшись выспрашивать учительницу о ее семье. И опять Саше пришлось заняться безбожным враньем. Хотя они и продумали с Серафимой свою легенду до мельчайших подробностей, некоторые вопросы поставили ее в тупик. Князю вздумалось узнать, как она оказалась за границей, если ее родители к этому времени окончательно разорились. Пришлось срочно выдумывать историю про тетку, оставившую небольшое наследство, позволившее Александре не только побывать во Франции и в Испании, но и получить хорошее образование, и только Июльская революция 1830 года заставила ее покинуть Париж. Это замечание вызвало новый град вопросов, князь, наверное, окончательно замучил бы ее, если бы Саша не возмутилась:

– Ваша светлость, вы, возможно, считаете, что я была в первых рядах мятежников и сама общалась с королями? К вашему сведению, я покинула Париж в первые дни восстания и знаю о нем в основном из газет.

Адашев, похоже, смутился:

– Простите, но из российских газет мы вообще ничего толком не поняли. После событий двадцать пятого года на сообщения о волнениях в Европе наш Цензурный комитет наложил табу. – Он посмотрел на часы. – Кажется, я действительно злоупотребляю вашим временем и терпением, но наша беседа еще раз показала, что оно у вас безмерно. – Поднявшись, князь подал руку Саше. – Позвольте поблагодарить вас за вечер. Давно уже у меня не было такой интересной собеседницы. – Он склонился к ее руке. На мгновение ему показалось, что гувернантка в испуге отдернет ее. Адашев усмехнулся про себя. По всей вероятности, ей никогда не целовали руки и вечер наедине с мужчиной тоже для нее в диковинку...

Тихонько подойдя к своей постели, Саша зажгла свечу и осторожно приподняла одеяло. На сей раз там ничего не было. Девушка облегченно вздохнула, по правде сказать, ей уже надоели каверзы неистощимого на выдумки Андрея. Хотя сегодня она несколько раз ловила на себе его взгляд. Юный князь смотрел с одобрением и уже с явным интересом выслушивал ее рассказы по истории и географии. С гораздо меньшим пылом он занимался письмом и арифметикой, а более всего полюбил их прогулки в парк, лес, по берегу озера. Младший Илья охотно рисовал и мог часами наблюдать за ежами, которых братья запустили учительнице и Серафиме под одеяло на вторую ночь пребывания девушек в княжеском доме.

Да, приручить мальчишек оказалось гораздо легче. Саша вспомнила, с каким восторгом они приняли ее предложение построить крепость изо льда и снега. Весь вечер рылись в книгах, пока не нашли гравюру с изображением крепости Измаил и иглу, ей пришлось пообещать сыграть с ними в эскимосов, но без ужина из строганины, которую они приготовили из замороженной семги, странным образом перекочевавшей из ледника в детскую. А сегодня утром Андрей попытался запрячь в санки дворовых псов, но ничего из этого не вышло. Пряча покрасневшие глаза, он решил согласиться с учительницей, которая с самого начала предсказала ему неудачу: северных собак учат бегать в упряжке с раннего возраста. Особо ценятся сильные вожаки, за них эскимос отдает столько же пушнины и оленей, сколько за жену.

...Саша распустила тугой узел, стягивавший ее волосы целый день, тщательно расчесала их и заплела в косу. Какое все-таки удовольствие хотя бы на ночь избавиться от опостылевшего чепца и дурацкого платья! Во время вечернего разговора с князем она особенно остро ощутила свою ущербность, сотворенную собственными руками. Зачем обманывать себя и Серафиму, что ей глубоко безразлично, как князь относится к ней. Ей не нужна его жалость, претит этот вежливый интерес и сдержанные похвалы. Однако не стоит надеяться, что Кирилл Адашев сможет полюбить страшненькую и нелепую в своем одеянии гувернантку.

Потушив свечу, графиня нырнула под одеяло, и в тот же миг что-то влажное звонко шлепнулось ей на лоб, обдав холодными брызгами. Вскрикнув, она соскочила с постели. Быстро зажгла свечу. На подушке расплылось мокрое пятно, а рядом лежал разорванный бумажный пакет, закрепленный длинной бечевкой, этакое водяное «ядро» – итог ее дневного рассказа о соревнованиях юных индейцев на точность броска. Только вместо рыбьего плавательного пузыря Андрюшка воспользовался бумагой, а целью послужил ее лоб. Из детской донеслось сдержанное хихиканье.

Саша, накинув халат, вошла в детскую, присела на постель негодника.

– Андрюша, как ты думаешь, я сегодня устала? – Мальчик не ответил, быстро свернувшись калачиком. – Я не говорю о том, что дурно мешать уставшему человеку отдыхать. Меня интересует одно: ты хочешь, чтобы я, как и мистер Олдебраун, покинула усадьбу?

– Нет-нет, – вскинулся на своей постели Илья. – Не смейте уезжать! – Отбросив одеяло, мальчик в длинной ночной рубахе босиком пробежался по ковру к постели брата, взобрался Саше на колени. Она обняла его, прижав к себе худенькое тельце. – Ты, Андрюша, негодяй! – продолжал выговаривать брату малыш. – Я ведь просил тебя не делать «бомбочку». Я завтра же скажу папеньке, что мадемуазель Александра из-за тебя хочет уехать.

– А ты гнусный шпион! – донеслось из-под одеяла.

– Только посмейте уехать! – вдруг всхлипнул Ильюшка, крепко обняв учительницу за шею. – Я тогда сбегу из дома и отправлюсь путешествовать!

– У, нюня! – презрительно проворчал Андрюшка, высунув голову из своего укрытия. – Маменькин сынок! Вечно у тебя глаза на мокром месте! – И угрюмо добавил: – Простите меня, мадемуазель Александра! Хотите, я завтра десять диктовок напишу и два раза холодной водой обольюсь, только не уезжайте! – И тут же поспешил оправдать свою готовность к завтрашнему подвигу: – Не думайте, что я боюсь папеньку. Просто никто кроме вас не будет строить с нами крепость.

– Спасибо, дружок! – Саша потрепала Андрея за вихор. – Выходит, и я могу быть для тебя полезной! – Она отнесла малыша в постель и, склонившись, поцеловала в лоб. Илья вновь всхлипнул и, обхватив ее за шею, поцеловал в щеку, шепча:

– Побожитесь, что никогда не уедете! Я папеньку завтра попрошу, чтобы он не брал другого учителя.

– Ильюша, милый мой! – Саша, погладив ребенка по шелковистым волосам, печально улыбнулась. – Ты должен знать, что я не смогу быть вечно рядом с тобой. Пройдет еще пять лет, тебя отправят учиться, и гувернантка уже не будет нужна. – Она вновь поцеловала малыша, укутала его одеялом и вернулась к постели старшего брата. – Спокойной ночи, Андрюша!

– Почему вы никогда не целуете меня на ночь, как Ильюшку? – прошептал мальчик, взяв гувернантку за руку и прижавшись к ней щекой.

– Я думала, тебе это неприятно, – шепотом ответила Саша и поцеловала маленького упрямца. – Спи спокойно! Не забывай, завтра мы должны многое сделать.

– Я. помню, а холодной водой все равно два раза обольюсь.

– Это будет просто замечательно! Граф Суворов, когда готовился к взятию Измаила, тоже два раза в день обливался – утром и вечером...

Серафима так и не проснулась, а Саша долго ворочалась, вспоминая сегодняшний разговор с князем и не ведая, что он занят тем же самым, только не в постели, а в кресле у камина. После ухода гувернантки он пытался работать, но, выкурив трубку, почувствовал легкое головокружение и неприятную сухость во рту. Пришлось отставить почти готовый доклад, и, плеснув в бокал вина, Кирилл устроился возле огня. Странная идея пригласить мадемуазель в кабинет и болтать с ней около двух часов не давала ему покоя. Никогда в жизни князя не интересовали гувернантки. В детстве он их слегка побаивался и потому не любил. Во взрослой жизни воспринимал как неизбежную часть воспитания сыновей. Ни одну из гувернанток не помнил в лицо или по имени, испытывая лишь досаду при поисках новой воспитательницы.

Однако эта особа беспокоила Адашева с первого ее шага в его кабинете, и только этим он мог объяснить свой интерес. То она отвечала на вопросы коротко и смущенно, а то вдруг не выдерживала, и князь получал мгновенный жалящий удар в ответ на дотошное выпытывание каких-либо подробностей из ее прежней жизни. Мадемуазель была, несомненно, умна и мальчишек сумела прибрать к рукам, но что-то в ее поведении настораживало Адашева: и не собственные чувства при прикосновении к ней или желание увидеть ее в другом, более приятном глазу, наряде и без чепца, а что-то иное, чему он не мог найти объяснения. Мысль эта засела у него в голове с того момента, когда он увидел ее на катке.

Допив вино, Адашев позвонил в колокольчик. Агафья принялась выговаривать ему, что поздно уже, а он все не спит, но князь, недовольно нахмурившись, велел ей сесть в кресло и подробно рассказать обо всем, что происходило в доме за последние две недели.

18

Через несколько дней Верменич и князь спешились вблизи поляны, на которой вчера до самых сумерек кипела работа. Андрюшка, Илья и их деревенские приятели подтаскивали в корзинах снег, возчики подвозили на санях лед, который на озере пилили два мужика, а еще четыре мужика выкладывали из ледяных кирпичей стены крепости, заделывая промежутки и неровности мокрым снегом. Мадемуазель Александра на плане, расчерченном на большом листе бумаги, пыталась доказать что-то лохматому бородачу, но тот недовольно бурчал себе под нос, тыкая пальцем в чертеж.

Каждый день после обеда Кирилл Адашев, точно на службу, спешил к поляне, наблюдая, как поднимаются стены крепости, вырисовываются башни с бойницами, растет крепостной вал... И каждый день он заставал одну и ту же сцену спора гувернантки и упрямого мужика. По вечерам перед сном мальчики взахлеб рассказывали отцу, как Ванька набил себе синяк, споткнувшись о ледяную глыбу; а у дядьки Трофима родилась на днях дочь, и он выпил по этому поводу, а наутро уронил дядьке Семену на ногу кувалду, которой отбивал куски льда, и бедный дядька Семен, хромая, удалился в лес, чтобы там хорошенько высказаться о дядьке Трофиме. Князь узнал, что мадемуазель Александра строго-настрого запретила мужикам ругаться и теперь они при случае говорят друг другу «елки-моталки», и Андрюша то же говорит Илье иногда...

Сегодня утром ударил мороз, и работы на время прекратились. Алтай, сопровождавший хозяина, разведал все закоулки, оставив там собачьи метки.

Павел умудрился залезть в иглу, позвав за собой Кирилла. Адашев с трудом протиснулся внутрь и рассмеялся:

– Сюда мы забрались, а вот как назад будем выбираться? Не дай Бог, развалим хижину! Не сносить нам тогда головы, Павлуша!

– Чего ты беспокоишься? Сами развалим, сами и слепим!

– Не скажи, я тут наблюдал, как мальчишки ее делали. Кирпичи из снега особой формы вырезали и по спирали их выкладывали.

– По мне, ты не столько сломать боишься, как того наказания, что за этим последует, – молвил с ехидцей Верменич, доставая трубку. – Неужели эта строгая мадемуазель и тебя коленями на горох ставит?

– Никого она не ставит и даже линейкой по рукам не бьет, но мальчишки только ей в рот и смотрят: «Мадемуазель сказала то, мадемуазель сказала это...» А я, выходит, уже не авторитет?

– Выходит так, Кирюша! Большую власть, как погляжу, взяла. Я тут давеча приехал, смотрю, вся дворня носится по дому с какими-то ушатами, ведрами, тазами, пару кругом, как в бане. Оказывается, твоя Александра заставила их прошпарить тараканов на кухне и в людской, дескать, эти твари болезни всякие разносят. Я посмотрел-посмотрел и приказал своей экономке такую же операцию у себя произвести...

– Тараканы что! Вчера приходит дворецкий с плотником в мой кабинет и говорит: «Мадемуазель Александра велела все форточки отдраить и по утрам комнаты не менее получаса проветривать». И смотрит на меня. Я спрашиваю: «Ну и как, отдраили?» – «Только у вас, барин, осталась». Теперь вот каждое утро кабинет свой проветриваю, от этого или нет, а голова вечерами перестала болеть.

Павел, кряхтя, повернулся на бок и посмотрел на темнеющее в потолке отверстие:

– А вдруг, как и вправду, отсюда не выберемся! Завтра вынесут из этой чертовой иглу два скрюченных замороженных трупа. Не знаю, как тебе, но мне совсем не улыбается превратиться в крендель с усами. Давай выбираться отсюда скорее!..

Вечером того же дня Кирилл Адашев возвращался от Павла. Он пустил Тамерлана шагом по узкой проселочной дороге, по сторонам которой громоздились высокие сугробы. Дорога, разбитая крестьянскими санями, возившими дрова и солому с полей, блестела под нарождающимся месяцем, окруженным слабым мерцанием, что предвещало долгие морозы. Огромная звездная река, которая здесь звалась Чумацким шляхом, рассекала пополам бескрайний черный бархат неба, на котором жемчужными ожерельями светились далекие таинственные звезды...

Тепло от выпитого портера приятно согревало душу и тело. Впервые за много дней князь позволил себе расслабиться и до сих пор улыбался, вспоминая шутки Павла. Кирилла удивило, что старый товарищ ни разу не проехался по поводу его будущей женитьбы на Полине и даже ее кузена помянул лишь пару раз, так же как и графиню Волоцкую. По поводу последней князь предполагал, что это очередной треп, Верменич никогда не соберется с визитом к Волоцким. И не только по причине чрезмерной отдаленности их поместья от сих благословенных мест, но и потому, что женитьба на барышне с богатым приданым сулила ему перемену в образе жизни и полную потерю независимости, что для него было смерти подобно.

Дорога миновала широкую ложбину и поднялась на пологий холм, с которого был виден его дом. Свет горел в одном или двух окнах. Все уже спят, только нянька сидит за своим бесконечным вязанием и ждет его возвращения. Встретит его непременным ворчанием, а потом будет поить чаем и рассказывать сегодняшние новости.

Адашев вздохнул. Будет ли Полина так же внимательна и заботлива, не делает ли он непоправимую ошибку? Как ни отбивался он от нападок Павла, как ни убеждал себя, что баронесса лучшая для него партия, странная неудовлетворенность собой тревожила его постоянно. В последнее время ему опять стала сниться девушка с ясными синими глазами. Он пытался догнать ее, спросить нечто важное, но незнакомка всегда ускользала... Адашев просыпался, курил среди ночи, сердясь на самого себя.

Сегодня приятели вспоминали ярмарку, Верменич в лицах изображал участников занятной баталии. Нахохотавшись, они, не сговариваясь, вернулись к делам нынешним. Отхлебнув вина, Павел глубокомысленно посмотрел на товарища.

– Кирилл, тебе не кажется странным, что при твоей страшненькой гувернантке в горничных такая бесподобная красавица? Насколько я знаю, ни одна женщина на свете не позволит находиться рядом с собой красивой подруге, а тем более служанке.

– Павел, я поражаюсь твоей способности замечать красивых женщин даже среди слуг. Я и внимания не обратил на нее. Знаю, что рыжая... – пробормотал князь.

– А помнишь, я тебе рассказывал про таких вот рыжих, да еще с зелеными глазами? Всегда мечтал влюбиться в подобную женщину!

– Ты, друг, влюбляйся, да знай меру и на мою территорию не шастай, тем более что эта девица не мне принадлежит. Представляю, если хозяйка узнает, что ты с ее горничной шашни завел!.. – предостерег Адашев.

– Какие шашни! Она даже шуток не принимает, – тяжело вздохнул Верменич, – такая девка неуступчивая попалась!

– Жалуешься, что служанка дала тебе отворот поворот? – Князь рассмеялся. – Надо же! Впервые в мировой истории бравый покоритель женских сердец получил полный refus[29]. И от кого? От крепостной девки!

– Во-первых, она вольная, во-вторых, когда я попытался ее за щечку ущипнуть, она мне такой разнос устроила, да еще на прекрасном французском языке. «Вы, – говорит, – барин, держитесь от меня подальше, а то я за себя не отвечаю!» Ну, я смехом, смехом тесню ее аккуратненько в угол, а в руке у нее поднос был. Она горячий шоколад твоим мальчишкам в детскую несла. Она этот поднос опускает на столик, поворачивается и как глянет на меня своими глазищами! Я голову и потерял! Хватаю ее в охапку, хочу поцеловать, и тут она так двигает мне кулаком под ребра, что я уже три дня без лакея одеться не могу.

– То-то я смотрю, ты эти дни сам не свой. Мой совет: оставь ее в покое, не хочется мне осложнений из-за твоих шашней.

– Скажи лучше, что боишься своей гувернантки. Я уже наслышан о твоем интересе к ней: разговоры частые ведешь, в книгах разрешаешь рыться, даже комнату отдельную выделил. Неужели клинья под нее подбиваешь?

– Побойся Бога, Павел! Она умная девушка и заслуживает лучших условий.

– Смотри, Кирюша, как бы у тебя осложнений не было! И не со мной, а с Полиной. Она ведь не потерпит женщины, которой ты уделяешь внимание. Чует мое сердце, это просто так не кончится...


...Кирилл свистнул Алтая, рыскавшего у дороги, и направил Тамерлана по направлению к дому. Пес, виляя хвостом, выскочил на дорогу, присел на задние лапы и вдруг, взвизгнув, помчался в обратную от хозяина сторону. Адашев, натянув поводья, в недоумении оглянулся. Быстрым галопом его нагонял всадник. Даже в ночной темноте Верменича ни с кем нельзя было спутать. С веселым гиканьем он подскакал к товарищу и осадил Шалого, подняв его на дыбы:


29

Refus (франц.) – отказ

– Черт возьми, Кирилл! Я думал, ты уже в объятиях Морфея наслаждаешься!

– А ты с чего вдруг решил по темноте кататься? Хмель из башки выветриваешь?

– Нет, ты не поверишь, но стоило тебе уехать, так мне душу заломило! Ну, просто невмочь до утра терпеть! Вот и вздумалось к тебе поехать! Авось не прогонишь? Не откажешь в приюте одинокому страдальцу?

– Куда от тебя денешься? Признайся, у тебя только душу заломило или кое-что еще? – усмехнулся князь. – Учти, комнату тебе приготовят подальше от детской, чтобы ты свою зеленоглазую красавицу реже видел и мальчишкам дурной пример не подавал.

– Кирилл, – укоризненно покачал головой Павел. – Не настолько я плох, как ты обо мне думаешь. И мальчишек твоих люблю, как своих. Разве я позволю себе скотство на их глазах? И Серафиму не трону. Бог с ней! Зачем нам портить отношения из-за какой-то девки. – Он глубоко вздохнул. – Но глаза у нее, Кирюша, замечательные! Я сроду таких не видел!..

Алтай, вьюном крутившийся под ногами лошадей, выскочил на крутой взгорок в стороне от дороги и принялся неистово лаять. Словно в ответ на его лай, впереди послышалось приглушенное расстоянием ржание лошадей и окрики ямщика. В полуверсте от всадников показалась несущаяся во весь опор тройка, запряженная в легкую кибитку. Друзья привстали в стременах, пытаясь разглядеть, куда она повернет: к усадьбе или промчит дальше по тракту. Нет, повернула к дому. Друзья переглянулись и без слов поняли друг друга – баронесса Полина Дизендорф пожаловала в Адашево с очередным визитом...

– А ну давай, давай! Шибче, шибче! – закричал Павел и пришпорил Шалого.

Всадники взяли с места в карьер и, пригнувшись, ринулись за экипажем. Тамерлан вынес князя почти на два корпуса вперед, но в тот момент, когда Кирилл обернулся, крича посрамленному приятелю нечто торжествующее, конь неожиданно метнулся в сторону, поднялся на дыбы и вдруг резко повалился на бок. Князь почувствовал, как его переворачивает в воздухе. Он увидел над собой небесный купол, с непостижимой быстротой скручивавшийся в гигантскую спираль. Свет звезд слился в одно ослепительно яркое пятно, из глаз посыпались искры, острая боль пронзила мозг, и тяжелая черная пелена накрыла Адашева.

19

Саша знала, что князь с утра уехал верхом и до сих пор не появлялся. Беспокойство няньки, утверждавшей, что он без предупреждения никогда не остается ночевать у Верменича, передалось и ей. Поначалу она принялась было читать книгу, выбранную в библиотеке. То ли свеча попалась коптящая, то ли ветер гудел в трубе слишком заунывно, но девушка отложила книгу и, кутаясь в пуховую шаль, подошла к окну. Под ее комнатой находился кабинет князя, и Саша надеялась, что по пятну света на снегу она сможет узнать о его возвращении.

С каждым днем Саше становилось все труднее и труднее. Хотелось видеть князя, думать о нем все дни напролет. Во время занятий она часто ловила себя на мысли, что сравнивает, насколько сыновья похожи на отца, а однажды вечером, когда она пришла пожелать мальчикам спокойной ночи, девушке почудилось, что полусонный Илья тихо прошептал ей: «Мама!»

Но особенно невыносимо было ночью. Теперь у нее была своя комната. Серафиме Адашев положил отдельное жалованье, и она осталась в спальне рядом с детской. Днем девушки были настолько заняты, что не могли переброситься даже словечком. Раньше душу отводили перед сном, но теперь и эти тайные беседы прекратились. Лишь изредка, улучив минутку, Серафима забегала к ней, торопливым шепотом сообщая последние новости и сплетни, путешествующие по дому. Ожидался приезд баронессы, и вся дворня заранее к нему готовилась, теряясь в догадках, как долго она прогостит в Адашеве и останется ли на Рождество.

Праздники в имении отмечались с размахом. Огромную елку вмораживали в озерный лед, катались на тройках, устраивали гонки на санях и множество других развлечений, которые по традиции проводили князья Адашевы для своих крестьян и ближайших соседей. В этом году с нетерпением ждали новой забавы – взятие снежной крепости. По Сашиным эскизам швеи шили детям и взрослым амуницию, столяр резал ружья и шпаги, осталось только получить согласие князя и Верменича на роль Суворова и Юсуф-паши.

По росту Кирилл Адашев почти в два раза превосходил легендарного генералиссимуса, но Павел, хотя и был ниже, благодаря усам больше смахивал на турецкого главнокомандующего. Наконец мальчики решили, что высокий рост отца позволит подчеркнуть величие Суворова, а черные усы дяди Павла не дадут усомниться в национальности его персонажа. На том и сговорились.

«Товарищи по палатке»[30] Андрей и Илья развесили по стенам классной комнаты срисованные схемы и планы всех великих сражений русской армии на суше и на море, а любимейшим их занятием стала игра в солдатики. Князь как-то рано утром зашел в детскую и был крайне удивлен, что оба его отпрыска уже не спят, а вовсю рубятся на «Бородинском поле» из одеяла.

За три недели Саша многого добилась. В доме с ней считались, с нянькой они пили чай по вечерам, и Агафья постепенно поведала гувернантке не только свою долгую жизнь, но и рассказала то, как подрастал в этом доме Кирилл Адашев, великий озорник и всеобщий любимец. Потом на долгие годы он уехал в Петербург, учился в кадетском морском корпусе. Блестящим красавцем-офицером вернулся в имение, женился на одной из самых красивых и богатых невест губернии, но что-то не сложилось у молодых, князь опять надолго уехал, а княгиня, хотя и родила ему сыновей, все сохла да сохла и вскорости умерла.

У старухи слезились глаза, она беспрестанно вытирала их платком, вспоминая те страшные дни, когда тяжелораненого князя привезли в имение и она его кормила с ложки, день и ночь молилась за здоровье, втайне от докторов шептала заговоры и прикладывала к ранам мази и настои трав, которые помогли ее Кирюше больше, чем порошки и микстуры...

Прижавшись лбом к холодному стеклу, Саша вспоминала теплый взгляд карих глаз, обращенный на мальчишек, няньку, Павла Верменича, но только не на нее. При встречах Кирилл Адашев всегда держался сухо и учтиво, а если и позволял себе улыбку, то самую легкую, почти незаметную, но и ее Саша научилась угадывать по легкому подрагиванию губ и едва заметным лучикам морщинок у глаз. Но это бывало так редко! Она по пальцам одной руки могла пересчитать случаи, когда во время их разговора в глазах князя загорался слабый огонек интереса или одобрения.

Тяжело вздохнув, девушка отошла от окна. Тоска подтачивала не только силы, но и надежду на изменения в их отношениях. Она попалась в собственную ловушку. Еще месяц-полтора, а потом ей все равно предстоит возвращение домой, подготовка к весенним работам. К тому же Саша соскучилась по отцу и остальным домашним. Как же быть с возникшей вдруг привязанностью к мальчикам, к добрейшей Агафье, к старому парку и заснеженным просторам? Воображение рисовало прекрасные летние пейзажи, которые ей не суждено было увидеть, широкая водная гладь позволяла построить здесь легкую яхту и ходить под парусом, слушать, как легкие волны бьются о днище, как кричат маленькие озерные чайки, и следить за полетом ласточек-береговушек... Белые перья облаков так же невесомы, как и тополиный пух, что застрял в волосах ее любимого. Саша поднимается на цыпочки, обнимает его за шею, пытается сдуть пушинки, но Кирилл хохочет, и она падает в его объятия. Их губы сливаются в поцелуе, от нежности и любви к этому большому, сильному человеку у нее выступают слезы... и она вновь одна в своей комнате, а сладкий мираж рассеивается.

Саша прячется в теплую мягкую шаль, стараясь забыть ощущение жара, исходившее от его ладоней, жадные губы и шальной взгляд, по-мальчишески дерзкий и по-мужски настойчивый. Не стоит даже мечтать, что она сумеет занять в его сердце хотя бы крошечное местечко. Со дня на день в доме появится великолепная Полина Дизендорф, и, как поговаривают слуги, князь сделает ей официальное предложение. И тогда мадемуазель Александра навсегда покинет усадьбу и никто в мире, кроме Серафимы да еще, пожалуй, Екатерины, не узнает, на какой опрометчивый поступок решилась графиня Волоцкая из-за безответной любви к Кириллу Адашеву. Она вернется в свое имение и до скончания дней будет тосковать по его прикосновениям, по звукам голоса и улыбке, по сильным объятиям, которые она единожды испытала, и по поцелуям, которые никогда испытать не придется!..

Неясный шум внизу и быстрый топоток по коридору заставили Сашу подняться с кресла и прислушаться. Дверь распахнулась, на пороге появилась запыхавшаяся, испуганная Серафима:

– Ой, барышня, скорее! С князем несчастье! Только что Верменич его привез! А кровищи-то, кровищи!

– Господи! Как это случилось? – побледнела Саша, ухватившись за спинку кресла.

– Ничего не знаю, барышня! Верменич сам не свой, тоже весь в крови, а баронесса в обморок упала!

– О, Боже, выходит, и эта мадам здесь появилась!

– Да, только что приехала. С ней этот хлюст Кирдягин, а вас нянька просила срочно спуститься и помочь им!


30

Так называлось самое маленькое подразделение спартанской армии. В мирное время, когда войско распускалось по домам, товарищество ежедневно встречалось за обедом

Саша последних слов уже не слышала: добежав до лестницы на второй этаж, крикнула:

– Захвати мой саквояж и белый чепец! – Сама, как была простоволосая, в легком муслиновом платье, спустилась на первый этаж. Две перепуганные служанки затирали на полу вестибюля пятна крови и на ее молчаливый вопрос указали на комнату, в которой обычно визитеры ожидали приема у князя.

Саша рывком распахнула дверь и, на ходу засучивая рукава, довольно бесцеремонно растолкала людей, столпившихся над раненым. Князь лежал на полу, наспех сделанная головная повязка пропиталась кровью, Саше показалось, что Кирилл уже не дышит. Отчаяние на миг перехватило ей дыхание, прильнув ухом к мужской груди, девушка услышала едва различимые удары сердца. Приложив пальцы к шейной артерии, почувствовала, что пульс почти не прощупывается. Тяжелое дыхание людей, их испуганные глаза, торопливый шепоток мешали ей сосредоточиться, с яростью взглянув на Верменича, графиня прошипела:

– Посторонних отсюда вон! – Заметив протискивающуюся к ней Серафиму, повторила громко и твердо: – Всех, кроме вас и Серафимы, прошу незамедлительно покинуть комнату!

Верменич так же, как и Саша, стоявший на коленях у изголовья своего товарища, вскочил, и через минуту в комнате помимо них остались Агафья, баронесса и Кирдягин.

Постаревшая, с залитым слезами лицом Агафья приблизилась к Саше, опустилась на пол, обняла девушку за плечи и вполголоса запричитала:

– Сашенька, милая, что же теперь будет?

– Ничего страшного! – попыталась успокоить она старушку, но нянька зарыдала.

– А ежели помрет? Врач ведь из города до утра не поспеет!

– Не беспокойтесь! – подняла ее с колен Серафима.

– Идите пока на кухню и велите, чтобы на грели побольше воды, а вы, Павел, – повернулась Саша к Верменичу, – постарайтесь поскорее отыскать водку или коньяк.

Гувернантка открыла принесенный Серафимой саквояж, и Павел с удивлением рассмотрел в нем страшноватые на взгляд металлические инструменты и множество бутылочек, баночек и пакетиков.

– Что вы собираетесь делать? – шепотом спросил он, но мадемуазель сердито глянула на него сквозь стекла своих очков.

– Прошу вас поторопиться! Князь потерял много крови, и мне потребуется ваша помощь при его перевязке и обследовании на предмет переломов.

Верменич вышел, а Саша, осторожно приподняв голову князя, положила ее на диванный валик из кабинета Адашева, потом специальной лопаточкой разжала стиснутые зубы раненого, чтобы проверить, не запал ли язык. Павел принес графинчик с водкой, початую бутылку коньяка и вновь опустился рядом с гувернанткой, наблюдая за ее манипуляциями.

Саша принялась сматывать временную повязку, однако ей тут же пришлось прерваться: баронесса, окончательно придя в себя, подошла к распростертому на полу князю и возмутилась:

– Почему Кирилл, как какой-то жалкий бродяга, до сих пор лежит на полу! Велите, Павел, перенести его в спальню, а я буду ухаживать за ним, пока не приедет доктор.

Не поднимая головы, чтобы не выдать свою ненависть, Саша процедила сквозь зубы:

– Поначалу князю нужно оказать первую помощь и зашить рану на голове, иначе он изойдет кровью и к утру не за кем будет ухаживать.

Баронесса побагровела:

– Кто вы такая и на каком основании смеете всем здесь приказывать и решать, в чем князь нуждается?

Саша медленно поднялась на ноги, и даже веснушки не могли скрыть, как сильно она побледнела:

– Я служу гувернанткой в этом доме, но смею вас заверить, мадам, что разбираюсь в медицине лучше вас и поэтому настаиваю, чтобы вы с вашим приятелем покинули комнату. Вы только что с дороги, а у князя открытые раны и грязь им противопоказана.

– Нет, вы только на нее посмотрите! – задохнулась от гнева баронесса. – Дмитрий, Павел, – обвела она взглядом мужчин, – скажи те на милость, откуда взялась эта мерзавка и кто ей дал право здесь распоряжаться?

– У этой мерзавки, как вы изволили выразиться, – выступила из-за спины хозяйки Серафима, – диплом Парижской школы акушерок и сиделок для тяжелобольных...

– Не надо об этом, Сима! – Гувернантка повернулась спиной к баронессе и через плечо насмешливо заметила: – Налей лучше баронессе брому и проследи, чтобы она без промедления вышла отсюда, а мне недосуг отвлекаться на истеричных дамочек и их кавалеров.

Полина Дизендорф, издав легкий стон, обвисла на руках ошеломленного всем происходящим Кирдягина, до сей поры так и не промолвившего не единого слова.

Павел поспешил на помощь и, подхватив баронессу за талию, осторожно повел ее к выходу. Серафима на ходу поднесла к ее изящному носику флакон с нюхательной солью, но Полина резко отвела ее руку и остановилась на пороге:

– С завтрашнего дня, милочка, вы здесь больше не служите, и я сделаю все, чтобы ваша карьера гувернантки навсегда на этом закончилась!..

Саша не успела ответить, потому что Павел Верменич, как заправский лакей, отворил перед парочкой двери и отчетливо произнес:

– Сударыня, по-моему, вы несколько заблуждаетесь, пока у вас нет никаких прав, чтобы распоряжаться в доме моего друга! – Заметив багровый румянец, вспыхнувший на щеках баронессы, с усмешкой добавил: – Да-а! Неудачная у вас на этот раз поездка получилась, сударыня!

Полина пробормотала что-то сквозь зубы и, хлопнув дверью, удалилась вместе с Кирдягиным, заботливо поддерживающим кузину под локоток. Саша продолжала заниматься раненым, не заметив, как весело переглянулись Сима и Верменич. Девушка с одобрением показала ему большой палец, а Павел, озорно подмигнув, закрутил с победной улыбкой свои бесподобные усы...

В последующие час-полтора Саша так и не встала с колен. Рана чуть выше виска оказалась серьезной, пришлось ее зашивать. Служанки молча сновали, принося чистую воду и унося тазы с окровавленными тряпками и корпией. Серафима поддерживала голову князя, когда Саша накладывала швы, обрабатывала края раны и многочисленные ссадины на лице. Верменич, следя за тем, чтобы Кирилл не дернулся, удерживал его за ноги, а один из лакеев – за руки. Однако Адашев находился в таком глубоком обмороке, что не почувствовал даже, как острая игла несколько раз проткнула его кожу, а тонкие, прочные шелковые нити стянули края раны.

Наконец Саша распрямила спину и с улыбкой посмотрела на своих помощников. Князь так и не пришел в себя, но голова и шея были аккуратно забинтованы, большие ссадины на лице и груди обработаны настоями трав, которые графиня привезла из путешествия по Китаю и Индии, и даже удалось напоить раненого отваром целебного корня. Женьшень ей подарил тот самый тибетский монах, обучивший ее приемам самообороны.

Теперь предстояло перенести князя в спальню и там уже более тщательно обследовать. Потому, как хозяйка запретила тревожить князя, Серафима поняла, что барышня тревожится, нет ли у него поражения внутренних органов и тяжелых переломов.

Странная неподвижность Кирилла чрезвычайно беспокоила Сашу. Больше всего она боялась, что у него сломан позвоночник, возможно, Верменич, а потом и лакеи, заносившие хозяина в дом, усугубили его состояние.

– Павел! – Она посмотрела на мужчину, устало прислонившегося к креслу. – Прошу вас, подберите четырех крепких лакеев, нужно будет осторожно, поймите, очень осторожно переложить князя на что-нибудь ровное и твердое, лучше всего сбить две доски, но все надо сделать очень быстро. Пожалуйста, Павел, займитесь этим скорее, а я пока схожу переодеться.

Сменить одежду следовало и Серафиме, и девушки поспешили к выходу. У порога Саша замедлила шаг и предупредила Павла:

– Если я немного задержусь, без меня его не перекладывайте.

Добравшись до своей комнаты, Саша первым делом бросилась к зеркалу. Слава Богу, веснушки не потекли! Краска из индейского растения гуараниччо вновь не подвела ее! А ведь уже и снежком ей в лицо попадало не раз, и сегодня, забывшись, она рукой стирала на лбу пот, но нет, ее ярко-рыжие веснушечки продолжали сиять по всему лицу. Из-за них, проклятых, князь никогда не сможет полюбить ее! И еще эти ненавистные очки! Неудобная дужка так трет переносицу, что к концу дня у нее всегда появляется желание со всего размаха влепить очки в стену или в пол и припечатать хорошенько каблуком.

Умывшись, Саша привела в порядок растрепавшиеся волосы и достала из сундука форменное платье сиделки – голубое с белыми манжетами и воротником, тех же цветов высокий чепец и белый фартук с большим карманом на груди. Ровно через два года после смерти матери Александра получила право носить это платье, но после торжественного вечера, посвященного окончанию акушерской школы, ей так и не пришлось его надеть. Сейчас ей хотелось выглядеть по-особенному, и хотя князь был без сознания, но одно то, что она находилась рядом с ним и помогала справиться с болью, заставило снять опостылевший наряд гувернантки и стать почти самой собой...

Внизу рядом с князем стояли самодельные носилки из двух досок, покрытых клетчатым пледом. Заметив новый наряд гувернантки, Верменич поднял брови, но ничего не сказал, а лишь взглянул на Серафиму. Девушка, пожав плечами, слегка улыбнулась и сделала большие глаза.

Саша проследила, чтобы князя осторожно переложили на носилки и перенесли в спальню. Теперь предстояло его аккуратно раздеть и осмотреть. На холодном полу, при сквозняке, это ни в коем случае нельзя было делать, но в спальне было слишком жарко и душно, так что пришлось поначалу открыть форточки.

Крупное тело Адашева неподвижно лежало на краю широкой кровати. Лицо его по цвету почти сливалось с повязкой, запекшиеся губы выделялись темной полосой. Такие же темные тени окружали его глаза, щеки ввалились – князю было очень плохо, и только она могла сейчас облегчить его страдания.

Чтобы не беспокоить раненого, казакин, рубашки, панталоны и сапоги пришлось разрезать. Павел и камердинер Кирилла осторожно освободили его от остатков верхней одежды и нижней сорочки. Саша с Серафимой наблюдали за ними издали, и, только когда Верменич повернулся и молча посмотрел на них, девушки подошли к постели.

Осматривая раненого, Саша более всего боялась выдать себя. Руки не должны дрожать, чтобы не показать ее сильнейшего беспокойства, грозящего перейти в панику от одного взгляда на дорогое лицо. К счастью, переломов она не обнаружила, только большой кровоподтек на правом боку и несколько синяков. Графиня с облегчением взглянула на Павла, Серафиму и Агафью, робко выглядывавшую из-за их спин, и перекрестилась:

– Слава Богу, все обошлось! Только несколько ушибов, но они не так страшны, как рана на голове. Сегодня около князя необходимо дежурить. До утра он будет спать, я дала ему специальной сонной настойки. Но боли от удара головой вполне вероятно будут мучить его и во сне, так же как и жажда. Кроме того, он может неосознанно сорвать повязку. Поэтому спать не придется. – Она обвела взглядом собравшихся. – Я остаюсь с ним до утра, а вас, Павел, прошу ночевать в соседней комнате, чтобы я могла в случае чего позвать на помощь.

– Барышня, даже не думайте, что я вас оставлю здесь одну. Вы же с ног от усталости падаете! – Серафима решительно выступила вперед. – Я тут кушеточку в углу присмотрела, так что поспите пока, а если беспокойство какое случится, я вас непременно разбужу.

Агафья обняла Сашу:

– Позволь, Сашенька, посидеть около Кирюши, мне старой все равно сна нет. А если что случится, я его за тобой пошлю. – Она кивнула на Верменича. – Он-то крепкий, ночь не поспит, только здоровше станет! А ты вон какая бледная. Свалишься с ног, что мы без тебя будем делать.

– Ничего, я тоже крепкая и здоровая! – улыбнулась девушка и приказала: – Всем спать и никаких разговоров! Подвиньте мне это кресло поближе к кровати, – попросила она Верменича.

Павел с помощью камердинера Григория исполнил ее просьбу. Потом он подошел к Саше и вдруг склонился, поцеловав сначала одну, потом другую руку. Поднял на нее глаза, и девушка заметила, что он едва сдерживает слезы.

– Саша, милая, позвольте обращаться к вам без этих дурацких «мадемуазелей»! Я просто несказанно вам благодарен, ведь вы спасли Кирюше жизнь. Я хоть и боевой офицер, но, право слово, растерялся, когда увидел, как он слетел с Тамерлана. И как на грех этот камень... – Павел совсем по-детски шмыгнул носом и растерянно посмотрел на раненого друга. – Думал, не довезу его до дома. Надо нам было эти скачки за экипажем устраивать! Кстати, – повернулся он к Агафье, – что-то гостей не видно не слышно! Или почивать изволили с устатку?

– Куда там! – с досадой махнула рукой нянька. – Энта уже час как под дверями ходит. – Таинственно прищурившись, она прошептала: – Осерчала, жуть! Я, правда, Павлуша, твоим именем прикрылась. Дескать, не велел пускать, и вся недолга! А братец ее, кузнечик дерганый, вокруг ее бегает да все стрекочет, да все стрекочет! Сейчас, кажись, успокоился, велел чаю к себе в комнату принести да пирогов побольше. – Старушка улыбнулась, показав почти беззубые десны. – Я уж его знаю – набегается вокруг своей мадамы, так потом ест-ест, ну никак его не укормишь!

– Не в коня, выходит, корм! – глубокомысленно заметил Павел, посмотрев на массивные каминные часы. – Ого! Уже полтретьего! До утра совсем ничего осталось! – Он обвел взглядом женщин и опять, как прежде, весело и озорно улыбнулся. – Пойду баронессе ручки целовать! А то вдруг Кирилл и вправду на ней женится, тогда уж мне здесь не бывать, если во всех грехах не повинюсь.

– А я и подавно в село переберусь! – вздохнула нянька. – Меня и так племянница зовет. Пока силы есть, с внуками буду возиться, да я долго-то не заживусь. Уже вот себе и местечко на погосте присмотрела! – Старушка горестно махнула рукой и вышла из спальни, но через мгновение, просунув голову в дверь, громко прошептала: – Сейчас Прохора к вам пошлю, что бы чайку принес да пирогов, если энтот супостат их ни сничтожил.

– Да Прохора сейчас из пушки небось не разбудишь! – улыбнулась Серафима. – Пойду-ка я сама на кухню, а то и вправду есть захотелось.

20

Саша села в кресло и огляделась. Стены спальни терялись в сумраке: она попросила оставить только одну свечу у изголовья князя. То, что она смогла рассмотреть, было великолепно. Комната вплоть до мелочей была обставлена в мавританском стиле. Затейливые полосатые драпировки в желто-черно-красных тонах, широкие диваны у окон со множеством пестрых подушек, черное и красное дерево мебели и две огромные причудливые маски по сторонам большого камина... Все в этой комнате дышало негой и любовью и совсем не подходило к ее хозяину. Девушка вспомнила кабинет Адашева – никаких излишеств, только самое необходимое для работы. Возможно, он и ночует в нем так часто, по словам няньки, что недолюбливает эту чрезмерную пышность, чувствуя себя неуютно среди множества пуфиков, ярких ковров и занавесей. Чернокожие кариатиды, поддерживающие балдахин над кроватью, – немые свидетели любовных сцен, происходивших в этой постели, и, вероятно, это основная причина, почему князь не слишком любит здесь бывать. Супружеское ложе опустело, и тоска по умершей красавице-жене до сих пор не дает ему покоя...

Саша кончиками пальцев осторожно коснулась его запястья. Оно было теплым, пульс бился ровно. Девушка медленно повела ладонью вверх по руке князя. Мягкие темные волоски слегка щекотали кожу, но она продолжала путешествие. Дошла до плеча, потом перескочила к щеке, ощутила легкие укусы отросшей щетины, на мгновение замерла, чтобы продлить удовольствие от прикосновения к лицу дорогого ей человека, скользнула по твердому подбородку, потом опять поднялась выше и обрисовала линии скул и, уже окончательно осмелев, решилась дотронуться до его губ...

Незнакомый до сей поры восторг и ощущение счастья были настолько сильными, что она задохнулась и непроизвольно прижала руку к взбунтовавшемуся сердцу, пытаясь его успокоить...

На щеках Кирилла лежали сизые тени, нос заострился, под глазами возникли темные круги, но Александра думала только о том, будет ли его кожа шершавой или гладкой, если она прикоснется к ней губами. Нужно непременно это узнать! Вся ее дальнейшая жизнь зависит от этого прикосновения! Девушка склонялась все ниже, пока дыхание мужчины не коснулось ее губ; тогда, не сдержавшись, Саша поцеловала Адашева в уголок рта...

Кровь бросилась ей в лицо, она закрыла глаза, прижавшись на миг к его щеке. Девушка совсем забыла о том, что в любую минуту в спальню могут войти и застать ее за столь неожиданным для чопорной мадемуазель занятием. Она вновь поцеловала князя в губы, но они не шевельнулись в ответ, Кирилл продолжал так же безучастно лежать в постели, забывшись тяжелым сном. Оторвавшись от теплых податливых губ, Саша выпрямилась и тяжело вздохнула. Украденный торопливый поцелуй совсем не походил на то, о чем она втайне мечтала с момента их первой встречи в Петербурге. Сегодня она впервые сама поцеловала мужчину, и это ничего, кроме боли, горечи и отчаяния, не принесло.

Дело в том, что Саша еще ни с кем не целовалась. Многие мужчины и молодые люди желали заключить ее в объятия и поцеловать, но ни один из них этой чести не удостоился, и дальше страстных взглядов, вздохов и поцелуев бальной перчатки дело не пошло.

Саша, как и любая девушка, много думала об этом. Сотни раз вместе с Серафимой они смеялись над знакомыми барышнями, которые днем и ночью грезили о мужских объятиях и поцелуях, осуждали их, но все потому, что сами никогда не целовались! Почему же сейчас она осмелилась на сей дерзкий поступок – поцеловать вдруг человека, который не ведает о ее любви, и самое постыдное то, что все это происходит помимо его воли. Она воспользовалась беспомощным состоянием князя, потому что уверена, в здравом уме он никогда бы не допустил подобного.

Угрызения совести заставили Сашу отодвинуться от постели Кирилла, но руку его из своих ладоней она так и не выпустила. Вдруг ей показалось, что рука князя шевельнулась. Не успела она обрадоваться этому, как сильные пальцы вдруг обхватили ее запястье, а запекшиеся губы едва слышно произнесли:

– Почему вы от меня убегаете?

– Я не убегаю, – испуганно прошептала Девушка, пытаясь освободить свою руку. Но князь перехватил еще крепче.

– Постойте, не уходите. Я очень скучал по вас.

Саша растерялась. Ее настойка почему-то перестала действовать, и князь очнулся раньше времени. Девушка подняла на Кирилла глаза, страшась встретиться с ним взглядом, и с облегчением перевела дух. Он по-прежнему спал и разговаривал во сне с той женщиной, которая волновала его наяву. И ею не могла быть простая гувернантка...

– Скажите, вы вспоминали нашу встречу?

Саша молчала, не зная, что ответить. Адашев требовательно сжал ее ладонь:

– Почему вы не отвечаете? Вы забыли меня?

Ей ничего не оставалось, как тихо ответить:

– Нет, я вас не забыла...

Лицо князя дрогнуло, едва заметная улыбка раздвинула его губы:

– Обещайте, что не станете больше убегать от меня!

– Обещаю, – проговорила Саша еще тише и попыталась высвободиться, но князь, приблизив ее руку к своему лицу, вдруг приник к ней губами.

– Милая моя, славная девочка! – он отпустил ее ладонь. Складки на лице Кирилла разгладились, оно стало мягче и как будто спокойнее. Князь счастливо улыбнулся и попытался подняться. Саша обхватила его за плечи, стараясь не причинить ему боли и уложить обратно.

Она поправила подушку под его головой. Князь молчал, но, когда Саша вернулась на свое место в кресло, вновь заговорил. Теперь его голос звучал несколько иначе, легкая хрипотца выдавала волнение, а может быть, тревогу. Об этом точнее могли сказать глаза, но они были закрыты, под ними опять залегли тени, две жесткие складки возле губ вернулись на свое место, а ямочки на щеках исчезли...

– Вы опять исчезаете? – прошептал Адашев с такой горечью, что у Саши дрогнуло сердце. Склонившись над ним, она ласково погладила по щеке:

– Успокойтесь, я здесь, с вами, и не собираюсь никуда уходить!

– Поцелуйте меня! – умолял он ее. Этот бездушный гордец, гроза безответных гувернанток, в беспамятстве был обычным человеком, легко ранимым, влюбленным в неизвестную ей женщину. Хотя почему же неизвестную? Полина где-то поблизости, и как Саше ни горько, но нужно уступить свое место баронессе. Она встала и тихо произнесла:

– Подождите немного. Я сейчас приглашу сюда Полину.

Лицо князя скривила недовольная гримаса:

– Не надо Полину! – И еще требовательнее повторил: – Поцелуйте меня, пожалуйста!

Саша окончательно растерялась, ноги невольно шагнули к постели, и, теряя разум, она положила руки на плечи князя и прижалась к губам любимого, раскрывшимся ей навстречу. Мужские ладони нежно сжали ее лицо, и волна нахлынувших чувств накрыла ее с головой, омыла сердце, как родник омывает светлыми и чистыми своими водами каждую травинку, каждый камешек, встречающиеся на его пути.

Саша уже не думала о том, что перед ней раненый, беспомощный человек. Поцелуй князя был жадным и долгим, ее губам было немного больно, спина затекла, не хватало дыхания... Кирилл на мгновение прервал поцелуй, прошептал что-то, но она не успела разобрать что, и он вновь овладел ее губами...

Она и подумать не могла, что в объятиях мужчины можно испытывать такое почти невыносимое наслаждение. Язык Кирилла нежно касался ее неба, затевал веселую борьбу с ее языком. Но вот его поцелуи стали мягче, губы ласково обрисовали контуры девичьего рта, Саша почувствовала, как ее тело становится необыкновенно легким, она словно тонет в его поцелуях, превращаясь в нечто эфемерное. Она застонала и попыталась оттолкнуть Кирилла, но он и сам вдруг уронил руки, что-то глухо пробормотал и вновь затих.

Выпрямившись, Саша провела кончиком пальца по губам. Они припухли и слегка саднили, но гораздо меньше, чем ее сердце. Отвращение к себе; досада на князя и непомерный стыд смешались с нежностью и любовью, которую она продолжала к нему испытывать; не отдавая себе отчета, девушка вновь склонилась и поцеловала Адашева в плотно сжатые губы. Но князь опять крепко спал, и лишь мимолетная улыбка сказала Саше, что он был счастлив.

За спиной тихо скрипнула дверь, на пороге появились Верменич с подносом и торжествующая Серафима. Барин на кухне перехватил у нее тяжелый поднос и нес его с чуть виноватой улыбкой. От этого она почувствовала к нему нечто вроде жалости. Вероятно, случай с князем настолько потряс его, что он забыл свои дурацкие шуточки и даже слегка повредился в уме, предложив служанке свою помощь.

Потом они втроем пили чай, Павел был необычно серьезен и сосредоточен. Девушки не могли знать, что его разговор с баронессой чуть не вылился в грандиозную ссору, и только талант Верменича помог унять назревающий скандал.

Баронесса на этот раз всем тактическим ходам предпочла наступление и, как грозная мортира, принялась забрасывать Павла обвинениями чуть ли не во всех смертных грехах, напрочь забыв о роли невинной пастушки, которую она блестяще исполняла последние полгода. Верменич держался стойко и ни единой позиции не сдал. Во-первых, он посоветовал Полине не появляться в спальне князя, убедив ее, что она сейчас ничем помочь не может, ибо Кирилл будет спокойно спать до самого утра. Более всего баронессу беспокоил вопрос об увольнении дерзкой гувернантки, на что Павел невозмутимо заметил, что на время своего отсутствия князь просит его приглядывать за имением с правом решать самые неотложные вопросы. Сейчас его товарищ не может отвечать за свои поступки, и потому он, столбовой дворянин Павел Верменич, берет на себя ответственность за покой в этом доме и не собирается увольнять мадемуазель Александру. Только благодаря ее смелости и решительности князь остался жив...

Но во все эти перипетии Павел предпочел девушек не посвящать. Как это ни странно, но в их компании ему было легко и спокойно, возможно, потому, что они не испытывали к нему интереса ни как к потенциальному любовнику или жениху. Текла ровная, спокойная беседа, и Павел, вытянув ноги под столом, стоявшим в маленькой гостиной перед спальней князя, откинулся на спинку кресла и с удовольствием вслушивался в мелодичный голосок гувернантки и приглушенный в силу обстоятельств голос Серафимы. Девушки заспорили по-французски на какую-то медицинскую тему. Серафима раскраснелась, глаза ее метали молнии, но Александра тем не менее спокойно отвела ее доводы, и горничная вынуждена была с нею согласиться. Удивленному Верменичу Саша пояснила:

– Дело в том, Серафима получила почти такое же образование, как и я, только у нее нет дипломов. Мы ведь выросли вместе, ее мама была горничной моей матушки. – Графиня хотела добавить, что они и умерли почти одновременно, от одной и той же болезни, но сдержалась. Она и так сказала ему больше, чем нужно...

Павел усмехнулся про себя. Бесспорно, эта рыжая зеленоглазая бестия даст сто очков не только чванливой баронессе, но и любой уездной барышне. А по красоте ей и вовсе нет равных на триста верст в округе, это уж он знал наверняка. И как такая серенькая мышка, ее хозяйка, терпит ее рядом с собой и даже любит?

Он еще раз прошелся придирчивым взором по оживленной, раскрасневшейся мордашке Серафимы и побледневшему от усталости, усыпанному уродливыми пятнами лицу учительницы. В своем новом наряде она казалась выше ростом, стройнее и изящнее. Низкий ворот оставлял открытой шею, а белый чепец подчеркивал черноту волос, стянутых на затылке в большой узел. Павел поразился, откуда при таком цвете волос у Саши столько веснушек. Ответив улыбкой на удивленный взгляд учительницы, он решил убедить Кирилла разрешить ей ходить в более веселых нарядных платьях.

Вдруг странное беспокойство овладело Павлом. Еще раз оглядев гувернантку, Верменич замер с чашкой у рта. На шее и руках девушки не было ни единого рыжего пятнышка! Они были чисты, изящны, более красивы, чем у Серафимы, и не шли в сравнение с коротковатой шеей и более крупными руками баронессы!..

21

Доктор, осмотревший князя на следующее после падения утро, был удивлен умелой и удачной помощью, оказанной раненому, и пожелал непременно встретиться с девушкой, чтобы выразить свое восхищение, полчаса он в присутствии Павла Верменича пел гувернантке дифирамбы, удивляясь, почему при таких талантах она предпочитает воспитывать чужих детей. Саша с трудом выдержала этот поток славословий. Ей не терпелось узнать у Павла, с которым у нее установились почти дружеские отношения, о самочувствии Адашева. Поставляемые Агафьей сведения сводились к одному: что сегодня Кирюша съел на завтрак и, какое горе, почти ничего не тронул за обедом!..

Но Павел то ли не захотел, то ли не знал, что сказать. Полина, оправившись после ночных потрясений, почти никого не допускала к князю. Верменичу удалось пробраться в спальню товарища поздно вечером, когда тот отослал свою добровольную сиделку спать. И они долго обсуждали происшедшее, пока Агафья не отругала обоих.

По всей вероятности, причиной падения Кирилла был вспугнутый Алтаем заяц, выскочивший под копыта Тамерлана. Но самое страшное было позади, и князя волновали теперь другие заботы. Случившееся приостановило работу над докладом Государю, которой оставалось дня на три, не более. Побледневший, с ввалившимися глазами, он тем не менее много шутил и попросил привести к нему утром сыновей.

– Очень я по ним соскучился, Павлуша! – смущенно улыбаясь, Адашев посмотрел на друга. – Полина запрещает мне видеться с ними, боится, что расстроят меня чем-нибудь. Нянька тоже вся в хлопотах, ничего от нее не узнаешь. Право, стыдно даже! Мне, взрослому мужчине, заполучившему какую-то царапину, столько внимания и заботы...

– С мальчиками все в порядке! – Павел щипчиками подправил фитиль. – Сегодня потеплело, и они почти весь день провели на улице, строили свою крепость. Полина зря беспокоится. Они сейчас тише воды, ниже травы. Я поначалу думал, что они заболели, потом узнал у Серафимы, что они сильно о тебе, Кирилл, переживают. Ильюшка весь день проплакал. Андрей, правда, не ревел, но замучил Сашу расспросами...

– Смотрю, ты времени не теряешь! – усмехнулся Адашев. – Вот уже и гувернантка для тебя просто Саша, Серафима сведения поставляет...

– Эти девушки, – сухо заметил Верменич, – сделали все, чтобы ты не загнулся раньше времени! Неужели не знаешь до сих пор, что Саша и Серафима всю ночь провели возле тебя и буквально вытащили с того света. Ты ведь чуть кровью не изошел, Кирюша! А я впервые в своей жизни видел, чтобы женщина не хуже моего корабельного лекаря штопала раны и осматривала кое-кого на предмет переломов...

– Не хочешь ли ты сказать, что мадемуазель видела меня без одежды? – побледнел князь.

– С чего ты так испугался, mon cher ami? – ехидно улыбнулся Павел. – Все твои мужские достоинства скрывались под простыней, сам ты пребывал в бесчувственном состоянии, а женский интерес к твоей персоне был вызван исключительно синяками да ссадинами...

Князь откинулся на подушки:

– Я непременно их отблагодарю, однако Полина жаловалась, что мадемуазель Александра позволила себе откровенную грубость и оскорбила ее в присутствии слуг. Почему ты молчишь об этом, Павел?

Верменич скривился.

– Твоя Полина сама хороша! В самый неподходящий момент принялась выяснять, кто в доме хозяин, вот Саша и не сдержалась...

– Ты, похоже, ее оправдываешь?

– Ни в коем случае! А почему баронесса не сказала и о моей ссоре с ней? Разговор состоялся бурный, боюсь, после твоей женитьбы нашей дружбе придет конец. Первое, что она сделает в качестве княгини, откажет мне от дома, а потом еще и веревку пришлет, чтобы я скорее удавился и не мешал вашему счастью!

– Полина не достойна того, чтобы злословить о ней, – оборвал приятеля Адашев. – Каждый вечер я с превеликим трудом заставляю ее покинуть мою спальню и отправиться отдыхать. А рано утром она опять здесь и не отходит от меня ни на минуту. Уверен, из нее получится хорошая, заботливая жена и мать!

– А разве кто-то сомневается? – Павел вскочил на ноги и подошел вплотную к постели князя. – Посмотри на меня внимательно, братец! Где ты видишь человека, который не желал бы тебе счастья? Но о Полине определенно могу сказать: поменьше давай ей воли, если не хочешь оказаться в дураках. По моим наблюдениям, баронесса не выходит из спальни, чтобы ускорить события, быстрее залезть в твою постель. И я постараюсь разобраться, где тут кошка зарыта!

– Я тебе раз и навсегда запрещаю копаться в чужом белье! – Адашев, сморщившись от боли, поднялся с подушки, сел на постели и осторожно спустил ноги с кровати. – У тебя поразительные способности лезть не в свои дела. Как ты не поймешь, что сейчас только мешаешь мне! – Князь сделал попытку подняться, но Верменич остановил его.

– Я все прекрасно понимаю. Павлуша Верменич стал лишним в доме князя Адашева! Рано друзьями кидаешься, Кирилл! – Приятель потрепал раненого князя по плечу. – Что ж, становиться на дороге у тебя я больше не намерен. За эти дни у меня и своих дел накопилось предостаточно, потому не поминай лихом!.. – Верменич направился к двери, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, глухо проговорил: – если вдруг понадоблюсь, шли лакея. Авось сгожусь на что-нибудь полезное!..

– Прекрати вести себя как капризная барышня! – Князь рассердился не на шутку. – не нравится тебе Полина, не надо! Но держи это при себе! Я же не указываю тебе, с какой девкой переспать!

– Ни с одной из них я не спал ради благодарности или какой-то выгоды! По мне лучше головой на плаху, чем с нелюбимой бабой в постель!.. – возразил Павел.

Князь не успел ответить. Агафья, привлеченная громкими голосами, выгнала «басурманина» из спальни. Несмотря на поздний вечер, Верменич ночевать в имении отказался. Целых два дня о нем не было ни слуху ни духу, но на третий Павел вновь появился в доме, только в спальню к раненому не поднялся, объяснив это нежеланием лишний раз утомлять князя. Саша догадывалась, что между друзьями что-то произошло, а Агафья на ее вопрос лишь огорченно покачала головой:

– Знать ничего не знаю, девонька! Только сдается мне, все из-за нее! – Нянька, округлив глаза, посмотрела на потолок. Там, на втором этаже, в спальне князя находилась сейчас баронесса Дизендорф. – Скорее бы уж старые князь да княгиня возвращались, а то окрутит эта Полина Кирюшу!

Вечером того же дня разразился очередной скандал. На этот раз из-за Серафимы. Горничная, как всегда перед сном, несла в спальню мальчиков горячее молоко и нечаянно пролила его на ногу Кирдягина. Слонявшийся целыми днями по дому кузен почти не пострадал, если не считать загубленных панталон и ссадины на правой скуле, от удара подносом.

Серафима с возмущением рассказывала Саше о разносе, который ей устроила баронесса, и каких трудов ей стоило сдержаться.

Серафима давно заметила повышенный к ней интерес Кирдягина и потому старалась избегать темных углов, где тот пытался ее поймать. До сегодняшнего дня эти маневры приносили успех, но вечером негодяй подкараулил девушку в полутемном коридоре неподалеку от спальни мальчиков и, воспользовавшись, что руки у нее заняты, прижал к стене и попытался задрать юбку. Находчивая Серафима защитилась подносом с молоком...

...Стояли теплые снежные дни, Саша старалась, чтобы Андрей и Илья как можно больше времени проводили на свежем воздухе. Постройка крепости была почти завершена, в вечернем сумраке четко вырисовывались ее башни. С утра выпал обильный снег, но к вечеру распогодилось, небо очистилось от туч и откуда-то донесся вдруг аромат слегка примороженных яблок.

– Сегодня на кухне пироги с яблоками пекут! – Илья улыбнулся учительнице, взяв ее за руку. – А правда, что папенька спустится к ужину? Я слышал, как баронесса наказывала Пpoxopy накрыть столы в столовой.

– Почему ты называешь ее баронессой, а не по имени-отчеству или, допустим, мадам Полиной? – спросила у мальчика Саша.

Тот насупился, принявшись сапогом ковырять снег. За брата ответил Андрей:

– Нам папенька велел при разговоре обращаться к ней «баронесса Полина». – И помолчав, вдруг спросил: – Мадемуазель Александра, ото правда, что он скоро на ней женится и мы должны будем звать ее маменькой?

Мальчики смотрели не по-детски серьезно и печально, и Саша попробовала их немного приободрить:

– Если это и так, то, уверяю вас, совсем не плохо иметь молодую и красивую маменьку. Я тогда спокойно передам вас в ее руки...

Илья, неожиданно заплакав, прижался щекой к руке гувернантки:

– Мы знаем, вы из-за нее не хотите остаться! Пожалуйста, не бросайте нас! Я на коленях буду просить папеньку, чтобы он не позволил вам уехать!..

– Что с тобой, мой маленький? – Саша ласково погладила мальчика по голове. – У меня пока и в мыслях нет, чтобы покинуть вас, ведь мы еще должны взять эту крепость! – и она кивнула в сторону бастионов, уже почти неразличимых в темноте леса. – А теперь пора домой, мои дорогие! Если сегодня вас ожидает торжественный ужин, надо явиться на него при полном параде, чтобы порадовать папеньку.

22

– Господи, ну когда же наступит вечер! – воскликнула баронесса, с тоской взглянув в окно, за которым забрезжили первые сумерки. Она сидела в своей спальне в кресле с высокой спинкой, обтянутом бархатом абрикосового цвета, и ждала приглашения спуститься в столовую. Ее нетерпение объяснялось сегодняшним поведением князя. Утром, многозначительно посмотрев на нее, он сообщил, что принял важное решение, о котором уведомит всех за ужином.

Кажется, приходит конец ее тревогам и страданиям! Несомненно, Адашев решился сделать ей предложение, и вскоре она станет здесь полноправной хозяйкой. И тогда навсегда исчезнет надобность прятаться в этой глуши, вздрагивать от стука в дверь или громких голосов под окном. Князь с щепетильностью относится к фамильной чести и не позволит кредиторам трепать свое имя, как и грозить его жене долговой тюрьмой. Да и что для него какие-то двести тысяч! Конечно, придется выдержать объяснение, и достаточно неприятное, как она догадывалась. И про карты нужно будет забыть! Однако эти маленькие жертвы ничто по сравнению с тем весом и влиянием, который она приобретет в обществе...

Полина поднесла ко рту вышитый платочек, с досадой рванула его зубами. Быстрее бы заканчивалась эта пытка неизвестностью. Полгода она живет на одних нервах, и только случай помог ей доказать князю всю свою преданность и любовь. Любовь? Полина усмехнулась. Она умеет обращаться с мужчинами и вызывать их ответную страсть. И недели не пройдет, как этот сухарь будет валяться у нее в ногах, предлагая все свое состояние за сладостные минуты любви, она еще покапризничает, поиграет с ним, как до этого играли с нею...

Тихо отодвинулась штора, и на пороге возник Кирдягин. Баронесса с укором посмотрела на него:

– Тебя, mon cher, только за смертью посылать! – и тут же взмолилась: – Ну не испытывай моего терпения, скорее говори, что там в доме происходит?

Кузен молча прошел к зеркалу и принялся поправлять новый шелковый галстук. Баронесса сердито окликнула Кирдягина:

– Ты меня слышишь, Дмитрий?

Ответа по-прежнему не было. Ее дорогой кузен словно прирос к зеркалу.

Дмитрий Кирдягин был привлекательным молодым человеком, высоким прекрасно сложенным, все еще стройным, несмотря на небольшое брюшко; известный дамский любимец и угодник. У него были серые, слегка холодноватые глаза, томный взгляд, который отрабатывался годами, чтобы походить на чарующий байроновский полувзгляд. Сей изысканный джентльмен был украшением петербургских салонов, многие знатные дамы пытались заманить его в свою гостиную. Помимо всего, кузен слыл признанным знатоком моды и танцев. Благодаря ему Полина приобрела много полезных знакомств, но мало кто в свете догадывался, что их отношения далеко не так безоблачны и по-родственному целомудренны... У Дмитрия была своя корысть держаться поближе к вдове дальнего родственника своей матери. Он предпочитал об этом не распространяться, баронесса могла только догадываться, почему Кирдягин терпел скуку княжеского дома и самого хозяина, смотревшего на него как на досадное приложение к хорошенькой женщине.

Баронесса с укоризной во взоре подошла к Дмитрию и обняла его за плечи, но тот продолжал созерцать свое изображение и поправлять белым куриным пером тщательно уложенные кудри. Небрежно освободившись из ее объятий, Кирдягин прервал свое занятие, чтобы развернуть зеркало к свету.

– Дмитрий! – взвизгнула в отчаянии баронесса, оттолкнув Кирдягина от зеркала. – Перестань на меня дуться, черт тебя побери! Скажи наконец, приехал этот несносный Верменич или нет?

Кирдягин, лениво повернув голову, презрительно усмехнулся:

– Ты за кого собираешься замуж, за князя или за этого жалкого повесу?

– Этот жалкий повеса, как ты изволил выразиться, смотрит на меня с такой ехидной ухмылкой, словно знает что-то!

– У страха глаза велики, ma barone! Сегодня разоблачение тебе не грозит, князь благополучно разрешится от бремени предложением руки сердца! – Кузен вновь повернулся к зеркалу тряхнул головой, явно недовольный своим видом, и сердито проворчал: – В последний раз позволяю твоему парикмахеру стричь меня! У него ни тонкости, ни вкуса. Ты помнишь куафера в Москве? Прошлым летом он подстригал меня и делал это, позволь заметить, с особым шиком и мастерством. Но сбежал, подлец, говорят, к себе в Париж, когда с похмелья чуть не отрезал нос князю Голицыну. Вот он-то mon Dieu, был formidable![31]

– Ох, Дмитрий, замолчи, хотя бы на минуту! Неужели ты не видишь, что у меня сейчас есть более серьезные поводы для волнения, чем твоя дурацкая прическа! – Прижав пальцы к вискам, баронесса опустилась в кресло и закрыла глаза.

– И какие же, если не секрет? – Кирдягин, отступив от зеркала, подправил завиток на виске и весьма непочтительно хихикнул. – Возможно, потерялась пуговица от твоего любимого платья или кто-то ненароком отдавил тебе хвост, ma princesse avenir?[32]

– Если кому-то и отдавили хвост, Дмитрий Афанасьевич, то только не мне! – отрезала насмешку Полина Дизендорф. – Не вы ли, милостивый государь, сегодня поутру запудривали царапины на своей физиономии? Чувствую, ваши чары бессильны не только перед графиней Волоцкой! – Вдова деланно рассмеялась. – Плохо стараетесь, mon cher, если с простой служанкой не можете справиться!

Кирдягин резко повернулся, чуть не уронив зеркало. В последний момент успел его подхватить и поставить на место. Потом стремительно пересек комнату и, схватив баронессу за подбородок и шею, яростно прошипел:

– А если князь увидит те царапины, которые коготки его невесты оставили на моей спине в порыве, так сказать, страсти? Или намекнуть ему о некой Полине Крапивиной, нищей актрисочке, сумевшей вовремя лечь под моего престарелого дядюшку? А может, поведать будущему супругу, что за два года ты не только промотала состояние своего покойного мужа, но и наделала кучу долгов?!..

Баронесса попыталась оттолкнуть его, но Кирдягин переместил пальцы на ее щеку и сильно ущипнул. Удовлетворенно усмехнувшись, он вдруг склонился к ее лицу, слизнул скользнувшую из женских глаз слезу и томно вздохнул:

– Никто в этом мире не способен оценить, какую жертву я приношу, уступая тебя князю! Но отнюдь не бескорыстно, дорогая! Надеюсь, мне достанется маленький кусочек от того большого пирога, который ты отхватишь вот этой нежной ручкой... – Дмитрий Афанасьевич поднес ладонь баронессы к своим губам и вдруг укусил ее. Вскрикнув, женщина занесла руку для пощечины. В это время в дверь комнаты постучали. В мгновение ока Кирдягин отпрыгнул к окну и со скучающим видом прислонился к подоконнику. Дверь отворилась, на пороге возникла горничная баронессы. Слегка склонив голову, а исподлобья скользнула взглядом по комнате произнесла:


31

Здесь – несравненный (франц.)

32

Моя будущая княгиня (франц.)

– Его светлость князь просят вас, барыня, подняться к нему в кабинет!

Полина Дизендорф осенила себя крестным знаменем, открыла пудреницу и прошлась пуховкой по лицу. Потом, победно улыбнувшись Кирдягину, с гордо поднятой головой покинула спальню.

– С...! – пробормотал Дмитрий Афанасьевич, с остервенением впечатав кулак в подоконник. Охнув от боли, он вышел вслед за баронессой.

23

Вдова прошелестела юбками по коридору первого этажа, заметив боковым зрением открывшуюся дверь парадного входа. На пороге, отфыркиваясь и похохатывая появился Павел Верменич. Его пышная шевелюра была щедро осыпана снегом. В снегу было и модное в этом сезоне пальто с двумя или тремя пелеринами. Держа мокрый цилиндр в руке, гость придержал двери: в вестибюль тут же ввалились мальчики. Розовощекие, с коньками в руках, они повисли на Павле, и вся эта визжащая от восторга компания рухнула на сверкающий мрамор, разукрасив его грязными пятнами. Верменич, несмотря на сумятицу, умудрился снять пальто и кинуть его в руки дворецкого, невозмутимо взиравшего на кутерьму у своих ног.

Полина, брезгливо передернув плечами и сделав сердитое лицо, приказала:

– Сейчас же прекратите это безобразие! – и, заметив удивленные глаза мальчиков, уже прикрикнула: – Живо в детскую, и чтобы через десять минут вы были в полном порядке и не заставляли ждать себя за ужином! – Оглядев еще раз застывшую на полу публику, вдова с презрительной усмешкой отметила измятый фрак и развязавшийся галстук Верменича, после чего с чувством выполненного долга направилась в кабинет князя, но тут новый шум привлек ее внимание. Опять распахнулись двери, и в вестибюль ворвался Алтай, а за ним, подобрав юбки, влетела Серафима. Мальчики, не обращая внимания на остолбеневшую от подобных бесчинств баронессу, вскочили с пола и включились в живую карусель. Разгулявшийся пес, как заведенный, носился по вестибюлю, мальчишки с пронзительным улюлюканьем гонялись за ним, Серафима хохотала и в конце концов упала на пол рядом с Верменичем, споткнувшись о его ноги. Дворецкий лишь молча отодвинулся к стене.

Полина зажала уши ладонями и почти бегом устремилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Она миновала уже половину пути, когда шум вестибюле внезапно стих. Вдова подошла к перилам. У входных дверей стояла гувернантка. Развязывая ленты капора, она возмутительно тихим спокойным голосом выговаривала озорикам.

Присмиревший Алтай, свесив язык чуть не до пола, преданно глядел на это рыжее чудовище в безобразном платье. Мальчики, понурив головы, разматывали башлыки, бурча что-то в свое оправдание. Верменич с виноватой улыбкой рассматривал оторванную пуговицу сюртука, а Серафима, держа в руках слегка помятый цилиндр, удрученно качала головой. В суматохе дворецкий уронил его в грязную лужу...

Подняв голову, Павел поймал полный ненависти взгляд баронессы, взиравшей на них с площадки второго этажа. Он ответил ей циничной ухмылкой. Вдова, скривив рот, возмущенно дернула головой и скрылась из поля зрения. Переведя глаза на девушек, Павел заметил на лице гувернантки отчаяние. Глядя вслед баронессе, мадемуазель Александра готова была вот-вот заплакать. Но Серафиме не понравилось, что ee хозяйка стала вдруг объектом внимания; оттеснив ее в сторону и прикрыв своей спиной, она что-то быстро прошептала. Верменич расслышал только два слова – «ужин» и «предложение». Саша, оттолкнув горничную, пробежала мимо притихших мальчиков и растерявшегося от внезапной догадки Верменича. В чувство его привел голос Серафимы:

– Барин, что с вами? Если по поводу парадного костюма переживаете, так я мигом в порядок приведу! Пройдите в детскую, а я пока на кухню сбегаю, утюг приготовлю.

Пока горничная возилась с фраком, гость прошел в классную комнату. Андрей и Илья сидели за столом друг против друга, чинно сложив руки. Они успели переодеться в выходные костюмы, тщательно причесались, но особой радости на мордашках Верменич не заметил.

– Почему, орлы, приуныли? – пошутил он. – Или вы уже не орлы, а мокрые курицы?

Однако мальчики шутку не приняли. Андрей поднял на друга отца большие карие глаза, полные слез.

– О, Боже! – Павел притянул к себе мальчика, а тот, не сдержавшись, зарыдал, уткнув шись носом в белоснежную сорочку Верменича.

– Дядя Павел, сделайте так, чтобы папенька не женился на этой гадкой баронессе!

– С чего же она вдруг стала гадкой, Андрюша? – Гость усмехнулся, погладив мальчика по голове. – Никто в доме не кормил вас так обильно сладостями и вареньем...

– Я ненавижу ее, дядя Павел, ненавижу! – вскочил со стула Илья, прижавшись к Верменичу с другого бока. – Мы ни одной ее конфеты не съели, вот ей-богу! – Мальчик перекрестился и умоляюще посмотрел на него. – Она нас задобрить хочет, а у самой глаза злые, и потом вы слышали, как она сегодня на нас после прогулки кричала? Она только притворяется, что любит нас! – Малыш всхлипнул и еще теснее прижался к Верменичу. – Андрюша говорит, сегодня папенька ей предложение сделает и она станет нашей матушкой.

– Ну, это еще видно будет! – Павел задумчиво погладил вихрастые затылки мальчиков. – Вот скоро дедушка и бабушка ваши приедут...

– Да, да! – обрадовался Андрей. – Бабушка ни за что не позволит ему жениться на баронессе. Она всегда говорила, что нам нужна добрая и заботливая мать. И почему папенька не спрашивает нашего согласия? Ведь он нам маменьку выбирает, а не себе?

Верменич опешил. А потом расхохотался:

– А почему бы вам самим не спросить отца, за сегодняшним ужином, например?

Мальчики не успели ответить. Серафима принесла вычищенный, отутюженный фрак, и Павел ушел одеваться.


Через час он, мальчики, Агафья и Кирдягин сидели в столовой за длинным, по-праздничному накрытым столом. По этому случаю на нем красовались фамильное серебро и тончайший фарфор. Бокалы под вино и шампанское окружали яркие радужные пятна. Салфетки, заправленные в затейливые бронзовые колечки, топорщились крошечными торосами на огромной белой, до хруста накрахмаленной скатерти.

Верменич, заметив пустующее кресло учительницы, склонился к Агафье:

– Что случилось? Почему нет Саши?

Нянька удрученно покачала головой:

– Кирюша велел, чтобы на ужине никого из прислуги, кроме Прохора, не было.

Павел нахмурился:

– Странные дела творятся в этом доме! С каких пор у Адашевых стали относиться к гувернантке как к простой горничной или кухарке? Или Саша не заслужила права сидеть за столом с их сиятельствами?

– И-и-и, голубчик! – прошептала старушка и оглянулась на Кирдягина, скучавшего по другую сторону стола. – Не иначе как Полинка ему напела против Саши. Кирилл-то сначала решил и ее пригласить, а потом вдруг передумал: «Я с ней отдельно переговорю и отблагодарю».

Павел выругался про себя. Он все еще надеялся, что приятель раздумает делать предложение баронессе, хотя все говорило о другом. Верменич посмотрел на мальчиков, притихших и, кажется, изрядно напуганных грядущими переменами. Если бы не они, Павел давно покинул бы сие торжество, но Ильюшка не отпускал его руку, а Андрей ерзал на своем стуле, поглядывая на двери, из которых должен появиться отец.

И он появился! Под руку с сияющей от счастья баронессой!

Адашев провел ее к столу, показав на кресло рядом с собой. Полина села, а сам князь остался стоять.

Павел стиснул зубы. Он ни слова не понял из того о чем говорил Кирилл. Мысли были заняты лишь тем, как сдержаться и не заявить, что навсегда покидает этот дом, хозяин которого после падения с лошади окончательно сошел с ума...

Кирилл поднял бокал с шампанским:

– За здоровье будущей княгини Адашевой! – Отпив несколько глотков, князь склонился к руке своей невесты. Губы коснулись тонкого запястья, и он вдруг подумал, что этот поцелуй не пробудил в нем ни ожидаемого трепета, ни радостного предчувствия. Сегодня он впервые поцеловал ее в губы, после того как она ответила на его предложение согласием. Но и это не вызвало в нем особого волнения.

Князь украдкой посмотрел на приятеля, потом перевел взгляд на детей. Сердито насупившись, все трое молча ковыряли вилками в своих тарелках. Нянька, сжавшись в комочек, тоже смотрела в сторону, Кирилл отметил, что она так ни к чему и не притронулась. Даже бокал с шампанским отставила в сторону, старая. Князь сердито нахмурился. Похоже, его домашние вздумали бунтовать! А бунт необходимо подавлять: всеми доступными средствами в самом зародыше. Он сделал свой выбор, и всем остальным придется принять это как должное!

– Андрей, Илья! – обратился Адашев к сыновьям. – Подойдите сюда и поздравьте вашу будущую маменьку!

Ильюшка вновь ухватился за руку Верменича, но тот осторожно разжал его пальцы и легко подтолкнул к баронессе. Негоже с первого дня осложнять отношения с будущей мачехой. Он, был бессилен помешать дальнейшему ходу событий, но хотелось уберечь мальчишек от отцовского гнева.

Мальчик просеменил к креслу баронессы, торопливо, глотая окончания слов, пробубнил поздравление и, покраснев, ткнулся губами в ее щеку. Полина, погладив его по голове, что-то шепнула на ухо, Илья, виновато оглянувшись на старшего брата присел рядом с ней на свободное кресло.

Князь выжидающе смотрел на Андрея. Мальчик поднялся, застыв в позе стойкого оловянного солдатика.

Павел усмехнулся. Праздник все больше превращался в фарс, и было до крайности смешно наблюдать за попытками его товарища изобразить из себя счастливого жениха. Баронесса играла с большим успехом. Чувствуя напряжение, царившее в столовой, она тем не менее продолжала весело щебетать и расточать улыбки.

Сын замер, упорно глядя на стол. Кирилл заметил, как по бледной щеке ребенка медленно скользнула слезинка, задержалась на кончике носа; Андрей быстрым движением смахнул ее с лица.

Адашев, подойдя к сыну, положил руку на его плечо:

– В чем дело, Андрюша? Папенька! – Мальчик с отчаянием посмотрел на отца.

– Помнишь, ты говорил о том, что спросишь нас, когда будешь выбирать нам маменьку? Ты обещал найти самую добрую, самую красивую, которая будет всегда любить нас...

– А, разве это не так? – мягко спросил Кирилл – Разве я в чем-то вас обманул?

Сын всхлипнул и схватил его за руку.

– Но мы не хотим, чтобы госпожа баронесса была нашей маменькой!..

– Что еще за фокусы! – Князь сердито сдвинул брови. – Как ты смеешь нести такую ересь! Сейчас же подойди к ней, поцелуй руку и извинись, а после ужина передашь мадемуазель Александре, что я велел за дерзость на неделю лишить тебя прогулок!

Мальчик сгорбился и, точно старичок, шаркая ногами, подошел к баронессе. Та, как ни в чем не бывало, поднесла руку к его губам. Андрей, покраснев, с ненавистью глянул на будущую мачеху, потом вытянул правую руку, разжал пальцы, и крупный жирный паук спланировал на обнаженное плечо женщины.

Все остолбенели. Полина медленно открыла рот и истошно завизжала, смахнув мерзкое восьминогое чудовище на пол. Потом попробовала вскочить, но край платья зацепился за соседнее кресло. Раздался громкий треск, и баронесса с ужасом увидела, как ее пышная юбка расползается, а младший из ее будущих пасынков с нескрываемым торжеством взирает на ее попытки спасти остатки платья.

Князь бросился на помощь невесте, но Кирдягин заступил ему дорогу:

– Ваша светлость! Я не намерен терпеть подобных издевательств над моей кузиной! Ваши дети не просто невоспитанны и жестоки! – Он брезгливо оглядел притихших мальчиков. – Это, маленькие, грубые животные, и я бы на вашем месте, князь, поучил их хорошенько плеткой, чтобы знали свое место!

– К всеобщей радости, мосье Кирдягин, вам никогда не быть на этом месте! – Павел с яростью отшвырнул от себя кресло. – И если кого и стоит поучить плеткой, то только вас, чтобы не совали нос не в свое дело!

– Павел, прекрати! – Князь вне себя от гнева стукнул кулаком по столу и приказал няньке: – Сейчас же отведи детей к гувернантке! Посиди с ними в детской, пока не уснут.

– Детей провожу я! – Верменич подошел к мальчикам, обнял их за плечи и презрительно скривившись, произнес: – И если их отец решится последовать совету этого столичного ублюдка, он мне больше не друг. – Павел усмехнулся, глядя на баронессу. – Не горюйте, мадам! Завтра же я покину этот дом и не буду мешать вашему счастью!

– Павел, прекрати молоть чушь! Мальчиков никто не собирается избивать, но наказание я все-таки им определю!.. – пряча глаза, глухо произнес Адашев.

– Ты сам себе уже определил наказание! – Верменич с вызовом глянул на Кирилла. – Когда поймешь, что к чему, не смей просить совета. Я тебе больше не советчик! – Одарив издевательской ухмылкой невесту и ее защитника, он вывел мальчиков из столовой.

Полина, подняв глаза на своего жениха, совсем расстроилась. Закусив губу, князь с отчаянием смотрел вслед скрывшейся троице. Баронесса поняла, что главные ее испытания впереди, а сейчас надо срочно спасать положение. Ситуация складывалась явно не в ее пользу. Князь не слишком торопился в ее объятия и не проявлял никакого интереса к ее постели. Да и свадьба откладывалась пока на неопределенный срок до приезда старших Адашевых. А по сведениям Кирдягина, старая княгиня была деспотичной до безобразия особой.

– Кирилл! – тяжело вздохнув, баронесса с видом великомученицы протянула ему руку. – Я совсем не обиделась ни на Павла, ни на мальчиков. Я уверена, что уже в ближайшее время мы снова подружимся с ними. – И вдруг, словно догадавшись о чем-то, воскликнула: – Разумеется, только гувернантка могла их настроит против меня! Прошу вас уволить ее и по возможности скорее!

– Хорошо! Я сегодня же разберусь с этим! – Князь, поддерживая невесту, помог ей подняться с кресла. – Пойдемте, я провожу Вас до Вашей комнаты. – И бросил через плечо растерянной Агафье: – Пригласи через полчаса мадемуазель Александру ко мне в кабинет.

– Кирюша! – испуганно произнесла старуха, однако тот, не оглянувшись, вывел баронессу из столовой.

Кирдягин, насвистывая бодрый мотивчик, подошел к столу, налив себе из графина коньяку, опрокинул стопку в рот, оторвал от грозди несколько виноградин и вальяжной походкой откормленного к Рождеству селезня покинул столовую.

Агафья вздохнула и перекрестилась на образа.

– Спаси и сохрани, Господи, Кирюшу и робят от всяческих бед и напастей! Убереги от соблазнов и мирской злобы! Пошли им любви и покоя! – Оглядев комнату, она покачала головой и подняла опрокинутое Павлом кресло. – Ну, право, как дети малые! Сошлись два петуха, Кирилл да Павлуша, и чуть друг другу глаза не поклевали и из-за кого, спрашивается? Из-за непутевой бабы, которой и цены-то – медный грош в базарный день! – Нянька сердито высморкалась в большой носовой платок. – Будь моя воля, я и ее, и кузена этого шаромыжного давно бы коленом под зад спровадила, но разве кто старуху слушает!

24

Верменич знал, как успокоить сыновей Кирилла. Рассказы о поездках отца и дяди Павла в ночное, о походах на рыбалку с приключениями всегда вызывали у мальчиков живой интерес. Все истории они давно знали наизусть, и стоило Павлу запнуться или пропустить эпизод из летописи детских похождений князя Адашева, как дети тут же замечали это. Слезы на глазах у них уже высохли. Мальчики улыбались, и ничего более Павлу было не нужно. Он машинально продолжал рассказывать свои побаски, как называла их нянька, а мысли его вновь возвратились к сегодняшним событиям. И неожиданно для себя он вдруг спросил:

– Сознайся, Андрей, ты где такого здорового паука отыскал или специально его выкормил?

Мальчик смущенно улыбнулся, а брат пояснил:

– Он у нас в коробке с самого лета жил, сначала боялся, ничего не ел, а потом привык... – Илья сокрушенно вздохнул. – Жаль Иннокентия, его даже Серафима не испугалась, а этот противный кузен... – мальчик махнул рукой, – раз – и каблуком его!

– Ничего, сейчас ваш Иннокентий где-нибудь в паучьем раю отдыхает. А уж мух там, наверно, комаров всяких видимо-невидимо!..

Братья рассмеялись, но потом Андрей опять помрачнел и отвернулся к стене. Павел погладил его по голове:

– Придется смириться, Андрюша! Рано или поздно отец ваш все равно женится.

Мальчик, повернувшись к нему, сел на постели.

– Дядя Павел, как вы думаете, папенька нас очень любит?

– Без всякого сомнения.

– Вы думаете, он позволит нам самим вы брать себе маменьку?

Верменич поперхнулся от неожиданности.

Илья, воспользовавшись его замешательством, соскочил с кровати и в ночной сорочке, босиком пробежал до стенного шкафа с верхней одеждой. Порывшись в его глубинах, он нашел деревянную коробочку и взобрался с ней к Павлу на колени. Одной рукой обнял его за шею, в другой протянул коробку:

– Возьмите, дядя Павел! Здесь почти пятьдесят рублей...

– О, Боже! – удивился Верменич. – Зачем мне ваши деньги! Вы их на что-то копили?

Андрей, перехватив руку брата, вынул из копилки несколько синих и красных ассигнаций.

– Мы вас очень просим купить в городе для мадемуазель Александры самое красивое платье! – Не по-детски серьезно посмотрел на него и добавил: – Красивее, чем у баронессы!

– Вы что же такое задумали? – Верменич с удивлением уставился на измятые бумажки.

– Мы хотим просить папу, чтобы он выбрал мадемуазель Александру нашей маменькой, – пояснил Ильюшка. – Она добрая и нас любит.

– И что же, никогда даже не наказывает? – Верменич окончательно был сбит с толку.

– Почему же, – смутился малыш, – наказывает... Крепость не разрешает строить или клетку с ежами заставляет чистить, а еще хуже, если с ужами. – Мальчик поморщился. – Ох, и вонючие же они, дядя Павел!

– Э-э-э, – Павел покрутил ладонью около своего лица, – а вас, друзья, не смущает, что ваша мадемуазель, как бы это выразиться, не так красива? Папенькины интересы ведь тоже надо учитывать.

Переглянувшись, мальчики с обидой посмотрели на него.

– Я бы сам хотел на ней жениться, – с тоской произнес Илья, – но пока я вырасту она, наверное, станет такой же старой, как Агафья!

– Поэтому вы и решили осчастливить своего папеньку, хитрецы вы этакие?!

– Мы хотим, чтобы она всегда жила с нами, а если папенька женится на баронессе, мадемуазель Александра тут же уедет. Нам сегодня Серафима сказала. – Андрей, насупившись, посмотрел на друга своего отца и кивнул на дверь – А раз он считает ее красивой, то пусть с ней остается, а мы дождемся бабушку с дедушкой будем жить в их доме.

– Да-а! – протянул Павел, почесав в затылке. – Ну и задачку вы мне задали! – Повертев в руке ассигнации, он положил их в карман сюртука. – Я вижу, вы все предусмотрели: а мнение самой мадемуазель Александры не забыли спросить? Если она не согласится, никакое платье не поможет.

Братья переглянулись. Действительно, об этом они и не подумали.

– Что же нам тогда делать? – прошептал растерянности Андрей. – Она ведь нас любит, а не папеньку.

– В том-то и дело! – задумался Верменич и вдруг озорно улыбнулся, – А, где наша не пропадала! Смелость города берет, а нам ее не занимать, правда, пострелята? – Он обнял мальчиков и с видом заговорщика прошептал: – Вашей мадемуазелью я сам займусь, а вам приказ: сейчас же в постель! Впереди у нас нешуточные баталии, и нужно прежде всего хорошенько выспаться!..

Заглянувшая в детскую Серафима всплеснула руками:

– Что же вы, барин, себе позволяете? Детям спать не даете!..

Павел поднял обе руки:

– Все, все, ухожу! – и на цыпочках вышел из комнаты.

Девушка окликнула его:

– Барин, не знаете, зачем его светлость вызывают мадемуазель Александру к себе в кабинет?

– Понятия не имею! – Павел пожал плечами. – Возможно, желает поблагодарить за свое спасение.

– Как же! – возмутилась Серафима – Даже к столу не соизволил пригласить!.. Да будь моя воля, я бы дня здесь не оставалась!

– А по чьей же тогда воле ты здесь остаешься, – вкрадчиво спросил черноусый мужчина – Уж не по моей ли?

– Скажете тоже, барин! – скривилась горничная. – У меня хозяйка есть, и если завтра она скажет, что мы уезжаем, я птичкой отсюда полечу!

– И не будешь скучать обо мне?

– С чего бы! – девушка с язвительной усмешкой оглядела собеседника. – Других мне дел нет, чтобы по вас скучать!

– А если я тебя украду и увезу к себе в имение, согласишься остаться со мной? – Верменич обнял девушку. Та уперлась ему в грудь руками и попыталась освободиться. Однако Павел держал ее на этот раз крепко.

– Барин! – прошипела со злостью Серафима. – Сейчас же отпустите меня!

– Сначала ответь, поедешь со мной или нет?

– Как же, разбежалась! – Она предприняла отчаянное усилие, чтобы сбросить мужские руки со своей талии, но барин окончательно спятил, подхватив ее на руки и закружив по комнате. Когда Серафима совсем перестала соображать, он поставил ее на пол и принялся целовать. Девушка слабо сопротивлялась, предметы в комнате расплывались, пол продолжал раскачиваться; Серафима поняла, что избавиться от настырного барина не удастся, а его поцелуи не так уж противны. Она обхватила руками его голову, запутавшись пальцами в жестких густых волосах.

– Серафима! – глухо простонав, Павел положил руку ей на грудь и слегка сжал ее. – Tы сводишь меня с ума! – он попытался расстегнуть платье. Девушка почувствовала торопливые горячие пальцы на своей шее, потом они скользнули ниже...

– Ну, довольно! – Серафима вывернулась из объятий барина. – Поиграли и хватит! – она застегнула пуговицу на вороте и с неожиданной силой оттолкнула Павла. – Успокойтесь, ради Бога! От вас и так уже свечи зажигать можно!

Верменич, улыбнувшись, вновь придвинулся к девушке:

– Приходи сегодня в мою спальню, убедишься, что я не только на это способен!

– У вас, барин, таких, как я, на каждой версте по две дюжины в пучке. А я девушка порядочная и всякие шуры-муры с господами водить не собираюсь!..

– Сима! Что здесь происходит?

Оба, вздрогнув, отскочили друг от друга.

– Да вот, предлагаю Серафиме погостить у меня пару дней вместе с детьми, пока все не уляжется! – нашелся Верменич. – А она тысячу причин находит, чтобы отказаться.

– Вы думаете, что говорите, барин? – непочтительно возразила горничная. – Кто же детям позволит поехать к вам да еще после такого скандала?

– Ты права, Сима! – согласилась с ней Саша – Князь вызывает меня к себе в кабинет. Агафья слышала, как баронесса требовала моего немедленного увольнения. Иди и собирай вещи – вероятно, князь не откажется выделить коляску до почтовой станции.

– Никуда вы не уедете, поживете у меня в имении, пока не подыщете себе более приличного места, – заявил Павел и негромко добавил: – А сколько тут прольется слез, одному Господу Богу известно, если этот болван до утра не образумится!

Саша протянула ему руку:

– Благодарю вас, Павел! Не стоит о нас беспокоиться! Мы с Серафимой привыкли и не к таким испытаниям. Тем более я и не рассчитывала на долгое здесь пребывание. Князь сразу меня предупредил. Вы ведь при этом присутствовали, не так ли?

– Честно сказать, мы не особо верили, что вы продержитесь больше двух дней... – Павел обнаружил, что до сих пор держит гувернантку за руку. – Но я рад, что ошибся и случай свел меня с двумя великолепными женщинами. – Он медленно склонился к руке Александры и вдруг отшатнулся, с испугом воззрившись на девичью ладонь. – Не может быть! – еле слышно прошептал мужчина и поднял глаза на девушку.

Гувернантка с удивлением взирала на него.

– Что-то случилось?

– Нет, нет! Ничего особенного! – Павел быстро выпрямился, торопливо пожал ей руку, еще раз растерянно оглядел девушек и, не попрощавшись, вышел.

– Что это с ним вдруг? – спросила Саша горничную. – Я уж думала, он в обморок упадет.

– Я и сама несколько дней замечаю, что барин словно не в себе! – развела руками Серафима.

– Мы тоже с тобой не в себе, если до сих пор остаемся в этом доме. – Саша вздохнула и обняла горничную. – Вот и закончилось наше приключение! Пора уж и честь знать!

– Эх, барышня, барышня! Если бы вы слушались моих советов, давно бы стали княгиней!

– Что теперь об этом говорить! С княгиней не получилось, но графиня Волоцкая никому на шею не вешалась и впредь не будет! – Улыбнувшись, Саша взмахнула рукой, будто отрубила. – Хватит с меня твоих упреков! Живо укладывай вещи, а завтра поутру попрощаемся с мальчиками и уедем отсюда!

25

Происшествие за ужином до того выбило князя из колеи, что даже пара бокалов отменной мадеры не помогли ему обрести душевное равновесие. Во всем он привык доверяться голосу разума, собственной интуиции, которые ни разу не подвели. Как же получилось, что он словно ослеп и оглох, принимая такое важное решение? Что же такое невидимое его глазу, не понятое его сердцем скрывается в милой и ласковой Полине Дизендорф, в чем разобрались его сыновья и что вынудило Андрея на крайне дерзкий поступок?..

Адашев вспомнил взгляд сына, обращенный, на будущую мачеху, – взгляд затравленного, обреченного зверька, и тяжело вздохнул. Возможно, его женитьба окажется не панацеей, а яблоком раздора. Вот и Павел почти перестал бывать в имении. Если и появляется, то сидит на детской половине, а при встрече нервничает без видимой причины, язвит, набивается на ссору...

– Ваша светлость, мне передали, что вы желаете меня видеть.

Кирилл обернулся на мелодичный женский голос, который мог принадлежать красивой женщине, но был таким же обманчивым, как и вся его надежды на обретение долгожданного счастья и покоя. Он опять вздохнул, отставив бокал с недопитой мадерой.

– Проходите, мадемуазель Александра! Я действительно хотел встретиться с вами. – Князь встал и показал ей на кресло напротивстола. – Садитесь, прошу вас! Сегодня нам предстоит долгий разговор, и мне не хочется, чтобы вы испытывали какие-то неудобства.

Гувернантка секунду помедлила, словно раздумывая. Адашев с некоторым изумлением отметил, что сегодня она выглядит недурно в своем простеньком шелковом платье, застегнутом на мелкие пуговицы, со стоячим воротником. По сравнению с безобразным балахоном, в котором он привык ее видеть, новый наряд смотрелся бальным платьем. И что было совсем уже неожиданным, она рискнула расстаться со своим чепцом, открыв черные как смоль волосы, стянутые на затылке в тяжелый узел.

Александра, слегка отвернув от него лицо, быстро прошла к столу. Князь ощутил странное волнение. Он невольно пробежался глазами по ее фигуре, отметив тонкую талию и задержавшись на высокой груди, обтянутой тонкой материей.

Проглотив комок в горле, Кирилл кашлянул, готовясь к разговору, которого ждал и страшился одновременно.

Согласившись с доводами Полины, он понимал, что поступает подло по отношению к девушке, для которой работа гувернантки – единственный источник существования. К тому же он был, по словам Павла, обязан ей своим спасением. Но с другой стороны, пока Александра здесь, мальчики не примирятся с Полиной...

Адашев опять прокашлялся, Саша едва заметно улыбнулась. И тут же подумала, что его горло может сохнуть от предвкушения скорого любовного свидания в спальне невесты. Девушка сжала руки в кулаки, что помогло ей собраться с духом и смело встретить ничего не выражающий взгляд князя. Откуда ей было знать, что он ощущет сейчас то, о чем не ведал даже в тяжелых баталиях, – чувство робости и смутное беспокойство. Адашев попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Саша поняла, что холодок в его глазах всего лишь попытка скрыть свою неуверенность, и ободряюще улыбнулась.

Кирилл улыбнулся в ответ, отчего на щеке появилась ямочка, такая же, как у Сашиного отца, о которой мама говорила, что это поцелуй ангела.

– Простите, мадемуазель Александра, за некоторую паузу, но при виде учительницы у меня всегда возникает чувство, что меня вот-вот поставят в угол коленями на горох.

Саша неожиданно для себя громко рассмеялась.

– В этом мы с вами похожи. Хотя меня наказывали более жестоко, например, лишали на неделю сладкого...

– И как часто вы досаждали своей матушке? – Адашев вышел из-за стола и, захватив бокал с вином, опустился в соседнее кресло.

– Гораздо чаще, чем вы можете это представить. Я была отъявленным сорванцом, и в детстве только мама могла со мной справиться.

– Так вот почему вы так быстро нашли общий язык с моими сыновьями!

– Да, надо помнить о чувствах, испытанных в детстве, чтобы понимать своих детей.

– А вы считаете, я их не понимаю?

– Вы не ошиблись, именно так я и считаю! – с вызовом ответила Саша, заметив у князя пульсирующую жилку на виске.

– Это не так! – произнес он с обидой – Я их очень люблю и забочусь об их будущем.

– Вы заботитесь об их будущем? – Саша постаралась вложить в этот вопрос весь сарказм, на который была сейчас способна. – А знаете ли вы, что Андрей помешан на зверушках и букашках, что Илья прекрасно рисует и пытается писать стихи? А вы, какое будущее вы им готовите?

– Их будущее определено с момента их рождения, так же как было в свое время определено и мое. Все мужчины в роду Адашевых становятся моряками, и я не склонен нарушать эту традицию! В юности я тоже писал стихи, однако стал моряком, и ничуть об этом не жалею! И поверьте, Отечество защищал, не жалея живота своего, как было принято в нашей семье!.. – Сердито нахмурившись, князь допил вино и посмотрел на гувернантку. – По-моему, вы настроились на атаку, и наша дискуссия принимает не совсем дружественный характер. Поэтому позвольте предложить вам шампанского. Сегодня у меня радостный день и мне не хочется омрачать его ссорой.

Саша почувствовала, что кресло под ней задалось и она на миг провалилась в глубокую темную яму... Господи, какая же она дура, совсем забыла, зачем ее сюда пригласили! Теперь князь слегка подсластит горькую пилюлю отказа от места бокалом шампанского, – и прощайте, мадмуазель Александра! Исчезайте, как можно быстрее из имения, чтобы не смущать мальчиков и не мешать безоблачному счастью молодоженов...

Она приняла из его рук бокал с вином, почувствовав, как тепло его пальцев, оставшееся на ножке, охватило ее ладонь, а сердце вдруг пронзила нестерпимая боль. Вскрикнув, Саша выронила бокал и прижала руку к груди.

– Что случилось? – Адашев склонился над ней, взяв ее за руку. – Вам плохо?

– Нет, нет! – Саша попыталась освободиться, но князь с силой сжал ее запястье и, когда девушка немного успокоилась, принялся считать ее пульс. Сердце билось как у загнанной лошади, Кирилл внимательно вгляделся в побледневшее лицо гувернантки. Отбрасываемая свечами тень скрыла уродующие его пятна, придав ему столь беззащитное выражение, что неожиданно для себя Адашев провел пальцами по ее подбородку. Кожа была теплой и бархатистой, осмелев, он коснулся ее щеки, почувствовав, как теперь уже его сердце нарушило ритм. Слабый аромат лаванды, исходивший от женских волос притягивал и волновал его, приглашая зарыться в пушистую копну, а потом прижаться к мягким, слегка приоткрытым губам, ждущим его поцелуя. Кирилл почувствовал, как теплый поток крови прихлынул к его лицу. Ни одну женщину на свете он не желал так поцеловать, как эту невзрачную гувернантку. Князь обнял ее за плечи и потянулся к ее лицу. Легкое дыхание коснулось его щеки. Вдруг теплая ладонь легла ему на губы.

– Что с вами, князь? Неужели вы хотите меня поцеловать? – голос звучал чуть насмешливо, что привело Адашева в чувство. Он убрал руки с ее плеч и выпрямился. И чуть не рассмеялся, представив себя со стороны, стоящим чуть ли не на коленях, и перед кем, спрашивается? Перед женщиной, которая ни в коей мере не должна его интересовать и просто не может волновать, хотя бы из-за своей непривлекательной внешности! Только что он расстался с красавицей-невестой и, хотя видел, что она огорчена и ждет от него большего, ограничился лишь быстрым поцелуем. Неужели это временное по-мрачнение рассудка вызвано вином? Но выпито было не так уж много. Рядом с этой девушкой он постоянно испытывает смятение, которому нет объяснения...

Саша с огорчением наблюдала, как меняется лицо Кирилла Адашева. Казалось, ее слова привели князя в чувство и заставили испуганно отпрянуть от нее, словно от края пропасти. А ведь его губы были так близко от нее. Александра ощущала его дыхание, легкий запах табака и аромат хорошего вина... Однако не она была причиной этого внезапного порыва, потому и не хотела видеть в любимых глазах боль и разочарование, когда князь придет в себя и пожалеет о содеянном. Более всего на свете ей хотелось подойти к нему. обнять, прижаться щекой и открыть всю правду. Саша поднялась с кресла, не решаясь первый шаг, но князь, похоже, справился с собой, и взгляд, которым Адашев одарил гувернантку, был, как и прежде, невозмутимым и серьезным.

– Мадемуазель Александра! Надеюсь, вам уже лучше и мы можем продолжить наш разговор... – Он неловко повернулся, ставя опустевший бокал на стол, задел локтем рулон бумаги, тот упал на пол.

Саша оказалась проворнее, подхватив с ковра какие-то чертежи. Вглядевшись, она с удивлением посмотрела на князя.

– Простите за любопытство, но это же паровое судно?

– Вы не ошиблись! – сухо ответил князь пытаясь забрать у нее бумаги, но девушка повела плечом и прошла с ними к столу. Развернув чертежи по всей столешнице, придавив их по краям тяжелыми книгами, потом став на стул коленом, склонилась над бумагами, забыв о его присутствии.

Около получаса гувернантка перебирала чертежи, вчитывалась в пояснительную записку, потом что-то сравнивала или подсчитывала, шевеля губами, отсутствующим взором смотрела в одной ей ведомую даль. За глухими синими шторами скрывались окна. Но даже через эту двойную защиту в комнату пробивался глухой ропот деревьев, досадующих на зимнюю стужу и ее непременного спутника – студеного ветра.

Кирилл Адашев вернулся в кресло около камина, посмотрел на мокрое пятно на ковре от шампанского, поднял с пола бокал. Князь мог бы в любой момент отнять у девушки бумаги и вернуться к неприятному разговору, который не чаял закончить, но, заметив такой интерес к своей работе, решил повременить. До утра еще пропасть времени, и он вполне успеет сообщить гувернантке свое решение.

Кирилл усмехнулся. Видел бы Павел, с кем и как он проводит эту ночь! Думает, наверное, что приятель нежится в объятиях Полины. Ан, нет! Сидит себе князь Адашев в старом кресле и позволяет чужой женщине рыться в его бумагах, причем делает это с удовольствием.

Какое-то время он умиротворенно наблюдал за мадемуазель, которая забыла, где находится, и зачем пришла в его кабинет.

Наконец Саша свернула чертежи в рулон и вернула на прежнее место. Заметив внимательный взгляд князя, она смущенно улыбнулась:

– Простите, что злоупотребляю вашим временем, не смогла удержаться... – Она кивком головы показала на чертежи. – Насколько я понимаю, это судно рассчитано на дальние морские переходы...

– Да, вы правы! – Князь подошел к столу – Я хочу использовать не только силу пара, но и силу ветра. – Он развернул один из чертежей. – Вы должны были заметить, что я хочу обойтись без водяных колес. Их роль выполнит гораздо меньший по размерам гребной винт. Но корабль станет маневреннее и даже в безветренную погоду мы сможем двигаться со скоростью чайного клипера, то есть до двадцати узлов в час...

– Вы собираетесь построить корабль для путешествий? – тихо спросила девушка.

– Да, – так же тихо ответил князь, – весной яхта будет заложена на стапелях верфи Берда в Санкт-Петербурге, и надеюсь через год отправиться в пробный переход сначала до Глазго, а потом дальше вдоль побережья Европы, Африки, побывать в Капштадте, потом Индийский океан, Тихий... Но давайте остановимся на этом. Я, как всякий моряк, склонен верить в приметы.

– Как я вам завидую! – Саша с грустью посмотрела на князя. – Я ведь и мечтать не смею о таком путешествии.

– А вы любите путешествовать?

– Чрезвычайно! – Она прошла к камину и вдруг опустилась перед ним на колени. – Мое самое любимое занятие смотреть на огонь и мечтать или вспоминать... Особенно хорошо это возле костра. Сидишь вот так, смотришь на огонь, а он потрескивает угольками, разбрасывает искры, синие огоньки пляшут, перемигиваются... За спиной непроглядная ночь, жуткие крики какой-то птицы, а перед тобой – пятачок света, тепла, надежды... – Девушка снизу посмотрела на стоявшего рядом князя. – Вы когда-нибудь ночевали у костра?

Адашев странно посмотрел на нее, молча отошел к столу и налил вина в бокалы. Потом вернулся с ними к камину, подал один из них Саше и тоже опустился на ковер.

– Так-то будет лучше! – он улыбнулся ей такой бесшабашной мальчишеской улыбкой, что она не выдержала и рассмеялась.

– Теперь я вижу, что вы бывалый путешественник, так ловко опустились на пол и к тому же не пролили ни единой капли.

– Ну, допустим, это не совсем так, каплю я все-таки пролил, – князь показал ей на маленькое пятнышко на жилете цвета корицы, выглядывающем из-под темно-коричневого сюртука. – Это говорит о том, что я давненько, с детства, не сидел у костра. К сожалению, я не учел, что ноги у меня стали немного длиннее и теперь я просто не знаю, что с ними делать. – Адашев смущенно кивнул на свои ноги, упершиеся в латунную подставку для дров.

– Согните их в коленях, – посоветовала ему Саша и последовала его примеру. – Смотрите, а ведь я не пролила вино. – Она с торжеством показала ему свой бокал.

– Что же мы до сих пор держим их в руках? – спохватился князь. – За что бы вы хотели выпить?

– За надежду, – тихо проговорила Саша. – В самые трудные минуты она всегда с нами и умирает вместе с человеком.

– Вы очень грустно это сказали! – Князь проследил, как девушка сделала несколько глотков и вдруг выплеснула оставшееся вино в огонь; жаркий всполох пробежался по углям, и она радостно вскрикнула.

– Что вы делаете? – удивился князь. – Вам не понравилось вино?

– У вас прекрасное вино! – Сняв очки, девушка искоса, с лукавой улыбкой взглянула на Адашева. – Просто я вспомнила древний языческий обычай. Так задабривали когда-то бога Огня и загадывали при этом желание. Если появляется подобный всполох, желание непременно сбудется.

Князь, помедлив секунду, вылил весь бокал в огонь. Огонь взметнулся вверх, огненным крылом вырвался наружу и чуть не опалил им лица. Князь схватил гувернантку за руку и потянул в сторону. От неожиданности она запуталась в юбке и уткнулась головой в его колени.

Смутившись, девушка села и, поправив растрепавшиеся волосы, пошутила:

– Надо же, какое искрометное у вас желание! Смотрите, не превратите бога Огня в запойного пьяницу.

Князь улыбнулся:

– А все-таки мое желание вперед вашего исполнится! Видели, как он благосклонно принял мою жертву, даже поцеловать пытался в знак благодарности.

– Из-за этого поцелуя я чуть нос себе не разбила! – Саша дотронулась до кончика носа и охнула.

Адашев двумя пальцами взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Ничего с ним не случилось! – Следующие слова Саша уже не разобрала.

Горячие требовательные губы коснулись ее рта, жесткие пальцы обхватили затылок. Кирилл приник к ней с неистовством человека, ждавшим этого мгновения всю жизнь. Саша забыла обо всем на свете, будто жила последний день на земле. А ведь так оно и было – завтра она навсегда покинет имение и начнется ее жалкое существование. Так почему же не оставить на память эту крошечную частицу счастья, которого никогда не придется испытать...

Девушка почувствовала, как рассыпается узел, стягивавший ее волосы на затылке. Она не заметила, когда Кирилл опустил ее на ковер, настолько бережно и нежно он это проделал.

– Саша! Милая! – проговорил князь, задыхаясь, и девушка почувствовала, как его язык обрисовал контуры ее уха, слегка пощекотал его и принялся за исследование шеи, скользнул ниже, к груди...

Девушка в испуге подняла руку и обнаружила, что мелкие пуговички, которые она застегивала только с помощью Серафимы, расстегнуты все до единой, а мужские руки и губы путешествуют по ее обнаженной груди.

Вскрикнув, Саша оттолкнула Адашева, села и стала торопливо застегивать ворот. Волна темных волос закрывала ее лицо от князя, и он не заметил слез, скользнувших по щекам девушки, еще не остывшим от его поцелуев. Она вновь за крутила волосы в тугой узел, закрепила его шпильками и только тогда взглянула на Кирилла. Отвернувшись от нее, он угрюмо смотрел в огонь. А жилка на его виске, которую она заметила вначале их встречи, билась и трепетала, как и ее исстрадавшееся сердце.

– Князь! – Встав на колени, Саша дотронулась до его плеча. Не повернув головы, он накрыл ее ладонь своею и слегка сжал ее.

– Ради всех святых, простите меня! – Адашев приложил свободную руку к виску и c ожесточением потер его. – Хоть убейте, не пойму, что со мной произошло! Какое-то помутнение! Иначе это не назовешь! Но поверьте, я целовал вас искренне, как никого другого в своей жизни. Дано ли вам это понять, не знаю!

– Я понимаю вас! – прошептала Саша еле слышно.

Князь стремительно повернулся и тоже встал перед ней на колени. Положил ей руки на плечи! и привлек к себе:

– Вы слишком молоды и неопытны, чтобы понять меня. Сегодня вы напомнили мне одну девушку, которую я видел считанные минуты, но она перевернула всю мою жизнь. И жениться, верно, потому надумал, чтобы прекратить СВОИ мучения всенощные. Я понимаю, все это мираж, но ее глаза не дают мне покоя. Они являются мне в любое время суток, и порой мне кажется, что я схожу с ума. Ее невозможно отыскать. Я пытался наводить справки, но безуспешно...

Кирилл опять опустился на пол и, обхватив голову руками, глухо произнес:

– Простите меня за ненужные откровения и не обижайтесь! Я ведь почувствовал себя счастливым, когда целовал вас.

Порыв сквозняка разметал огонь в камине. Оглянувшись, Саша заметила на пороге няньку. Агафья неловко улыбнулась.

– Извините меня, старую, что без стука врываюсь. Староста тут из села прикатил, слезно просит, чтобы вы, Сашенька, с ним поехали. Жена его уже какой день разродиться не может. Помрет ведь баба, а у них четверо малых робят!

26

Давно уже Павел так не хохотал!..

Как-то он зашел в детскую, привлеченный странными звуками. Мадемуазель Александра читала вслух какую-то книжку, а дети, старая Агафья и Серафима уже чуть не плакали от смеха. Он хотел вскоре уйти, но пришел в себя, только почувствовав боль в старой ране. Захваченный повестью, сочными малороссийскими баечками и прибаутками, Верменич от души потешался над приключениями кузнеца Вакулы, смахивая слезы кончиками пальцев.

Вечером он выпросил у Серафимы неказистый серый томик и принялся перечитывать «Вечера на хуторе близ Диканьки». Незнакомый писатель со странной фамилией Гоголь заставил его забыть обо всех передрягах последних дней. Смех успокоил растревоженную душу Павла, и когда он отложил книгу, чтобы выкурить трубку, то почувствовал вдруг неодолимое желание разбудить Кирилла и повиниться перед ним за кутерьму. Но тут явилось перед ним торжествующее лицо Полины Дизендорф. Взгляд, которым она обменялась с Кирдягиным в тот момент, когда князь объявил ее своей невестой, сказал ему, что не пристало Павлу Верменичу снимать ратные доспехи и прятать меч в ножны, пока эта парочка пасется рядом с князем Адашевым...

После выкуренной трубочки в голове прояснилось, спать совсем не хотелось. Павел прошелся по спальне и вдруг почувствовал приступ голода.

Как был в халате, гость прокрался на кухню. Крошечная лампада едва теплилась под образами и в ее неустойчивом свете он увидел старушечью фигурку, склонившуюся над столом. Подкравшись, Верменич заглянул через нянькино плечо. Она почувствовала его дыхание и, вскрикнув, оглянулась.

– Ах, чтоб тебя, Павлушка! И чего тебе не спится? По дому шастаешь, людей пугаешь!.. – рассердилась нянька и мелко перекрестилась. – Согрешишь тут с тобой ненароком!

– Нянюшка-голубушка! – заканючил, как бывало в детстве, Верменич. – Не дай помереть с голоду!

– С ума сошел, батюшка! – Агафья с укоризной посмотрела на него. – Ночь-полночь, а ему есть подавай!

– Не дашь поесть, завтра расскажу Кириллу, чем ты тут занималась, старая! – Павел выхватил у нее из рук плошку с каким-то варевом и поднес ее к носу. – Ишь, как отвратно пахнет! Неужто зелье какое варишь, чтобы Кирюшке охотку отбить жениться на баронессе?

– Окстись, бесстыдник! – замахала старуха руками, пытаясь забрать плошку. Но Павел поднял ее над своей головой.

– Сознаешься, чем занималась, верну. Не сознаешься, заставлю саму выпить.

– А что, за тобой ведь и не задержится! Со старухой легко сладить, а напугать тем более!

– Как же, напугаешь тебя! – усмехнулся Павел, но плошку вернул и уселся верхом на деревянную лавку. – Давай садись, голубушка, и рассказывай. Или я ошибаюсь, ты, наоборот, кого-то приворожить собираешься? Не Селивашку ли конюха: он и бобыль, и мужик справный, чем не пара...

– Ох, Павлуша, Павлуша, взять бы твой язык да на гвоздик повесить, чтоб без дела не болтался! Селиван мне, поди, в сыновья годится!..

Павел хмыкнул, но тему с конюхом оставил в покое. Любопытство пересилило голод, и он спросил:

– Ну, Агафья, не тяни кота за хвост, скажи, что ты тут колдовала?

– Да не колдовала я, настойку на травах делала. Мадемуазель нашей, Сашеньке, лицо протирать, авось поможет! – с заговорщицким видом прошептала старушка.

– С чего это тебе загорелось, все равно она утром уезжает. Кирилл ее вызывал вечером, чтобы отказать от места...

– В том-то и дело, Павлуша, что не отказал! – Старушка с торжеством взглянула на него, и даже в полумраке кухни было заметно, что она покраснела от удовольствия. – Я туточки поблизости была, когда они разговаривали...

– То есть под дверями стояла... – Верменич с укоризной покачал головой. – Черти, видать, уже дрова под ту сковороду подкладывают, на которой тебе повертеться ох как придется! Ладно, не обижайся! – Он погладил старушку по сморщенной, в коричневых пигментных пятнах руке. – Рассказывай уж, что углядела. Мне и самому невтерпеж узнать, почему он Полинин приказ решился отменить.

– Да я мало что видела, – старуха внимательно посмотрела на Павла, словно готовила его к следующему сообщению, – но сдается мне, что не зря они только-только расстались...

– Да не томи ты душу! – рассердился гость. – Не миловались же они там, в самом деле?

– Они целовались, Павлуша! – тихо проговорила нянька.

Верменич вскочил с лавки:

– Врешь ты все, старая! Не может этого быть!

– А не верь, если не хочешь! Я и сама было глазам своим не поверила.

– Где сейчас Кирилл? – Павел в три шага преодолел кухню.

– У себя, в кабинете. С тех пор, как она уехала, все ходит, ходит...

– Так она все-таки уехала! – от грозного мужского рыка пламя в лампадке испуганно вздрогнуло, на стенах всполошились тени, а Агафья оступилась и села на лавку.

– Господь с тобой, Павлуша! Она до села уехала. Матвей-староста Христом Богом молил спасти его Дарью. Схватки у нее почитай третий День, а дите родить не может. Наш-то, – прошептала она, кивнув в сторону княжеского кабинета, – тоже было собрался. А она ему и говорит, оставайтесь, дескать, дома, князь. Негоже у меня под ногами путаться.

– Так и сказала? – вытаращил глаза Верменич и расхохотался. – Представляю, каково ему было! Пойду-ка я побеседую с его светлостью.

– Только про меня, Павлуша, не сказывай, осерчает ведь, страсть! – торопливо зашептала Агафья. – Как ты думаешь, если бы Матвей не появился, до утра у них что-нибудь сладилось бы?

– Ну и интриганка ты, голубушка! – притворно вздохнул Верменич. – Законная невеста в холодной постели мается, а ты жениха за гувернантку почти пристроила!

– Ужо тебе, охальник! – забормотала сердито нянька. Павел торопливо чмокнул ее в щеку и вышел из кухни.


...Кирилл поднял стоявшую около кресла бутылку и посмотрел ее на свет. Вина осталось на пару глотков, не больше, и он вернул ее на прежнее место. Вторая бутылка, пустая, валялась на боку рядом с первой, а третья, неначатая, стояла на письменном столе, но до нее еще надо было добраться...

Прошел час с того момента, как Александра покинула его кабинет. Количество выпитого превысило все допустимые пределы, которые он определил себе, чтобы расслабиться. В голове царил полнейший сумбур, а его попытки разобраться во всем, что с ним случилось за последние месяцы, заканчивались неудачей и очередным бокалом вина.

Адашев с тоской посмотрел на ставший недосягаемым стол. Еще несколько подобных встрясок, и он станет законченным пьяницей. Возможно, в этом что-то есть! Уйти от забот, от необходимости что-то доказывать, бороться... Сидеть себе вечерами у камина, бездумно смотреть в огонь, и чтобы никто в этом доме не смел тебя тревожить... Старый, грузный, с обрюзгшим лицом, в засаленном потрепанном халате. Наедине с верной подругой – подагрой, всеми забытый, никому не нужный...

Кирилл поморщился. Воображение у него всегда было прекрасное. Тем более что он сам по собственной воле сделал первые шаги и к этому креслу, и к халату, и к одиночеству в старости. Дорого бы он дал, чтобы все оставить как прежде. С Полиной, конечно, глупо получилось, но невеста еще не жена, есть много причин, чтобы разорвать помолвку. Только не в его натуре идти на попятную. Прежде чем сделать предложение, он целую ночь не спал, и все должно было пойти без осложнений. Но нет! Первым встал на дыбы Павел, который сам ни единой юбки не пропустил, будь она с оборкой по подолу или из грубого льна, а тут будто белены объелся! Не по душе ему, видите ли, Полина. А дети? Тоже непонятно. Адашев не был теперь уверен, что это гувернантка настраивает их против Полины. Какой ей в этом резон?

Но тут точно по волшебству пахнуло на него ароматом лаванды, и Кирилл закрыл глаза. Мягкие женские губы ласково коснулись его щеки, тонкие пальцы скользнули за отворот сорочки... Князь застонал, но она продолжала мучить его легкими прикосновениями. Манила, звала за собой... Видение, бесплотное существо, а ведь совсем недавно он держал в своих объятиях девушку, которая вызывала у него такие же чувства: безумный восторг от предчувствия близости, упоение, счастье. Но стоило открыть глаза, и сказка улетучивалась. Прекрасная принцесса превращалась в жалкую дурнушку, и даже всесильный Калиостро не смог бы превратить ее в ту далекую, синеглазую мечту, от которой нет ему ни сна, ни покоя...

Как ему сейчас не хватало Павла! Хотелось поговорить обо всем откровенно, рассказать о несбыточных мечтах, но самый близкий друг, почти брат, готов покинуть его...

– Я всегда говорил, что тебя и на минуту нельзя оставлять без пригляда! – прозвучал за его спиной знакомый, с едва заметной хрипотцой голос. – Нажрались, сударь, до беспамятства или что-то еще соображаете? – Павел поднял с пола одну бутылку, другую и с укоризной взглянул на Кирилла. – Да-а, совести у тебя, гляжу, и на глоток не осталось! Это ж надо столько выпить, а про старого собутыльника и не вспомнить!

– Посмотри на столе, там еще пара бутылок есть. – Адашев постарался скрыть свою радость, но голос его все-таки дрогнул, когда он спросил: – Тебе-то что не спится?

– Попалась мне, Кирюша, с вечера в руки занимательная книжица. Я пока ее не прочитал, с места не встал. А в ней про вареники со сметаной, да про сало, да про колбасы наши деревенские, да все с этаким смаком! Ну, истинный Рабле этот Гоголь, только наш, малороссийский...

– Не знаю такого, не читал! – прервал его Адашев. – С чего это тебя ночью на чтение потянуло, или дня уже не хватает?

– Книжка-то не моя, Сашина, а она, если я не ошибаюсь, завтра поутру покидает вас.

– Ошибаешься, никуда она пока не уезжает! – сухо возразил князь. – С чего ты взял?

– Слухи, братец, слухи, они на голом месте не произрастают. Вчера вечером сорока мимо меня летела, да кое-что с хвоста и обронила.

– Ох, сдается мне, знаю я ту сороку! Нянька?

Павел пожал плечами:

– Какая разница! Главное, что Саша остается.

– Объясни мне, пожалуйста, Павел, почему за месяц с небольшим эта девица заняла то место в доме, которое по праву должна занять Полина?

– Ну, допустим, до таких высот ей не подняться. Неужели запамятовал, кого из них своей невестой провозгласил? – Верменич криво усмехнулся. – Давай о твоей суженой-ряженой ни словом больше, а то у меня уже оскомина, ей-богу!

– А я пока о ней и не говорю. Речь идет о мадемуазель Александре. Растолкуй мне, отчего вдруг мальчишки на откровенный бунт отважились? Я не говорю об Андрее, но ведь даже Ильюша, робкий, стеснительный, сегодня вечером поставил кресло Полине на платье...

– Будь моя воля, я бы сам в это кресло сел! – проворчал едва слышно Павел, а Кирилл сделал вид, что ничего не слышал, и продолжал:

– Про тебя я уже не говорю, но и нянька туда же. Сашенька то, Сашенька это. Даже слово «мадемуазель» почти научилась выговаривать...

– Пока ты, Кирилл, в постели отлеживался, да в фигли-мигли с баронессой играл, Саша мальчишку Агафьиной племянницы на ноги поставила. Он по осени в костер упал. Думали, не жилец уже, а она ожоги каким-то порошком присыпала, велела ни днем, ни ночью раны не прикрывать. И недели не прошло, как все зарубцевалось. Красавцем мальчишке не быть, но жить будет.

– Почему с некоторых пор я обо всем узнаю последним, Павел? Почему какую-то гувернантку слуги слушают больше, чем меня?

– Уже и до этого дошло? – посмотрел на него с притворной печалью Верменич. – Смотри, скоро и ты у нее будешь по одной плашке ходить. Хотя нет, баронесса своего не уступит! Куда Саше до нее! У баронессы и тюрнюр, и экстерьер, и приданое, авось, какое-никакое! А мадемуазель кто? Жалкая бесприданница, да еще с этим украшением на лице! Тем не менее твои мальчишки на конфетки баронессы не купились, и смотри, что паршивцы надумали... – Павел вытащил из кармана стопку ассигнаций. – Знаешь, что это? Здесь, Кирюша, деньги, которые твои милые детки передали мне вечером. И с единственным пожеланием: купить мадемуазель Александре самое что ни есть красивое платье, причем непременно лучше, чем у Полины. А на кухне Агафья какую-то отраву варит, чтобы Саше веснушки вывести. И все, заметь, в одном направлении стараются!

– В каком же, если не секрет? – Князь, к своему великому удивлению, довольно споро поднялся из кресла и добрался до стола.

– Не секрет. Твои сыновья вздумали сами себе маменьку выбрать. Мне, например, поручено предварительно обсудить с ней сей вопрос.

– Не хочешь ли ты сказать, что это Саша?.. – тихо спросил Адашев.

– Вот видишь, и у тебя в привычку вошло ее Сашей называть. Со временем, возможно, и другие привычки появятся...

– Не городи чушь, а мальчиков надо отговорить от подобной затеи. Какая из нее жена, а тем более мать!

– А с лица воды не пить, Кирилл! Ты же постоянно твердил, что прежде всего ищешь мать своим детям, а когда они нашли себе добрую, заботливую женщину, ты спасовал. Видите ли, личные интересы возобладали! Так какого же черта ты тогда не в постели у этой напомаженной курицы Полины, а до сих пор сидишь в кабинете, не спишь? Или переживаешь, что тебе роды у старостихи не позволили принять? Смотри, эта девушка уже и в деревне нужна, твоим крестьянам, их женам и детям.

– Ты что, предлагаешь мне изменить свое решение? – с тихой угрозой в голосе спросил Кирилл. – Ты меня знаешь, я их не меняю. При всем при том, что ты сейчас наговорил, Полину обидеть я не позволю. Это у вас у всех какой-то кисель в головах. Я же с ней больше общался, и мнение определенное тоже уже успел составить. Если ты знаешь о ней что-то такое, что действительно может помешать нашей свадьбе, не темни!

– Хорошо! – Павел, исподлобья оглядев друга, усмехнулся. – Суди сам, стоит ли это твоего внимания. – Он отошел от стола, раскурил свою трубку, словно раздумывая, нужно ли продолжать разговор. – Ты обратил внимание, что в этом сезоне Полина еще не бывала в Петербурге, так же как и ее поганый братец, записной кавалер и куртизан. Отказаться от Палкинского трактира, Милютинских лавок, балов, променадов по Невскому, богатых покровительниц, наконец, и сиднем сидеть в ручинском[33] фраке и «боливаре»[34] в глуши только потому, что это имение князя Адашева? Почему вдруг такие жертвы, Кирилл? Думаешь, из-за любви к своей драгоценной сестрице? Сей господин ценит лишь самого себя и деньги, которых у него, кажется, кот наплакал. Выходит, есть у него своя корысть, чтобы у Полины Дизендорф в подпасках состоять!. Это одно наблюдение. Теперь второе. Хоть я и редкий гость на столичных балах, но ни разу, вот те крест, мне не довелось услышать, даже когда барон был еще жив, что Кирдягин родственник баронессе. А тут вдруг такая братская любовь; сдается мне, что не только братская... – Павел задумчиво наблюдал за вереницей дымовых колечек, выпущенных им изо рта.

Князь, стойко терпевший столь длинную тираду, паузу перенести не смог:

– Черт бы тебя побрал, Павел! Не тяни!

– Да не тяну я, просто обдумываю, как бы поделикатнее это сказать... – Павел сморщился и быстро заговорил: – Помнишь, на второй или третий день, как мы с ярмарки вернулись, кататься верхами ездили и ты рано к себе ушел. А мне что-то не спалось, потому и услышал вдруг тихие-тихие шаги по коридору. Спальня баронессы тогда неподалеку от моей была. Ну, я поначалу подумал, что это ты тайно баронессу навещаешь, выглянул, чтобы тебя утром на чистую воду вывести. Только, увы, другой в ту спальню прошмыгнул. – Павел с горечью и недоумением посмотрел на князя. – Вот такой конфуз со мной был, mon cher!

Побледнев, князь подступил к приятелю.

– Что же ты, негодяй такой, болтаешь? Он ведь брат ей, зачем же такую гадость собирать?

– Но-но, остынь! – Павел отвел от себя руки Кирилла и подтолкнул его к креслу. – Охолони! Я и сам так думал и потому до четырех утра не спал, чтобы конца их родственной беседы дождаться. Дождался! Она его в пеньюаре до порога проводила и в уста сахарные поцеловала. А днем все шею косыночкой прикрывала. Не помнишь разве? А ведь стоило, ох как стоило полюбоваться, что на этой шейке оставили все те же сахарные уста. Весьма красноречивое напоминание о бурно проведенной ночи. И если не ты ее в темном углу подловил, и не я, то кто, кроме ее драгоценного кузена, осмелился бы на такую безумную страсть?

– Поклянись, что ты ничего не придумал! – Князь приподнялся над своим креслом и вновь обессиленно опустился. Потер лоб, до сих пор скрывающийся под повязкой. – А впрочем, не надо! Я всегда тебе верил и сейчас верю. Сегодня же утром я потребую от нее объяснений.

– И она все толково и правдиво тебе объяснит. А Павел Верменич окажется жалким лгуном и интриганом. Мой тебе совет, не поднимай пока шум. Приглядись к ней и ее кузену. Возможно, я ошибаюсь и буду потом всю жизнь каяться, что помешал твоему счастью. – Приятель подошел к Адашеву и вдруг опустился перед ним на колени, взяв его руки в свои ладони. – Потерпи немного, я все узнаю об этой милой парочке. Есть у меня знакомые дамы, которым дай волю, они тебе за два дня полный отчет по обеим столицам составят: кто, с кем, когда и сколько раз...

Кирилл внимательно смотрел на друга и печально улыбнулся:

– Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось неправдой. Если бы ты только знал, насколько отвратительною я себя чувствую! Словами это не передашь! Совсем кажется, мозги набекрень съехали! Помнишь девочку около коновязи? Не выходит она а у меня из головы!..

– И поэтому решил забыться в Сашиных объятиях? – Павел поднялся с колен. – Вот это уже баловство! Недостойно и гадко вести себя подобным образом с бедной девушкой.

– Только не надо считать меня последним подлецом. Я уже повинтился перед ней...


33

Руч – модный петербургский портной

34

«Боливар» – модная широкополая шляпа.

– Ты только по этой причине ей от места не отказал?

– Честно сказать, – смутился Адашев, – я забыл, зачем ее приглашал. Но, с другой стороны, пожелай я это сделать, вы же все со света меня сжили бы...

– Скажешь тоже, – вздохнула Агафья, появляясь на пороге с полным блюдом пряженцев[35] и большой крынкой молока, – но всю бы жизнь тебе об этом поминали, особливо если ты эту холеру надумаешь за себя взять!

– И ты туда же, старая? – жалобно простонал Кирилл. – Этого ведь Пугачевский бунт, не иначе!

– Пугачевский бунт у меня в желудке, братец – воскликнул, радостно улыбаясь, Павел. – Я ведь не зря разговор про колбасы да вареники затеял. Есть я захотел, ну, просто невмоготу терпеть было! А за беседой все и забылось вроде.

– Ну, я пойду, – Агафья, прищурившись, вгляделась в мужчин, с аппетитом уплетающих под холодное молоко еще горячие пряженцы. – Матвей прислал парнишку. Велел передать, что у Дарьи двойня на этот раз, а Саша пока там задержится, возможно, до вечера. За роженицей понаблюдать.

Князь, не поднимая глаз, глухо произнес:

– Хорошо. Иди отдыхай. Мы тоже скоро Павлом разбежимся.

А Павел, ухмыльнувшись, добавил:

– Только «туточки» больше не ходи, мы уже закончили во всем разбираться!

Агафья, поджав губы, одарила его красноречивым взглядом и вышла из кабинета. Верменич взял очередной пирожок. Откусил, медленно прожевал и задумчиво посмотрел на друга:

– Еще вечером я желал поскорее покинуть твой дом, но сдается мне, нужно остаться еще на денек. Очень меня интересует одна вещь. Заметил я, князь, что у твоей гувернантки пятна эти замечательные на руках и на шейке то появляются, то исчезают. С чего бы это, как ты думаешь? – И вновь откусив пирожок, произнес уже с полным ртом: – Нет, не умру я своей смертью, друже! Если не от любопытства, так от обжорства раньше срока!

27

Метель, как голодная волчья стая, выла и металась за стенами хижины. Во время особенно сильных порывов ветра пламя в небольшой печурке билось в испуге, выплескиваясь за чугунную дверцу. Тепло приятно окутывало усталое тело. Саша задумчиво наблюдала за мрачными тенями по углам. Она заперла дверь в хижину на легкую деревянную щеколду, но опасаться чужаков в такую погоду не стоило. Дороги замело, и, хотя до имения оставалось не более трех верст, обильный снегопад с сильнейшим ветром не позволяли высунуть нос.

После обеда она отправилась в село, чтобы осмотреть больных. Князь с утра отправился по каким-то делам в уезд, поэтому Саша предупредила няньку, попросила на конюшне лошадь и верхом уехала за озеро. Можно было взять санки и кучера, но тогда пришлось бы ехать по дороге, в объезд, а верхом она этот путь сокращала в два раза.

На сегодня к ее больным добавились еще Два. Мальчик со сломанным пальцем и старуха, обварившая себе ногу. Староста предлагал заночевать в его доме, пугал надвигающейся метелью. Ветры здесь были сильные и дули несколько дней кряду. Тогда сообщение между деревнями и имением прерывалось.

Матвей после спасения своей Дарьи на Сашу молился и поэтому разволновался, когда она решила возвращаться в имение.

– Вы бы, барышня, поосторожнее через лес-то! – предупредил ее мужик. – Езжайте лучше по дороге. Случись что, быстрее вас найдут.

– Не беспокойся, Матвей! – успокоила его Саша. – Я быстро поеду. Через час-полтора буду дома.

Саша зашла в избу попрощаться с хозяйкой. Дородная молодая женщина уже бойко передвигалась по кухне, а ее старшенькая, двенадцатилетняя Матреша, качала зыбку с двумя братиками.

– Ой, барышня, Александра Васильевна! Куда же вы, на ночь глядя? – запричитала Дарья, увидев девушку на пороге. – И метель вот-вот начнется. Сгинете ведь ни за что ни про что!

На пороге появился Матвей с небольшим «сидором» в руках.

– Я тут, барышня, провизии вам собрал. Хлебушка, меду... Сват окорок коптил к Рождеству, так добрый ломоть наказывал вам в дорогу положить. Хошь и пост сейчас, но греха большого не будет, если сальца отведаете. Оно у нас первейшее средство от мороза!

– Ну, зачем все это Матвей? – посмотрела на него с укоризной Саша. – Разве я в такой уж дальний путь отправляюсь? Через час дома буду ужинать.

Но староста словно не слышал ее отговорок и почти насильно вручил ей довольно тяжелый мешок.

– Ничего, барышня, такой груз костей не ломит. К тому же вы не на себе его везти будете, а на лошади. А нам все спокойнее будет. Случись что, с голоду не помрете.


35

Пирожки с мясом, яйцом и луком.

– Ну, Матвей, ты мне беду накликаешь! – Саша с досадой посмотрела на мужика. – Давайте прощаться, а то за разговорами я до темноты не доберусь.

Она вышла на крыльцо. Солнце садилось в тучу, вся западная сторона неба от зенита до горизонта была охвачена гигантским заревом.

– Ох, не к добру это! – вздохнул староста, оглядев полыхавшие багрянцем облака. – Буря идет, Александра Васильевна, страшная! Не хотите оставаться, возьмите хотя бы кого-нибудь из мужиков в провожатые.

– Все, все, Матвей, прощай! Дня через три опять буду у вас, если погода не помешает! – Саша вскочила в седло и увидела притороченный к нему небольшой тючок. – А это что такое?

Матвей, сдвинув на лоб лисий треух, почесал в затылке.

– Да это все Дарья! Велела свою сибирку[36] вам отдать. Оденете, если, не дай Бог, замерзать будете. Она на овчине, теплая.

Саша махнула рукой. На споры уже не оставалось времени...

Первый порыв ветра застиг ее на опушке леса. От мощного толчка в спину она чуть не вылетела из седла. Но стоило ей заехать в лес, как напор ветра ослаб. Набежавшие тучи закрыли небо плотным непроницаемым пологом. Исчезли луна, звезды, лес стонал и корчился в судорогах. Несколько раз перед лошадью падали огромные деревья. Животное в испуге приседало на задние ноги, пятилось. Обломки сучьев несколько раз задевали Сашу, одна большая ветка ударила лошадь по крупу, и девушка едва удержалась в седле, когда животное метнулось в сторону.

Она давно уже потеряла всякую ориентацию и, ослабив поводья, доверилась лошади.

Через некоторое время лес кончился. Девушка выехала на огромный луг перед озером и поняла, что все испытания впереди. Настоящий ад творился на открытом пространстве. А ведь ей предстояло преодолеть не только этот луг, но и ледяной, ровный, как столешница, панцирь озера.

Саша пыталась направить лошадь в нужном направлении, но животное упорно разворачивалось боком, кружило на месте и не шло против ветра. Так можно было двигаться бесконечно. Ветер постоянно менялся, и девушка не успевала к этому приспособиться. Меховой капор и воротник короткого полушубка забило снегом. Лицо словно исполосовали плетью, а ледяной холод постепенно пробрался в сапожки, девушка почти не чувствовала пальцев на ногах. Вдобавок к этим неприятностям, она где-то обронила варежку, и тотчас же мороз вцепился в свою новую жертву.

На мгновение метель затихла, далеко впереди на другом берегу озера промелькнул призрачный отсвет – огни господского дома, до которого ей вряд ли удастся добраться.

Придется возвращаться в лес, находить сугроб поглубже и пробовать отсидеться в нем до утра. Возможно, тогда метель утихнет и ей удастся спастись.

Буря, собрав свою мощь, ударила в грудь девушки, она вскрикнула и скатилась с лошади. Животное, почувствовав свободу, рвануло в сторону. К счастью, Саша не выпустила поводья из рук, и лошадь протащила ее не менее полусотни саженей, пока не уткнулась в препятствие.

С трудом девушка поднялась на ноги. Намерзший снег превратился в лед и намертво сковал одежду. Саше удалось пробраться через глубокий сугроб и определить на ощупь, что перед ней деревянная стена. Ну, конечно, у нее совсем вылетело из головы, что поблизости находится хижина, которую они с мальчиками приспособили для отдыха во время прогулок вокруг озера.

Это было почти развалившееся убежище пастухов, пасущих здесь летом коров. Плотник из усадьбы за несколько дней заделал все дыры досками. Печник сложил небольшую печурку. Столяр сколотил две лавки и стол. И хижина стала одним из самых любимых укромных мест, где никто не мешал им заниматься множеством увлекательных дел, о которых Андрей и Илья прежде и мечтать не смели. Порой они на лыжах или коньках проводили меньше времени, чем у пышущей жаром печки: пекли картошку, поджаривали ломтики ветчины или окорока, заедая свежим, утром испеченным хлебом, и вели бесконечные разговоры о дальних странах, путешествиях... Да мало ли есть на свете тем, которые интересуют маленьких мальчиков с любопытными глазами, с восторгом воспринимающих бесконечные рассказы и сказки гувернантки. Саша как-то раз пообещала им, что только ослабнут морозы, отправиться сюда с ночевкой...

Это было невероятной удачей! Саша с трудом завела лошадь под навес. Здесь хранился приличный запас дров и сена, которое завезли на случай, если мальчики решат вместе с гувернанткой отправиться на верховую прогулку.


36

Сибирка – короткий мужской кафтан или женская шубейка.

В полнейшей темноте девушка надергала из полузасыпанной снегом копны охапку сена для лошади и отправилась в обратное путешествие, хватаясь руками за стену.

Дверь почти до половины была засыпана снегом. Пришлось отбрасывать его руками и ногами. Саша окончательно перестала ощущать пальцы на руке, с которой потеряла рукавичку. Наконец дверь с трудом поддалась. Добравшись в темноте до печи, пошарила на загнетке и нашла свечи; тут же хранилась щепа для растопки и коробочка с серными спичками.

Слабый огонек затеплился в глиняном каганце, и только теперь Саша с облегчением вздохнула. Запаса дров в подпечье должно хватить до утра, и она сможет даже вскипятить себе чай и поужинать оказавшимися так кстати припасами.

Но они остались притороченными к седлу, и Саше пришлось вновь выходить наружу. Но теперь она обрела утерянную было твердость духа, поэтому весь путь до навеса и обратно показался ей уже не таким бесконечным, как в первый раз.

Вскоре огонек побежал по поленьям, в котелке закипела вода из растопленного снега. В хижине сразу стало теплее, и Саша развесила промокшую одежду поближе к плите. Оставшись в нижней сорочке, девушка развернула тючок с сибиркой, придвинула лавку поближе к печке и, закутавшись в шубейку, вытянула ноги навстречу ласковому теплу.

Пока все складывалось удачно, дров было достаточно, а припасов хватит на несколько дней.

Сашу тем не менее охватило беспокойство. Она представила Серафиму, сходящую с ума от тревоги, переполошившуюся няньку. И мальчики, вероятно, еще не спят... Интересно, приехал ли князь и знает ли он, что гувернантка не вернулась до метели в дом? И если знает, изменилось ли хоть немного выражение его глаз?..

Саша почувствовала, что сейчас заплачет, прошло три дня с той самой ночи. Три дня отчаяния. Три дня потерянных надежд... Князь почти не выходил из кабинета. Как прежде, обедал там, но ночевать уходил в свою спальню.

В доме почти ничего не изменилось. Полина Дизендорф по-прежнему одна или в сопровождении кузена гуляла по заснеженным дорожкам парка. Кирдягин с тоскующим взором исподтишка следил за Серафимой или слонялся возле кухни в надежде что-нибудь перехватить до обеда.

Вечерами князь спускался в гостиную, молча сидел в кресле, слушая, как Полина низким грудным голосом поет романсы. Голос у нее был приятный, романсов она знала превеликое множество, их вполне должно хватить до Рождества. Часов в десять вечера Адашев, предложив баронессе руку, провожал ее до спальни, целовал ей ручку, учтиво желал спокойной ночи и возвращался в свой кабинет.

Как поведала Серафиме горничная баронессы Дуняша, та рвала и метала, проклиная князя за холодность и нежелание перейти к более близким отношениям. Узнать что-то еще от этой запуганной девушки не удавалось. Серафиме стало известно лишь то, что Верменич тоже приставал к Дуняше и даже обещал ей подарить полушалок, если она расскажет о былой жизни баронессы Дизендорф.

При встрече с гувернанткой вдова делала вид, что не замечает ее, и только поджатые губы и багровые пятна на щеках выдавали, с каким трудом она сдерживается. По сведениям все того же секретного агента, Дуняши, его светлость просил оставить мадемуазель Александру в покое и не выяснять отношений с детьми...

Саша старалась не встречаться с князем, возможно, и он избегал ее. Обедала она вместе с мальчиками и Серафимой в детской. Иногда к ним присоединялась Агафья. Александра томилась в неведении о намерениях князя в отношении баронессы. Судя по всему, они остались прежними. Для себя Саша твердо решила дождаться Рождества, а после праздников попросить у Адашева расчет.

Ее затея провалилась. Если Саша кого-то и наказала, то только себя. Одинокая жизнь вдали от любимого станет пыткой. От одних воспоминаний о его поцелуях до сих пор горят ее губы...

Саша встала, чтобы подбросить дров. На душе становилось все тревожнее, будто сквозь бурю и ночную тьму пробивалось к ней смятение, охватившее всех, кто ее любил...

Она закрыла глаза и вновь увидела перед собой лицо Кирилла. Он улыбался ей, протягивая бокал с вином. Его глаза, ямочка на щеке, ложбинка на подбородке были совсем рядом, стоит лишь протянуть руку, тронуть кончиками пальцев слегка шершавую щеку... Сейчас мужские губы коснутся ее ладони. Кирилл уткнется в ее колени лицом, а она будет гладить и перебирать его волосы, шепча только им ведомые слова...

За стенами продолжал неистово завывать ветер, но вдруг какой-то звук, похожий на выстрел, привлек ее внимание. Неужели ее все-таки ищут или это какой-то отчаявшийся путник?

А вдруг это Кирилл? Он тоже мог задержаться в пути и заблудиться. Что же делать? Саша в отчаянии заметалась по хижине. Одежда ее до сих пор не просохла, ноги не лезли в сапоги. Накинув шубейку, она, как была босиком, подбежала к двери и открыла ее настежь.

Девушку обдало ледяным холодом, ноги вмиг закоченели, но она несколько раз прокричала в темноту:

– Эй, кто там! Идите на свет!

Ответа не последовало. Саша закрыла дверь и пробежала до пригретого ею места. Возможно, она приняла за выстрел удар ветки о крышу? Сколько она не прислушивалась, за ревом ветра невозможно было что-то разобрать.

Девушка быстро согрелась. Подбросив в жадную пасть печки поленьев, она вспомнила о своем желании, которое она загадала перед камином. Оно казалось невыполнимым. Разве могла она надеяться, что Кирилл Адашев когда-нибудь поцелует ее... Но он поцеловал ее.

Подстелив сибирку, Саша уселась на пол у печной дверцы, протянула руки к огню и ужаснулась. Она опять забыла нанести осточертевшие ей пятна. При осмотре больных приходилось протирать руки водкой, и индейская краска, которой нипочем солнце и дождь, не устояла.

Пришлось доставать из саквояжа флакончик с краской. Сейчас, правда, никто ее не видел, однако девушка уже привыкла чувствовать себя настороже. Нанеся последний мазок, она вздохнула: неужели даже здесь она не может расслабиться и почувствовать себя, как прежде, свободной, не скрывать своей внешности и чувств...

Вдруг словно ушат холодной воды обрушился на нее. Саша вспомнила быстрый взгляд Верменича на ее руки в тот злополучный вечер, когда князь объявил о своей помолвке. Он явно был чем-то удивлен. И девушка вспомнила: оказывая помощь раненому князю, она тоже протирала руки водкой и забыла потом нанести краску снова!

Она заметалась по тесной комнатушке. Неужели этот усатый проныра что-то заподозрил? А его тетеревиные пляски вокруг Серафимы? Не вызваны ли они желанием разузнать истинной причины, побудившей девушек оказаться в доме князя? В Серафиме Саша уверена, но до определенных пределов. Не дай Бог ей влюбиться! Однако она должна понимать, что черноусый барин не зря кружит около нее, есть у него своя выгода.

Что-то уж слишком часто стала жаловаться Серафима на Верменича. Хотя шуточки Павла и легкий с ним флирт не вызывают у нее такой неприязни, как в отношении к Кирдягину. Тут она предпочитает не выбирать выражений, рассказывая, с какой интонацией, улыбкой или выражением глаз вращается вокруг нее этот расфуфыренный индюк с вечным куриным пером в волосах...

Внезапно странный шорох вкрался в ее сознание. Кто-то подкапывался под дверь. Саша отчетливо разобрала царапанье когтей по дереву и нетерпеливое поскуливание, очевидно, от голода... Неужели волки? Она вспомнила огромного хищника, вожака уничтоженной стаи.

Девушка быстро достала из саквояжа длинный кинжал – подарок Шаро-Ке-Те. На кожаных ножнах были вырезаны таинственные знаки и застывшая в прыжке пума.

Осторожно ступая, Саша приблизилась к двери, сжимая в руке кинжал. На ходу она захватила одну из лавок, желая подпереть дверь.

Но она не успела. Дверь от сильного толчка чуть не слетела с петель. Саша вскрикнула, подняла кинжал и застыла...

Перед ней стоял князь Кирилл Адашев!

28

Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, но тут мимо князя протиснулся Алтай. Бросившись Саше в ноги, он прошелся по ним холодными лапами, прыгнул на грудь, оставив на сорочке мокрые следы, облизал горячим языком лицо и, выскочив на середину хижины, принялся яростно отряхиваться. Ледяные брызги окатили ее с ног до головы, и, вскрикнув от неожиданности, Саша отскочила в сторону. Адашева это тоже привело в чувство: захлопнув дверь, он приставил к ней лавку, чтобы не распахнулась.

Пройдя мимо Саши к столу, князь положил на него ружье, небольшую дорожную сумку, потом снял через голову скатку и, подтянув к себе лавку, сел. Исподлобья оглядел стоявшую перед ним девушку.

– Вы что, вымокли?

– Господи! – Саша подхватила с пола шубейку и прикрылась. Сколько же она простояла перед мужчиной с голыми ногами? И он тоже хорош, вздумал насмешничать в подобной ситуации! Она с негодованием посмотрела на князя, но тот, казалось, потерял к ней всякий интерес. Сняв короткий нагольный полушубок, лохматую волчью шапку с болтавшимся сзади, как косичка у китайского мандарина, хвостом, он отряхнул их у порога и повесил рядом с ее одеждой. Сжавшись в комок в своем меховом гнездышке, Саша молча следила за его перемещениями.

Наконец Адашев вновь вернулся к столу и сел на лавку. Вытянув правую ногу, слегка поморщившись, потер ее чуть выше колена. Молчание становилось невыносимым, а князь занялся тем, что раскрыл свою сумку и достал из нее табакерку и трубку. Саша ждала. Вот уже и трубка раскурена, а из дорожной сумки извлечены пшеничный каравай, какая-то снедь и бутылка. Все это было аккуратно разложено на полотенце, и только тогда его светлость соизволили поднять на нее глаза и глухо произнести: Извольте ужинать, мадемуазель!

Девушка беспомощно глянула на него. Я не могу! Я не одета!

Князь едва заметно усмехнулся, или ей показалось, может, свеча мигнула. Он встал и подал ей лежавшую рядом скатку:

– Завернитесь в одеяло. Ногам теплее будет.

«Все-таки не оставил без внимания ее ноги, паршивец», – подумала она, как в сари закутываясь в одеяло. Подойдя в своем одеянии к столу, Саша открыла «Сидор» и стала доставать припасы, уложенные Матвеем. Адашев хмыкнул:

– А вы, кажется, приготовились здесь отсиживаться до Рождества! – Он прислушался к стону ветра за стенами хижины. – Ну и в переделку, по вашей милости, мы попали!

Саша не поверила своим ушам.

– Как это по моей милости? – произнесла она с расстановкой, смерив князя негодующим взглядом. – Извольте объясниться! Я никогда еще не просила вас беспокоиться обо мне! И потом смените тон. Перед вами взрослая женщина, а не сопливая дворовая девчонка, с которой вы можете разговаривать, как вам вздумается. Со мной прошу быть учтивее!

– Неужели? – Князь с удивлением склонился к ней через стол. – Возможно, где-то здесь и есть взрослая женщина, но очень уж умело прячется, наверно, где-нибудь под лавкой. – Он нагнулся. – Ау! Где вы, взрослая женщина?

Покраснев, Саша сжала кулаки.

– Не паясничайте, ваша светлость! Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю!

– Ах, это я, оказывается, должен вас понимать! – Издевательская усмешка скривила княжеские уста, Саша почувствовала, что он в ярости. Поднявшись, князь положил ей руку на плечо, придавив к скамье:

– Сейчас, сударыня, вы будете спокойно сидеть и слушать то, что я не совсем учтиво, заметьте, – поднял он указательный палец, – крайне неучтиво буду говорить вам. – Он принялся ходить по хижине, заложив руки за спину, и лишь иногда останавливался напротив Саши, бросая гневные слова. – Прошу вас раз и навсегда забыть о том, что вы взрослая, серьезная женщина! Честно сказать, до сегодняшнего дня я почти в это поверил.

Саша приподнялась, пытаясь оправдаться, но взбешенный взгляд прошил ее с головы до ног, и она опять опустилась на лавку, зябко кутаясь в шубейку. Дрова в печи почти прогорели, но она не решалась попросить Адашева подбросить в огонь поленья.

– Вы и есть самая настоящая сопливая девчонка, безрассудная и самонадеянная! – Князь остановился напротив девушки. Сердце его на мгновение сжалось. Она, как испуганный зайчонок, сидела в своем углу, потерянно глядя на него снизу вверх. От ее недавней самоуверенности и следа не осталось. Внутренний голос призвал его прекратить этот дурацкий нагоняй, сесть рядом с девушкой, прижав ее голову к груди. Но разум возобладал, и князь продолжил: – Вы представляете, что сейчас творится в доме? Никто уже и не чает увидеть вас живой!

Закусив губу, девушка сердито сверкнула глазами, князь понял, что ее смирение мнимое и сдаваться она не собирается.

– Серафима должна была вас предупредить, что я знаю, как выжить в подобной переделке!..

Адашев перебил ее:

– К вашему сведению, именно Серафима поставила весь дом вверх ногами, когда из села прискакал человек от Матвея. Староста оказался гораздо умнее и послал за вами мужика. Почему вы поехали через лес, а не по дороге? Счастье, что вам на пути встретилась эта развалюха, хотя, – князь обвел взглядом хижину, – как мне поведали сыновья, благодаря вашим стараниям она приведена в божеский вид. Если бы не огонь в окне, который мне удалось разглядеть, и старание Алтая, вас вряд ли бы удалось найти так скоро!

– Это вы стреляли? – Саша не поднимала на него глаз, ковыряя пальцем столешницу.

Князь опять остановился:

– И не только я! Вы что же думаете, я в одиночку отправился вас искать?

– Значит, сейчас сюда ввалится разъяренная толпа и четвертует меня за доставленное беспокойство?

Адашев опустился на лавку и опять потер ногу. Потом, удрученно посмотрев на нее, покачал головой:

– Эта, как вы изволили выразиться, толпа три часа прочесывала лес, пока я не отправил всех по домам...

– Почему же вы сами не отправились домой?

– А потому, несносная девчонка, что я не смог бы и минуты пробыть дома, зная, что вы где-то погибаете от холода. Да, Серафима успела мне поведать о ваших талантах, но я склонен был предполагать самое худшее. – Князь вновь занялся трубкой, но, просыпав табак, отложил ее в сторону. Только тут Саша заметила, что пальцы у него подрагивают, как от озноба. Чтобы отвлечь ее внимание, он принялся постукивать ими по столу. Голос его звучал глухо и отчужденно. – Я решил переждать до утра в этой избушке. Алтай все время был рядом со мной. И вдруг взвизгнул и исчез. Я выстрелил, чтобы вернуть его, и случайно заметил впереди слабый огонек. По нему я вышел к вам.

Адашев посмотрел на девушку. Саша сидела, виновато склонив голову... Спазм сдавил ему горло. Разве мог он поведать ей, с какими чувствами пробивался сквозь снежные завалы к этой жалкой лачуге – средоточию его любви и надежды, как молил Бога, чтобы Саша оказалась там. Когда распахнулась дверь и князь увидел ее живую и здоровую, с этим нелепым кинжалом в руках, он был счастлив.

– Кого же вы собирались прикончить сим богатырским булатом? – спросил Кирилл, чтоб немного сгладить собственную резкость.

– Я подумала, что это волки подкапываются под дверь, – девушка нерешительно подняла глаза. – Вы очень замерзли? У меня есть горячий чай.

– Я понял! – усмехнулся полночный гость. – Вы предлагаете переменить тему? Что ж, за чай и приличный ужин я готов переключиться на что-нибудь более приятное.

Саша шагнула к плите, но интонация, с которой были произнесены последние слова, заставила ее резко обернуться и захватить князя врасплох. Он смотрел на нее взглядом беспредельно голодного человека. Девушка с трудом перевела дыхание. Она поняла, какой голод мучит его. Многие мужчины желали ее, но в глазах князя желание смешалось с болью и отчаянием, словно он не мог переступить какую-то заповедную черту. Кирилл быстро отвел глаза. Саша так внезапно оглянулась. Но он ничего не мог с собой поделать. Эта непривлекательная, худенькая девушка притягивала его своей независимостью и острым умом, а главное, искренностью, которую он не находил в других женщинах. Но все-таки она была простой гувернанткой, и он не должен был в нее влюбляться. Впрочем, разве можно назвать влюбленностью острое желание видеть ее. Это скорее болезнь... Ему нужна женщина, но почему он хочет именно эту? Ведь у него уже есть одна, с которой незазорно переспать и до свадьбы. Он уверен, что Полина всегда с радостью примет его...

Саша продолжала суетиться у плиты. А Кирилл не мог оторвать от нее глаз, удивляясь, что до сих пор не замечал, с каким изяществом и грацией она движется, ее горделивый поворот головы. Хотя нет, заметил! Еще тогда, на катке, но не придал этому значения. Хотя князю хорошо известно, что такому невозможно научиться, это переходит по наследству, передается через кровь многих поколений.

Кирилл невольно сравнил ее с Полиной. Конечно, по красоте баронессе нет равных, но она явно проигрывает этой жалкой веснушчатой дурнушке. Хотя почему же дурнушке? Есть в ней какая-то особенная, скрытая прелесть и обаяние. А под этим грубым одеялом скрывается великолепная фигура. И закрыть ноги он предложил ей не просто из жалости. До сих пор перед его глазами стоит прекрасное видение, представшее перед ним на фоне полыхающего в печи огня в почти прозрачной коротенькой рубашке, с длинными стройными ногами, плавно переходящими в узкие изящные бедра... Тонкая талия, высокая полная грудь...

Кирилл прикрыл глаза. Кажется, сегодняшней ночью ему суждено сойти с ума... Он вновь схватился за трубку, как за давно испытанное средство, помогающее успокоить изрядно разбушевавшееся воображение.

Саша исподтишка наблюдала за тем, как меняется лицо ее любимого. Похоже, сейчас он был далеко отсюда, от этой бури, убогой хижины и несносной гувернантки, по вине которой лишен возможности, сидя в кресле, слушать сладкоголосое пение невесты, ловить ее томные взгляды. Полина Дизендорф отправится сегодня в постель без обязательного целования ручек. Девушка злорадно усмехнулась. Знала бы эта спесивая особа, с кем проводит эту ночь, и, возможно, не последнюю, ее жених!

Александра нарезала хлеб, разложила на полотенце немудреную еду, разлила по большим фаянсовым кружкам чай. Потом они ужинали, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, избегая смотреть в глаза друг другу. Напряжение, охватившее обоих с момента встречи, все усиливалось. В тайне от самих себя они испытывали огромную радость, что наконец-то остались одни, однако Саша и думать не смела, что Кирилл повторит то, что произошло между ними в кабинете. И князь не обольщался надеждами, что девушка разрешит ему переступить границы дозволенного.

Адашев обвел взглядом тоненькую фигурку и опять остановился на девичьем лице. Несомненно, если бы не эти безобразные рыжие пятна, она была бы весьма привлекательной. Точеный носик, полные, словно созданные для поцелуев губы... Он еще помнил их вкус, запах лаванды, исходивший от ее волос и тела, такого податливого в его руках. Князь вздохнул. Девушка, волновавшая его более чем кто-либо на свете, босиком передвигалась от стола к плите.

– Саша, что вы делаете? – воскликнул он в испуге. – Пол же ледяной, простудитесь! – Неожиданно для нее и себя Кирилл подхватил девушку на руки и отнес на лавку рядом с печкой. Встал перед ней на колени, сжав холодные ступни ладонями.

– Что вы! Не надо! – шептала Саша, отталкивая его руки, но губы ее и руки дрожали, как в лихорадке, и эта дрожь передалась мужчине. Прижавшись к маленьким ступням щекой, он вдруг в каком-то неистовом порыве приник к ним губами и стал целовать медленно и нежно пальчик за пальчиком.

Вскрикнув, Саша вырвалась из его рук и поднялась.

– Это уже лишнее! – с укором посмотрела она на князя и добавила, улыбнувшись: – Ничего страшного, если вдруг кто-то из нас и захворает! Все лекарства у меня при себе.

Адашев молча поднялся с колен. Саша заметила, что сделал он это с трудом и даже поморщился от боли. Она положила руку на его плечо:

– Садитесь, князь, я посмотрю вашу ногу, меня есть мазь, которая снимает боль.

– Не стоит беспокоиться! – глухо проронил Князь. – У меня часто так бывает на непогоду, но потом все проходит.

– Когда-нибудь не пройдет! – Саша заказа ему штанину и вздрогнула: длинный широкий шрам протянулся от середины бедра почти до колена. – Господи, как вы это вынесли? – Девушка подняла на Кирилла глаза, полные слез. Однако она не догадывалась, какие муки он испытывает, ухватившись за край скамьи. Они вновь встретились взглядами, и Саша увидела в глазах любимого неподдельное страдание. Эта не была физическая боль. Он давно научился ее переносить. Саша знала, что только она; одна способна излечить его. Она чуть сильнее надавила на ногу. Князь непроизвольно попытался отвести ее руку. – Сейчас же уберите руку! – прикрикнула на него девушка. – Я не отрежу и не откушу вашу ногу. Позвольте мне ее спокойно осмотреть! – Кирилл убрал руку.

Черная головка склонилась над его коленом. Тонкая шея с двумя закурчавившимися завитками манила прижаться к ней губами. У князя пересохло во рту, а тяжелая, тягучая боль как будто переместилась, свинцовым обручем сковав поясницу. Саша еще ниже опустила голову, принявшись накладывать повязку с мазью. Князь следил за тонкими пальцами, нежно касавшимися его кожи. Никогда прежде не довелось ему встречать женщин с такими красивыми и в то же время сильными ласковыми руками.

– Ну, вот и все! – Саша легко поднялась с коленей. – Вы устали, замерзли, вот нога и разболелась! А теперь будете спокойно спать до утра. Завтра я сделаю вам еще один компресс, если понадобится. А доберемся домой, надо будет подлечиться более основательно. – Дерзко глянув на Кирилла, девушка с насмешкой произнесла: – К тому времени отпечатки моих рук исчезнут и вам не о чем будет беспокоиться!

– Вы уверены, что я смогу спать этой ночью? – Князь схватил ее за полы сибирки, которую она успела набросить на плечи, и резко притянул к себе. Саша вскрикнула, но он уже привлек ее на колени, обнял за талию, отбросив шубейку в сторону:

– Саша, милая! – Его лицо вплотную приблизилось к ней. – Я вам очень благодарен за сыновей, за свое спасение, но более всего рад, что судьба подарила мне эту ночь рядом с вами.

– О чем вы говорите, князь? – Девушка попыталась снять его руки со своей талии, но Кирилл еще сильнее прижал ее к груди. И она впервые в жизни ощутила возбуждение мужчины. Саша испуганно охнула, попыталась вновь отстраниться, но новое, не испытанное доселе чувство заставило ее забыть обо всем. Она обняла князя за шею, прильнула к нему, зарывшись лицом в мягкие волосы любимого. Его жадный рот покрывал быстрыми поцелуями ее лицо, шею, слегка покусывал губы и не переставал шептать:

– Ты хочешь этого? Тебе хорошо со мной? Ты хочешь меня?

Она не менее иступленно отвечала, желая то, что непременно должно последовать за этими сумасшедшими поцелуями:

– Да, я хочу этого! Да, мне хорошо с тобой! Да, я хочу тебя! – Саша молила лишь об одном: чтобы Кирилл не спохватился, не вспомнил о невесте. Сегодня ночью она станет его невестой, женой и возлюбленной, а там будь, что будет! Рядом с ней ее Принц, и она будет любить его, пока не прервется дыхание...

– Милая моя, ненаглядная! – Мужчина на миг оторвался от ее губ. Его пальцы обрисовали нежный овал ее лица, коснулись слегка припухших губ, ласково погладили шею. – Если я тебя не вижу, все валится из рук и мысли все какие-то странные в голову лезут. Поцеловать, например, кого-то хочется...

– Все это вам кажется! – прошептала Саша, отстранясь от Кирилла. – У вас есть кого целовать и без меня.

– Ты до сих пор не веришь мне? – Адашев внимательно посмотрел в ее глаза, смущенно улыбнулся. – Я не позволю себе что-либо против твоего желания! Пора ложиться спать и тебе решать, проведем ли мы ночь в одной постели.

Вместо ответа Саша уткнулась лицом ему в грудь. Князь осторожно снял ее с колен. Оставшись на несколько минут одна, девушка испытала невероятную тоску и беспокойство. Но тут сильные мужские руки легко приподняли ее, И она вновь почувствовала себя покойно и уютно, хотя и ощутила под собой жесткое, неудобное ложе. Его Кирилл соорудил из толстой кошмы, на которой они обычно сидели с мальчиками перед огнем. Вместо покрывала он использовал Сашин наряд, а вместо подушки приспособил сибирку, брошенную в изголовье.

– Прости, это все, что я могу тебе предложить! – смущенно произнес Кирилл. – Если желаешь, я могу постелить тебе отдельно на скамье.

Вместо ответа Саша ухватила за подол свою рубаху и сняла ее через голову. Кирилл, застонав, обвел пальцами полукружие ее груди и приник к ней губами. Оторвавшись на миг, он спросил:

– Ты не носишь корсета? – И тут же, поняв, что сморозил глупость, засмеялся. – По правде, если бы мне пришлось сейчас с ним возиться, я бы его создателя вздернул на рее.

– Нашелся один такой, ненасытный, нетерпеливый, и сделал это лет двести-триста назад!

– А ты, выходит, не считаешь меня подобным?

– Посмотрим! – Саша толкнула Кирилла в грудь. Он упал на спину и потянул ее за собой, но тут же перевернулся, и девушка оказалась под ним.

– Придется заняться доказательствами! – н прильнул к ее соску губами, слегка втянул в себя... За стенами избушки продолжала бесноваться буря, в мире царили мрак и холод, а здесь ярко горел огонь в печурке, робкая свеча освещала мужчину и женщину, жадно прильнувших друг к другу.

– Давай забудем про все! – предлагал, задыхаясь, Кирилл, страстно ласкавший ее грудь, прокладывая поцелуями дорожку от уха до ключиц и возвращаясь обратно, он шептал: – Сегодня здесь никого нет, только ты и я! И я почти сошел с ума!

Саша уже не была хозяйкой своего тела. Оно принадлежало ее любимому, сильному, красивому мужчине, ее хозяину и господину. Отдавшись неистовым ласкам его губ, языка, пальцев, исследующих сокровенные уголки ее тела, она лишь слабо стонала, все теснее прижимаясь к его груди и плоскому твердому животу. Ее руки лихорадочно гладили мужскую спину, спускаясь все ниже, и, когда он раздвинул ей ноги и лег между ними, она уже была не в состоянии выносить эти муки и обхватила его бедра ногами. Кажется, она что-то кричала, просила быстрее взять ее, и наконец мужчина сжалился над ней:

– Сейчас, родная! Сейчас ты станешь моей! – Он приподнял ее, сжал ягодицы ладонями...

Саша вскрикнула, но скорее не от боли, а от небывалого восторга, который охватил ее, как только она ощутила его в себе. Кирилл замер, почувствовав, что ей больно, но она негодующе сжала его коленями, требуя продолжения, и он не устоял, начав это извечное движение, помогающее мужчине и женщине осознать себя единым целым и познать истинное наслаждение. Гигантские качели раскачивали Сашу, унося в поднебесье, к далеким звездам, чей свет пробился сквозь тучи и рассеял мрачную тьму безысходности. Любимый все теснее прижимал ее к себе, их тела сплелись в безумном объятии. Качели раскачивались все сильнее. Кирилл, задыхаясь, что-то говорил ей, но девушка лишь стонала с пересохшими от страсти губами.

Это было все, что она хотела и ждала от своего любимого, и, когда у нее перед глазами вспыхнула и рассыпалась на миллионы осколков ослепительная радуга, Саша закричала от небывалого восторга и счастья. Кирилл прикрыл ей рот губами...

– Как это чудесно! – Саша уткнулась лицом в его горячую влажную грудь. Кирилл, тяжело дыша, снова обхватил ее руками, прижав к себе:

– Гораздо чудеснее, чем ты это можешь представить! – Он слегка куснул ее за ухо. – Скажи, тебе понравилось? Почему ты не сказала, что у тебя не было мужчины? Я был бы осторожнее!

Вместо ответа она ткнула его кулаком в живот.

– А как часто мы сможем этим заниматься?

Похоже, эта девица намерена свести его с ума! Кирилл приподнялся на локте и с удивлением посмотрел в безмятежные глаза:

– Всегда, когда и где ты этого пожелаешь!

– А как же твоя невеста?

– Невеста еще не жена! – Князь ласково огладил девушку по обнаженному плечу. – Давай теперь немного поспим. Можешь ни о чем не беспокоиться. Я рядом с тобой и сумею защитить, если это потребуется.

– Интересные вещи вы иногда говорите, ваша светлость! – улыбнулась Саша, сворачиваясь калачиком у него под боком. Впервые за последнее время она чувствовала себя так покойно. В этой избушке, затерянной среди бескрайних просторов, полузасыпанной снегом, она встретила того, о ком мечтала всю жизнь. Он подарил ей любовь и неизъяснимое счастье. И пусть кто-нибудь теперь ей скажет, что чудес не бывает, что не стоит верить в сказку.

Кирилл задул свечу, заботливо укрыл сладко посапывающую на его руке отважную и страстную женщину, сдунул с ее уха растрепавшийся завиток и, коснувшись его губами, тихо проговорил в темноту:

– Теперь ты часть меня самого, ее лучшая и любимая часть!

29.

Кирилл проснулся от холода. Не открывая глаз, протянул руку, наткнулся на что-то мохнатое и открыл глаза. На краю кошмы пристроился Алтай.

– Кого это ты, интересно, ищешь у себя под боком? – Голос был мужским, причем хорошо ему знакомым.

Адашев недовольно поморщился. Саши в хижине не было, вместо нее на лавке развалился Павлуша Верменич, весело поглядывавший на приятеля.

– Где она? – хриплым со сна голосом спросил князь, внимательно осмотрев хижину. Сашиных вещей он не увидел, а его одежда была аккуратно сложена в изголовье. Значит, эта сумасшедшая ночь ему не приснилась...

– Кого ты все-таки пытаешься найти? Неужели опять приснилась синеглазая колдунья с надорванным ухом? – Верменич смотрелся невинной божьей коровкой в своем алом казакине с черными галунами, но насмешливый огонек в его глазах выдавал его осведомленность.

– Отвернись! Мне нужно одеться! – Кирилл выскользнул из-под одеяла. Разве о таком пробуждении он мечтал вчера? Впервые в жизни он хотел, чтобы эта ночь не кончалась, чтобы метель мела, не переставая, а утром женщина со слегка припухшими от неумеренных поцелуев губами проснулась на его груди, и они бы снова любили друг друга.

Адашев прислушался. Истошные завывания бури стихли, а морозное кружево окна усеяли тысячи золотистых искр. Метель прекратилась. Саша уехала. Почему не предупредила, тайком, будто испугалась чего-то? Возможно, за свою и его репутацию? Хотя его совсем не волновало, что скажут Павел, Агафья, слуги... Только Полина. При воспоминании о невесте сердце Кирилла похолодело. Она не виновата, что их помолвка оказалась ошибкой. Он лишь хотел убежать, избавиться от того смутного чувства, которое мешало ему жить и работать. Склонен был считать его наваждением, колдовскими чарами, чем угодно, но только не тем, что он испытал вчера – безумием, счастьем и тоской одновременно. Кирилл не посмел бы назвать это любовью, но почему так ноет его душа при мысли, что произошло что-то непоправимое?

Он подошел к столу, откупорил бутылку с вином, принесенную с собой еще вчера, налил BJ кружку и залпом выпил. Посмотрел на Павла:

– Ты пешком или на лошади?

– Верхом, иначе сюда не проберешься! И Тамерлана тебе в поводьях привел. – Павел тоже подошел к столу; посмотрев на свет бутылку, он налил себе во вторую кружку. – За что бы выпить? – Положил руку на плечо товарища и слегка сжал ее. – Давай за сегодняшнюю ночь! За то, что все живы и здоровы! – Выпив, он крякнул и потер ладони. – Холодновато становится! Пора возвращаться!

– Где она? – снова спросил князь.

– Кто? Лошадь? – невинно спросил Верменич, но, заметив гневные искорки в глазах друга, сообщил: – Если ты о Саше, то она давно уже дома.

Друзья вышли за порог. Перед ними лежало огромное снежное поле. Яркое синее небо и солнце переливались мириадами алмазных брызг в мельчайших кристалликах льда. Девственную чистоту снега почти не тронули следы зверя и птицы, лишь под навесом он был утоптан и усыпан клочьями сена, да от хижины через озеро протянулась глубокая колея. Это уехала Саша, и по этому следу нашел дорогу к их ночному убежищу Верменич. Тамерлан и Шалый, увидев хозяев, весело закивали головами и тихо заржали, словно боялись нарушить покой прекрасного утра.

– Ох и снегу навалило! – ликующий крик Павла нарушил белое безмолвие. И Верменич широко раскинул руки, как будто собирался обнять густую щетку вмерзших в лед камышей, озеро, дремлющее под пышной пуховой периной, Дальний лес с сонными елями да березами и едва видневшийся на другом берегу господский дом.

Князь смотрел на глубокую канавку следа, оставленного Сашиной лошадью. Что она думала, когда ранним утром покидала его? Неужели считает, что он лишь позабавился с ней и опять вернется к Полине? Да, он еще не знает, как поступить дальше, но в одном уверен: ему следует расстаться с Полиной. Он постарается найти такие слова, чтобы разрыв помолвки не был для нее болезненным, а обида не переросла в ненависть. Безусловно, будут слезы и обвинения. Но Полина должна его понять. Она умница и простит его. Тем более о своей помолвке они не объявляли. Предстоит объяснение и с Сашей, чего он боялся гораздо больше. Неясны были причины, по которым она покинула хижину... Вздохнув, Адашев вскочил на Тамерлана, еще раз окинул взглядом их ночное пристанище.

– Что же ты медлишь, братец! – недовольно проворчал за его спиной Павел. – Я бы на твоем месте сейчас птицей к ней летел!

– Опять ты встреваешь, куда не следует! – Князь сумрачным взглядом окинул гарцевавшего рядом с ним приятеля. – Дай мне самому во всем разобраться!

– Слишком долго ты со своими женщинами разбираешься, как я погляжу! – Павел с иронией посмотрел на Кирилла. – Учти, Саша не из тех девушек, которыми можно поиграть, а потом бросить! И на шею, как некоторые, она вешаться не станет!

– Ради Бога, оставь меня в покое! – Адашев недовольно поморщился. – Я сам еще ничего не знаю.

– Тем хуже для тебя! – Павел кивнул в сторону озера. – Вон твое счастье ненаглядное сюда торопится! Небось все глазоньки за ночь выплакала, а кузен в твое отсутствие утешал ее всем известным способом!

– Как ты мне надоел своими глупыми предположениями! – Князь натянул поводья, чтобы успокоить застоявшегося Тамерлана. – Я ничего подозрительного в их отношениях пока не заметил.

– Заметишь тут, как же! Станет она тебе накануне свадьбы с любовником миловаться! Но ведь зачем-то его за собой таскает? – проворчал Верменич вслед приятелю.

Кирилл спешился и помог Полине сойти с лошади. Женщина провалилась в снег, испуганно охнула, но тут же обняла князя за шею:

– Кирилл, дорогой! Что это вы надумали ночевать в этой жалкой развалюхе? – Баронесса всхлипнула. – Я всю ночь не спала, все думала, как вы там? Неужели вы оставите без последствий поступок этой девчонки? Вы здесь в ужаснейших условиях провели ночь, а она, оказывается, переночевала на пасеке. Приехала поутру и на мое замечание так высокомерно отвечает, что объясняться будет только с вами.

– Успокойтесь, Полина. – Адашев помог ей сесть в седло. – Уверяю вас, сегодня я провел не самую худшую ночь в своей жизни!

– Ваш жених, баронесса, всю ночь тешил себя мечтами о предстоящей свадьбе, это его согревало и спать не давало! – Верменич усмехнулся, но, заметив яростный огонек в глазах друга, натянул поводья и развернул Шалого в противоположную от княжеской усадьбы сторону – Ну что ж, господа хорошие! Все нашлись, все живы-здоровы, значит, мне пора и честь знать! А то у меня и своих дел накопилось! Во! – Он провел ребром ладони по горлу и, лихо свистнув, пришпорил коня. Из-под копыт Шалого вылетел фонтан снега, и уже с другой стороны поля до князя донеслось: – Нужен буду, зови!


...Саша, сидя у зеркала, бездумно смотрела в одну точку. Прошло уже более двух часов, как она вернулась в дом. Успела принять ванну, и теперь Серафима причесывала ее. Радость, с которой ее встретили Павел, Агафья, слуги, не могла заслонить тревогу, возникшую с того момента, когда она проснулась рано утром рядом с Кириллом.

Она вышла наружу, чтобы проверить лошадь. Буря прекратилась, вокруг лежали сугробы глубокого снега. Саша побоялась снова вымокнуть и спешно вернулась в хижину. Кирилл спал, и она совсем было приготовилась нырнуть под одеяло и прижаться к любимому, но вдруг представила, как он увидит ее вблизи, при свете дня. А если он вздумает узнать, почему эти рыжие пятна отсутствуют на ее теле? Вон у Серафимы их сколько, и на руках, и на плечах...

– ...а князь как крикнет на него: «Не смейте мне более указывать и немедленно убирайтесь к себе!»

Саша почти не слушала, о чем болтает Серафима. Мысли ее вновь вернулись к Кириллу. Почему он до сих пор не появился? Агафья успела ей шепнуть, что баронесса вслед за Павлом отправилась к избушке, не забыв прихватить Кирдягина. Расскажет ли ей князь, повинится ли перед своей невестой, что провел эту ночь с ненавистной ей гувернанткой? Сожалеет ли он о случившемся, и если да, то что намерен предпринять? Саша не строила воздушных замков. Его вчерашний порыв можно объяснить чем угодно, но только не любовью. За всю ночь Кирилл не произнес ни единого словечка, из которого стало бы ясно, что он любит ее. И никогда не полюбит ее! Потому что она простая гувернантка, некрасива, бедна! Саша совсем забыла, что можно быстро избавиться от уродующих ее пятен. Но она мечтала о настоящей, всепоглощающей любви, хотела, чтобы ее любили не за красоту и богатство, а за ее саму, Сашу Волоцкую, и не графиню, а просто любимую женщину. А Кирилл Адашев – ее единственный и неповторимый мужчина, а не князь и тем более не выгодный жених.

– ...и немедленно убирайтесь к себе! – уловила Саша последнюю фразу.

– Почему он так на него ополчился?

Серафима, укладывавшая ее косу в узел, остановилась и, встретившись в зеркале с Сашиным взглядом, обиженно произнесла:

– Так хорошо вы меня слушаете! Битый час рассказываю, как все в доме переполошились, когда вы потерялись. Князь побелел весь, ну точно простыня ваша, приказал всем мужчинам собираться на поиски. Павел тоже с ними отправился. Он аккурат перед бурей приехал. А Кирдягин остался сидеть в кресле. Ногу на ногу закинул и заявил, не хватало ему, дескать, из-за какой-то скверной девчонки на мороз отправляться. Ничего, мол, с ней, то есть с вами, не случится, а утром сама в дом заявится. Тут князь на него и рявкнул! Агафья мне потом рассказывала, как кузен по лестнице бежал, с испугу, видно, оступился и задницей с десяток ступеней пересчитал!

– А баронесса что же?

– Ну, она поумнее оказалась! Возражать против поисков не стала, раз десять предупредила князя, что не будет спать, пока он не вернется!

– А он еще не вернулся?

– Пока нет! Павел поехал ему сказать, что вы возвратились, но и его тоже нет!

Саша усмехнулась. Кажется, ее догадки насчет этой парочки имеют под собой основание.

– А ну-ка, голубушка, объясни на милость, – Саша повернулась к Серафиме, взяв ее за руку, – с чего это вдруг все барин да барин, а теперь уже просто Павел?

Серафима вывернулась, отойдя на безопасное расстояние.

– Так все вам сразу и расскажи! Сами небось не все мне говорите? Вот, к примеру, где вы на самом деле ночь провели?

– Я же сказала, на пасеке, в компании пасечника и его бабки.

– Так я вам и поверила! Пасека-то в доброй версте от дороги! – горничная хитро сощурилась. – А этот привет за ушком вам пасечник на память оставил или, может, его бабка?

Барышня метнулась к зеркалу, а Серафима улыбнулась про себя. Ишь, надумала кого обхитрить! Да она этот синячок еще во время ее мытья углядела. Без всякого сомнения, это след поцелуя, оставленный в запале мужскими губами. И она догадывалась, чьи это губы...

Серафима с самого начала была уверена, что Саша не пропадет, и про хижину напомнила князю. А когда Верменич сообщил, что Адашев собирается там переночевать, молча порадовалась за свою барышню. Дело у них, похоже, сладилось, но почему же барышня так грустна и молчалива? Или князь ее обидел чем-то? Ведь не взял же он ее силой, в самом деле?

Горничная терялась в догадках, но о синяке решила не говорить. Придет время, барышня сама ей выложит, да еще и совета попросит. Серафима воткнула в тяжелый узел Сашиных волос последнюю шпильку, отошла в сторону и критическим взором окинула голову хозяйки:

– Когда уж я вам настоящую прическу сделаю? Да и хорониться от князя, думаю, хватит! А то и вправду женится на этой фефеле! Послушайте меня, смойте эту гадость с лица, а то уж и Павел интересуется, с чего бы это, мол, у твоей барышни эти самые пятна то выступают, то исчезают.

Саша помертвела:

– Что же ты ему ответила?

– Посмеялась сильно, а потом говорю: помстилось вам, барин, с устатку, видно.

– И он поверил?

– Сделал вид, что поверил, а что у него на душе, мне неведомо. – Серафима обняла Сашу за плечи. – Да не убивайтесь вы, барышня! Стоит князю вас раз увидеть без этих пятен, влюбится непременно и свою Полинку вмиг забудет! Да и где он еще такую раскрасавицу да умницу сыщет? И возьмет его сиятельство вас за белы рученьки, и отведет в церковь, да и обвенчаетесь вы всем на радость, а врагам на зависть! Тьфу! Тьфу! Тьфу! – Сплюнула она через плечо. – Давайте, барышня, собираться. Мальчики спозаранок проснулись. Ждут не дождутся вас. С вечера ни в какую спать не ложились, даже поплакали немного...

Девушки спустились на первый этаж и тут же услышали голос баронессы. Оглянувшись, они увидели князя, с повисшей на его руке невестой. Она весело смеялась, и лицо у нее было таким счастливым! Адашев что-то сказал Полине, после чего она еще сильней прижалась к нему и еще громче рассмеялась.

Саша, растерянно посмотрев на Серафиму, повернула обратно, как во сне прошла несколько шагов по коридору, остановилась, глядя по сторонам, будто не понимая, где она. Потом вдруг опустилась на колени, уткнулась головой в стену я и тихо зарыдала.

Оторопевшая Серафима суетилась вокруг нее, пытаясь поднять, но Саша отталкивала ее руки и продолжала рыдать. Наконец горничная не выдержала:

– Сейчас же перестаньте реветь! Не дай Бог, кто увидит! И потом, не стоит он ваших слез! – Забыв, в чем только что убеждала Сашу, она с яростью обрушилась на князя: – Что от него ожидать? Все господа такие! Пенку снимут, а нам, бедным девушкам, отдуваться! Да и не сошелся на нем свет клином! Вон сколько красавцев вокруг вас вилось! Только свистни, прилетят, как на крыльях! – Серафима все-таки подняла барышню, как маленькой, вытерла платком щеки, промокнула глаза, заставила высморкаться, шепотом выговаривая ей при этом: – Давно надо было уехать отсюда, да и приезжать не стоило. Горе одно от этого баловства получилось, – она тяжело вздохнула, ну точно старая нянька. – Пойдемте к мальчикам. Вы с ними на улице подольше погуляйте, а то мне надо в комнатах порядок навести перед Рождеством...


С небольшим перерывом на обед они провели на улице почти весь день. Мальчики сразу заметили покрасневшие глаза гувернантки, но с расспросами не приставали, а, наоборот, старались развлечь, рассмешить. Сначала дети вместе с деревенскими приятелями расчищали от снега крепость и каток, потом лепили снежных баб, для чего выпросили на кухне с десяток красных морковок для носов и совок углей для глаз. Атлетически сложенные снеговики выстроились вдоль Центральной аллеи парка, а ваятели принялись играть в снежки. И только тут Саша расслабить и окончательно пришла в себя.

Серафима держала ее в курсе событий. Саша узнала, что князь дважды спрашивал о ней. Павел по непонятной причине в имение не вернулся. Баронесса сиднем сидит в кабинете жениха, а Кирдягин от нечего делать слоняется по дому и пытается приставать к Серафиме.

Саше впервые не хотелось возвращаться в дом. Опять увидеть там счастливое лицо Полины и равнодушный взгляд князя? Однако на улице уже смеркается, мальчики зашмыгали но сами и начали принюхиваться к аппетитным запахам из кухонного окна.

...Агафья поймала ее около детской и громким шепотом сообщила, что князь приказал всем сегодня ужинать в столовой, а Саше велел явиться в его кабинет до ужина.

– Сердитый он нонче, не приведи Господь! – Старушка перекрестилась. – Чай, из-за того, что ты с ним не объяснилась, али еще из-за чего?

– Придется, наверное, мне собирать вещи! – усмехнулась девушка.

– И не думай даже! – замахала руками нянька. – Где он еще такую учительшу сыщет? – она тяжело вздохнула. – Скорее бы старый князь с княгиней возвращались! Матушка-то Кирюшина живо тут во всем разберется. Неизвестно еще, залетит ли эта кукушка в их гнездо!

– Выходит, князь до сих пор по подсказке матери живет?

– Ну что ты, конечно, нет! Однако уважает и прислушивается к ее советам. Да и княгиня только на вид суровая да властная. Пока старый князь не захворал, они почти все время здесь жили. В Петербург редко наведывались. Так она часто со мной советовалась, а то, бывало, и поплачет у меня в комнате. Когда Кирюше с женой не пожилось, она сильно переживала, хотела, мол, как лучше, а ничего хорошего не получилось!

– Мадемуазель Александра! Прошу вас через пять минут быть в моем кабинете! – прозвучало вдруг за их спинами. Женщины вздрогнули, Саша обернулась. На нее смотрел Кирилл Адашев. По гневным искоркам в его глазах девушка поняла, что он взбешен.

– Надеюсь, я не помешал вашей содержательной беседе?

– Ни в коей мере! – сухо ответила Саша.

– Вероятно, я должен вас проводить, чтобы вы в очередной раз не потерялись? – князь несколько сбавил тон.

– Спасибо, но дорогу я знаю! – Улыбнувшись Агафье, девушка с вызовом посмотрела на Адашева и направилась к кабинету. Князь молча следовал за ней. Нянька, вздохнув, в который раз уже перекрестилась.

Двери кабинета захлопнулись. Кирилл, молча заперев их, подошел к девушке:

– Саша, что случилось? Почему ты уехала и ничего мне до сих пор не объяснила? Я целый День схожу с ума, а ты словно избегаешь меня. – Он попытался обнять ее, но девушка, отведя его руки, отошла к камину.

– Возможно, я ошибаюсь, но сегодня вы сходили с ума по другой причине. Ваша невеста была рядом с вами, и поэтому я не смогла улучить момент, чтобы объясниться. Я допускаю, что ей до сих пор неизвестно, с кем вы провели ночь!

– Саша, милая! Все не так просто! – Кирилл шагнул к ней, но Саша подняла перед собой ладони.

– Не подходите ко мне! Я все прекрасно понимаю! Минутный порыв способен разрушить покой и благоденствие, к которым вы так стремитесь! У вас прекрасная невеста, с которой не стыдно появиться в обществе, и вдруг такая оплошность! Переспать с безобразной гувернанткой, и где? В жалкой лачуге, на грязной кошме!..

Адашев подошел к ней и обнял, крепко прижав к груди:

– Успокойся, пожалуйста! Ты сейчас вне себя от злости и не понимаешь, что говоришь! Давай обсудим все спокойно, без взаимных обвинений и упреков.

– Я никого не собираюсь ни обвинять, ни упрекать! – прошептала Саша, пытаясь отвернуть лицо от его губ. Но Кирилл, отогнув воротник, принялся целовать ее шею. Еще немного, и она не сумеет устоять, опять окажется во власти человека, которого любит, но быть игрушкой в его руках не собирается! Девушка вывернулась из мужских объятий и с плохо скрываемой яростью произнесла: – Я еще раз прошу оставить меня в покое! Убирайтесь к своей распрекрасной Полине!

Кирилл с обидой и отчаянием в глазах отошел к столу.

– Почему ты не хочешь меня выслушать? Почему не хочешь понять? Я не могу вот так сразу взять и заявить Полине, что решил жениться на другой...

Саша застыла:

– Повторите, что вы сказали?

– Да, я предлагаю тебе стать моей женой! Но мне нужно время, чтобы объяснить все Полине. Я считаю долгом чести...

– И что же вы считаете долгом чести, – перебила его вкрадчивым голосом Саша, – объясниться с баронессой или предложить мне руку и сердце?

– И то и другое! – с досадой ответил Адашев. – Однако...

– Смею вас заверить, – Саша дерзко глянула на него, – я в сострадании не нуждаюсь. И я не похожа на тех особ, которые подобным образом ловят мужей на свой крючок.

Трубка, которую Кирилл сжимал в руке, хрустнула, и он швырнул обломки на стол.

– Более всего ты похожа сейчас на самую отъявленную дуру, которая не понимает своего счастья! Учти, другой такой возможности может и не быть!

– Вот и воспользуйтесь этой возможностью осчастливить еще кого-нибудь! Думаю, и вашей матушке баронесса понравится больше, чем простая гувернантка!..

– Господи! – схватился князь за голову. – О чем ты болтаешь? Какая еще матушка? – Он взял ее за руку. – Кажется, тут надо действовать по-другому! – Притянув Сашу к себе, Кирилл впился ей в губы. Оторвавшись, он прошептал: – Сегодня ночью я приду к тебе и попробуй только не открыть дверь!

Девушка оттолкнула его от себя:

– Приходите, ваша светлость, если не боитесь поднять шум на весь дом!

Кирилл побледнел:

– Хорошо, теперь уж я найду, где меня встретят с радостью и шум поднимать не станут! – Он с размаху ударил кулаком о стенку книжного шкафа. – Только посмейте самовольно покинуть имение! Из-под земли достану, и тогда вы пожалеете, что появились на свет!

30.

– Серафима, я здесь! – донеслось из густых зарослей тропических растений, собранных под сводами оранжереи. Девушка раздвинула широкие влажные листья и оказалась у входа в небольшое помещение, заполненное лейками, ведрами, глиняными горшками с засохшими растениями, граблями и прочим садовым инструментом. В дневное время здесь обитал смотритель оранжереи Ефим с помощниками. Серафима не раз бывала здесь с барышней и мальчиками, слушала рассказы Ефима о заморских диковинках, приходила за цветами для гостиной и с удовольствием рассматривала прекрасные растения, вдыхала запах разогретой влажной земли. Так хорошо было оказаться вдруг посреди весны, когда на улице трещит мороз и дуют стылые ветры!..

После обеда, когда Серафима выбивала на дворе ковры, незнакомый парнишка в облезлом полушубке передал записку от Верменича. Павел просил ее, когда в доме улягутся, прийти в оранжерею по важному делу.

Она опоздала почти на час, потому что долго наряжали елку, мальчиков тоже с трудом удалось уложить спать. Пытаясь проскользнуть через кухню на улицу, Серафима чуть не столкнулась с князем и Полиной. Они возвращались от соседей и были чрезвычайно веселы. Баронесса громко смеялась, Адашев тоже улыбался во весь рот. Горничная почти с ненавистью проводила взглядом его высокую фигуру, проследовавшую за невестой в гостиную. Князь потребовал подать им вина, а девушка, чертыхаясь, выскочила на улицу...

Ночью в оранжерее Серафима была впервые, на пороге она трижды перекрестилась. Именно в таких местах любит отсиживаться нечистая сила накануне Рождества. Пламя свечи не могло разогнать мрак по углам. Свеча слабо подрагивала в руке, затейливые тени кривлялись и изгибались, будто в диких языческих плясках, чудные мохнатые создания тянули к девушке свои лапы, шепча заклинания, от пряных запахов кружилась голова. Наконец Серафима, не выдержав, припустила через заросли в дальний конец зимнего сада...

– Я здесь! – повторил Павел и вышел ей навстречу из-за пальмы, росшей в огромной кадке в углу. Взяв у девушки из рук свечу и обняв за плечи, подвел к широкой скамье под пальмой.

– Что-то сторожей не видно? – Серафима испуганно оглядывалась по сторонам. – Прознает князь, что их нет, осерчает!

– Не бойся! – усмехнулся Верменич. – Когда нужно будет, они окажутся на месте.

– Так вы с ними договорились? – Серафима погрозила ему пальцем. – Вы, барин, везде лазейку найдете! Только почему вдруг решили в секреты играть? И в доме перестали появляться?

– А ты что, соскучилась? – Павел повернул девушку к себе. – Ты вспоминала обо мне?

– Как не вспоминать! Все в доме волнуются, почему вы более недели глаз не кажете.

– Я о тебе спрашиваю, остальные меня не интересуют.

– И его светлость спрашивали. Я сама слышала, как он Агафье говорил, где, дескать, Павел?

– Серафима! – почти с угрозой произнес Павел. – Посмотри на меня и честно признайся: ты по мне скучала?

Девушка отвела глаза:

– От вас, барин, право не отвяжешься! Скучала немного. Но вы ведь не затем меня по-звали, говорите быстрее, что вам нужно. Не дай Бог, ребята проснутся, а меня нет.

– Не думай, что ты легко от меня отделаешься! – Притянув Серафиму, Верменич прижался к ее нежным губам. Девушка попыталась его оттолкнуть, но Павел держал ее крепко, и она наконец сдалась. Некоторое время из-за широких листьев слышалось лишь возбужденное мужское дыхание и легкие женские вскрики – это пальцы Павла проникли под кофточку Серафимы и принялись ласкать ее грудь. Когда же эти руки слишком осмелели, девушка опомнилась, вырвалась из объятий барина и рассерженно произнесла:

– Вы это баловство бросьте! У вас своих девушек хватает!

– Сима! – протянул жалобно Верменич и, откинувшись на спинку скамьи, расстегнул казакин. – Совсем ты меня не жалеешь. Я давно всех девок разогнал. Это от тебя у меня голова кругом идет, а не от них. Всю неделю только о тебе и думал. Проснусь среди ночи и мечтаю, чтобы ты рядом со мной была и я бы тебя целовал-миловал до самого утра.

– Вы что же, полюбовницей предлагаете мне стать?

Верменич задумчиво посмотрел на нее.

– Я тебя хочу спросить. Ты грамотная девушка, языкам обучена, почему же не можешь сказать, допустим, «любовница», а не «полюбовница»?

– А это что-нибудь меняет? – тихо спросила Серафима. – Я говорю, как моя покойная матушка говорила, и все ее хорошо понимали.

– Прости! – Павел взял ее руки в свои ладони и осторожно сжал. – Надумал я, милая моя, жениться в скором времени...

– Наслышана уже про вас! Говорят, хотите графиню Волоцкую в жены взять. Только она девица с норовом, еще неизвестно, захочет за вас пойти.

– А ты бы пошла? – Верменич, опустившись на колени, поцеловал маленькую ладонь, усыпанную веснушками.

– Что вы, барин, – засмеялась Серафима, – неужто графиню променяете на простую горничную? Да ни в жизнь не поверю! – И уже серьезно добавила: – Перестаньте шутить! Один уже нашутился, до сих пор кое-кто в себя прийти не может от его шуток.

– По-моему, оба они хороши! Князь упрям, но твоя барышня почище его будет! Что за кошка между ними пробежала, ты, случайно, не знаешь?

– После их последней беседы, когда князь чуть двери в кабинете не снес, она со мной почти не разговаривает. Знаю от Агафьи...

– Опять старая, значит, «туточки» ходила?

Серафима с недоумением уставилась на Павла, но тот лишь махнул рукой.

– Она мне рассказала, что князь вроде как предложил Александре замуж за него пойти, а она, дурочка, отказалась! Теперь он вокруг Полины танцы танцует и в глазки заглядывает!.. Тьфу, смотреть тошно! А моя плачет ночами, я по глазам вижу, и не ест почти нечего. Я ведь чего боюсь, – она склонилась к Павлу, – а если она понесла от него, что тогда будет?

– Думаю, быстрее дурью прекратят маяться! Я ведь Кирилла знаю. Видно, чем-то обидела она его, не иначе! И весь этот театр с Полиной затеял в пику твоей барышне. – Верменич, придвинувшись к Серафиме, будто случайно, положил ей руку на плечо. – Ты мне скажи, голубушка, как так получилось, что Саша терпит рядом с собой такую красавицу?

Серафима расхохоталась.

– Вы, барин, чаще сказки слушайте. В детстве мы с барышней очень любили, когда моя матушка нам про царевну-лягушку сказывала.

– При чем тут царевна-лягушка? – хотел спросить Верменич, но тут пламя свечи, которую он пристроил в старый цветочный горшок, заметалось, вытянулось и чуть не погасло.

– Господи, что такое? – испуганно прошептала Серафима, схватив Павла за руку. – Тише! Кто-то зашел в оранжерею. – Потушив свечу, он прошептал: – Отступаем в каморку садовника. Только ни звука! По-моему, сюда идут.

Они прокрались в обитель Ефима и прикрыли за собой дверь. В узкую щель проник луч света и Серафима чуть не вскрикнула от удивления. К скамье, на которой только что сидели они с Павлом, подошел Кирдягин и уселся, поставив рядом с собой фонарь. Девушка с удивлением посмотрела на Верменича. Тот прижал палец к ее губам и показал на свое ухо. Серафима кивнула, и, прижавшись друг к другу, они приникли к щели. Ждать пришлось недолго.

Среди зарослей замелькало еще одно пятно света. Высокая женская фигура в темной накидке почти выбежала на середину открытого пространства перед пальмой. Кирдягин поднялся ей навстречу. Женщина, прильнув к нему, заплакала:

– Все пропало, mon cher, все пропало! – Кирдягин подвел ее к скамье:

– Садись, Полина! Что за спешка? Почему ты вызвала меня сюда? Говори быстро, что тебе нужно! – Он с тревогой огляделся по сторонам. – Того гляди, сторож придет!

– Не бойся, – уже спокойнее проговорила баронесса, вытерев носик крошечным платком, – в случае чего, скажем, что у меня заболела голова и я попросила проводить меня сюда. Князь знает, что я люблю бывать в оранжерее.

– Среди ночи? – фыркнул было Кирдягин, но баронесса, всхлипнув, с укором посмотрела на него:

– Иногда ты бываешь просто невыносим! – Она вытащила из корсета три небольших конверта. – Смотри, что я сегодня успела перехватить. Кредиторы уже пронюхали, где я скрываюсь. Да ты читай, читай! – прикрикнула она на кузена. – Не видишь разве, что одно на имя Адашева, а два – на мое! Этот гнусный купчишка спешит уведомить князя, что его невеста должна ему двадцать пять тысяч рублей. Да и твой приятель Злоказов старается о своих десяти тысячах! Как скоро вызнали, мерзавцы! – Баронесса опять заплакала.

Кирдягин пробежал глазами письма и вернул их Полине.

– Да, положение скверное! На праздники вряд ли какая почта прибудет, но потом... – Он удрученно покачал головой.

Вдова зарыдала в голос.

– Перестань выть! – Кирдягин достал носовой платок и передал его женщине. Дождавшись, когда она справится с рыданиями, спросил: – Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты вспомнил, кому первому пришла в голову мысль женить на мне князя! – Баронесса взялась за лацканы сюртука Кирдягина. – И если ты сейчас откажешься помочь, я вытрясу из тебя душу!

– Je veix bien! Pourquoi pas![37] Только я не представляю, как сейчас тебе помочь? Долги заплатить? Но я сам на мели, ты ведь знаешь...

– Я догадывалась, что ты туго соображать, но сейчас твоя тупость не знает границ! – Рассердилась Полина. – Но если я вылечу отсюда после Рождества, тебе тоже не сдобровать! Придется возвращаться в Петербург, а там тебя уже ждет не дождется граф Черкизов. Учти, он не упустит случая пободаться с тобой рогами, которые ты ему наставил!

– Ну, хорошо! Хорошо! – Кирдягин отошел к скамье. – Садись, и давай обсудим, что мы успеем сделать за эту неделю, пока не будет почты.

– Приготовься еще к одной новости. Старые князь и княгиня прибывают сразу после Рождества. А я бы хотела встретиться с матушкой князя уже в роли жены. Иначе, я чувствую, мне не видать его как своих ушей!

– Чего ты боишься? Разве тебе мало, что князь влюблен в тебя?

– Тогда объясни мне, почему он всего раз поцеловал меня, и то когда делал предложение? Если он сгорает от страсти, почему ни разу не пришел ко мне ночью? Почему не выполнил единственную мою просьбу избавиться от гувернантки? Почему все в доме – Агафья, слуги, дети – настроены против меня? Я никому ничего плохого не сделала, однако все боготворят эту гадкую мадемуазель и ненавидят меня. Почему, скажи на милость? – Баронесса опять всхлипнула. – Вчера за обедом Прохор уронил на мое лучшее домашнее платье блюдо с соусом, и его за это даже не выпороли. Сегодня открываю комод с бельем, а там сидят две отвратительные жабы. И вчера в постель мне кто-то вылил кувшин киселя...

Серафима, зажав рот ладонью, прыснула, но Верменич сделал свирепое лицо, и она уткнулась лицом в его плечо. Она-то знала в чем дело – маленькие индейцы вышли на тропу войны и бледнолицей скво теперь придется несладко!

– Ты говорила об этом князю?

– Зачем? – Полина гордо вздернула подбородок. – Если я стану княгиней Адашевой, я найду способ, как приструнить всех, кто досаждал мне! Но сейчас ты должен мне помочь заставить князя немедленно со мной обвенчаться!

– Каким образом? – Кирдягин усмехнулся. – Если только на вожжах его в церковь затащить?

– Прекрати свои шуточки! – топнула ногой баронесса. – Я придумала, как это сделать, но одной мне не справиться. – Она склонилась к кузену. – У гувернантки есть сильная сонная настойка. Тебе придется достать ее и во время Рождественского бала подлить князю в вино. Только нужно сделать это в конце бала, а то, не дай бог, заснет раньше времени!

– И что потом?

– А потом, mon ami, мы перенесем его ко мне в постель! Поближе к утру ты обнаружишь его в моих объятиях, устроишь pas grand tapage[38] и пригрозишь ему неприятностями, если он тут же не женится на мне!


37

Охотно! Не возражаю! (франц.)

38

Небольшой скандал (франц.).

Кирдягин, вынув из кармана сюртука перышко, огляделся по сторонам и подошел к закутку, в котором скрывались Верменич и Серафима; приподняв сломанную раму с осколками: стекла, задумчиво всмотрелся в свое изображение и, поправив пером завиток над ухом, в глубоком раздумье вернулся на скамью.

Верменич и Серафима, присевшие на поля чтобы их не заметили, переглянулись; вдруг Павел привлек к себе девушку и поцеловал. Она попробовала освободиться, но, побоявшись выдать себя, сдалась. Тут наконец-то заговорил Кирдягин, и Павел оставил ее в покое.

– Теперь я тебя понял, дорогая! По правде, эта мера скорее подходит для невинных девушек, а ты, гм, как бы сказать...

– Без тебя знаю, кто я! – вскрикнула баронесса. – Но князь с его щепетильностью не допустит огласки. Ты забыл, сколько гостей ожидается на бал? И многие останутся здесь ночевать...

– Ну что ж, попытаться стоит! Только как ты потом объяснишь жениху, почему он проснулся не в своей постели?

– Ты всегда помнишь, почему иногда по-утру оказываешься в чужой постели? – с язвительной усмешкой спросила Полина.

– Ты права, – рассмеялся Кирдягин, – зато я хорошо помню, как в первый раз оказался в твоей спальне. – Он привлек к себе Полину. – Разденься, мы ведь так давно не были вместе!

Баронесса оттолкнула его.

– После свадьбы с князем хоть каждый день, а до свадьбы ни-ни... Не приведи Господь, кто узнает о наших отношениях, нам не сдобровать! Но ты не огорчайся, я тебя не брошу! – обняв любовника, она смачно поцеловала его в губы. – Уверена, Адашев тебе и в подметки не годится по части постельных дел!..

Первым покинул оранжерею Кирдягин. Полина выждала некоторое время, сняла со стены Ефимовой каморки ножницы и, срезав ветки с цветущего тюльпанного дерева, тоже исчезла.

Павел и Серафима перевели дух. Верменич помог девушке подняться с. колен, и они выбрались наружу. Павел зажег свечу и вдруг рассмеялся, глядя на растерянную Серафиму.

– Ну, чертов Ефим, видно, сроду паутину не сметает!

Девушка принялась снимать с себя липкие нити, отряхивать юбку, осмотрела полушалок, Верменич молча наблюдал за ней. Потом не выдержал:

– Хватит уж тебе! Садись рядом! Не бойся, не съем! – усмехнулся он, заметив ее настороженный взгляд. – Лучше расскажи, что это за настойка, с помощью которой эта милая парочка хочет Кирюшу усыпить?

– Ой, барин! – Серафима, похоже, испугалась не на шутку. – Это очень сильная настойка, всего-то пять капель и нужно, чтобы заснуть на всю ночь, а если чуть переборщишь, можно вообще не проснуться.

– Давай, Сима, все обсудим и решим, как нам лучше поступить. Как младшему члену экипажа тебе первое слово.

– Я думаю, надо рассказать князю обо всем, что мы здесь слышали и видели.

Верменич усмехнулся:

– И попутно, что мы сами здесь делали. Нет, мы поступим по-другому. Кирюше нужны, доказательства, и он их получит! Пусть Кирдягин украдет у вас капли, но не настоящие, те ты передашь мне, а для него приготовишь пузырек с водой, для виду чем-нибудь ее подкрась и бумажку наклей.

– Вы опять что-то надумали, барин?

– А надумал я, сударыня, окончательно открыть одному недотепе глаза на его распрекрасную невесту и ее не менее прекрасного любовника. Ишь, замуж ей приспичило! Ничего, у меня кроме ваших капель еще кое-что в запасе имеется! Устроим-ка мы с тобой, Серафима, Варфоломеевскую ночь этим мошенникам! – Павел возбужденно потер ладони. – Даже кровь по жилам быстрее побежала. Только смотри, не проговорись! И Саше тоже молчок! – Он привлек к себе девушку, сняв с ее плеч шубейку. – А теперь поговорим о нас двоих. Надеюсь, никто нам теперь не помешает.

31.

– Мадемуазель Александра, я вызвал вас, чтобы получить объяснения по поводу некоторых событий, происходящих в моем доме! – Князь в гневе припечатал к столу сильно измятый листок бумаги. – Соизвольте подойти и взглянуть на эти подметные письма, которые уже неоднократно появляются в спальне моей невесты. А вот это, последнее, я самолично только что снял с ее дверей. – Адашев сердито сверкнул глазами и отошел к окну. Он до сих пор не снял суворовского мундира, хотя штурм снежной крепости закончился около часа назад и все участники сражения обедали за широкими столами, накрытыми в людской.

Бой продолжался более трех часов. Крепость никак не хотела сдаваться, встречая наступающих градом снежков и снежных ядер. Саша в форме казачьего полковника в руководство сражением не встревала. По ее наблюдениям, страсти на поле боя разгорелись нешуточные. В битву помимо детей уже включились и взрослые мужики. Но четыре деревянные крепостные пушки с мощными пружинными замками, которые придумал и изготовил деревенский кузнец, исправно стреляли снежными ядрами, и все новые и новые атаки захлебывались, едва начавшись. К тому же хитрый Верменич приказал перед штурмом полить крепостные валы и подступы к ним водой, и взобраться туда оказалось невозможно. Маленькие Адашевы были среди оборонявшихся. И Саша иногда видела их возбужденные мордашки, мелькавшие то в амбразуре, то на бастионах крепости.

После каждой удачно отраженной атаки «турецкий главнокомандующий» в растрепавшейся чалме выходил за ворота крепости, потрясал деревянным ятаганом и, подкрутив черные усы, громко и оскорбительно хохотал.

Саша с некоторой долей злорадства наблюдала за попытками князя укротить стихию, в которую выливалось каждое наступление. Он подзывал к себе взрослых мужчин (а среди них были и мужики, и несколько молодых соседей-помещиков), пытаясь что-то им объяснить. Но тут же, забыв про приказы главнокомандующего, мальчишки и их наставники устремлялись к крепости и вновь откатывались назад, к жарко горящим кострам, у которых некоторое время отдыхали после очередной неудачи. Сражение могло затянуться надолго, к тому же державшие оборону были в худших условиях: во-первых, они не могли разжечь в крепости костров, чтобы погреться, во-вторых, отражение каждой атаки уменьшало количество боеприпасов. Но князь не хотел брать крепость измором, он жаждал чистой победы над чересчур нахальным «пашой». И поэтому «Суворов»[39] предпринял отвлекающий маневр, в результате которого сломил сопротивление охраны и ворвался в крепость. Победа русского оружия была очевидной, «турецкий паша» после боя пожал «Суворову» руку, и оба отправились выпить пару рюмочек во славу русской армии.

Посмотреть сражение собралось невиданное количество народа, усеявшего берега озера и все подступы к крепости. Тут были крестьяне Адашева и соседи-помещики с женами и детьми. Встретив победу над «турками» восторженным ревом, толпа отхлынула к озеру, где стояла вмороженная в лед огромная ель, а вокруг нее расположились карусели и качели. Молодежь на санках и лодках, обтянутых внутри материей, каталась с крутого берега, политого для лучшего скольжения водой. Смех, визг, крики – народ веселился вовсю, а Саша с грустью смотрела на пеструю людскую карусель, думая о том, что через несколько дней она навсегда покинет эти места. Запрет князя на отъезд она не восприняла слишком серьезно. Какое он вообще имеет право что-то ей приказывать? Однако праздники она должна провести с детьми. И прошедшие два дня она старалась не думать о предстоящей разлуке с мальчиками, чувствуя себя немного предательницей, ибо собиралась покинуть братьев в трудное для них время.

После взятия крепости Андрей и Илья, подлетев к ней, повалили в сугроб, принялись целовать, словно не видели целую вечность, потом потащили за собой в крепость. Взявшись после этого за руки, они отправились в людскую на праздничный обед. Здесь Саша заметила князя. Он стоял у входа в дом и смотрел на нее и мальчиков. Она подтолкнула сыновей к отцу. Адашев обнял их. Девушка вновь, уже который раз за этот день, поймала на себе его взгляд.

Там, в лесу, она даже спиной чувствовала его присутствие, и, как Кирилл не был увлечен боем, стоило ей найти его глазами, он тут же поворачивал голову в ее сторону. После ссоры в кабинете они больше не разговаривали и почти не встречались. Саша была очень занята. В сочельник они ездили с мальчиками и Серафимой колядовать в Адашево и в деревню Верменича. Князь и баронесса тоже разъезжали по округе, поздравляя соседей и крестьян с Рождеством.

Верменич в имении не появлялся, но во время их короткого визита в его деревню, что-то подсказало Саше, что между хозяином и Серафимой установилась какая-то невидимая связь. Возможно, только влюбленным дано уловить те излучения, которые исходят от двух неравнодушных друг к другу людей. Невидимые глазу, они пронизывают воздух, заставляют по-особенному вдруг дрогнуть голос или отвести взгляд, чтобы не высечь сноп искр, который выдаст тайну, ведомую пока только им двоим.

Верменич был несказанно рад появлению гостей. Придирчивым взглядом Саша окинула большой двухэтажный дом, ухоженный парк, да и деревня выглядела опрятной и зажиточной.

Домов с камышовыми и соломенными крышами почти не наблюдалось, многие избы были покрыты не дранкой, а новеньким тесом. В огородах виднелись по две-три копны сена. По случаю довольно теплых дней возле них бродили коровы, фыркали лошади. Оказывается, Павлуша был не только балагуром, но и недурным хозяином. Он прокатил гостей вокруг деревни на тройке рысаков, и опять Саша отметила, как внимателен он к Серафиме.

Графиня с трудом могла в это поверить, но, похоже, черноусый красавец-помещик стал жертвой огненных кудряшек и зеленых глаз ее горничной. Но как она ни радовалась подобному повороту событий, все ее мысли продолжал занимать Кирилл Адашев. Иногда Саша корила себя за отказ выйти за него замуж, быть рядом с любимым, но, с другой стороны, ей не нужна была жертва, на которую он шел из благородства. Хотя она ни разу не пожалела о той ночи в хижине, которая соединила их в неистовом порыве страсти и тут же разъединила, и теперь, кажется, навсегда... Во время рождественского богослужения в домашней церкви Адашевых она впервые за последние дни увидела его вблизи. Кирилл, проходя мимо под руку с баронессой, окинул ее, мальчиков и Агафью взглядом и слегка склонил голову.


39

Князь Адашев

Все это время Саша видела князя издалека и ничего особенного в выражении его глаз заметить не могла. Но сейчас, стоя от него в двух шагах, она кроме гневных искорок ничего более не видела.

Отложив мохнатую казачью папаху, Саша взяла в руки листок с детскими каракулями. Князь, обхватив плечи руками, вернулся к столу.

– Посмотрите сюда! – Открыв дверцу шкафа, он выложил перед гувернанткой несколько самодельных, ярко раскрашенных стрел. – С их помощью эти послания забрасывались в комнату или крепились к дверям. Что это за дикари появились у меня в доме и, думаю, не без вашей помощи?

– Возможно, вы считаете, это я замыслила портить настроение вам и запугивать баронессу? Мне глубоко безразличны и вы, и ваша невеста! Но в доме есть еще дети, которые не согласны с вашим выбором.

– Уверен, что вы тоже приложили к этому руку. Откуда мальчикам знакомы эти иероглифы, или как там еще называются сии письмена?

– Пиктограмма,[40] – тихо пояснила Саша. – При помощи таких рисунков я даю им задание на день, а они вечером рисуют мне полный отчет о том, что они сделали, чему научились.

– Пока я не вижу, чтобы они научились чему-то полезному. Сплошное озорство! – Адашев вздохнул. – Постарайтесь их убедить, чтобы они прекратили безобразничать. Они слушают вас больше, чем родного отца.

– Я вас прекрасно понимаю, – с деланной учтивостью заметила Саша. – Непосильные заботы отвлекают ваше внимание, но ваши богатые подарки сыновьям на Рождество ничего не значат по сравнению с чуткостью и любовью, которых они ждут от вас ежедневно и ежечасно. Вспомните, с какой радостью они бросились к вам, когда вы соизволили обратить на них свой взгляд после штурма крепости?

– Я увидел, что в первую очередь они бросились в ваши объятия, и не захотел мешать столь очевидному проявлению любви мальчиков к их гувернантке. Знаете, в наше время это большая редкость!

– На вашем месте я бы только порадовалась, что мальчикам есть к кому броситься на шею, чтобы проявить свою радость или утешиться в горе.

– И вы считаете себя таким человеком? – князь подошел к ней вплотную и пальцем приподнял ее подбородок. – Отвечайте мне честно, только не юлите, я подобные штучки не терплю! Это вы настраиваете их против Полины, это с вашей подачи они просят Верменича повлиять на меня и выбрать в маменьки вас, а не ту, которую я вскоре поведу под венец?

Саша с силой отвела его руку:

– Я очень жалею, что я не мужчина и не могу драться с вами на дуэли за оскорбление, которое вы мне сейчас нанесли. Ваши грязные домыслы заставляют меня усомниться в вашей порядочности, князь. К сожалению, я не могу дать вам пощечину, потому что ниже моего достоинства марать руки о вашу мерзкую светлость! – Она дерзко усмехнулась. – Надеюсь, после этого вы дадите мне расчет и я смогу покинуть ваш дом, чтобы никогда больше не видеть вас, не слышать вашего голоса, забыть все, что было со мной здесь, ибо ничего хуже в своей жизни я не испытывала. – Она схватила папаху с кресла и метнулась к двери. Кирилл загородил ей дорогу:

– Ну нет, просто так вы отсюда не уйдете! – Он поймал ее в охапку и попытался посадить в кресло. Девушка вырвалась и отбежала к окну. Тяжелый узел волос на затылке распался, коса скользнула за спину. Заправляя выбившиеся прядки волос за уши, Саша с откровенным бешенством следила за ним. И опять Адашев подумал, что она почти красива. Он подошел ближе, протянул руку, но она опять отскочила в сторону.

– Не подходите ко мне! – в бешенстве прошипела девушка, схватив со стола мраморное пресс-папье. – Сейчас же выпустите меня из кабинета! Иначе я за себя не отвечаю!

– Однако вы тоже оскорбили меня! И в отличие от вас я потребую сатисфакции!

– Вы вызываете меня на дуэль? – Саша была поражена. – Мы будем драться на пистолетах?

– Нет, я никогда в жизни не стрелял в женщин, даже в таких сумасшедших, как вы. Я предоставлю вам право выбора, каким образом мы будем отстаивать свою честь.

– Я сейчас не могу ни о чем думать, – взмолилась Саша. – Мне нужно быть на озере. Я участвую в скачках за главный приз.

– Но главный приз – поросенок, зачем он вам? – с удивлением уставился на нее Адашев. – Вдобавок в скачках участвуют только мужчины.

– Я попросила сделать мне исключение.

– И что же, вы надеетесь на победу?

– Надежда умирает с человеком, князь! Как-то раз мы уже говорили на эту тему.

– Мы о многом говорили, но ни о чем не договорились.


40

Древнейший вид письменности.

– Я и не собиралась, единственное мое желание, как можно скорее получить расчет!

– Вы всячески пытаетесь изобразить из себя здравомыслящую, серьезную барышню, хотя похожи на большого ребенка, играющего во взрослые игры. Не поэтому ли мои ребята привязались к вам, что видят в вас добрую подружку?

– Я горжусь этим, князь, и давайте прекратим разговоры, я спешу!

– С некоторых пор, мадемуазель Александра вы стали довольно бесцеремонной особой. Или вы считаете меня обязанным терпеть ваши грубости за те несколько сладостных минут, что подарили мне недавно?

– Я об этих минутах забыла и вспоминать не хочу, зарубите это на носу, князь.

– Все вы лжете, дорогая, – он подошел к ней почти вплотную, – вы беситесь оттого, что я перестал обращать на вас внимание!

– Я бешусь оттого, что вы самоуверенный, спесивый, толстокожий и бесчувственный чурбан! – Саша швырнула пресс-папье.

Князь, подняв его с пола, с глубокомысленным видом осмотрел со всех сторон:

– Можно только порадоваться, что оно полетело не в мою голову. – Он водворил пресс-папье на место и вновь повернулся к Саше. – Если вы затрудняетесь в выборе оружия, я могу предложить мирный вариант решения наших споров. Если вы побеждаете на скачках, я публично приношу вам извинения, если не сумеете, остаетесь в моем доме еще на год.

– Простите, но это нечестно, ваше публичное извинение против моего заточения? Нет, так не пойдет! В случае победы вы даете мне немедленный расчет. Если я проиграю, я также публично извинюсь перед вами и только. Мое оскорбление ничего не стоит против вашего.

– А вы очень умело торгуетесь, мадемуазель Александра, но я согласен при одном условии: вы будете присутствовать сегодня на моем балу.

– Вы уверены, что оказываете мне этим великую честь?

– Да, я уверен в этом! – Ледяной взгляд и стужа в мужском голосе заставили Сашу поежиться. Князь высокомерно задрал подбородок. – Я известный деспот и привык, чтобы мои просьбы воспринимались как приказ. Надеюсь, у вас есть подходящее платье для подобных случаев?

– Меня впервые удостоили подобной чести, но не рассчитывайте, что я ударю в грязь лицом! – Девушка нахлобучила на голову папаху. – Позвольте, ваша светлость, покинуть вас!

– Позволяю, – усмехнулся Кирилл. – На чьей лошади вы участвуете в скачках?

– На вашей, князь, причем на Алтан-Шейхе!

– Вы с ума сошли! – вскрикнул Адашев. – Это же самый строптивый и упрямый жеребец в моей конюшне!

– Мы с ним прекрасно ладим! Тем более он изрядно застоялся, и вот уже несколько дней я готовлю его к состязаниям...

– Поистине чудеса творятся вокруг! – пробормотал Адашев. – Уже и Алтан-Шейх не в состоянии обходиться без вас. Как вам удалось его приручить?

– Это долгий рассказ, князь! Надеюсь как-нибудь на досуге рассказать вам об этом.

– Что ж, – вздохнул Кирилл, – ловлю Вас на слове. – Он посмотрел на большие каминные часы. – Вам пора быть на озере. Я-то буду там. – Когда Саша была у дверей, попросил: – Расшифруйте хотя бы, что здесь накрапано? – И потряс запиской.

– Подлая змея, покинь мой дом до начала полнолуния. – Усмехнувшись, она добавила: – Зачеркнутая конфета означает, что этой змее придется несладко в случае отказа.

– Передайте своим подопечным, что я в конце концов тоже займусь клинописью, но на известных частях тела, после чего им долго придется обедать стоя.

– В первую очередь вы должны наказать меня за допущенную оплошность!

Князь удивленно поднял брови:

– Это дельная мысль, и за праздники я придумаю вам достойное наказание. Например, предложу провести еще одну ночь в хижине на пару со мной. Тут было сказано, что вы ничего худшего в своей жизни не испытали.

Саша с откровенной ненавистью окинула Кирилла взглядом и почти бегом покинула кабинет. А он, усмехнувшись, отошел к камину и долго глядел на пляшущее пламя.

32.

Алтан-Шейх шел ровно, ни на шаг не отставая от основной группы всадников. Саша чувствовала, что хадбан слегка нервничает, но тем не менее слушает ее. Они прошли уже два круга, оставалось еще три. Зрители, собравшиеся на берегах озера и заполнившие склоны невысоких прибрежных холмов, что-то кричали, свистели, улюлюкали, но девушка их почти не слышала. Прильнув к гриве, Саша держалась за лидирующей шестеркой участников скачек. Трехлеток Алтан-Шейх впервые участвовал в соревнованиях, и по скептическим усмешкам своих соперников, выступавших на лошадях, которые уже дважды, а то и трижды проходили эту трассу, она поняла, что они не воспринимают ее как серьезного противника.

В поединке участвовало более двадцати всадников, в основном сыновья окрестных помещиков. Соседи славились своими конюшнями, и кони были у них отменные, крепкие, ухоженные. Взращенные на богатых разнотравьем лугах, вспоенные родниковой водой, вскормленные отборным овсом лошади эти отличались особой статью и выносливостью. Гнедые, серые, вороные, буланые красавцы мчались к победе по огромному кругу в триста саженей, который они должны были пройти пять раз да еще преодолеть шесть препятствий. Последнее задание самое трудное – снять полушалок, висящий внутри кольца; подвешенного к высокому столбу. В горячке немудрено промахнуться, проскочить мимо, поэтому нужно быть очень внимательным, учитывая, что кольцо может отойти в сторону от порыва ветра. И будь ты хоть семи пядей во лбу, и твоя лошадь пришла первой, но, если ты проскочил полушалок, удача тут же уплывает в руки более ловкого соперника. Князь и баронесса восседали в креслах на невысоком взгорке. Адашев не спускал глаз с рыжего красавца, скакавшего резво, без признаков усталости. К удивлению князя, участие в скачках женщины было воспринято зрителями благосклонно. За последнее время Кирилл убедился, что слава о его необыкновенной гувернантке разошлась по всему уезду. И теперь гости с интересом следили за тоненькой фигуркой в синем кафтане и белой мерлушковой папахе, прильнувшей к гриве лошади.

Алтан-Шейх брал препятствия чисто, с большим запасом высоты, и Кирилл подумал о том, что на следующий год, если хорошо с ним поработать, хадбану не будет равных, пожалуй, во всей губернии. Он до сих пор не переставал удивляться, каким образом конюху Авдею и этой неугомонной девице удалось сохранить в секрете подготовку рыжего строптивца к состязаниям. В прошлом году князь приглашал опытного наездника, тот два месяца безуспешно бился с «упрямой животиной». Араб кусался, норовил ударить копытом, несколько раз сбрасывал наездника, уносясь в луга, и только Авдей умел возвращать его в конюшню одному ему известными заговорами да корочкой хлеба с солью и вдруг какая-то девчонка за пару недель сделала невозможное, и араб из злобной скотины превратился чуть ли не в рыжего херувима, безоговорочно ей подчиняющегося.

Пока князь какое-то время предавался размышлениям, в ходе скачки произошли некоторые изменения, и взрыв одобрительных, подбадривающих воплей заставил Адашева поднять глаза на озеро, где по усыпанной песком, укатанной санями трассе продолжали мчаться всадники. Но Алтан-Шейх шел уже третьим, до кольца с полушалком ему оставалось полтора круга.

Пройдено полкруга, круг... Алтан-Шейх обошел лидера и, быстро набирая темп, словно и не было позади трехверстовой скачки со сложнейшими препятствиями, вырвался далеко вперед. Всадник и конь слились в единое целое. Толпа молчала, очевидно, как и князь, пораженная отменной выдержкой наездника: всю скачку держаться в середине забега и буквально на последних минутах выйти вперед! Хадбан тем временем миновал последний поворот и вышел на прямую, в конце которой возвышался шест с кольцом и полушалком. И тут давно стоявший уже Кирилл в смятении понял, что Саше не хватит роста, чтобы дотянуться до платка. Отставшие было лидеры тоже, вероятно, поняли, что Саша не сумеет достать платок; их кони почти сидели на хвосте у Алтан-Шейха. Адашев увидел, как девушка похлопала рукояткой хлыста по шее жеребца, и он буквально полетел над землей, почти не касаясь снега копытами. Толпа зрителей застыла. Девушка же вдруг выпрямилась и, взявшись за луку седла, в мгновение ока вскочила на него ногами. Хадбан бежал в прежнем ритме и с той же скоростью. Теперь одно неверное движение – и наездница попадет под копыта десятка лошадей, скачущих следом, или свернет себе шею.

Князь вернулся в кресло. Сердце его замерло. Безмолвные молитвы, которые он посылал Всевышнему, перемежались с угрозами содрать с Саши шкуру, если эта чудачка останется живой. Однако девушка, слегка согнув ноги в коленях, ни разу даже не пошатнулась. Вот и последние десятки саженей позади. Наездница на мгновение выпрямилась во весь рост, сорвала полушалок и опустилась в седло.

Такого рева восторга окрестные леса и холмы еще не слышали. С елей посыпался снег, а с кустов тальника снялись вездесущие сороки.

Алтан-Шейх с гордо вскинутой головой и всадник, весело размахивавший платком, приблизились к берегу. Сашу стащили с седла и принялись подбрасывать в воздух. Князь слышал, как она испуганно вскрикивает, подлетая вверх. Серафима, перехватив у нее полушалок, отбежала в сторону, с опаской наблюдая за проявлением зрительских восторгов.

Адашев приказал принести большую плетеную корзину с упитанным полугодовалым поросенком. С некоторой долей злорадства он представил реакцию Саши на этот приз. Но тут же вспомнил, что ее блестящая победа означает его поражение. И пугало его не публичное извинение, а то, что теперь он должен дать ей окончательный расчет. Он скрипнул от досады зубами. Эта девчонка доводит его до бешенства своими поступками, постоянно оставляя в дураках! Что за наказание Господнее постучалось в его кабинет чуть более двух месяцев назад? Он ведь желает ей добра, а в ответ получает лишь оскорбления и насмешки.

Последние дни князь окончательно потерял сон, стоит лишь закрыть глаза, как перед ним появляется его любовь, его прекрасная мечта с синими глазами и прекрасным телом, прикрытым легкой рубашкой.

Он встает, ходит по спальне, вновь ложится, опять вскакивает, и так всю ночь. И днем поездки по соседям, разговоры с Полиной не отвлекают его от мыслей о ней, и он боится закрыть глаза, чтобы перед ним снова не возникли картины, которые становятся до такой степени назойливыми, что иссушают мозг, путают мысли, порождают несбыточные фантазии...

Однако у него хватит сил, чтобы не поддаться панике, справиться с этим состоянием, которое ничем иным, как болезнью, не назовешь, скоро приезжают родители, он получит их благословение и сможет наконец обвенчаться с Полиной. Адашев представил ее в своей постели, и тоска охватила его душу. Невеста в белой горностаевой шубке и зеленом капоре с пушистой оторочкой весело болтала с молодым соседом. Она заливисто смеялась, запрокидывая слегка голову, отчего обнажался небольшой участок нежной кожи. Кирилл вдруг поймал жадный мужской взгляд, устремленный на шею Полины.

Он быстро отвел глаза, подумав, неужто его желание до такой же степени зримо для окружающих, когда он смотрит на Сашу. Ведь он столь же страстно мечтает о ней, как и этот местный бонвиван, поедающий глазами его невесту.

Полина внезапно оглянулась на него, и Кирилл поспешил отвести взгляд. Несмотря на всеобщее веселье и восторг, у него кошки на душе скребли, а виновница его переживаний медленно поднималась навстречу по склону холма, ведя в поводу Алтан-Шейха, укрытого попоной. Победитель жаждал награждения и должен получить главный приз, недовольно хрюкающий в корзине. Толпа расступилась, образовав полукруг. Князь, сказав речь, стараясь не встречаться с Сашей взглядом, перекинул через ее плечо широкую атласную ленту со своим гербом, а два его лакея вынесли на круг тяжелую корзину. Из толпы вышли два дюжих мужика и, подхватив корзину, куда-то ее поволокли. Не сразу до Кирилла дошло, что физиономии мужиков ему знакомы: он видел их на подворье Павла. И, как по заказу, появился сам хозяин, который, оказывается, тоже присутствовал на скачках. Верменич передал Саше полушалок, завоеванный в честной борьбе. Она перекинула его через другое плечо и решительно посмотрела на князя:

– Надеюсь, ваша светлость, наш договор остается в силе?

– Я не привык менять своих решений, Maдемуазель! Завтра вы получите расчет. А теперь – он несколько возвысил голос, – прошу принять мои извинения за те необоснованные обвинения, которые я допустил в ваш адрес.

Адашев посмотрел девушке в глаза, они глядели на него равнодушно, ни одна черточка не дрогнула на ее лице. Кирилл опустил взгляд на Сашины руки, ожесточенно теребившие край полушалка. Значит, не так все просто и это безразличие не отражает ее истинных чувств.

Саша, заметив взгляд князя, напряглась. Не хватало, чтобы он заметил ее растерянность, и хотя она доказала, что не бросает слов на ветер, на душе было пасмурно и тоскливо. Даже княжеское извинение не принесло удовлетворения. Она молча повернулась, направившись в сторону усадьбы.

Павел подошел к Адашеву и прежде, чем поздороваться, проводил Сашу взглядом.

– Что-то не вижу особого восторга на лице победителя?

– Прикажешь мне каждого отдельно развлекать? Последние дни я только и занимаюсь Вееобщим увеселением! – недовольно пробурчал князь. – Хватит с меня, что я сегодня весь день на ногах, а вечером еще и бал надо пережить.

– Какова девка, а? Я, честно сказать, в лучшие свои годы не решился бы на подобный трюк, – восхитился Павел. – Надо же, пассаж какой нашим местным кавалерам – барышне проиграть!

– Объясни, куда твой лакеи приз поволокли? Она что, моих об этом не могла попросить?

– Этого поросенка Саша пообещала Серафиме в счет ее приданого, но обратиться к тебе с просьбой подержать его в хлеву до их отъезда не решилась.

– Все понятно, князь – зверь и деспот, а Павлуша Верменич – широкая душа, всегда готов прийти на помощь! – с язвительной усмешкой Адашев окинул взглядом приятеля. – А убежище в своих хоромах ты им не предложил случайно?

– Предложил, ты не ошибся! – Верменич пожал плечами. – К сожалению, приглашение не принято и, насколько мне известно, девушки уже собирают вещи. – Павел, оглянувшись на баронессу, окруженную молодыми людьми, понизил голос: – Голову тебе некому оторвать, Кирюша! Такую девушку упускаешь, а кого взамен берешь?

– Мне не нужна жена, которая позволяет себе скакать очертя голову в мужском костюме, мужском седле и выделывать при этом смертельные трюки.

– Ну что ж! Готовься тогда к другим трюкам, возможно не смертельным, но достаточно мерзким!

– Слушай, братец, – князь угрожающе поднялся с кресла, – еще одно слово, и я спущу тебя с этой горки на виду у всей публики. Меня уже тошнит от тебя, Павел!

– Я ожидал от тебя услышать нечто подобное, Кирюша! – спокойно ответил Верменич. – Думаю, завтра тебя будет тошнить по другому поводу.

– Что ты имеешь в виду? – спросил ошеломленный князь.

– Ничего особенного! – развел руками Павел. – Просто я собираюсь забрать свой набор курительных трубок, который изрядно у тебя залежался.

– Ничего не имею против! – Верменич почувствовал, что Кирилл еле-еле сдерживает гнев. – И я также не буду против, если ты некоторое время не будешь появляться в моем доме!

– Выходит, ваша светлость, вы так и не заметили, что я уже добрую неделю не появляюсь в ваших владениях. Сегодня меня привел сюда личный интерес, я искренне переживал за Сашу и молил Господа об ее успехе. И очень рад, что эта удивительная девушка и здесь одержала победу. И если бы я не был влюблен...

– В сто первый раз! – со скептической усмешкой заметил Адашев.

– Да, в сто первый, но в последний раз! – сдержанно уточнил Павел и продолжал: – То немедленно сделал бы ей предложение. Однако мое сердце занято другой, да и у нее оно тоже занято. – Не попрощавшись, он сбежал с холма к тройке своих рысаков, где на облучке сидели два замеченных Адашевым лакея, а в задке саней была привязана корзина с поросенком, перекочевавшим в приданое Серафимы.

– На бал я все-таки приеду! – прокричал Верменич, усаживаясь в сани и закрывая ноги медвежьей полостью. – Я приглашение гораздо раньше получил, фрак новый сшил, что же ему пропадать теперь!


...Саша еле добрела до дома. Тело гудело от усталости. Хотелось зарыться головой в подушку и забыть хотя бы на время обо всех неприятностях...

Серафима встретила ее градом упреков:

– Посмотрите только на себя! На вас же лица нет! И на кой ляд вы надумали участвовать в этих скачках? Вам что, легче от этого стало? – Она сердито выхватила из рук Саши верхнюю одежду. – Не дай Бог, князь прицепится, где, мол, вы так хорошо выучились обращаться с лошадьми? Тогда и про все остальное придется объяснять, и тут уж он непременно покажет вам, где раки зимуют, чтобы мозги ему не коптили!

– Сима, дай мне часок передохнуть, – взмолилась Саша, – у меня голова раскалывается!

– Какой отдых? – всполошилась горничная. – До бала меньше трех часов осталось, а вы не причесаны, не одеты, даже платье еще не подобрали.

– Да у меня всего-то одно нарядное, я и не собираюсь кого-то поражать, пусть этим займется баронесса! – Саша переступила порог своей спальни. – Пойди достань его из сундука, пропарь да прогладь хорошенько.

– Нет, барышня, сначала извольте принять ванну. Я уже попросила принести ее сюда и несколько ведер горячей и холодной во... – Серафима замерла на полуслове. Саша, проследив за ее взглядом, тоже изумилась – перед ними на плечиках висело восьмое чудо света, настоящая сказка Шехерезады, только так можно было назвать этот взрыв фантазии, воплощенный в кружевах, тончайшем тюле и бледно-сиреневом превосходном атласе. Такого же цвета перчатки и веер лежали рядом на стуле. Осторожно ступая, девушки подошли ближе и с недоумением оглядели сначала великолепное платье, а потом друг друга.

– Ничего не соображаю! – Серафима развела руками. – Откуда оно здесь появилось? Я уходила отсюда позже вас, но ничего же не было?!

– Насколько я разумею, мне предлагается облачиться в это совершенство, неизвестно кому принадлежащее, – произнесла задумчиво Саша, обойдя вокруг платья. – Интересно, кому пришла в голову мысль нарядить простую гувернантку чуть ли не в королевский наряд?

Она подняла голову, и тут ее внимание привлекла шевельнувшаяся штора. Прижав палец к губам, Саша показала глазами на окно. Серафима рывком отдернула штору, и взору девушек предстали два неслуха.

– Т-а-а-к! – протянула с угрозой горничная. – Кому-то придется сейчас отправляться в свою комнату без ушей!

– Подожди, голубушка! – Отстранив горничную, Саша вывела мальчиков на середину комнаты. – Что случилось? Почему вы здесь?

Братья переглянулись, насупились, но гувернантка продолжала строго смотреть на них, ожидая ответа. Андрей, слегка покраснев, наконец проговорил:

– Мы хотели посмотреть, как вы обрадуетесь платью.

– Так вы знаете, откуда оно появилось?

Мальчики, потупившись, усиленно закивали.

– Откуда же оно, если не секрет?

– Это наш подарок, – прошептал Андрей и, выписывая башмаком на паркете замысловатые вензеля, покраснел еще больше. – Мы хотим, чтобы вы были самой красивой на балу и папенька выбрал вас, а не противную баронессу...

– О Господи! – вскрикнула Серафима и перекрестилась. Потом хотела что-то сказать, но под взглядом барышни закрыла рот, присев рядом с платьем. А гувернантка вновь повернулась к мальчикам:

– Хорошие мои! Я очень вам благодарна, но я не могу принять этот дорогой подарок, к тому же объясните мне, где вы достали столько денег?

– Мы накопили, – вступил в разговор Илья, – и попросили дядю Павла купить вам самое красивое платье.

– И сколько же вы накопили? – не удержалась Серафима.

– Целых пятьдесят рублей, – с гордостью произнес Андрей, подошел к платью и окинул его критическим взором. – Думаю, этих денег оно стоит!

33.

Саша уже третий час лежала в своей постели, пыталась заснуть, но возбуждение, охватившее ее с начала бала, не проходило. Как в огромном калейдоскопе мелькали перед ней яркие сцены, заполненные разряженными дамами и кавалерами. До сих пор в ее ушах звучала прекрасная музыка, ощущалась особая атмосфера праздника, создаваемая изысканными дамскими духами, огромными букетами цветов и горящими свечами...

Поддавшись уговорам Серафимы, Саша облачилась в подаренное платье. Придирчиво оглядев себя в зеркало, велела достать из сундука белую кружевную мантилью и большой, слоновой кости, гребень, украшенный причудливой резьбой.

Появление Саши в зале вызвало некоторое замешательство среди приглашенных. Ее наряд был оценен по достоинству – это она заметила по завистливым взглядам, а также по откровенно презрительной усмешке баронессы и одобрительному кивку Верменича. Только Адашев даже не повернул голову в ее сторону, а его взгляд, невеселый и точно замороженный, как будто перепрыгивал через нее.

Князь, кроме первого танца, которым он вместе с баронессой открыл бал, больше не танцевал. Его невеста была нарасхват и бурно веселилась в окружении поклонников. Исподтишка Саша пыталась понять отношение Адашева к успеху Полины, но он его не выказывал.

Павел на этот раз больше отсиживался в конце бальной залы и, к всеобщему удивлению, проводил время в разговорах с двумя толстыми веселыми вдовами-помещицами. Общество терялось в догадках, отчего вдруг присмирел завзятый сердцеед, неужели намерен осчастливить какую-то из дочерей его сегодняшних собеседниц? Но эти догадки тут же отметались, так как претендентки на роль супруги Павлуши Верменича обладали самой что ни есть невзрачной внешностью и скромным приданым.

Объявили вальс, который у Саши не был ангажирован, и она с облегчением присела в свободное кресло, обдумывая, как незаметнее покинуть бал. Наполненный событиями день отнял у нее столько сил, что она уже не чаяла добраться до спальни. Но Верменич словно ждал, когда ее оставят в покое кавалеры, и подскочил к ней с приглашением на танец. Ему Саша не смела отказать и, вздохнув про себя, протянула руку.

Они кружились в вальсе, весело болтали, не заметив тяжелого взгляда, брошенного князем.

– Сашенька, – Павел смотрел на нее с искренним восхищением, – вы настоящая королева сегодняшнего бала. Я не увидел здесь ни одной женщины, способной сравниться с вами визяществе.

– А баронесса? – тихо спросила Саша.

– Она и мизинца вашего не стоит, хотя и обладает чертовски смазливым личиком. Но это единственное ее достоинство! – усмехнулся Верменич. – Я гораздо больше рад вашему успеху, Сашенька! В этом платье вы просто неотразимы!

– Павел, простите, я до сих пор не поблагодарила вас, но платье действительно прекрасно. По правде, я долго сомневалась, нужно ли надевать его на бал, оно совсем не соответствует положению бедной гувернантки. – Девушка смущенно улыбнулась. – И притом я знаю цену подобным вещам, на деньги мальчиков разве только перчатки да этот веер можно купить... Ваша доброта, Павел, безмерна, но, право, мне совестно, что вы понесли такие траты!..

Павел с удивлением смотрел на нее. Вальс закончился, и он отвел Сашу к креслу. И только когда девушка села, устремив на него вопросительный взгляд, Верменич опять склонился к ее руке, быстро поцеловал и произнес, бросив взгляд в сторону князя:

– Дело в том, Сашенька, что я здесь ни причем! Да, мальчики просили меня об этом, но, насколько мне помнится, я оставил эти деньги в кабинете папеньки ваших воспитанников...

– Не хотите ли вы сказать, Павел, что князь знает о просьбе Андрея и Ильи? – Саша поднялась с кресла. – И не желаете ли, сударь, объяснить, на каком основании выдали тайну мальчиков? – Она с негодованием смотрела в глаза Верменичу. – Вы не соизволили объяснить им недопустимость подобной затеи и поставили в неловкое положение прежде всего меня! – Девушка на мгновение закрыла лицо веером. – Только ради детей я надела сегодня это платье, но прошу передать вашему приятелю, что я не нуждаюсь в его милости, я не содержанка, которой преподносят сверхдорогие подарки за определенный вид услуг!

Верменич, виновато улыбаясь, попробовал ее удержать, но Саша оттолкнула его руку и почти выбежала из залы...

Теперь она лежала, уставившись глазами в потолок, проклиная тот день и час, когда надумала отправиться сюда в качестве гувернантки. Наконец ей надоело расправлять сбивавшуюся простыню. Надев на ночную рубашку длинный халат, Саша, осторожно ступая, отпра вилась на второй этаж в кабинет князя, чтобы просмотреть недавно поступившие книги и скоротать время до утра.

В доме было тихо, все спали. Саша прихватила с собой свечу, но зажечь ее не решалась и чуть ли не бегом миновала полутемные коридоры.

Дверь в кабинет оказалась незапертой. Девушка, быстро прошмыгнув внутрь, поежилась то ли от холода, то ли от страха. Она впервые была здесь ночью. Серый прямоугольник незакрытого шторами окна помог ей сориентироваться. Саша прошла за книжные шкафы и только тогда осмелилась зажечь свечу. Тут в маленьком закутке стояли стол и пара стульев. Днем здесь работал секретарь князя Петр, переписывал бумаги, просматривал почту. Саша, иногда помогавшая разбирать ему посылки с книгами, знала, что последние, пришедшие накануне Рождества, остались нераспакованными, так как Петр уехал на праздники в свою деревню навестить матушку.

Большинство книг были на английском и французском языках, попалась одна или две на латыни, но оказались среди них и несколько на русском. Саша отложила их в сторону. Тут были полные издания «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова» Александра Пушкина, а также «История государства Российского» Карамзина. Внезапно ее взгляд остановился на небольшом томике.

«Айвенго», – прочитала она заголовок, выведенный старинным латинским шрифтом, и взяла книгу в руки. Давным-давно, в детстве, точно такой же томик подарил ей молодой тогда хозяин этого кабинета. По нему она училась читать по-английски, порой даже засыпала над ним и берегла как зеницу ока, ибо все эти годы он был для нее своеобразным талисманом, помогающим не терять надежды на встречу с любимым...

Прижавшись щекой к обложке, Саша вдохнула знакомые запахи хорошей бумаги и типографской краски, напомнившие ей детство, счастливое, безмятежное время, наполненное ожиданием чуда и радостью от предвкушения исполнения всех твоих желаний...

Саша сложила книги в стопку и задула свечу. Темные громады книжных шкафов были теперь хорошо заметны на фоне посветлевшего окна. Не успела девушка сделать пару шагов, как услышала, что дверь кабинета открывается. Она метнулась назад. Раздался голос князя: «Где эти мерзавцы? Немедленно веди их сюда!» Саша прильнула к щели между шкафами. Адашев был тоже в халате и нервно ходил по кабинету, заложив руки за спину. Слабое пламя свечи высветило небритые с утра щеки и слегка ввалившиеся глаза. Губы его были крепко сжаты и кривились в презрительной усмешке.

В комнате было прохладно, Саша почувствовала, что ее зубы начинают потихоньку выбивать дробь. Тем временем в коридоре послышался сильный шум и женский визг. Двери распахнулись, Верменич втолкнул в кабинет баронессу, а следом втащил за шиворот Кирдягина.

Адашев, опустившись в кресло, сурово посмотрел на невесту:

– Жду ваших объяснений, сударыня, по поводу инцидента в вашей спальне.

– Кирилл, – баронесса залилась слезами и опустилась перед ним на колени, – это какое-то недоразумение, подлый розыгрыш, который преследует единственную цель – разлучить нас. Я знаю, что неугодна многим в этом доме, и прежде всего вашему другу, который по неизвестной причине возненавидел меня и не упускает случая, чтобы доставить мне какую-нибудь неприятность. – Полина всхлипнула и, схватив князя за руку, попыталась ее поцеловать. Он молча отстранился, и баронесса зарыдала уже во весь голос. – Я люблю вас, но вы так холодны и равнодушны...

– И потому вы решили согреться в объятиях вашего давнего любовника? – Саша заметила, с каким отвращением Кирилл окинул взглядом съежившиеся фигуры. – Все это время вы беззастенчиво лгали мне, прикидывались смирной овечкой, а сами втихомолку предавались за моей спиной любовным утехам? И только случай помог мне раскусить вашу подлую душонку! Слава Богу, что это произошло до свадьбы и вы не стали моей женой!

– Кирилл! – истошно закричала баронесса. – Почему вы не верите, что это всего лишь происки этого черноусого дьявола! – Она внезапно вскочила с пола и, оскалившись, бросилась на Павла, норовя вцепиться в его лицо. Саша отступила от своего наблюдательного пункта, вспомнив как старый волк точно так же кидался на людей, желая спасти свою шкуру.

События продолжали развиваться. Павел, схватив разбушевавшуюся особу за плечи, силой усадил ее в кресло и отошел, брезгливо вытирая руки носовым платком.

– Успокойтесь и не голосите на весь дом! – Он стал рядом с креслом Кирилла. – И перестаньте валить с больной головы на здоровую, госпожа баронесса! Расскажите лучше вашему бывшему жениху, как вы намеревались затащить его к себе в постель, а потом заставить спешно на ваc жениться. И все это с помощью сонной настойки мадемуазель Александры. Только ваш давний любовник перепутал капли. Сам, видно, не того вина выпил, да и вас напоил. И в вашей постели проснулся он, а не Кирилл Адашев.

– Это вы все подстроили вместе с этой отвратительной гувернанткой! – Полина привстала с кресла, но, заметив угрожающий взгляд князя; опять села. – А Дмитрий – мой кузен, который заботится обо мне...

– В обмен на любовные забавы, – рассмеялся Верменич, – и некоторую часть денег, которые вы намерены были оттяпать у князя для уплаты ваших долгов и содержания такого дальнего родственника, что покойный ныне барон Дизендорф в свое время даже вспомнить не мог, кем oн eмy приходится.

– Позвольте, сударь... – подал голос из своего угла Кирдягин. Павел, подойдя к нему, ухватил за тонко сработанные кружева ночной сорочки:

– Не позволю, сукин ты сын! Будь моя воля, я бы начистил твою поганую рожу до блеска, но не мне решать, как с вами поступить. Только на месте князя я бы вас обвалял сейчас в дегте да перьях и отправил в губернию, чтобы неповадно было мошенничать.

– Постой, Павел! – Князь, встав с кресла, подошел к Полине и, не замечая умоляющего взгляда, сухо спросил: – Почему вы предпочли лгать, а не прийти и честно рассказать мне о ваших неприятностях? Вместо этого вы затеяли гнусную интригу, посему я приказываю вам незамедлительно покинуть мой дом! Сейчас я велю подать коляску, чтобы вы исчезли до той поры, пока поднимутся слуги и мои гости. Я найду достоиное объяснение вашему внезапному отъезду, Но никогда, запомните, никогда больше не смейте попадаться мне на пути! Весьма сожалею, что не расстался с вами раньше, – Адашев посмотрел на Павла, – потому что не мог поверить, что такая красивая женщина способна на подобную низость!

Баронесса, поднявшись с кресла, высокомерно посмотрела на него, сплюнула на ковер и разразилась такой площадной бранью, что князь и Павел лишь ошарашенно уставились друг на друга. Несостоявшаяся невеста в сопровождении поникшего куртизана гордо продефилировала до дверей, прошипев напоследок:

– Ничего, еще вспомните Полину Дизендорф и вы, князь, и ваш подлый приятель! Я найду, как отомстить!

– Иди уж, иди! – слегка подтолкнул ее в спину Верменич. – Отомстишь, если в скором времени в долговую тюрьму не загремишь, тут уж Кирдягин тебе не помощник. Ему бы поскорее теплое местечко раскопать. Могу поспособствовать, Дмитрий Афанасьевич! Есть у меня на примете одна вдова-генеральша, толстая, богатая, лет этак пятидесяти... – Дверь захлопнулась, а Саша обнаружила, что почти не чувствует под собой ног от холода.

Оглядевшись, она прокралась к столу, осторожно сняла с него стопки книг и опустила на пол. Потом девушка сняла толстую суконную скатерть и, устроившись на прежнем месте, обмотала ею ноги. Стало теплее, Саша с нетерпением принялась ждать продолжения спектакля с Кириллом Адашевым в главной роли.

Князь метался по кабинету, останавливался около стола, брал в руки книги, нервно бросал их обратно, попытался закурить, но только сломал сигару и, чертыхнувшись, отшвырнул ее в сторону. Саша не могла рассмотреть, выражения лица, но ей хватало и вида его сгорбившейся спины. Захотелось покинуть свое убежище, обнять Кирилла, прижаться к его небритой щеке, чтобы он навсегда забыл и об этой гадкой баронессе, и ее кавалере.

Прошло не менее получаса, прежде чем двери кабинета распахнулись и пороге вновь возник Павел Верменич. Довольно потерев руки, он подошел к другу и обнял егоза плечи:

– Не грустите, ваша светлость! Эта дрянь не стоит того! Усадил я ее сейчас в санки вместе с ее драгоценным родственником и велел кучеру отвезти их до первой почтой станции.

– Быстро же ты с этим управился, братец! – усмехнулся князь. – Видно, и вправду не терпелось поскорее от нее избиться?

– Кирюша, я побоялся что она примется взывать к твоей совести и порядочности. И ты вполне мог размякнуть от горьких слез, да еще и простил бы. Поэтому я предпринял кое-какие меры, чтобы поскорее выдворить баронессу отсюда.

– Хорошо, об этом больше не будем, но объясни, каким образом м обнаружил этого стервеца в ее постели? Опять, что ли, выслеживал?

– Никоим образом! – взмутился Павел. – В эту ночь я спал сном праведника, но где-то часа в четыре утра ко мне стучала Серафима...

– Серафима? С какой стати?

– Да ничего такого, о чем ты сейчас подумал! – недовольно поморщился Верменич. – Она возвращалась с кухни где помогала мыть посуду после бала, услышала странные звуки из спальни баронессы... Ну и не выдержала, заглянула... Оказывается, твоя едва очнувшаяся ото сна невеста пыталась разбудить спящего мертвецким сном любовника и ругалась при этом ну чисто как мой конюх. Остальное ты видел. Я ведь для того тебя и разбудил, чтобы ты сам во всем убедился.

– Я не заметил никакой Серафимы.

– А зачем ей, скажи на милость, при господских ссорах присутствовать? – возразил Верменич, а Саша в своем убежище подумала, что задаст сегодня Серафиме нагоняй, чтобы впредь ничего не таила от хозяйки.

Друзья тем временем разместились в креслах, Павел выложил на столик лист бумаги:

– Вот, познакомься с письмом, которое я получил несколько дней назад. Здесь все подробности жизни Полины Крапивиной, в замужестве Дизендорф. Есть несколько интересных эпизодов и из жизни ее любимого родственника...

Князь быстро пробежал письмо глазами и с отвращением отбросил его в сторону:

– Как быстро ты успел все разузнать!

– А ничего удивительного! – рассмеялся Павел. – Просто эту разведку я предпринял задолго до твоего разрешения и, как видишь довел до логического конца!

– Спасибо тебе, но я чувствую себя так словно нахлебался последней гадости.

– Ничего, Кирюша, – Верменич похлопал князя по плечу, – и хуже в нашей жизни бывало! А теперь все позади и надо думать, как тебе из другой ситуации выбираться.

– Я только об этом и думаю, Павлуша, – тихо проговорил Адашев, – но, кажется, я опять опростоволосился, сейчас уже с этим платьем, но, признайся, она в нем была лучше всех на этом балу!

Саша вздрогнула. Значит, Кирилл все-таки наблюдал за ней. Заставил ее переживать, не спать ночью... Вздохнув, девушка стала слушать дальше.

– Саша – замечательная девушка, и я завидую тебе самой черной завистью! – задумчиво проговорил Верменич. – Но чудится мне, что она тоже выдает себя не за ту, кто она есть на самом деле. Вот послушай, – он глубокомысленно уставился в потолок и принялся загибать пальцы. (А Саша сжала кулаки, в данный момент она прекрасно понимала баронессу, возненавидевшую этого проныру.) – Во-первых, образование у нее стоит больших денег, причем горничная – это у бедной-то гувернантки – образована не хуже хозяйки. Во-вторых, манера держаться. Эта девушка привыкла к поклонению – ты заметил, как она вела себя с местными красавчиками, и это при ее-то внешности? И тут, Кирюша, наблюдается странный парадокс. Вчера я пригласил ее на танец, чтобы разглядеть поближе. Ручки и плечи у нее скрывали перчатки и чудесная мантилья, но формы они безупречной, и черты лица тонкие, правильные. Если бы не это безобразие на лице, она была бы непревзойденной красавицей.

– Я тоже об этом думал, но, если она обманывает меня так же, как и Полина, я сам оторву ей голову!

– Ты знаешь, я несколько раз пытался говорить по этому поводу с Серафимой, но безрезультатно! Смеется и отсылает меня к русским сказкам, вспомните, говорит, барин, сказку про царевну-лягушку!

– Про царевну-лягушку? Что она имела в виду?

– Пока не знаю, но, помнится мне, там тоже была некая барышня, которая от случая к случаю меняла свое обличье.

– Вот что, Павел, – князь встал с кресла и прошелся, – кажется, и здесь тебе предстоит помочь мне. У Саши рекомендации от графа Волоцкого, поезжай к нему, заодно будет повод познакомиться с его дочерью. Как я понял из письма твоей знакомой, она извещает тебя, что графиня в этом сезоне в Петербурге не появлялась...

– Я сам об этом уже думал. При хорошей погоде я дней за пять обернусь. А ты в это время удерживай этих девиц всеми правдами и неправдами.

– Что ж, сыграю еще раз роль тирана! – усмехнулся князь. – Я ей откажу дать санки, чтобы доехать до станции, не понесут же они сундуки на себе. Правда, мадемуазель Александра умудряется сухой из воды выходить, и если ты за пять дней не управишься, я не уверен, застанешь ли меня в живых. По крайней мере вот это пресс-папье однажды чуть не полетело в мою голову. – Адашев приподнял и опустил на стол мраморную вещицу. – Только, ради Бога, никому не говори, куда ты на самом деле отправляешься!

34.

– Серафима, думай, как нам выбраться отсюда! – Саша лихорадочно ходила по комнате. – Я согласна даже бросить все вещи и уйти пешком, но ночью все двери в доме на запорах, а днем нас поймают на первой же версте.

– Барышня, – Серафима с раскрасневшимся после объяснения лицом виновато посмотрела на хозяйку, – если барин заявится к нам домой, переполоху будет, не приведи Господь! Да и ответ потом надо будет держать не только перед князем, но и вашим папенькой. Я думаю, нужно Павла каким-то образом задержать на несколько дней, а вы тем временем сообщите Рустаму, чтобы он приехал и тайно нас забрал.

– В том-то и дело, как задержать твоего неоглядного красавца, – заметив негодующий взгляд горничной, Саша рассмеялась, – чтобы он не посватался к графине Волоцкой!

Она еще некоторое время сосредоточенно думала, закусив губу и уставившись в одну точку. И вдруг радостно вскрикнула, спрыгнув с высокого сундука.

– Ничего, Сима, мы с тобой тоже не лыком шиты! Устроим твоему барину любимый праздник Рустама сабантуй, да такой, что Павлуша Верменич его на всю жизнь запомнит! Где у нас маскарадные костюмы, которые мы к детскому празднику приготовили?..


Кирилл Адашев от нетерпения не находил себе места. Вчера Павел уехал в свое имение на пару часов, чтобы собраться в дальний путь, и до сих пор не появился. Сразу после обеда князь отправил за ним человека, но и тот словно провалился сквозь землю.

Против его ожиданий Саша довольно спокойно восприняла его просьбу провести с мальчиками новогодние праздники и только после этого взять расчет, даже словом не обмолвилась о злополучном платье и не выказала интереса к его сообщению, что он решил расстаться с баронессой. Молча и холодно выслушала все, ограничившись одной фразой: «Я остаюсь еще на неделю, но только ради ваших сыновей!..»

Господи, ну где же все-таки носит этого чертова донжуана? Князь вскочил на ноги. Хотя и вечер на дворе, придется, видно, самому разыскивать Павла. Вероятно, случилось нечто непредвиденное.

Адашев, вызвав камердинера, велел принести ему костюм для верховой езды, а Прохора послал на конюшню с приказом оседлать Тамерлана. Не успел он снять домашнюю куртку, как послышались быстрые шаги по коридору.

В кабинет ворвался Павел. Его правый глаз закрывал черный шелковый платок, а левый полыхал пламенем и искрил. Миновав оторопевшего приятеля, Верменич остановился напротив камина и театрально простер руку:

– О боги! Ужели я достиг заветного порога, сулящего покой и вечное блаженство?

– Павел, что с тобой? – Князь смотрел на него с недоумением. – Ты случайно рассудка не лишился?

Верменич, опустив руку, мрачно взглянул на Кирилла, потом медленно стянул с лица платок, и княжескому взору открылся внушительный фонарь, освещавший правую половину физиономии. Зеликолепный синяк не только расцветил ее багрово-фиолетовыми тонами, но и придал Владельцу пиратский вид.

– Посмотри, князь, на своего верного вассала и скажи, заслуживаю ли я подобной награды за свою великую преданность и любовь?

– Павел, перестань дурачиться и объясни наконец, что с тобой случилось и где ты пропадал эти дни?

Верменич вновь перетянул глаз платком и с размаху опустился в кресло:

– Вели-ка, братец, принести портеру, да не одну бутылку, иначе меня опять потянет на высокий штиль и я забуду, зачем сюда приехал...

Прохор принес две бутылки вина и два бокала и, поглядывая с любопытством на Павла, расставил хлеб, блюда с холодным мясом, сыром и грибами, подал вилки и ножи.

Верменич отпил глоток вина, положил в рот, кусочек мяса, тщательно прожевал, после чего вынул из кармана обрывок то ли хлыста, то ли сыромятного аркана:

– Вот смотри, Кирюша, это первое доказательство того, что я не сошел с ума, а вот и второе, – он снова погрузил руку в карман, вынув две ярко разукрашенные половинки стрелы. Заметив недоумение приятеля, пояснил: – Два дня подряд я преследую странного дикаря, который вдруг появился в моих владениях.

– Дикаря? – Князь слегка поперхнулся – Какого дикаря ты имеешь в виду? В нашей местности и цыгана, и черкеса за дикаря посчитают, особенно если с пьяных глаз!

– Нет, братец, тут совсем другое дело, Да что я все рассказываю! Сейчас я его покажу, – подойдя к ближайшему книжному шкафу и достав книгу, Павел быстро пролистал ее и, удовлетворенно хмыкнув, показал Адашеву гравюру, на которой был изображен бравый индейский воин в полном боевом снаряжении. – Полюбуйся, индеец Ункас, последний из могикан. – Он захлопнул книгу. – Это о чем-то тебе говорит?

Адашев пожал плечами:

– Честно сказать, я уже перестал чему-либо удивляться, но дикарь! Это выше моего понимания!

– Об этом и я тебе говорю. Только вчера среди бела дня врывается в мою деревню это самое чучело с пучком перьев на затылке, с разрисованной зверской физиономией и дико верещит.

– Тебя, насколько я вижу, он затронул?

– Это сегодня с утра он меня приветил. – Павел бережно коснулся повязки. – Еду я, значит, по мостику через речку, вдруг слышу, со стороны мельницы дикий крик! Я, недолго думая, скачу туда и почти сталкиваюсь с дикарем. Не успел я «мама» сказать, как он набрасывает на меня вот это безобразие, – кивнул он в сторону обрывка аркана, – я на полном скаку вылетаю из седла, скольжу на брюхе по дороге, а эта скотина, радостно хохоча, обрезает веревку и исчезает с глаз долой! Я же, почти бездыханный, остаюсь с этаким украшением под глазом. Теперь и речи не может быть показаться Волоцким, с другой стороны, с дикарем тоже следует разобраться. – Верменич взглянул на князя. – Может, возьмем завтра с собой пару-другую мужиков покрепче да покараулим на дорогах. Чует мое сердце, что он непременно объявится!

– Ну что ж, я согласен! – улыбнулся Кирилл. – Давай попробуем поймать твоего Чингачгука, если он первым с нас скальпы не снимет!

35.

Утро занялось такое же серое и унылое, как и настроение Кирилла. Он опять почти не спал ночь, перебирая в памяти события последних дней. Единственным светлым пятном в этой череде неприятностей был разрыв с Полиной, а все его прежние намерения, и особенно решение сделать ей предложение, кроме стыда и негодования на собственное упрямство и близорукость, никаких других чувств не вызывали.

На душе было так паршиво, что, не обращая внимания на любопытные взгляды прислуги, он постучал в дверь Сашиной комнаты. Однако ему никто не ответил. Адашев постучал сильнее. Тишина за дверью говорила лишь об одном – Саши в комнате нет! Кирилл похолодел. Неужели сбежала? Он чуть не бегом бросился в детскую.

В вестибюле, заметив дворецкого, князь спросил на ходу:

– Ты сегодня видел мадазель Александру?

– Видел, ваша светлость, – смотрел тот с недоумением на встревоженного барина, – с четверть часа прошло, как они к детям зашли. – Дворецкий покосился огромные часы, только что отбившие девять – Я еще подумал, что-то рано Алексанра Васильевна нынче встали...

Князь хмыкнул про себя и проше в детскую. Мальчики, видно, только что позавтракали и стояли у окна, выходящего в сад наблюдая за стайкой снегирей, облепивших коржу на старом кусте сирени. Серафима, убирая стола посуду, весело напевала.

– Где мадемуазель Александра? – спросил Адашев с порога, пристально посмотрев на горничную.

Смутившись и покраснев, девушка все же взяла себя в руки и спокойно ответ:

– А где ей сейчас быть? Не иначе как у себя в комнате. Она обычно чуть позже приходит в детскую...

– В комнате ее нет, – перебил Серафиму князь, – а дворецкий минуту назад сообщил мне, что она зашла сюда.

– Не знаю! – пожала она плечами. – Померещилось ему, что ли?

Кирилл посмотрел на детей и вдруг поймал предостерегающий взгляд Андрея устремленный на Илью. Малыш собирался что-то сказать, но быстро закрыл рот.

– Серафима, я велю посадить тебя в чулан, если не признаешься, куда исчезла мадемуазель Александра! – Князь был вне себя, ощущая себя подобием безмозглого болванчика, провести которого стараются собственные дети и эта нахальная горничная с бесстыжими зелеными глазами. – А компанию тебе составят эти два джентльмена, которые окажутся там за соучастие во вранье! – добавил он угрожающе.

Серафима покраснела еще больше, потупила глаза, принявшись теребить фартук:

– Барышня не велела говорить вам!

– Ты меня или свою барышню больше слушаешь?

– Я не могу вас не слушать, вы мне жалованье платите! Но потом я ей буду служить, зачем же мне ее подводить?

– Клянусь, Серафима, что ты останешься навеки вечные в моем чулане, если сейчас же не скажешь всю правду!

– Да ничего страшного, ваша светлость, не случилось! Барышня решила с утра верхом прокатиться. Говорит, голова разболелась...

Адашев мог поручиться, что в голосе у нее прозвучала откровенная насмешка, но решил разобраться с беспардонной горничной позже. Сердито сверкнув на заговорщиков глазами, он покинул детскую. Закрывая за собой дверь, князь разобрал недовольный голос Андрея: «Ну, Серафима, теперь тебе не сдобровать! Ты зачем мадемуазель Александру выдала?»

Адашев прошел в свой кабинет, приказав дворецкому подавать завтрак. Но, когда Прохор с подносом переступил порог кабинета, князя там не оказалось. За несколько минут до этого он спешно покинул дом. В его голову пришла мысль проверить, действительно ли Саша отправилась на верховую прогулку. Кирилла охватило лихорадочное возбуждение. Ничего крамольного в столь ранней прогулке не было, но почему она обставлена с такими мерами предосторожности? Теперь он был уверен, что Саша покинула детскую через окно, другим способом оказаться на улице она не могла. Неужели эта беспокойная девица все-таки замыслила оставить имение раньше, чем обещала. Или тайно с кем-то встречается?

Более всего Адашев боялся оказаться вновь обманутым. Но не в его характере закрывать глаза на проделки гувернантки. Если Кирилла ждет сегодня разочарование, то пусть это случится поскорее, нет у него сил и терпения выносить эти муки, ежедневно видеть ее, хотеть и знать, что его мечта хотя бы обнять эту несносную гордячку нереальна, так же как и возможность примирения. Он до сих пор не может взять в толк, почему она рассердилась на него. Не может его простить, что он не сразу расстался с баронессой после той ночи?..

Князь быстрым шагом миновал задний двор, пересек большой сад и вышел на дорогу, веду, щую к конюшням. Он торопился в предчувствии чего-то недоброго и все прибавлял шагу, а последний десяток саженей почти бежал. Навстречу ему вышел Авдей.

– Что-то вы сегодня спозаранку, барин? – спросил старший конюх, кланяясь хозяину. – Тамерлана изволите оседлать?

– Где Алтан-Шейх? – спросил князь. Он еще от входа заметил пустовавшее стойло.

Старший конюх виновато посмотрел на него, почувствовав, что барин сильно сердит.

– Барышня на нем только что отъехали, Александра Васильевна... – Авдей бросил испуганный взгляд на руки князя. Тот с такой силой стиснул в руках кнутовище, что побелели суставы пальцев. – Она теперь каждое утро на нем ездит. Иначе, говорит, кровь у него застоится и болячки по коже пойдут.

– Болячки у тебя, Авдей, появятся, если еще хотя бы раз дашь Алтан-Шейха мадемуазель. Что, для ее прогулок кобылы подходящей не нашлось?

– Оно-то все так! – почесал в затылке конюх, несколько успокоившийся. – Только Алтан никого, окромя ее, не слушает.

– Выходит, Авдей, мне придется барышню ставить старшим конюхом, если ты с делами не справляешься?

– Воля ваша, барин! – пробурчал глухо конюх, опустив голову.

– Ну, ладно! Сейчас мне недосуг с тобой разбираться, но тебе это так не пройдет! Один раз я тебя простил, а более никаких тайных игр вокруг Алтан-Шейха не потерплю. Испортит барышня коня, пощады не жди!

Молодой помощник конюха вывел на улицу Тамерлана, князь вскочил в седло и оглядел сверху поникшего Авдея:

– Где обычно барышня катается?

– Вокруг озера, но бывает, и до села проедет...

«О, черт! – выругался про себя князь. – Эта дурочка ничего не знает о дикаре Верменича, не дай Бог, встретит его, напугается до смерти!»

Он пришпорил Тамерлана, и тот птицей полетел к озеру. Следы копыт хорошо просматривались на припорошенной снежком дороге, ведущей в обход озера, но потом они свернули влево, Адашев понял, что девушка направила лошадь к хижине. Выехав на опушку, он остановил коня. Долго вглядывался в сторону утонувшего в сугробе домишка, в котором ему довелось провести самые счастливые часы.

Выглянуло солнце, Кирилл зажмурился от яркой белизны снега, полоснувшей по глазам. Он прикрыл их ладонью, а когда открыл снова, разглядел над печной трубой тоненькую струйку дыма. Неужели он не ошибся, и у Саши действительно назначено здесь свидание. Кирилл не слишком беспокоился, что до сих пор не видит Алтан-Шейха. Навес с сеном находился по другую сторону хижины.

Он на глаз прикинул расстояние до избушки – саженей сто-сто пятьдесят, не более, потом спешился, привязав Тамерлана так, чтобы его нельзя было заметить из Сашиного убежища. Быстрыми перебежками по кустам боярышника Алдашев миновал открытое пространство и приблизился к хижине. Снег около нее был хорошо утоптан. Кирилл, осторожно ступая, чтобы не скрипнул снег под сапогами, подкрался к окну и, затаив дыхание, заглянул в него. Саша была одна, Адашев понял, что она смотрится в зеркало и что-то делает со своим лицом. За домом резко заржал почуявший хозяина Алтан-Шейх. В следующее мгновение князь сидел по шею в снегу за углом хижины.

Дверь, скрипнув, отворилась, и Саша выглянула наружу. Прислушавшись, она перешагнула через порог и сделала несколько шагов в сторону убежища князя. Из-под руки оглядела озеро, повернулась к Кириллу лицом, и он почувствовал, как кровь прихлынула к его щекам. Несмотря на то что пришлось чуть ли не по уши погрузиться в сугроб, ему стало жарко, как на верхнем полке в бане!

В нескольких шагах от Кирилла стояла совсем незнакомая и в то же время необычайно близкая и дорогая ему женщина с прекрасным чистым лицом! Она слегка прищурила свои необыкновенные темно-синие глаза, которые казались еще ярче на фоне нестерпимо сверкающего снега, знакомым князю жестом заправила выбившиеся прядки черных волос за уши и вернулась в хижину. Теперь Кирилл не уйдет отсюда, пока до конца не узнает правду о своей феноменальной гувернантке. Странная дрожь мешала ему сосредоточиться, зубы выбивали дробь, но Адашев вновь приник к окну. Увиденное до такой степени потрясло его, что он снова сел в сугроб и, набрав полные пригоршни снега, протер им лицо. Через секунду из хижины выскочил весьма правдиво описанный Павлом дикарь, который, не заметив свидетеля, взлетел на Алтан-Шейха, оглушительно свистнул и исчез.

Адашев, выждав некоторое время, вылез из сугроба и, позабыв отряхнуть снег, вошел в хижину. Приглядевшись внимательнее, заметил на лавке аккуратно сложенную одежду и открытый саквояж. В нем, кроме коробки с акварельными красками, ничего не было. На узком подоконнике стоял темный пузырек с жидкостью, а рядом лежала кисточка для рисования. Кирилл откупорил его, почувствовал запах лаванды и хотел уже отставить в сторону, но тут заметил на пальцах странные темные разводы и, поняв все, выскочил наружу.

На его руке красовались точно такие же пятна, как и на лице этой негодницы, которая так долго умудрялась водить его за нос. Со злорадной усмешкой князь выплеснул содержимое пузырька прямо на дорожку перед входом в хижину, посмотрел на безобразное рыжее пятно в снегу и покачал головой. Интересно, как поведет себя Саша, увидев, какой сюрприз он ей приготовил?

Адашев вернулся в хижину, сел на лавку и вдруг, уткнувшись лицом в ладони, расхохотался:

– Ну надо же, и впрямь царевна-лягушка!

36.

Павел был вне себя от злости. Проклятый дикарь, за которым он гонялся битых три часа, опять ушел от него самым таинственным образом. И князь мужиков не выставил, как обещал.

Раздосадованный Верменич отправился к Адашеву. В имении ему сказали, что князь еще с утра уехал, а конюх предположил, что он отправился вдогонку за мадемуазель Александрой, взявшей без разрешения Алтан-Шейха.

– Дюже осерчал на барышню его светлость, прямо вне себя был, когда узнал, что она на Алтанке катается! – сокрушался старый конюх. – Забоялся, что она жеребца испортит, а разве б я ей дозволил, кабы не знал, что она с ним как с дитем нянчится.

Вернувшись в дом, Павел попросил Прохора принести чего-нибудь перекусить и устроился в кабинете Кирилла. Разбудил задремавшего Верменича громкий голос князя, приказавшего дворецкому немедленно вызвать к нему Серафиму.

Кирилл бросил на кресло рядом с Павлом небольшой сверток и только теперь заметил заспанного приятеля.

– Что ты тут, позволительно узнать, делаешь? – удивился Адашев.

– Жду не дождусь одного друга, который в последнее время свои обещания забывает выполнять. – Павел потянулся и встал. – И с чего-то вдруг заинтересовался бедной горничной...

– Сейчас я буду беседовать с этой бедной горничной, и, надеюсь, тебе станет понятно, почему я не сдержал свое слово! – Кирилл отошел к столу и улыбнулся. – Думаю, ты к вечеру познакомишься со своим неуловимым дикарем.

В дверях показалась Серафима, Верменич отметил несвойственную ей бледность и некоторое замешательство в зеленых глазах. Князь, подойдя к ней, взял за руку и вывел на середину кабинета:

– Итак, сударыня, потрудитесь объяснить, куда по утрам исчезает ваша хозяйка и почему через окно детской, а не через двери, как заведено в этом доме?

Кирилл сел в кресло, а горничная продолжала стоять, не решаясь поднять глаза.

– Ну-с, голубушка, утром я обещал отправить тебя в чулан и сделаю это с величайшим удовольствием, если не объяснишь мне, почему мадемуазель Александра вздумала-превращаться в дикаря и выводить из строя известного вам господина?

Серафима, бросив быстрый взгляд на приобретшего злодейский вид барина, не сдержавшись, ухмыльнулась, но тут же вновь вошла в образ бедной сиротки. Сраженный наповал последним заявлением друга, Павел молчал, но Кирилл не собирался сдаваться. Поднявшись и сложив руки на груди, он навис над горничной.

– Серафима, я прикажу сейчас запереть тебя в комнатах наверху, и ты ничем не сможешь помочь мадемуазель Александре. Не думаю, что она осмелится вернуться в избушку на озере, мороз крепчает, а она в костюме, который совсем не подходит для нашей зимы. В последний раз тебя спрашиваю, ты будешь отвечать?

– Буду! – едва слышно прошептала девушка, снова быстро посмотрела на Павла и перекрестилась. – Ей-богу, ваша светлость, нам чего дурного барышня не замышляла, просто мы не хотели, чтобы барин поехал к Волоцким. Тогда бы вы узнали, что барышня рисует себе веснушки...

– Зачем это понадобилось? – Князь растерянно оглянулся на Павла. – Ты что-нибудь понимаешь? Впервые встречаю красивую девушку, которая намеренно уродует себя.

– Значит, я был прав! – Павел окончательно восстановил душевное равновесие и тоже подошел к Серафиме. – Теперь я понимаю твои намеки насчет царевны-лягушки, но объясни нам, дорогая, какие цели вы преследовали, когда устраивались на работу в княжеский дом?

– Мадемуазель Александре было очень нужно это место, но ее внешность всегда была помехой при найме на работу, вот мы и придумали поступить подобным образом.

– Но ведь гораздо проще было сознаться во всем?

Серафима насупилась:

– Об этом спросите у барышни, а я вам и так слишком много сказала.

– Ну что ж, и на этом спасибо! – вздохнул князь. – Но ночевать тебе сегодня придется в другой спальне, а компанию тебе составят два юных злоумышленника, чтобы неповадно им было отца в дураках оставлять!

Кирилл крикнул дворецкого, и провинившаяся горничная отправилась в заточение на пару с младшими отпрысками рода Адашевых.

– Сейчас ты, надеюсь, объяснишь мне, что происходит в твоем доме? – Павел положил руку на плечо товарища. – Начни с того, как эти девицы умудрились прознать, что я собираюсь навестить Волоцких?

– Это мне неведомо, но одно я знаю точно: сегодня я видел самую красивую из всех женщин когда-либо встречавшихся мне! Теперь уразумел, дурья твоя башка, почему она так держалась на балу и не боялась присутствия Серафимы рядом с собой?

– На твоем месте я бы не сходил с ума от счастья раньше времени, а прежде разузнал как следует, откуда она, кто ее родители...

– Слушаю тебя и ушам своим не верю, Павлуша! Совсем недавно ты меня убеждал, что лучше Саши девушки нет на свете, теперь советуешь повременить, а если я не могу ждать, если я боюсь ее потерять?

– Вот поэтому сделай, как я тебе советую, честно сказать, я тоже в этом каким-то образом заинтересован.

– Каким же, если не секрет?

– Извини, братец, но пока ничего определенного сказать не могу. Знаю только наверняка, что у меня появился повод обдумать сегодня ночью перспективы моего житья-бытья. – Павел взял в руки сверток, который Адашев оставил на кресле. – Это та самая лягушачья кожа.

– Верно, и сейчас мы предадим ее огню, как того сказка требует! – Князь рассмеялся и бросил сверток в камин. Пламя жадно набросилось на платье, через несколько минут от него осталась лишь горсточка золы. Кирилл задумчиво посмотрел на друга. – Ты представить себе не можешь, как я боюсь встречи с Сашей! А вдруг я только льщу себя надеждами, и она действительно равнодушна ко мне? Или хуже того, она решила не возвращаться, обнаружив, что краски больше нет и платье исчезло?

– Да успокойся ты, ради Бога, Кирюша. Податься твоей Александре без денег, без нормальной одежды некуда. Сообщница у нее чахнет в темнице. Подумает она подумает, да и сдаст себя на милость победителя!

– А если она вернется затем, чтобы забрать свои вещи и потихоньку улизнуть?

– В таком случае советую тебе сегодня не спать и караулить, когда она придет. Она для этой цели окно в детской использует?

– До этого я и без тебя, mon ami, додумался! Потому Серафиму и детей оттуда убрал!

– Ну, желаю тебе ни пуха ни пера! – Павел обнял товарища и ехидно усмехнулся. – Поймаешь ее, держи крепче, а то, как в сказке, придется потом искать где-нибудь за тридевять земель, в тридесятом царстве...


Приближалась полночь, а Саша так и не появилась. К вечеру в конюшню вернулся Алтан-Шейх, но девушка исчезла, хотя пешком она далеко уйти не могла, Кирилл подозревал, что она скрывается где-то поблизости и не без помощи слуг или няньки. Подозрение это закралось у него в тот момент, когда он заметил маленькую сухонькую фигурку, мелькнувшую на заднем дворе с узелком в руках.

Кроме Павла никто не знал, что в детской устроена засада, комнату он запер на виду у прислуги, а попал в нее все тем же испытанным способом – через окно. Много времени провел он на жестком неудобном стуле, сжимая в руках карманные часы и с тоской взирая влитый лунным светом сугробы и деревья в парк.

Постепенно на смену волнению и радости ожиданию встречи с желанной женщиной все чаще стали накатывать волны отчаяния, и он корил себя за свои действия. Зачем ему вздумалось выливать эту злосчастную краску и забирать платье? Не лучше было бы, и безопаснее к тому ж, дождаться ее возвращения, вызвать в кабинет и под гнетом неопровержимых улик заставить во всем признаться. Или, наоборот, никуда не уезжать и встретить Сашу на пороге хижины.

Кирилл закрыл глаза. Сейчас он испытывал почти такое же отчаяние и предчувствие непоправимой потери, как и в ту незабываем: ночь. Тогда судьба смилостивилась над одарив любовью прекрасной женщины, а он так бездарно, так неосмотрительно упустил ее! Князь как наяву слышал яростное завывание бури потрескивание угольков в печи, постукивание ветки окно...

Он открыл глаза. В комнате было темно и тихо. Только все также едва слышно стукивала ветка. Тук-тук-тук! И снова: тук-тук Князь встрепенулся и вгляделся в темноту за окном, потом осторожно подошел и стал за шторой. За окном маячила человеческая фигура и, не долго думая, Кирилл распахнул створки, протянув девушке руку. Саша ухватилась нее, испуганно вскрикнула, но сильные пани, как тисками, сжали ее запястья и рывком втянули ее в окно.

– Добро пожаловать в мой дом, мадемуазель Чингачгук! – с откровенной издевкой произнес знакомый голос, в тот же миг она оказалась прижатой к мужской груди, а требовательные жесткие губы закрыли ей рот.

Саша забыла, что еще минуту назад готова была растерзать Кирилла, тепло его ладоней и губ растопили накопившийся в ее душе лед, забыв все обиды и огорчения последних дней, она прильнула к нему, обхватив за шею руками. Его пальцы ловко справились с тугим узлом волос, и они мягкой волной хлынули Саше на спину и плечи. А пальцы скользнули под куртку, рубашку, замерли на талии, а потом, осмелев, легли на грудь. Луна вновь выглянула из-за туч, Кирилл прошептал:

– Сейчас я зажгу свечи, мы ляжем в постель, и я буду любить тебя до тех пор, пока ты не попросишь пощады! Ты не возражаешь против такого наказания?

– Еще посмотрим, кто из нас попросит пощады! – улыбнулась Саша. Его губы вновь овладели ее устами, их языки встретились, и они в неистовой спешке принялись раздевать друг друга. Когда Кирилл уложил девушку на постель, она притянула его голову к себе и, уже не стесняясь, принялась целовать его лицо, шею, обнаженную грудь.

– Саша! – простонал он и обвел языком маленькую окружность возле соска, а потом вобрал его в рот и слегка прикусил, продолжая играть с ним кончиком языка. Женские пальцы впились в его предплечья, Саша судорожно вздохнула и выгнулась, принимая его в себя...

И вновь они испытали непередаваемый миг блаженства, который особенно сладок после долгой разлуки или долгожданного примирения. Обессиленные, они лежали, прижавшись друг к другу, на сбившихся простынях. Кирилл ласково, водил пальцами по девичьему телу, словно пытался навечно запомнить грациозные изгибы шеи и плеч, талии и бедер, сильные стройные ноги, высокую, божественную грудь, которая вскормит не одного юного Адашева.

– Кирилл, – прошептала Саша и легонько дунула ему в ухо, – как ты думаешь, чего я сейчас безумно хочу?

– Продолжения? – Он опять перевернул ее на спину и осторожно провел рукой по плоскому бархатистому животу. – Мы не выйдем из этой спальни, пока здесь кто-нибудь не поселится. Желательно девочка, синеглазая, черноволосая, как ее мама...

– Все может быть, – пробурчала Саша, если я к этому времени не умру от голода!

– Что же ты молчишь? – Кирилл сел на кровати. – Ты же целый день не ела!

– Ты мне слова молвить не дал, набросился, как тигр на кролика...

– Бедная моя, голодная! – Он прижал Сашину голову к груди. – Сейчас что-нибудь придумаем! – Быстро одевшись, Кирилл вышел из комнаты.

С кухни тянуло вкусными запахами, князь принюхался, неужели кто-то печет пироги в столь поздний час? Он открыл дверь и почти не удивился, узрев знакомую фигурку, воюющую с огромным противнем.

– Так, – протянул он, подхватив тяжелый железный лист со сдобными булочками, – и куда, интересно мне знать, ты такую пропасть их сготовила, голубка разлюбезная?

Агафья разулыбалась, хитро подмигнула ему:

– Что ж я молодой не была и не знаю, что к чему? Ты вот сейчас, не задумываясь, теленка бы съел, угадала? А ведь еще вся ночь впереди!

– О чем ты, милая моя?

– Да все о том же, – старушка вновь подмигнула ему. – Иной раз на покосе меньше устанешь, чем за одну такую ночь!

– Ну, старая! – удрученно покачал головой князь. – Ничего от тебя не скроешь, а все балуешься, слепа, мол, батюшка, глуха!

– Ругай, ругай старую, она все стерпит! – Агафья погрозила ему сморщенным пальцем. – Спасибо небось не скажешь, что я Сашу не упредила, кто ее вместо Симки дожидается.

– У меня просто нет слов! – развел руками Кирилл. – Большое тебе спасибо и низкий поклон, а теперь честно скажи, ты знала, что у Саши пятна на лице не настоящие?

– А я на них шибко не заглядывалась. Это вам, молодым, та красивая, эта не очень, а по мне, чтобы душа у человека была, это самое главное.

– Спасибо тебе, голубушка, за все! – тихо проговорил Адашев и поцеловал руку старой няньке. – Что бы я без тебя делал?

– С голоду бы помер, да и Сашеньку проворонил бы, как пить дать. – Заметив взгляд Кирилла, устремленный на блюдо с булочками, она протянула ему его, потом подала большой глиняный кувшин с молоком. – На вот, возьми! Смотри только, чтобы все съели! Ваше дело молодое, до рассвета небось еще не раз проголодаетесь! – Она подтолкнула своего любимца в спину. – Да иди же к ней скорее! Наскучит Саше тебя ждать и опять сбежит, не дай Бог!

37.

Саша сидела на коленях у Кирилла и доедала уже четвертую булочку, запивая ее холодным молоком. Любимый ласково гладил ее по спине, а иногда утыкался в ее плечо лбом, от души хохоча. Смеялся он над ее рассказом о том, какие испытания пришлось им с Серафимой пережить, прежде чем девушки нашли общий язык с его сыновьями...

Сегодня они говорили о многом. Кирилл, и сомневаясь в ее согласии, завел разговор о предстоящей свадьбе. Для него это было давно решенным делом. Но Саше хотелось услышать вначале другое, то, о чем она мечтала все эти годы, – признание в любви. Она была уверена, что князь увлечен ею, но любовь ли это? А его самого Саша не смела спросить об этом.

Из своего небольшого жизненного опыта она знала, что желание мужчины обладать женщиной быстротечно, и только любовь, это взаимное влечение двух сердец, таинственное, неподвластное порой законам разума, способна сделать человека счастливым...

Саша с тоской посмотрела на пятую булочку, но потом решительно отодвинула ее в сторону. Нет, эту ей уже не одолеть! Кирилл, улыбнувшись, поцеловал девушку в обнаженное плечо.

– Возвращаемся в постель, дорогая?

Саша, сладко потянувшись, попросила:

– Отнеси меня, а то я еле стою на ногах!

Кирилл поднял ее на руки, но, будто не выдержав непосильной тяжести, поставил на пол, притянув к себе:

– Кажется, до постели я не дотяну!

Саша не успела ничего сказать. Странный багровый свет залил комнату, по коридору послышались торопливые шаги, в дверь сильно поручали, и запыхавшийся Прохор прокричал:

– Ваша светлость! Конюшни горят!

– О Господи! – простонал Кирилл. – Только этого мне не хватало!

Все высыпали на двор. Горела самая большая конюшня, в которой находились племенные животные. Растерянный Авдей ничего толком не мог объяснить, кроме того, что огонь вспыхнул внезапно и сразу с нескольких сторон. Лошади перед этим волновались, но потом успокоились. И старый пес Кусай, живший при конюшне, побрехал немного да и замолк. Авдей сам выходил наружу, вокруг было спокойно и вдруг такое несчастье!

Конюхи уже вывели всех животных, но, когда настала очередь Алтан-Шейха, жеребец точно обезумел, разметав двух молодых мужиков, стал носиться по узкому проходу между стойлами. А пожар тем временем разгорался, и, несмотря на то что крестьяне и слуги пытались забрасывать пожар снегом, заливали водой, пламя вскоре перекинулось на крышу.

– Вот же упрямая скотина, погибнет не за понюшку табаку! – сокрушался Авдей, наблюдая за тщетными попытками конюхов обуздать ошалевшего жеребца. – А ну, погодь! – закричал он вдруг пронзительно и, вылив на себя ведро воды, бросился в пламя. Молодые его помощники выбежали наружу и принялись кататься по снегу, чтобы загасить занявшиеся огнем армяки.

Саша поискала глазами Кирилла, но в темной, снующей вокруг массе людей не сумела его найти и вновь обратила свой взгляд на вход в конюшню. Алтан-Шейх был уже у самых дверей Авдей, придерживая его за уздечку, что-то ласково приговаривая, медленно выводил его наружу. И когда им оставалось чуть меньше сажени до спасения, неожиданно обрушилась одна из балок с грохотом, фонтаном искр и ливнем раскаленных углей. Алтан-Шейх поднялся на дыбы, дико заржал и опять умчался в глубь конюшни, а Авдей повалился на пол и исчез в дыму и пламени. Несколько мужиков бросились в огонь и выволокли почти бездыханного конюха, положили его на почерневший от копоти снег. К раненому подбежала невесть откуда взявшаяся Серафима.

– Ну, все, пропал теперь конь! – вздохнул кто-то за Сашиной спиной. Она, не раздумывая более, приказала бабе, пробегающей мимо с ведром воды:

– А ну-ка, вылей на меня!

Та, недолго думая, выплеснула на нее воду, и Саша, не обращая внимания на предостерегающие крики, бросилась к конюшне. В последнее мгновение она услышала отчаянный вопль Серафимы. Прикрыв лицо мокрой тряпкой, Саша ринулась в огонь.

Кирилл, почувствовав неладное, оглянулся. Огромная толпа застыла в ужасе. Все смотрели в сторону конюшни. Он поискал глазами тоненькую женскую фигурку в мужском костюме. Вдруг толпа радостно загалдела, закричала – из-под огненного занавеса вынырнул всадник на рыжем жеребце. Конь выскочил на проезжую дорогу и остановился, тяжело поводя боками, весь в пене, с безумными от пережитого ужаса глазами. Толпа тут же окружила спасителя и спасенного.

Князь, растолкав возбужденных людей, протиснулся к лошади и помог Саше сойти на землю. Попытался стереть ладонью копоть с ее лица и, обняв девушку за плечи, повел прочь от конюшни. Она уже полыхала гигантским костром, мужики поливали водой ближайшие к ней постройки.

Кирилл молчал. Только теперь до него дошло, что он чуть не потерял Сашу! Минуту назад рухнула крыша, стоило ей немного замешкаться, и даже чудо не смогло бы спасти его синеглазое сокровище. Он прижал ее к груди и, не обращая внимания на множество зевак, принялся целовать в припухшие губы, чумазые щеки, успевая в промежутке между поцелуями шептать, задыхаясь от пережитого страха:

– Шальная, сумасбродная девица! Если хотя бы раз еще посмеешь такое сотворить, я запру тебя в доме на двадцать замков и, клянусь, не выпущу до самой свадьбы!

– Прости меня, пожалуйста, но я не могла стоять и наблюдать, как погибает Алтан-Шейх.

– Но как тебе удалось его вывести?

– Он только меня заметил, сам подбежал, и я увидела слезы у него на глазах... – Саша всхлипнула и снова прижалась к любимому – Только сейчас я поняла, что могло случиться, если бы он не послушался меня! – Она осторожно коснулась пальцами щеки Кирилла и вскрикнула от боли. Ее ладонь покрывал огромный волдырь от ожога.

– Что же ты молчишь? – Кирилл, увидев, во что превратилась ладонь девушки, скривился, как от собственной боли. – Сейчас же отправляйся в дом и пусть Серафима перевяжет тебе руку. И не смей больше выходить из дома, пока я не вернусь!

Легкая на помине Серафима выбежала из толпы и бросилась к князю:

– Ваша светлость! Там барин вас зовет. Они только что со своими мужиками на пожар приехали, говорят, каких-то трех бродяг в лесу поймали. Может, они-то и подожгли конюшню!

– Бегу, бегу Серафимушка! – улыбнулся Адашев. – Павел знает, что делает, кого попало ловить по лесам не будет. – Он еще раз быстро поцеловал Сашу и подтолкнул девушек к дому. – А вы отправляйтесь немедля к себе, и чтобы на пожарище больше ни ногой!


Через час умытые, причесанные девушки спустились в столовую. Там их уже дожидалась нянька. Старуха с веселым удивлением оглядела Сашу с ног до головы, одобрительно улыбнулась:

– Немудрено, что Кирюша так быстро голову потерял! Я таких красавиц, как ты, в жизни своей не видела!

– Скажешь тоже, – смутилась Саша. – Говорят, у него жена была еще та красавица!

– Не знаю, не знаю, – поджала губы Агафья, – ты лучше слушай, чего я тебе говорю. Покойная княгиня была хороша, спору нет, но очень уж какая-то безжизненная, будто вареная, не улыбнется, не поговорит ни с кем как следует. Да и глаза – чуть что на мокром месте! – Старушка перекрестилась. – Ой, что же я! Нельзя плохо об умерших говорить? – Она снова перекрестилась. – Садитесь лучше за стол, а я вам пока расскажу, о чем Павел и Кирилл в кабинете советуются. – Агафья понизила голос. – Мужики те, что Павел поймал, и вправду поджигателями оказались, а наняла их эта змеюка подколодная, Полинка!

– Не может быть! – девушки изумленно переглянулись.

– А вот и может! Я всегда говорила, что эта подлюга на все способна! – Нянька вновь перешла на шепот. – Они этих мазуриков сейчас в уезд повезут, исправнику сдавать. А заодно и с Полиной, да с ее полюбовником поганым разберутся. Они комнату на постоялом дворе сняли. И теперь дожидаются, когда их заказ исполнят. Наш-то... – Агафья замерла на полуслове, прислушиваясь к шуму в коридоре. – Кажись, кто-то приехал! Сбегай, Симушка, посмотри, кого это к нам занесло?

Но Серафима не успела выйти из-за стола. Двери в столовую распахнулись, и на пороге появилась высокая статная женщина в меховой шубе и капоре. Агафья охнула и засеменила навстречу, причитая от радости:

– Княгинюшка, матушка! Вот счастье-то какое!

Княгиня, окинув взглядом красивых девушек, застывших за столом, прижала к себе няньку, поцеловала ее в щеку и спросила:

– Что здесь происходит, Агафья? Где Кирилл?

– Ой, беда у нас, матушка! Под утро самая большая конюшня огнем занялась и сгорела вся, подчистую! А Кирюша у себя в кабинете! Они там с Павлом решают, что с поджигателями делать!

– Так этих мерзавцев все-таки поймали? – Подойдя к столу, княгиня стянула с рук кожаные перчатки и расстегнула шубу. И только тогда вновь обратила свой взор на девушек: – Позвольте, юные леди, узнать, кто вы такие?

Саша, немного побледнев, ответила:

– Я, madame, Александра Полынцева, гувернантка ваших внуков, а это Серафима, моя горничная.

– Прекрасно! – Княгиня еще раз окинула ее взглядом и неожиданно спросила: – Скажите, мы с вами не встречались ранее? По-моему, я вас видела на приеме у русского посланника в Риме?

– Я никогда не была в Риме! – Саша опустила голову.

– Странно, – княгиня обвела ее недоумевающим взглядом, – я даже помню, в каком платье вы были...

Тут опять послышался шум, и в столовую вошел высокий седой господин, в котором сразу можно было узнать князя Адашева, отца Кирилла.

– Голубушка моя, – обратился он к жене, – куда ты запропала? Уже все вещи наверх подняли, а тебя все нет! Я велел позвать Кирилла и внуков. Дожили мы с тобой, ma chere, столько времени дома не были, а они, негодники, даже встретить нас не соизволили!

– Успокойся, дорогой, на это у них есть причины! – сухо произнесла княгиня. – Познакомься вот с очередной гувернанткой наших внуков. Мадемуазель Александра!

Саша присела перед князем, а он, слегка дотронувшись до ее забинтованной руки, улыбаясь, произнес:

– Прелестное, прелестное дитя! И как долго вы занимаетесь воспитанием этих маленьких злодеев?

– Третий месяц уже!

Княгиня удивленно изогнула тонкую бровь, но ничего не сказала. А старый князь расхохотался:

– Неужели вам удалось стреножить этих озорников?

Саша пожала плечами, князь собрался еще что-то сказать, однако жена заторопила его, и они в сопровождении няньки вышли из столовой. На пороге мать Кирилла на мгновение остановилась, повернула голову, и Саша похолодела от ужаса. Княгиня смерила ее откровенно подозрительным взглядом и скрылась за дверями.

– Серафима, немедленно собираем самое необходимое и спешно уносим ноги! Княгиня вот-вот узнает меня окончательно.

Горничная опешила:

– Вы с ума сошли, барышня! Его же сиятельство с ума сойдет, если вы уедете!

– А ты считаешь будет лучше, когда он поймет, что я лгала ему, обманывала, скрывала свое настоящее имя? Я не хочу быть изгнанной с позором, как это было с Полиной!

– Успокойтесь, барышня, – вдруг заплакала Серафима. – Наделаете ошибок, потом всю жизнь убиваться будете!

– Это ты успокойся и перестань реветь! – прикрикнула на нее Саша. – На сборы тебе дается полчаса, а я пока князю письмо напишу.

– Ну и то, слава Богу! – перекрестилась мысленно Серафима, а вслух сказала: – Я вам не хотела говорить, барышня, чтобы опять дров не наломали. Но Рустам и Ахмет здесь неподалеку, на почтовой станции. Они вчера письмо от Катерины привезли!

– Прекрасно! – Саша захлопала в ладоши. – Что же ты молчала, паршивка этакая? – Взяв у Серафимы конверт, она спрятала его за корсет. – Это я прочту в дороге, а сейчас давай бегом собираться, пока семейство Адашевых не вызвало нас на допрос!

38.

Князь Кирилл Адашев лежал на спине в густой траве, глядя в низкое, закрытое серой пеленой облаков небо. Через несколько часов решится его судьба, которую он сам себе определил, поддавшись в очередной раз на уговоры матери. И сюда он приехал, чтоб посвататься к девушке, которую вновь выбрала для него мать. Хотя втайне он лелеял слабую надежду, что девица откажет ему...

Со дня исчезновения Саши прошло десять месяцев! Десять бесконечных месяцев безрезультатных поисков, которые он прожил как во сне, погруженный в бездну безысходного отчаяния. У него исчезло всякое желание жить в тот момент, когда принесли то ужасное письмо. Он прочитал несколько коротких, торопливых строчек, которые помнил потом наизусть: «Любимый, прости за все и не ищи меня. Я совсем не та, за кого себя выдавала!»

Кирилл понял, что теряет рассудок, и решил вновь заняться делами в имении, которые окончательно переложил на плечи управляющего и приказчиков. Но ничто не шло ему в голову. Даже проект пылился теперь на полках. От Лазарева Адашев получил сообщение, что его доклад получил высокую оценку не только самого Государя, но и специальной комиссии, созданной высочайшим повелением по этому вопросу. Сославшись на болезнь, Кирилл не поехал даже на заседание Адмиралтейств-совета, посвященное вопросам переустройства флота. И позволил себе покинуть имение только для того, чтобы присутствовать на закладке паровой яхты на стапелях Берда в Петербурге.

Прошла зима, весна, лето... Почти все свое время он проводил верхом на Тамерлане, разъезжая по окрестным лесам и лугам, часами сидел на берегу озера и смотрел в его спо