Алый ангел

Элизабет Торнтон

Алый ангел

Эндрю от младшей сестренки, за то, что ты познакомил меня с прекрасными авторами любовных романов – Скоттом, Дюма, Уэйманом, Сабатини, Купером, Орцзы, Баллантайном, Стивенсоном.

Так когда же ты попробуешь почитать Джейн Остин?

Пролог

Париж, 2 сентября 1792 года.

Убийства в тюрьмах. Тюрьма Аббей

Пронзенный ужасом, он стоял у маленького окна башни, которое выходило на одну из секций внутреннего двора тюрьмы, и не мог заставить себя не смотреть на отвратительную сцену жестокого массового убийства. Очередную группу заключенных волокли к «судьям». Боже мой, что это были за судьи! Парижская чернь – мясники в красных шапках, кожаных фартуках и с залитыми кровью руками; санкюлоты[1] – эти невежды, отбросы общества; и федераты[2] – ополченцы из провинций – банда неуправляемых головорезов, которым ничего не стоило лишить человека жизни.

Казни продолжались часами. Заключенные понимали, что их ждет: даже в тюрьме новости распространялись быстро. Все началось днем, когда банды вооруженных людей напали на несколько повозок, в которых везли в тюрьму священников, якобы за то, что те отказались принести присягу Конституции. Оттуда толпа направилась в тюрьму Карме и принялась систематически убивать всех заключенных там людей. Когда настала ночь и в Карме уже некого было убивать, та же чернь, ряды которой пополнились и насчитывали уже около двухсот человек, всей толпой ринулась в Аббей. Никто не пытался их остановить. И теперь они казнили всех без разбора.

Кэму стало плохо, его сердце вырывалось из груди. Он закрыл глаза, чтобы отгородиться от ужасающего зрелища. Оно было еще более омерзительным из-за присутствия торговок – тех, что продают рыбу и другие товары. Торговки по требованию наливали палачам бренди, смешанный с порохом, чтобы подогревать ярость, с которой те выполняли свою бесконечную работу. Кэм никогда раньше не встречал женщин, изнемогающих от жажды крови, и не мог смириться с тем, что видел собственными глазами – торговок совершенно не трогали растущие горы искалеченных трупов и страдания тех, кто еще не готов был умереть.

Подходила его очередь, Кэм знал это. Никому не будет пощады, кроме, дай-то Бог, женщин и детей. Его мачеха и двенадцатилетняя сестра находились в другой части здания. Он не мог поверить, что этот сброд опустится до убийства столь невинных созданий.

Кто-то оттолкнул его от окна. Кэм отошел к одной из грязных коек у стены. Какая ирония судьбы, подумал он. Ведь когда их, наконец, поймали и заключили в тюрьму – неужели это было всего две недели назад? – он радовался тому, что их отправили именно в Аббей, а не в какое-то другое место, где его болезненную сестру могли закрыть в одной камере с женщинами легкого поведения или с кем-то похуже.

Три месяца, проведенных во Франции, два из них скрывались, и вот до чего дошло! Боже, как наивны они были, когда радовались в Англии первым известиям о Французской революции! Им следовало бы знать из уроков истории, что умеренность и сдержанность перестают быть частью человеческой натуры, как только прольются первые капли крови. А мысли о кровавом прошлом Франции были невыносимы.

Как приятно было бросить взгляд в прошлое! И как хорош был Ла-Манш! Живя в Англии, откуда они могли знать, как могли представить себе, что значит жить в страхе перед толпой?

Затыкая уши, чтобы не слышать чудовищных воплей внизу, Кэм лег на койку, растянувшись в полный рост, и заставил себя думать о чем угодно, кроме участи, которая поджидала его у порога.

Обвинения, которые он невольно сам себе предъявлял, терзали его. Ему ни в коем случае не следовало допускать, чтобы три года тому назад, после смерти его отца, мачеха переехала к своей семье во Францию. Кэм должен был заставить сестру остаться вместе с ним в Англии, несмотря на заверения докторов, что континентальный климат поможет ей поправить слабое здоровье. Кэму следовало ослушаться опекунов еще до того, как он достиг совершеннолетия, и самому отправиться во Францию, чтобы понять, что там затевается. Он должен был в первые дни своего приезда настоять на том, чтобы его семья покинула Париж, даже если мачеха и была права, утверждая, что Маргарита не переживет этой поездки.

Кэм беспокойно заерзал и повернулся лицом к стене. Но, Господи, как он мог все это сделать? Кэму было всего лишь шестнадцать, когда умер его отец. Когда началась революция, в Англии не было паники. Семья мачехи была близка к французскому престолу – боже, кто знает, что произошло с ними? – и потому не уступала никакой другой семье но влиятельности. Здоровье сестры совершенно расстроилось. И не оставалось сомнений в том, что она не переживет поездки, в которую им пришлось бы отправиться. Что еще они могли предпринять, кроме как скрыться из виду до того времени, пока буря немного не утихнет?

И кто мог предвидеть столь внезапный поворот событий? Только жестокое убийство пятисот швейцарских телохранителей короля во дворце Тюильри, происшедшее два месяца назад, а также назначение заклятого врага французской аристократии, Жоржа Жака Дантона, на пост министра юстиции убедило, наконец, сливки французского общества, что дни их сочтены.

Члены королевской семьи находились сейчас под суровым надзором в мрачной крепости тамплиеров. В Париже внезапно изменилась атмосфера. Иностранные правительства отозвали своих послов, посольства были закрыты. А аристократы, уже давно лишенные титулов, массово покидали свои дома и пытались скрыться или вырваться на свободу, преодолев Ла-Манш.

Париж находился в ожидании: он ждал кровопролития. И оно началось с казней беззащитных узников переполненных тюрем. Толпа считала опасными врагами революции большинство заключенных – священников, юристов, журналистов, простых парижан, критиковавших действия новых предводителей толпы, а также тех несчастных представителей аристократии – мужчин, женщин и детей, – чьи убежища были обнаружены при прочесывании улиц города.

– Когда они заберут нас, мы не должны оказывать никакого сопротивления.

Реплика принадлежала одному из монахов-кармелитов, которому исповедовались несколько заключенных.

Кэм приподнялся, сел и всмотрелся в темные силуэты остальных обитателей маленькой камеры. Их было около дюжины; в основном священники, стоявшие на коленях и молившиеся, чтобы смерть и страдания, их ожидавшие, наконец, наступили. Кэм понял, что имел в виду монах. Видимо, это поняли все, поскольку никто не попросил старика объяснить. Приговоренным к смертной казни заключенным, которые пытались защищаться, отрезали какую-нибудь часть тела, перед тем как заколоть или отрубить голову. Но Кэм не допускал даже мысли о том, чтобы покорно пойти навстречу судьбе, словно ягненок на бойню. Он просто не мог так поступить.

Человек, которого Кэм знал как Родьера, юриста по профессии, подсел к нему на койку, и юноша подвинулся, освобождая для него место.

«Хороший совет, особенно если ты старик и уже одной ногой в могиле», – иронически прошептал Родьер, так чтобы его мог услышать только Кэм.

За те несколько недель, что эти двое провели в тюрьме, между ними, несмотря на разницу в возрасте, возникло что-то вроде дружбы. Родьеру было чуть больше тридцати. Неисправимый оптимист, он был страшен как смертный грех, хотя и обладал некой харизмой, которая с избытком компенсировала все недостатки внешности и помогала Родьеру в любой ситуации. Он являлся членом партии жирондистов, умеренного крыла французской республиканской партии, которое на данный момент было дискредитировано. Но кто знает, кто будет у руля завтра?

– Ты не собираешься следовать совету старика? – спросил Родьер, внимательно глядя на молодого человека. Ему нравилось то, что он видел и знал о молодом английском аристократе; Родьер одобрял не свойственную французам, мужественную сдержанность; восхищался преданностью семье, из-за которой юноша и оказался в нынешнем опасном положении; и, в не меньшей степени, Родьеру было приятно, что Кэм неплохо знает французский. Большинство представителей английской знати, с которыми Родьеру доводилось иметь дело, были невежественными глупцами, равно как и французские вельможи. И они гордились этим. Но ведь Кэма воспитывала мачеха-француженка – чрезвычайно удачное, по мнению Родьера, обстоятельство.

вернуться

1

Санкюлоты – фр. sans-culottes – название революционно настроенных бедных людей в Париже во время Французской революции 1792 года. (Здесь и далее примеч. пер.)

вернуться

2

Федераты – фр. federes – вооруженные ополчения во Франции во время Французской революции 1792 г., отправившиеся в Париж на защиту революции.

Тем не менее, юноша остро нуждался в хорошем совете и наставлении. Именно поэтому Родьер взял его под свое покровительство с того самого момента, когда их бесцеремонно бросили в мрачные застенки тюрьмы Аббей. Кэм сообщил тюремщикам свое настоящее имя, даже не пытаясь его утаить. К счастью, много английских фамилий имеют французское происхождение. Ответ «Камилл Колбурн» не вызвал никаких комментариев. Слава Богу, юноше хватило здравого смысла не называть своего титула. Нельзя допустить, чтобы власти узнали, что у них в руках представитель английской аристократии, по меньшей мере, герцог. Что же касается внешности юноши, то хотя у Кэма и были потрясающие светло-голубые глаза, он был достаточно смуглым, чтобы сойти за испанца, и тем более за француза.

За несколько недель пребывания в тюрьме обладатель голубых глаз привык находиться под наблюдением. В маленькой переполненной камере, свет в которую поступал только от смоляных факелов из внутреннего двора тюрьмы, было слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица Кэма. Но то, что юноша мешкал с ответом, не оставило у Родьера сомнений, что глубоко посаженные глаза Кэма сейчас настороженно полуприкрыты.

– Ты не собираешься следовать совету старика, – повторил Родьер.

– Только когда ад замерзнет, – подчеркнуто медленно произнес юноша.

Родьер не смог сдержать короткий смешок. Он похлопал Кэма по плечу, а несколько священников перекрестились, будто протестуя против только что произнесенного отвратительного богохульства.

– Молодежь всегда отличалась вспыльчивостью, – добродушно сказал Родьер. – Ты нравишься мне, Камилл. – И уже серьезнее продолжил – Послушай! Если ты погибнешь, то никак не сможешь помочь своей матери и сестре. Шевели мозгами, парень! Сопротивление ничего тебе не даст. Но если мы переживем эту ночь, у нас появится шанс.

– Я собираюсь умереть счастливым, – сказал юноша.

– Как? Прихватив с собой пару этих негодяев?

– А вы что предлагаете?

– Запомни, я ничего не обещаю, но предлагаю довериться мне. Я ведь недаром адвокат. Перед казнью они дадут нам шанс оправдаться.

– Я полагаю, вы имеете в виду фальшивый трибунал под предводительством этого подстрекателя Майяра?

Странная улыбка мелькнула на губах Родьера.

– Он может быть их предводителем, но настоящей властью обладает другой человек.

– Да? Кто же?

– Кто-то, кто старается все время оставаться незамеченным. Правая рука Дантона. Он где-то здесь, в тени. Ты не заметил его?

– Нет. Кто это?

– Маскарон.

– Никогда не слышал о нем.

– О нем мало кто слышал. Он не хочет, чтобы о нем знали.

Юноше пришла в голову мысль, и он расправил плечи.

– Бы сказали, что Маскарон – правая рука Дантона! Значит, если власти знают, что происходит, возможно, он здесь, чтобы прекратить эти убийства.

– Шутишь! Что бы Дантон ни чувствовал, он ни за что не посмеет перечить толпе. Они могут завтра же вышвырнуть его из кабинета, и где он тогда окажется?

– Там, где он и заслуживает быть, – сказал Кэм с предательской горечью в голосе.

В течение минуты не было сказано ни слова. Потом Родьер заметил:

– У Маскарона есть какая-то другая причина находиться здесь. Интересно, что же такое важное заставило его показать свое лицо, когда…

Родьер смолк на полуслове. На винтовой каменной лестнице послышался шум приближающихся шагов. До слуха доносились обрывки революционных песен. Свет, пробивающийся из-под двери, разгорелся ярче. Все разговоры в камере прекратились, не стихли только монотонные молитвы священников.

Когда в замочной скважине загремел ключ, узники поднялись на ноги.

– Ты со мной? – спросил Родьер.

– Я с тобой, – ответил Кэм, поднимаясь, чтобы встать рядом со своим товарищем.

– Ты мой племянник, – сказал Родьер. – Предоставь все объяснения мне. И постарайся по возможности выглядеть как простолюдин. Если они почуют в тебе аристократа, нам обоим конец.

Толпа наводящих ужас санкюлотов ворвалась в камеру. В окровавленных руках у них были сабли, пики и огромные тесаки для рубки мяса. Заключенных грубо схватили и потащили, осыпая ударами, пинками и проклятиями, в освещенный факелами коридор, затем вниз по крутым узким каменным ступеням во внутренний двор, где несчастных ожидал жестокий и скорый суд.

Кэм не мог не содрогнуться от ужаса при виде открывшейся перед ним кровавой бойни. Даже сорвиголова Родьер на мгновение остолбенел. Двор пылал, словно раскаленный горн печи, освещенный пламенем двух костров, разведенных в честь этого дьявольского действа. Справа, прямо на виду у допрашиваемых заключенных, людей, осужденных на казнь, рубили на куски. Повозки, запряженные лошадьми, приехали, чтобы забрать растущие горы трупов. Женщины – у некоторых к фартукам были приколоты человеческие уши – сваливали тела на повозки, время от времени отрываясь от своего занятия, чтобы станцевать «Карманьолу».[3] Крики убийц и их жертв были оглушительными. «Сам ад, наверное, не так ужасен», – подумал Кэм, пытаясь побороть собственный страх.

«Судьи», по большей части пьяные, сидели за круглым столом. Родьер, быстро придя в себя, схватил «племянника» за рукав и протолкался в первые ряды.

Кэм держался сзади, пытаясь своим видом выразить испуганное подчинение. Если план Родьера провалится, их уже ничто не спасет. И Кэм решил, когда его час настанет, обязательно прихватить с собой одного из палачей. Хотелось бы главного, но кто из них лидер? Кэм украдкой посмотрел на толпу «судей». Человек в очках на остром носу – Майяр, «герой» Бастилии. Он без участия присяжных выносит смертный приговор, если несчастный заключенный оказывается аристократом или священником. В этом случае исключений не делали.

Время от времени Майяр бросал взгляд на красивого, с благородной осанкой мужчину неопределенного возраста, который сидел в тени, немного в стороне от остальных судей. Длинный черный плащ покрывал его широкие плечи. Возможно, виной всему была игра света, но Кэм был почти уверен, что эти два человека беседуют без слов. Кэм подумал: а не смотрит ли он сейчас на человека по имени Маскарон.

Не успел юноша принять соответствующее выражение лица, как осознал, что находится под гипнотической властью взгляда судьи, которого он тайком изучал. Глаза, сверкающие, словно драгоценные камни, казалось, прощупывают и раскрывают все его тайные мысли. Кэм попытался преодолеть силу чужого взгляда, но тщетно. Он не мог в это поверить, но перед тем, как судья отвел свой гипнотический взгляд, в сверкающих глазах Маскарона появился интерес. «Он знает, – подумал Кэм. – Он знает, кто я такой!»

До юноши донесся уверенный голос Родьера, обращавшегося к трибуналу, и Кэм твердо решил не отрывать взгляда от плит, которыми был вымощен двор.

– Citoyens,[4] если вы считаете меня и моего племянника врагами революции, то я, Мари-Гилберт Родьер, заклинаю вас исполнить свой долг и избавить Францию от всех предателей нашего славного дела.

– Почему вас арестовали? – спросил Майяр, на которого эта пламенная речь не произвела никакого впечатления.

– Меня объявили предателем, – смело, не уклоняясь от прямого ответа, заявил Родьер.

Майяр поднял брови.

– Кто? – спросил он.

– Враги моего хозяина.

– И кто же твой хозяин? Говори, мы не собираемся допрашивать тебя всю ночь, – нетерпеливо потребовал Майяр.

Следующую реплику Родьер произнес медленно, взвешивая каждое слово.

– Мой хозяин – генерал Домур.

Ловкий ход, подумал Кэм. Хотя сейчас Дантон и кордельеры[5] были у власти, Домур был жирондистом и на данный момент находился во главе французской армии, шедшей навстречу вражеским силам Пруссии и Австрии, которыми командовал герцог Брунсвик. Здравомыслящие люди старались не портить отношений ни с Дантоном, ни с Домуром, пока не станет ясно, кто из них настоящий лидер.

вернуться

3

«Карманьола» – (Carmagnole) – французская революционная песня и танец.

вернуться

4

Citoyen – гражданин (фр.).

вернуться

5

Кордельеры – политический клуб времен Французской революции конца XVIII в.; заседания клуба проходили в здании бывшего монастыря францисканцев-кордельеров.

– Можешь ли ты доказать это? – спросил Майяр.

Родьер философски пожал плечами.

– Да, у меня были бумаги. Но их отобрали, когда меня с моим племянником посадили в эту тюрьму. Когда генерал Домур вернется с фронта, он поручится за нас обоих. В конце концов, мы просто клерки в его услужении.

Казалось, что Майяр совещается. Теперь это точно не игра света, подумал Кэм. Для юноши было очевидно, что Майяр просит совета у старшего по рангу человека, держащегося в тени.

– Вы можете идти, – объявил Майяр. – Следующий!

– Я хотел бы знать, как зовут юношу.

Тихо произнесенное пожелание исходило от судьи по имени Маскарон.

Кэм почувствовал, как рядом с ним Родьер окаменел от напряжения.

– Камилл, – сказал Кэм, не дав Родьеру ответить.

Юноша вызывающе посмотрел на Маскарона, встретив решительный взгляд судьи. В тот момент Кэм понял, как должен был чувствовать себя неопытный Давид, когда впервые увидел Голиафа.

– Камилл Колбурн, – честно ответил Кэм.

– Сын моей сестры, – торопливо добавил Родьер, чтобы объяснить то, что у них разные фамилии.

Однако санкюлотам начала надоедать эта пустая болтовня. Родьера и Кэма оттолкнули в сторону, чтобы расчистить место для более легкой добычи. Кэм почувствовал, как Родьер крепко схватил его за локоть и потащил к массивным железным воротам, ведущим на улицу Святой Маргариты и на свободу. Однако въезжающие и выезжающие повозки и лошади загородили выход, и Родьеру с Кэмом пришлось свернуть в сторону, в то время как горластые торговки осыпали друг друга проклятиями, чтобы расчистить путь.

Кэм не мог поверить, что спасся так легко. Ведь он был уверен, что Маскарон может осудить его на казнь одним словом.

– Почему он здесь? – задумчиво спросил Родьер, оборачиваясь, чтобы взглянуть на скрытого в тени человека.

– А почему бы и нет? – спросил Кэм, отмахиваясь от смутных сомнений. Ему нужно было подумать о гораздо более важных вещах, чем загадка Маскарона.

– Потому что это на него не похоже. Маскарон предпочитает анонимность, и не зря. Революция – ветреная подруга.

Но Кэма уже не интересовал этот разговор. Юноша лихорадочно пытался придумать, как освободить мачеху и сестру. Должно быть что-то, кто-то…

– Что это?

Родьер положил руку на рукав юноши, словно сдерживая его. Кэм проследил направление взгляда своего спутника. Двери в женское отделение тюрьмы были открыты, и во внутренний двор вели около двадцати женщин и детей. Резкий свист и похабные жесты приветствовали их появление.

– Нет! – Кэм всем телом почувствовал ужас этого нового поворота событий. – Нет! – снова воскликнул юноша и рванулся вперед. Но Родьер резко остановил Кэма, словно клещами сжав его руку.

– Mordieu,[6] ты хочешь, чтобы нас всех убили? Держись, парень, и жди своего часа! Маскарон не убийца женщин и детей. Может, это вовсе ничего не значит!

Но это все же что-то значило, судя по разъяренным воплям торговок и женщин, оставивших свою омерзительную работу возле повозок. Женщины бросились к испуганной группе вновь прибывших. Некоторые заключенные прижимались друг к другу, многие плакали, а некоторые были настолько потрясены, что не могли осознать ужаса, происходившего у них перед глазами. В конце толпы, с самого края, Кэм узнал стройную фигуру мачехи. В ее объятиях неудержимо рыдала сестра Кэма, Маргарита.

– Tuez les aristocrats! Tuez! Tuez![7]

Каждый мускул в теле Кэма приготовился к действию. Не думая, он вырвался из рук Родьера.

Однако в игру вступил Маскарон, человек из тени. В мгновение ока, так что Кэм не успел даже пошевелиться, Маскарон оказался между толпой разъяренных женщин и их жертвами. Громоподобным голосом он проревел:

– Назад! Назад! Убивайте кого хотите, когда трибунал скажет свое слово! Назад, я сказал! Жертв будет более чем достаточно, пока не закончится ночь!

Женщины, испуганные властным тоном Маскарона, отступили на пару шагов, перешептываясь между собой.

Через мгновение Маскарон вернулся на свое место у стола, но остался стоять.

Майяр, как по сигналу, выкрикнул:

– Мадам де Бриенн, выйдите вперед!

Услышав это имя, обозленная толпа зашумела громче. Граф де Бриенн, следом за своим другом, генералом Лафайетом, всего неделю назад попытался перейти на сторону австрийцев. Он столкнулся с группой федератов, преследовавших его. Графа казнили на месте, а его жену и ребенка привезли обратно в Париж и определили в тюрьму Аббей. Ненависть к Лафайету, успешно совершившему переход, вскипела и обрушилась на головы его бывших друзей. Семейство де Бриенн имело несчастье оказаться в их числе. Более того, Лафайет был недосягаем для толпы, а семья де Бриенн – нет.

– Мадам де Бриенн, выйдите вперед. – Голос Майяра прорезался сквозь ропот разочарованных злых женщин, наблюдавших, как у них из-под носа выхватывают легкую добычу.

Ребенок, девочка лет восьми-девяти, не более, схватившись за руку мертвенно-бледной отрешенной женщины, протиснулась сквозь плотные ряды женщин-заключенных.

– Я Габриель де Бриенн, а это моя мать, – промолвил ребенок, не дерзко, не испуганно, а удивительно спокойно, как будто девочка не замечала гор окровавленных тел, разбросанных повсюду, и жестокости насмешливых лиц.

«Несомненно, никто не сможет остаться равнодушным при взгляде на эту девочку, – подумал Кэм. – Ангельское имя и ангельская внешность». В густых золотистых волосах девочки отражалось пламя костров, и казалось, что над ней светится нимб. На ее лице в форме сердечка все внимание привлекали к себе огромные глаза. Спину девочка держала прямо, подбородок был слегка приподнят; она немного заслоняла собой мать, словно пытаясь защитить ее. «Невинность в самом сердце геенны огненной». Кэм почувствовал, что его переполняет почти непреодолимое желание забыть об осторожности и обрушить праведный гнев на извергов, способных осквернить невинную красоту этой девочки.

– Спокойно! – шепнул Родьер, словно читая его мысли.

Майяр выступил вперед. Не без мягкости в голосе он сказал:

– Дитя, предоставь своей матери говорить за себя.

– Мама не может говорить, – сказала девочка лишь немного дрогнувшим голосом. – После Клермонта не может.

Как было известно всем присутствующим, именно в Клермонте федераты настигли графа де Бриенна и его семью. На глазах у девочки зарезали ее отца. Тем временем настроение у присутствующих портилось. Если мать нельзя допросить, как ее можно приговорить? А если ее нельзя приговорить, какой во всем этом интерес?

После секундного колебания Майяр бросил взгляд на человека, который явно был выше его по званию.

– Габриель, – сказал Маскарон, выходя на свет, – можешь ли ты доказать свою преданность революции?

Девочка обвела взглядом судей и остановилась наконец на человеке, который к ней обратился.

– Докажи свою преданность революции, – ласково сказал Маскарон, – и ты, и твоя мама будете свободны.

В толпе недовольно загудели.

– Тишина! – прокричал Маскарон. Через секунду у него в руках появился револьвер. Никто не усомнился в том, что оружие заряжено и готово к немедленному использованию.

Толпа затихла. Кэм не сомневался в том, что под вынужденной покорностью тлели ненависть и ярость, готовые в любую секунду прорваться наружу, подобно лаве извергающегося вулкана. Тогда ничто и никто не сможет остановить кровопролития, ни Маскарон, ни Майяр, ни далее сам сладкоречивый оратор Дантон, если его уговорят вступиться за этих невинных.

Из мучительных раздумий Кэма вывел чистый голос маленькой девочки. Она пела «Са Ira!» – одну из революционных песен:

«Будь что будет,Люди нашего времени, повторяйте:Будь что будет!Назло всем врагамВсех наших целей достигайте».вернуться

6

Mordieu – Черт возьми! (фр.)

вернуться

7

Tuez les aristocrates! Tuez! Tuez! – Смерть аристократам! Смерть! Смерть! (фр.)

Когда слова песни слетели с губ девочки, припев подхватили сначала федераты, потом санкюлоты, а потом, наконец, и торговки. В этот миг у многих на глазах блестели слезы, но вскоре лица исказила жажда крови. От этого зрелища Кэму стало плохо.

Две женщины из числа заключенных упали на колени, чтобы молиться. Этот волнующий гимн революции не предвещал им ничего хорошего. Они ведь были теми «врагами», о которых пела девочка, ненавистными аристократами. Им, лишенным уже всех титулов и богатств, нечего было терять, кроме своей жизни. Не успела стихнуть песня, как все заключенные последовали примеру коленопреклоненных женщин. Молодые матери и их дети, пожилые женщины, склонив головы, шептали молитвы, прося о чуде или о быстрой смерти.

– Нет, о боже, нет! – простонал Кэм.

Невинная девочка фактически подписала смертный приговор женщинам, стоявшим за ней. Но нет, он не мог и не хотел верить, что это возможно. Среди заключенных были маленькие дети. Люди не могут озвереть настолько, чтобы допустить подобное.

Когда девочка закончила петь, революционеры зааплодировали ей. Майяр поднял руку, чтобы утихомирить толпу.

– Citoyenne[8] де Бриенн, Габриель Бриенн, – произнес он, ставя все точки над «i», – ты можешь идти.

«Теперь он говорит не "Мадам де Бриенн"», – подумал Кэм. Обращение citoyenne только начинало входить в обиход. Получалось так, что этот самозванец судья сделал весьма щедрый комплимент. И кому! Женщине, которая совсем недавно с гордостью носила титул графини!

Казалось, девочка не знала, что ей делать дальше. Она вопросительно посмотрела на Маскарона. Откуда ни возьмись, появились двое мужчин в форме национальной гвардии, которые повели девочку и ее мать прочь из тюрьмы. Габриель проходила так близко от Кэма, что он мог дотянуться до нее рукой. В этот момент девочка посмотрела прямо на него. Ее глаза были словно стеклянными от слез. Девочка вытерла слезы и быстро прошла мимо Кэма, но юноша успел заметить, что глаза Габриель сияли, будто шлифованные изумруды. «Глаза Маскарона», – подумал Кэм, не в силах сдержать волну ярости, внезапно поднявшуюся в нем, как будто девочка каким-то образом предала его.

Кэм перевел взгляд на мачеху и сестру. Они ожидали своей участи, словно овцы на бойне. Юноша стал пробиваться к ним. Не пройдя и пары шагов, Кэм заметил, что Маскарон проталкивается к выходу из тюремного двора, пробираясь мимо неподвижных телег, нагруженных плодами дьявольского труда.

С ослепительной ясностью Кэм осознал, что с освобождением Габриель де Бриенн и ее матери цель приезда Маскарона в тюрьму Аббей была достигнута. Судьба остальных заключенных – мужчин, женщин и детей – этого человека совершенно не волновала. Мясник Майяр теперь оставался единовластным правителем. Почти теряя сознание от ужаса, Кэм устремил взор на лидера санкюлотов. Майяр наблюдал, как удаляется его начальник. Как только Маскарон покинул внутренний двор тюрьмы, Майяр полез в карман за какой-то бумажкой.

Медленно, не торопясь, Майяр начал зачитывать смертный приговор. Никто не был помилован.

– Нет! – сдавленный крик Кэма утонул в реве толпы.

– Mort aux aristocrates! Смерть аристократам!

Подобно приливу, толпа ринулась вперед.

Перед тем как кто-то ударил Кэма сзади по голове, он успел увидеть, как его сестру вырывают из рук матери. К счастью, милосердное забытье наступило почти мгновенно.

Глава 1

1803 год, одиннадцать лет спустя

Лорд Лэнсинг, молодой человек лет тридцати, сидел, уютно устроившись в огромном мягком кресле в спальне герцога Дайсона в его просторном доме на Ганновер-сквер. Лорд размышлял о будущем, ожидавшем Европу теперь, когда Наполеон Бонапарт заполучил бразды правления Францией. И мысли Лэнсинга были довольно мрачными.

– Ты найдешь, что Лондон сейчас практически опустел, – заметил лорд, рассеянно теребя локон своих светлых волос.

Кэм Колбурн, герцог, полностью скрылся в воде, наполнявшей ванную, и через мгновение вынырнул, подняв кучу брызг.

– Думаешь? – Он энергично тряхнул головой, так что вокруг разлетелись капельки воды.

– Саймон, будь другом, подай мне вон то полотенце.

Лорд Лэнсинг послушно взял теплое полотенце с полки у камина и бросил другу. Поймав его одной рукой, Кэм, обнаженный, вышел из медной ванны и стал энергично вытираться.

Через несколько минут Лэнсинг продолжил развивать свою мысль:

– Да, все это из-за мирного договора.

– Что из-за мирного договора? – спросил Кэм.

Он уже надел чистое белье и застегивал пуговицы на атласных брюках.

– То, что Лондон практически опустел, – объяснил Лэнсинг.

На вопросительный взгляд друга он ответил:

– Такое впечатление, что не только люди, но даже каждая собака отправилась в Париж, чтобы посмотреть на этого Бонапарта.

– Ситуация скоро изменится. Через месяц-другой мы опять будем воевать.

Лэнсинг фыркнул:

– Только если мистер Питт сможет убедить оппозицию стать на путь истинный.

– Мистер Питт прекрасно умеет убеждать, – снисходительно заметил Кэм. – Где мои туфли? А, вот они.

Поверх белых шелковых чулок Кэм обул пару изысканных черных туфель с серебряными пряжками. Заметив какое-то пятнышко на носке правой туфли, герцог тихонько выругался.

– Ты ведь не в восторге от лидера оппозиции, правда, Кэм?

– Ты о мистере Фоксе? Он мне вообще не нравится. Ведь он же закоренелый виг! Такие люди самые опасные. Где, черт возьми, мой галстук?

– На спинке стула, там, где ты его положил. И, что гораздо важнее, где, черт побери, твой камердинер?

– Что? А, он остался в Данрадене, – ответил Кэм, имея в виду свое фамильное гнездо в Корнуолле, неприступную крепость, стоявшую обособленно на берегу Ла-Манша.

– Сколько времени ты провел в дороге?

– Три дня. Благодарю за сообщение, Саймон. Я ни за что на свете не пропустил бы этой встречи.

– Мистер Питт очень настаивал на твоем присутствии. Кажется, он думает, что если кто-то и сможет убедить Фокса умерить свой ораторский пыл в палате лордов, так это ты.

– Неужели? – Кэм ловко повязал безукоризненно чистый белый галстук, да так искусно, что заворожил своего собеседника.

– Он не говорил почему?

Придя в себя, Лэнсинг ответил:

– По-моему, он считает, что ты изучил мировоззрение мистера Фокса и, если у нас возникнут трудности, будешь знать, какой линии поведения придерживаться.

– Фокс – идеалист и либерал, – сказал Кэм. – Это все, что нам нужно знать.

Бросив на друга умоляющий взгляд, Кэм попросил:

– Прошу тебя, Саймон, побудь одну минутку моим камердинером.

Лэнсинг помог другу облачиться в плотно пригнанный темно-синий вечерний пиджак с серебряными пуговицами.

– Вот так! Сам Бруммель не смог бы к тебе придраться.

Саймон отступил назад, чтобы полюбоваться покроем пиджака друга.

– Кто твой портной?

– Уэстон с Олд-Бонд-стрит. Ты его знаешь?

– Вот это да, Кэм! Это же портной Бруммеля!

– Правда? – Кэм скорчил рожу собственному отражению в высоком зеркале-псише,[9] затем повернулся к своему другу.

– Ну что? Я достойно выгляжу, или мой камердинер прав, когда говорит, что без его услуг я беспомощен, как дитя?

– Вполне, – ответил Лэнсинг.

Без зависти он думал о том, что его друг великолепен. Вдобавок к титулу и состоянию, герцог Дайсон обладал необычайно привлекательной внешностью, а его физической форме позавидовал бы любой профессиональный спортсмен. Более того, в нем было нечто, какая-то обособленность, которая вызывала желание подружиться с ним и в то же время пресекала фамильярность. Лэнсинг считал, что ему необычайно повезло стать одним из немногих близких друзей Кэма.

– Откуда у вас, корнуоллцев, такие неимоверно голубые глаза?

вернуться

8

Citoyenne – гражданка (фр.).

вернуться

9

Псише – старинное зеркало в раме с особыми стержнями, позволявшими устанавливать его в наклонном положении.

– От наших родителей, – сухо ответил Кэм и осторожно воткнул алмазную булавку в узел галстука.

– Какой повод для столь официального наряда? – спросил Лэнсинг.

– Луиза. Она устраивает прием для кого-то из своих соотечественников. Я собираюсь зайти туда позже, после встречи с мистером Питтом и мистером Фоксом. Тебя приглашают, если ты хочешь пойти.

– Мой французский недостаточно хорош, – с надеждой в голосе произнес Лэнсинг.

– Вздор. Эти французские immigres с удовольствием попрактикуются в английском, беседуя с тобой. Кроме того, поскольку к концу недели мы будем во Франции, тебе самому стоит попрактиковаться.

– Как поживает Луиза?

Кэм, поправлявший кружево на манжетах, моментально замер и вопросительно посмотрел на друга.

– Нормально, насколько я знаю. Разве нет?

Лэнсинг взглянул на Кэма скептически.

– Кэм, ты что, не понимаешь? Тебе все равно? Ради всего святого, эта женщина – твоя любовница, она с тобой уже два года. Как ты можешь уезжать, оставляя Луизу без присмотра, и не видеть ее месяцами? Она прекрасна и желанна. От добра добра не ищут.

Кэм поднял брови.

– Что? Она нашла себе другого покровителя?

– Насколько я знаю, нет. Но дело не в этом.

Лэнсинг покачал головой, заметив равнодушие в голосе друга. Саймон открыл было рот, чтобы выразить протест по этому поводу, но передумал.

– Не важно. Прости, что заговорил об этом.

– Нет, нет! Говори, я хочу это услышать.

– Даже не знаю, как сказать. Нет, знаю. Я размышлял о твоем мировоззрении, Кэм, и… – Лэнсинг заколебался.

– И? – подбодрил его Кэм.

Беспомощно пожав плечами, Лэнсинг сказал:

– Иногда у меня возникает вопрос: волнует ли тебя что-нибудь, кроме собственных проблем.

– Так. Значит речь на самом деле не о Луизе. Я прав? Не темни. Если не хочешь ехать со мной во Францию, просто так и скажи.

– Ты знаешь, что это не так. Просто… ну… только не обижайся, но все это кажется таким надуманным.

Когда Кэм впервые предложил дерзкий план шантажа одного из министров Бонапарта ради получения важнейшей военной информации, Лэнсинг его охотно поддержал. Саймона смущало только то, что лидер их партии, мистер Питт, не будет посвящен в этот план. В некоторых ситуациях герцог Дайсон был сам себе голова. Лорд Лэнсинг был кое-чем обязан неординарным методам друга. И только когда Кэм полностью раскрыл Лэнсингу свой замысел, лорда начали снедать сомнения.

Кэм наполнил два хрустальных стакана из графина с бренди, вручил один из них Лэнсингу и, усаживаясь в соседнее кресло, сказал:

– Ты знаешь мнение мистера Питта на этот счет. Несмотря на угрозу в лице мистера Фокса, к маю война с Францией возобновится. А это всего через несколько недель. Можно ожидать, что к концу года Наполеон Бонапарт отправит в Англию армаду, чтобы вторгнуться в нашу страну и покорить нас. Если нам удастся на шаг опередить французов, ради этого можно пойти на любой риск.

– Да, но…

– Что?

– Обязательно ли впутывать в это девушку? Она так молода.

– Габриель де Бриенн восемнадцать лет. Я думаю, это не так уж мало.

Что-то мелькнуло в глазах Кэма так быстро, что Лэнсинг засомневался, не показалось ли ему. Он покачал головой.

– Этот Маскарон, ее дедушка…

– Заместитель морского министра.[10]

– Нельзя ли найти какой-нибудь другой способ получить от него эту информацию? Похитить его внучку и держать ее в качестве заложницы… по-моему, это не по-джентльменски.

Кэм издал резкий, язвительный звук и внезапно отставил свой стакан.

– Не по-джентльменски? – спросил он. – Боже правый! Это же война! И Маскарон занимает такой пост! Он может сообщать нам диспозицию французского флота! Информировать нас, где и когда Бонапарт намерен атаковать! – Немного спокойнее Кэм продолжил: – В любом случае, уже поздно что-то менять. Все подготовлено. Однако, если ты не хочешь принимать в этом участия, я тебя не держу.

Лэнсинг не выдержал холодного взгляда Кэма, опустил глаза и прокашлялся.

– Ты действительно считаешь, что я не поддержу тебя в этом деле, когда ты уже твердо решил довести его до конца? Тогда ты плохо меня знаешь, Кэм.

– Мне известно, что ты очень предан своим друзьям.

– Моя семья перед тобой в неоплатном долгу. Как подумаю, что ты рисковал своей политической карьерой, спасая моего сорвиголову-братца…

Кэм отмахнулся:

– Это давняя история, Саймон. Давай забудем о ней.

Герцог предложил еще бренди и, наполняя оба стакана, спросил:

– Как дела у Джастина? Ты давно о нем не вспоминал.

Лэнсинг ухмыльнулся.

– Он служит в британской армии на заставе под названием Форт-Йорк.

– В Верхней Канаде?

Лэнсинг кивнул, и Кэм усмехнулся.

– Там молодой повеса не попадет в переделку.

– Я очень на это рассчитываю, – сказал Лэнсинг.

Кэм стал серьезным.

– Канада – не Ирландия, Саймон. Будь спокоен. Я убежден, что конфликт Джастина с этими заговорщиками исчерпан.

– Да. Похоже, он усвоил полезный урок, слава тебе, Господи!

Спустя некоторое время Лэнсинг осторожно сказал:

– Кэм, я о девушке…

– О Габриель? Что?

– Я тебя предупреждаю: по отношению к ней мы действуем на свой страх и риск. Мистер Питт никогда официально не одобрит похищение девушки. И если мистер Фокс каким-то образом узнает об этом, он с огромным удовольствием уничтожит нас обоих.

– Ты хотел сказать, уничтожит меня – усмехнувшись, произнес Кэм.

Он встал, показывая, что пора идти.

– Да. Я думаю, мистер Фокс не любит тебя, так же как и ты его.

– Зря ты так переживаешь, Саймон. Когда мы спрячем девушку в Данрадене, маловероятно, что кто-то узнает об этом. А даже если и узнают, у меня есть вполне правдоподобное оправдание ее присутствия. Кроме того, у меня имеется преимущество перед мистером Фоксом: мне известен ход его мыслей.

Кэм пошел вперед по широкой консольной лестнице. Когда молодые люди достигли парадного входа, появился швейцар со шляпами и тростями обоих друзей. Ни один, ни второй не стали надевать пальто, поскольку этим апрельским вечером было довольно тепло.

– Тогда у тебя преимущество почти перед всеми, – задумчиво сказал Лэнсинг.

– Прошу прощения?

Кэм подозвал экипаж, стоявший на площади. Приказав кучеру ехать к апартаментам мистера Питта на Бейкер-стрит, Дайсон взобрался на сиденье рядом с Лэнсингом.

Экипаж тронулся в путь по мощенным булыжником улицам района Мейфэр. Спустя несколько минут Мейфэр остался позади и карета, переехав Оксфорд-роуд, оказалась в районе Марилебон.

– Что ты говорил? – вежливо осведомился Кэм. Казалось, что мыслями он где-то очень далеко.

Лэнсинг сдержал вздох. Он собирался сказать, что у Кэма было преимущество практически перед всеми, благодаря тому, что никто не мог проникнуть в его мысли. Но Лэнсинг передумал и вместо этого произнес какую-то ничего не значащую банальность, которая была принята за чистую монету. Больше за короткую дорогу до Бейкер-стрит никаких серьезных вопросов не поднимали.

Пять джентльменов непринужденно сидели вокруг стола в весьма элегантно обставленной столовой мистера Питта в его апартаментах на Бейкер-стрит и отдавали дань превосходному ужину. При других обстоятельствах эти джентльмены могли бы ужинать в любом из своих клубов на Сент-Джеймс-стрит. Но тогда, несомненно, люди стали бы удивляться и болтать, что непримиримые политические враги, Чарльз Фокс и Уильям Питт, сидят за одним столом. Уединившись за закрытыми дверями, эти виги и тори, обладающие завидным влиянием и положением в обществе, не только вызвали бы досужие сплетни. Они навлекли бы на себя подозрения всего мира, причем вполне заслуженные.

Организатором ужина был мистер Уильям Питт. Он подал в отставку всего год назад в знак протеста против позиции монарха по ирландскому вопросу. Однако именно мистер Питт вместе с несколькими выдающимися молодыми людьми, двое из которых, Кэм и Лэнсинг, сидели за столом этим вечером, за кулисами по-прежнему руководил партией тори и принимал непосредственное участие в управлении страной. Человек, занимающий сейчас должность премьер-министра, не обладал реальной властью, и все присутствующие знали это.

вернуться

10

Во Франции с 1791 по 1947 гг. существовало отдельное Морское министерство. Основной функцией этого института было руководство военно-морским флотом и колониями страны. Главу министерства называли морским министром

Напротив мистера Питта сидел Чарльз Джеймс Фокс, лидер оппозиции. Мистеру Фоксу было около пятидесяти пяти, и он был старше всех присутствующих. Хороший друг мистера Фокса и его коллега, драматург Ричард Шеридан, восседал по правую руку от лидера оппозиции.

Фокс поместил свое огромное тело на не слишком просторном шератоновском стуле с высокой спинкой и спокойно взирал на присутствующих. На мгновение забывшись, он без тени самодовольства подумал, что если бы прямо сейчас произошла какая-то страшная катастрофа и столовая мистера Питта вместе со всеми находящимися в ней людьми исчезла с лица земли, это был бы очень печальный для Англии день. Но, случайно поймав на себе взгляд герцога Дайсона, мистер Фокс тут же поправил себя. «Нет, – подумал он, – если столовая мистера Питта взлетит на воздух после того, как они с Шериданом ее покинут, это вовсе не будет событием, печальным для Англии».

Фокс поднес ко рту белую полотняную салфетку, чтобы никто не увидел его порочной улыбки. Он настроился ждать так долго, как только у него хватит терпения, пока мистер Питт не решит объяснить, какой смысл в этом неофициальном собрании вигов и тори, сидящих обычно по разные стороны в палате лордов и спорящих друг с другом рьяно и красноречиво практически из-за каждой политической проблемы.

Фокс встретился взглядом с его светлостью, и спокойствие лидера вигов начало таять. Камилл Колбурн был одним из злейших врагов Фокса. Хотя герцог неизменно отклонял предложения мистера Питта занять какую-либо должность, он всегда был за кулисами и использовал свое влияние и красноречие, чтобы формировать политику тори согласно своим желаниям.

Дайсон был не только прекрасным оратором – все сидевшие за столом могли это подтвердить, – но и мыслителем. Он обладал безукоризненной логикой, а его речи в парламенте всегда убеждали. Дайсон был жизненно необходим Питту, а для Фокса был словно кость в горле. Слишком много молодых вигов, которые иначе Питта и знать бы не захотели, оставили ряды партии из-за великолепных речей Колбурна. Возможно, этого следовало ожидать.

Пятый герцог Дайсон был чрезвычайно популярен среди представителей обоих полов. Молодые франты во всем подражали герцогу, а хозяйки светских раутов буквально из кожи вон лезли, чтобы он принял приглашение на их вечер. Нельзя сказать, что Дайсон стремился к такой популярности. Наоборот, он был сдержанно холоден со всеми, за исключением избранных.

Вполне естественно, что не многие женщины могли устоять перед ним. Но Дайсон не был донжуаном. Если у него и имелись недостатки, то он их скрывал. Этот человек был загадкой, а мистер Фокс не любил загадок в политике. Загадочные люди непредсказуемы, а потому им нельзя доверять.

Но причина его нелюбви к герцогу была глубже. Как для молодого человека, герцогу не хватало страсти. Он был слишком уверенным в себе, слишком хорошо контролировал свои чувства. В этих голубых корнуоллских глазах никогда не отражались его истинные чувства.

И когда виконт Каслри (который тоже никогда особо не нравился Фоксу) получил назначение в Ирландию на должность начальника канцелярии и Лэнсинг уговорил Дайсона поехать туда вместе с их другом, радости Фокса не было предела.

Когда мистер Питт начал говорить, Фокс окинул стройную, аскетическую фигуру лидера тори обманчиво ленивым взглядом. Он слушал Питта, не перебивая. И только по тому, как были подняты черные густые брови Фокса, было видно, что ему не нравится то, что он слышит.

Когда мистер Питт завершил свою речь, Фокс угрожающе тихо произнес:

– И вы надеетесь, что виги поддержат решение объявить Франции войну? Смею предположить, мистер Питт, что у вас есть достаточно веские аргументы, подкрепляющие это весьма безнадежное предположение.

Мистер Питт, немного нервничая, начал все сначала, предварив свою речь советом ставить интересы Англии выше всех остальных соображений, в том числе и преданности своей партии.

Мистера Фокса задела эта самонадеянная и глупая дерзость, но он не подал виду. Многие неправильно судят о человеке по его личной жизни. Он тихонько попивал портвейн, в душе закипая под градом советов от человека, чьи взгляды он презирал.

Как будто было неясно, что виги поддержат Питта, если действительно возникнет необходимость объявить Франции войну. Как будто Фокс не знал, что если Амьенский договор будет нарушен, без его поддержки правительство может быть распущено и в стране начнется анархия. Фоксу претили поверхностные рассуждения Питта, но он молча выслушал своего оппонента, с некоторым удивлением отметив, что герцог Дайсон ничего от себя не добавил.

Возникла пауза.

Повернувшись к Шеридану, при взгляде на которого становилось ясно, что тот за ужином как следует приложился к горячительным напиткам, Фокс поинтересовался:

– Ну что, Шерри? Что мне им сказать?

– Скажи им, чтобы шли ко всем чертям! – сказал Шеридан, не открывая глаз.

– Вы слышали, что сказал мой друг, – произнес Фокс, с шумом отодвигая стул и вставая. – Отправляйтесь ко всем чертям или исполняйте условия договора. Если нарушите договор, я вам устрою ад прямо в парламенте.

– О, но нам не придется идти к черту, – подчеркнуто медленно произнес Кэм, заговорив впервые за долгое время. Не торопясь, он потянулся и заложил руки за голову.

– Прошу прощения?

– Черт сам к нам идет.

Теперь Кэм полностью завладел вниманием мистера Фокса. В глазах лидера оппозиции, казалось, вспыхнул огонек.

– Ага, теперь я понимаю. Это вас мистер Питт держал в резерве? И вы хотите меня поиметь, Дайсон?

Мистеру Фоксу приятно было наблюдать, в какой шок повергли эти слова как его друга, так и остальных присутствующих. Ум у Фокса был острым, словно рапира, а язык ядовитым и даже грубым.

Мистер Питт покраснел как рак; Лэнсинг захохотал; Кэм насмешливо поднял брови. А что касается мистера Шеридана, то было слышно, как тот тихонько похрапывает, уткнувшись лицом в собственный галстук.

– Вас поимеют довольно скоро, – непринужденно ответил Кэм, – если черт до вас доберется.

– Какой черт? – вспылил Фокс.

– Наполеон Бонапарт, первый консул Франции. Насколько я знаю, вы встречались с ним в прошлом году, сразу после подписания мирного договора. Мне дали понять, что Париж всегда был вашим любимым городом. Почему бы вам не сесть поудобнее, мистер Фокс? На самом деле никто здесь не верит, что вас можно в чем-то переубедить. У вас репутация человека нерушимых убеждений. Нет, наша цель заключается вот в чем. Вы встречались с этим… как там его? Благодетелем человечества? Диктатором? Тираном? И, само собой разумеется, у вас сложилось о нем некое мнение, которое может помочь нам в дальнейшем строить отношения с Францией. Это нас должно переубедить, мистер Фокс. Почему бы вам не воспользоваться случаем и не постараться убедить нас, что этот человек не опасен для Англии? Другими словами, собирается Наполеон Бонннарт захватить Англию или нет?

Несколько часов спустя, когда Фокс и Шеридан вставали из-за обитого зеленым сукном стола в клубе «Уайт», укладывая в карманы двадцать тысяч фунтов, выигранные у герцога Портландского, мистер Фокс, все еще под впечатлением от сцены в столовой мистера Питта, с горечью жаловался Шеридану, что в кои-то веки и лису смогли перехитрить.[11]

– Мне надоел этот каламбур и все его вариации, – возразил Шеридан.

Мужчины нашли тихий уголок в одном из читальных залом и заказали каждый по бутылке бургундского вина.

– Я чувствую себя обманутым, – угрюмо промолвил Фокс, пытаясь поместить свое тучное тело на чересчур изящном стуле.

– Ты всегда чувствуешь себя обманутым, – вполне резонно отметил Шеридан. – Давай смотреть правде в глаза Чарльз. Нас не допускают к власти потому, что в свое время мы нажили могущественных врагов. Но разве нам не нравилось это делать?

– Да, но этот-то совсем еще щенок.

– О ком мы говорим? – прямо спросил Шеридан.

вернуться

11

Здесь игра слов: имя мистера Фокса (англ. fox) переводится как «лиса».

– О Дайсоне.

– А, ты опять за старое, да? Верно, он еще щенок, но умный щенок. Ты думал, он попытается загнать тебя своими аргументами в угол. А он знал, что не сможет тебя переспорить.

Немного успокоившись, Фокс спросил:

– Думаешь?

– Конечно. Но он все равно одержал над тобой верх. Что ж, Дайсон понимает, что Наполеон Бонапарт – полная противоположность всего, за что ты всегда боролся.

– Удивительно, что Дайсон смог это понять, ты не находишь? – спросил Фокс. Он невольно начал уважать герцога. – Мало кто на это способен. Боже мой, Шерри, эта поездка в Париж буквально открыла мне глаза! Они все там позабыли принципы, за которые боролся народ во время революции и, благодаря которым, революция победила. Такое жуткое кровопролитие… и ради чего? Веришь ли, этот истеричный мегаломан, «первый консул», как он сейчас себя называет, действительно думает, что я буду помогать ему в Англии.

– Почему бы и нет? Все так думают.

– Но ведь Наполеон – антиреспубликанец. Он предал все принципы революции!

– Да, и поэтому мы, радикалы виги, будем сражаться с ним, если придется.

– В то время как консерваторы тори будут противостоять Наполеону, поскольку он представляет собой угрозу устоявшемуся порядку.

– Странно, не правда ли? Лэнсинг был прав. Как он сказал? «Политики вступают порой в удивительные союзы»?

– Что-то вроде этого.

Некоторое время мужчины не спеша попивали вино, погрузившись каждый в свои мысли. Вдруг Шеридан тихо засмеялся.

– Что такое? – спросил Фокс.

– Дайсон-то сообразительный малый. Слышал, что он сказал?

– По поводу чего?

– Он сказал, что все мы в душе либералы, хоть и находимся по разные стороны баррикад.

Фокс простонал.

– Ты не согласен? – спросил Шеридан.

– Нет, я не согласен. Кто может сказать, кто такой Дайсон и что он из себя представляет? Этот человек – тайна за семью печатями. Да, он знает, когда и что сказать, это уж точно. Но я бы поставил последний грош на то, что он не либерал. Я думаю, он страстно ненавидит нас, но никогда себя не выдает.

Вошел лакей в ливрее, и приятели сидели в тишине, пока он убирал старые газеты, пустые бутылки и стаканы. Как только лакей покинул комнату, Фокс и Шеридан возобновили разговор.

– Кто такой этот Маскарон? – спросил Шеридан.

Это имя Фокс упомянул вскользь во время ужина у мистера Питта.

– Преданный сторонник Бонапарта. Ты разве не слышал, как я рассказывал Питту, что первый консул дал ему пост в Адмиралтействе, или как они его там называют? Морское министерство?

– Да.

– Какого он происхождения?

Фокс позволил себе едва заметную улыбку.

– В эти смутные для Франции времена, Шерри, никого особо не интересует происхождение.

– Гм-м. Так вот, Дайсон и Лэнсинг знают его или знают о нем.

– На самом деле? – заинтересованно спросил Фокс.

– Когда ты упомянул о нем, Лэнсинг так посмотрел на Дайсона!

Фокс усмехнулся.

– Под твоей сонной личиной скрывается проницательнейший наблюдатель, не так ли, старина?

– Я обнаружил, что открыто наблюдать за людьми – абсолютно пустая затея, – согласился Шеридан.

– Твоя преданность искусству достойна всяческих похвал.

– Равно как и твоя преданность долгу. Что возвращает нас к неприятному разговору о Бонапарте. Что ты собираешься делать, Чарльз?

Мистер Фокс помолчал несколько минут, прежде чем, наконец, ответить:

– Его нужно остановить. У меня нет никаких сомнений в том, что он хочет захватить Англию. И я не сомневаюсь в правоте Дайсона. Бонапарт использует мир для строительства армады, которую направит на завоевание Англии. По крайней мере, такую информацию я получил из своих источников. Если мы сейчас позволим Бонапарту развернуться, его уже ничто не остановит.

– Из своих источников? – заинтересованно спросил Шеридан.

Фокс улыбнулся, и Шеридан поднял брови.

– Уж не хочешь ли ты сказать, Чарльз, что ты все еще переписываешься с Талейраном?

– А что, если это так?

– Но он же ярый сторонник Бонапарта!

– Он ярый сторонник Франции, – возразил Фокс.

– Понятно, – прошептал Шеридан. – В любом случае ты не сможешь заручиться поддержкой партии, если Англия объявит войну Франции. Ты ведь столько лет проповедуешь мир!

– Мир с революционерами, а не с такими, как Бонапарт, – терпеливо объяснил Фокс.

– Да, но смогут ли наши понять все именно так?

– Думаю, да, Шерри. Если нам удастся загнать Францию в угол и представить все так, будто она вынуждает нас объявить войну.

– Вряд ли первый консул настолько глуп.

– Тщеславие часто затмевает здравый смысл. А тщеславие Бонапарта не знает границ. А не отправиться ли нам в «Брукс»?

Эта внезапная смена темы, видимо, сбила литератора с толку.

– В какой Руке? – спросил он.

– «Брукс», – поправил друга мистер Фокс. – Вечер только начинается.

– А, хочешь спустить все, что выиграл? Если не возражаешь, Чарльз, я отправлюсь на Кавендиш-сквер. Я обещал Хэрри, что загляну к ней на вечеринку.

– Chacun a son gout,[12] – мягко сказал Фокс.

– Да, – согласился Шеридан, – у каждого свои слабости.

Все прекрасно знали, что слабостью драматурга была очаровательная, эрудированная графиня Бессборо, тогда как мистер Фокс питал страсть к азартным играм. Фокс не очень любил заходить в клуб «Уайт». А в клубе «Брукс», что находился как раз напротив, по Сент-Джеймс-стрит, мистеру Фоксу больше нравился как сам характер игры, так и политические настроения. Игра там была содержательнее, и успех зависел скорее от капризов госпожи Фортуны, чем от умения игрока. Фокс твердо верил в свою удачу.

– Интересно, какая слабость у Дайсона? – задумчиво промолвил он.

– Герцог не очень-то тебе нравится, не так ли?

– Честно говоря, да. Я вообще не в восторге от современной молодежи.

При этих словах оба джентльмена улыбнулись. Обсуждение современной молодежи всегда их развлекало.

Шеридан поднял стакан. Этот тост стал почти обязательным для друзей.

– За молодое поколение, – сухо произнес драматург.

Фокс озвучил традиционное продолжение:

– До чего же скучный, неинтересный народ!

Оба джентльмена с удовольствием выпили.

Спустя короткое время Фокс заметил:

– А ведь мы могли бы научить их кое-чему в этой жизни! Бог мой, Шерри! Они такие недалекие и мелочные!

Шеридан допил остатки бургундского и поставил станин на столик.

– Ты ошибаешься по поводу Дайсона.

Густые брови Фокса тут же взлетели вверх.

– Почему ты так говоришь?

Шеридан пожал плечами:

– Точно сказать не могу, но в нем что-то есть. – Драматург задумчиво смотрел перед собой. – Я подозреваю, что им движут скрытые, но очень сильные страсти.

– Чепуха! – возразил Фокс. – У этого юноши кровь холодная, как у рыбы. Если Дайсон когда-нибудь займет место Питта, это будет печальный для Англии день.

– Думаешь, это возможно?

– В политике все возможно. Но…

– Что?

– Я просто собирался сказать, что прежде чем настанет этот день, у меня, надеюсь, появится способ навсегда выбросить Дайсона из политики.

– Эта задача кажется невыполнимой.

– Верно, – согласился Фокс. – Встретимся завтра, в палате лордов? До сих пор не могу поверить, что пообещал поддержать Питта и его соратников. Дайсон действительно умен, но больше пусть на меня не рассчитывает.

– Питт теперь перед тобой в долгу. Не забудь взыскать с него причитающееся.

По какой-то причине мысль о том, что Чарльз Джеймс Фокс взыщет с мистера Питта причитающееся, показалась джентльменам весьма забавной. Минуту спустя можно было видеть, как неразлучные друзья рука об руку покидают клуб «Уайт», корчась от смеха.

вернуться

12

Chacun a son gout – каждому свое (фр.).

Глава 2

Дом, который Кэм снимал для своей любовницы, находился на Глостер-сквер в районе Марилебон и был всего в нескольких минутах ходьбы от северной части более фешенебельного Мейфэра, где находилась личная резиденция герцога. За последние годы из-за наплыва переселенцев из Франции Марилебон изменился и стал чем-то вроде французского квартала.

Это обстоятельство могло быть только на руку Луизе Пельтье. Луиза сама была французской иммигранткой. Она приехала в Англию почти восемь лет назад вместе со своей овдовевшей матерью, которая вскорости умерла. Девушке тогда было двадцать лет. У нее не осталось практически ничего, кроме платьев. При отсутствии связей в Англии выбор Луизы был весьма ограничен. В течение нескольких месяцев, проведенных в Лондоне, ей предложили два варианта. Первый – стать гувернанткой детей лорда Таттла; второй, предложенный скорее в качестве компенсации, – быть его любовницей.

Луиза избрала второй вариант и ни разу не пожалела о своем решении. Хотя за эти годы француженка сменила несколько покровителей, именно она всегда давала им conge[13] и только после того, как находила себе нового почитателя. Кроме того, при выборе ею двигала не только алчность. У Луизы были свои стандарты. Она была элегантной, изящной женщиной и обладала хорошим вкусом. Кэм Колбурн, герцог Дайсон, превзошел все ее ожидания.

Этим вечером Луиза взяла Кэма под руку, не успел он переступить порог ее дома, и не отпускала от себя весь вечер. Она была образованнее большинства женщин и далеко не глупа. Эти обманчиво кроткие карие глаза могли внезапно вспыхнуть огнем, если какая-нибудь женщина пыталась заигрывать с герцогом. И не одна из присутствующих леди знала, что означает попасть на острый язычок Луизе. Луиза Пельтье могла при желании выпустить коготки. Но Кэм ничего этого не замечал. Его любовница прилагала определенные усилия, чтобы скрывать эту отталкивающую черту своего характера: герцог не терпел ревнивых женщин.

Вечер прошел довольно приятно. Хотя общество было не самым изысканным, за исключением джентльменов, вхожих как в beau monde,[14] так и в demi-monde,[15] гости беседовали оживленно и, по большей части, о первом консуле Франции. Кэм внимательно слушал, но ни одно хоть сколько-нибудь интересующее его имя не было упомянуто. Герцог отнюдь не расстроился, когда гости наконец начали расходиться.

Из-под полуприкрытых век Кэм наблюдал за грациозной фигурой Луизы, когда та провожала последних гостей. Дайсону вспомнились слова Лэнсинга. Кэм подумал о том, не изменяет ли ему Луиза. Хотя себя герцог ни в чем не ограничивал, от своих любовниц он ожидал верности. За эту привилегию он дорого платил.

Кэм устало оперся о железные кованые перила лестницы, ожидая, пока Луиза завершит свои adieux.[16] «Подобно своей хозяйке, дом поражает изяществом», – подумал Кэм. Колбурн стал с интересом осматриваться. За несколько месяцев его отсутствия Луиза переделала каждую комнату. Кэм позволял своей любовнице тратить столько денег, сколько ей вздумается. Он просматривал счета и полагал, что ни один пенс не истрачен впустую. Обставленный белой и позолоченной французской мебелью дом прекрасно подходил для Луизы.

Кэм подумал о Данрадене, своем замке в Корнуолле. По сравнению с жилищем, которое создала для себя Луиза, его имение выглядело грубым, деревенским. Кэм любил изящество, но семейные реликвии были для него превыше всего. Дайсон понимал, что при первой же возможности Луиза полностью поменяет безнадежно устаревшую обстановку Данрадена: его любовница все стремилась довести до совершенства. Кэм подумал об акварелях, милых, но ничем не выдающихся, которые нарисовала его мать и которые служили украшением столовой в Данрадене. Были и другие старинные вещи, ценные для Кэма только потому, что они что-то значили для предыдущих поколений Колбурнов. «О нет, – подумал он. – Предоставить Луизе свободу действий в Данрадене значит согласиться на перемены, вследствие которых моя жизнь совсем не станет комфортнее».

Когда за последними гостями захлопнулись двери, Луиза повернулась к Кэму и на секунду застыла, чтобы он мог полюбоваться ею.

«А почему бы и нет?» – подумал Кэм, еле заметно улыбнувшись этому отточенному жесту. Луиза была очень красива. Ее великолепную фигуру подчеркивало новое, классического покроя платье с высокой талией и накидкой из прозрачного газа.

Луиза широко раскинула руки и быстро преодолела разделявшее их с герцогом расстояние.

– Кэм, – сказала она, – О, Кэм! – и обвила руками шею Колбурна, нежно обнимая его. – Я ужасно по тебе скучала! – прошептала она, прижавшись к груди Кэма.

– Неужели ужасно? – тихо спросил он, длинными пальцами повернув ее лицо к себе, чтобы не спеша его рассмотреть.

Луиза посмотрела ему прямо в глаза.

– Верю, – весело сказал Кэм.

В этот момент он понял, что слова Лэнсинга были скорее упреком. Возможно, Луизе действительно было одиноко.

Кэм одной рукой обнял любовницу за плечи и повел ее наверх в спальню.

Его аппетит немного притупился – три изнурительных дня в дороге давали о себе знать. Кэм намеревался отложить встречу с Луизой, по крайней мере, до следующего вечера. Но он находился под впечатлением от слов Лэнсинга. Кэм не мог отрицать, что непростительно пренебрегал Луизой.

Француженка была искусна в постели. Она привносила изящество и утонченность в интимные отношения, как впрочем и во все, что ее окружало. Ее умелые ласки вскоре развеяли усталость герцога.

За последние несколько месяцев, которые Кэм провел в диких корнуоллских краях, его немногочисленными сексуальными партнершами были похотливые прислужницы из баров и таверн. Они утоляли плотский голод герцога, но не могли полностью удовлетворить его. Кожа Луизы была нежной, словно бархат, и едва уловимо пахла фиалками. Кэму нравилось, как она баловала себя. В Луизе было все, что может требовать мужчина от любовницы, как в гостиной, так и в будуаре – особенно в будуаре.

Он овладел ею медленно и очень чувственно. Кэм нагнетал волну удовольствия между ними до тех пор, пока Луиза была уже не в силах выносить наслаждение и, задыхаясь, не попросила о пощаде. Улыбнувшись, Кэм поднялся над ней и плавно вошел в нее. Она достигла кульминации почти мгновенно, и Кэм предался собственному наслаждению.

Однако Луиза еще не насытилась своим любовником, и для нее удовлетворение наступило, только когда Кэм еще раз довел ее до оргазма. Когда герцог наконец отстранился от Луизы, она тихонько сказала:

– Кэм?

– М-м-м?

Он встал и уже потянулся за одеждой.

– Можешь ты хотя бы раз остаться на ночь?

Луиза наслаждалась видом своего обнаженного любовника.

Без тени смущения взгляд ее темных глаз открыто спускался по широкой мускулистой груди Кэма, покрытой густыми черными волосами, к его подтянутому животу, бедрам и крепким, сильным ногам. «У него тело спортсмена, – подумала Луиза, – спартанское тело, способное перенести любые трудности». Губы Кэма медленно расплылись в улыбке, смягчившей его суровые черты. От этой улыбки внутри у Луизы творилось что-то невероятное. У нее невольно перехватило дыхание.

– Я не могу остаться, – как всегда спокойно ответил Кэм. – Без своего камердинера я беспомощен как ребенок.

Это была слабая отговорка, но они оба знали, что Луиза не будет настаивать. Любовницам платят, чтобы они были уступчивыми. Когда-то Луиза надеялась, что со временем именно она сможет пробиться сквозь стену, которой герцог Дайсон отгородился от всего мира. Но даже в момент наибольшей близости, когда их тела сливались воедино, Кэм не отдавался чувствам полностью, оставляя какую-то часть себя скрытой от посторонних глаз. Кэм Колбурн не желал никого пускать к себе в душу.

вернуться

13

Conge – отставка, разрешение на уход (фр.)

вернуться

14

Beau monde – высшее общество, бомонд (фр.).

вернуться

15

Demi-mone – «среднее» общество, полусвет (фр.).

вернуться

16

Adieux – прощания (фр.).

Луиза понимала, что ее влияние на герцога Дайсона было, мягко говоря, незначительным. Как-то ей пришла в голову мысль, что если бы она забеременела от Кэма, их связали бы неразрывные узы. Но Луиза не была настолько безрассудной, чтобы пойти против явно выраженных желаний своего покровителя. Кэм с самого начала четко определил свое к этому отношение; дошло даже до того, что он рассказал Луизе, как следует предохраняться. Как будто она сама этого не знала! Нет. Она не смела вызвать гнев Колбурна, нарушив его указания. Кэм не потерпит подобного предательства.

Когда-нибудь Кэм женится. Он, конечно, ни о чем таком с Луизой не говорил, но так было принято в их мире: у человека его положения должны быть наследники. Невестой герцога станет какая-нибудь подходящая девушка с незапятнанной репутацией. Луизу утешало только то, что, по словам Лэнсинга, подобные девушки совсем не интересовали Кэма. В его жизни всегда будет место для такой женщины, как она, Луиза. И в планы француженки совсем не входило позволить какой-нибудь другой особе занять ее место.

Заставив себя улыбнуться, Луиза спросила:

– Долго ли ты пробудешь в городе на этот раз?

– До конца недели.

Кэм нашел свои туфли с пряжками и присел на край кровати, чтобы обуть их поверх шелковых чулок.

– Кстати, мне нужно поговорить с тобой на эту тему.

Луиза почувствовала на себе пристальный взгляд ослепительно голубых глаз Кэма.

– Да? – осторожно произнесла Луиза.

– Во Франции у меня есть подопечная, юная девушка. Я намерен увезти ее оттуда и поселить в Данрадене. Она не захочет покидать свою страну, поэтому, боюсь, что мне придется сделать ее в некотором роде пленницей до тех пор, пока она не смирится со своей судьбой. Конечно, в замке есть слуги, но нет женщины, которая смогла бы составить бедняжке компанию. Я даже не знаю, говорит ли это дитя по-английски. Я подумал, может быть ты захочешь подружиться с моей подопечной.

У Луизы отвисла челюсть. Словно громом пораженная, француженка спросила:

– Ты хочешь, чтобы я отправилась в Данраден?

Это была привилегия, честь, о которой Луиза могла только мечтать. Немыслимо, чтобы джентльмен, нет, аристократ, потомок благородного и могущественного рода, поселил любовницу в вековом фамильном гнезде, самом важном из всех своих имений. Точно так же было невероятно, что женщину ее социального положения аристократ знакомил со своими родственницами. Это было просто неслыханно. Разве только… На долю секунды в душе Луизы вспыхнула надежда.

Словно прочитав мысли любовницы, Кэм усмехнулся и прикоснулся пальцем к щеке Луизы.

– Никто не должен знать о твоем пребывании в Данрадене, – сказал он. – И никто не должен знать, что моя подопечная приезжает из Франции.

На немой вопрос Луизы Кэм ответил:

– Охотники за приданым.

– Я с удовольствием приеду, – быстро ответила Луиза.

– Возможно, тебе стоит подумать. Замок находится в глуши. Боюсь, там не будет развлечений и приятного общества. Возможно, через пару недель ты сама почувствуешь себя пленницей. А я не могу там надолго остаться. Но если ты все же захочешь помочь мне в этой затруднительной ситуации…

– Конечно же, я приеду! – перебила его француженка.

– Луиза, – предупредил Кэм, – это не увеселительная прогулка. Моя подопечная будет находиться там не по своей воле. Она, возможно, станет рыдать часами. Или неделями дуться.

– Сколько ей лет?

– По-моему, восемнадцать.

– Я справлюсь с восемнадцатилетней девушкой. Что она собой представляет?

– Не знаю. Я не видел ее уже более десяти лет.

Наступила пауза. Луиза задышала немного спокойнее.

– Когда мы поедем? – спросила она.

– Я дам тебе знать.

Кэм облачился в великолепный голубой пиджак, тот самый, что идеально сидел на нем, подчеркивая его широкие плечи.

Луиза хотела задать Кэму еще миллион вопросов, но не успела она озвучить хотя бы один из них, как герцог коснулся теплыми губами ее щеки и вышел вон.

Оказавшись на улице, Кэм поймал экипаж. Он бы предпочел преодолеть короткое расстояние от Глостер-сквер до Ганновер-сквер пешком. Несмотря на приятную интерлюдию с Луизой, в нем кипела энергия. Но моросил дождь, а костюм Кэма не мог защитить его от превратностей английского климата.

«Это нетерпение дает о себе знать», – решил Кэм. Теперь, когда все было готово, ему хотелось поскорее приступить к делу. Кэм был близок, так близок к выполнению своей клятвы. О боги, какой же сладкой была месть! Он почти ощущал ее вкус.

Нет, не месть, поправил себя Колбурн. Правосудие. Подобные Маскарону не должны оставаться безнаказанными, в то время как кости их жертв гниют в безымянных могилах. Дантон, Марат и Робеспьер – организаторы сентябрьских убийств и зверского террора, последовавшего за ними, – какое-то время купались в лучах славы, но поплатились за свои грехи. А люди, которые держались в тени, смогли ускользнуть.

На протяжении многих лет Маскарону и Майяру удавалось скрываться от герцога Дайсона. Остальные «судьи» этих фальшивых трибуналов один за другим попадали к нему в руки. Нет, сам Кэм не наносил смертельного удара. Но все равно, именно герцог Дайсон с помощью Родьера и его агентов уничтожал всех этих людей. Только Маскарону и Майяру удавалось не попасться в длинные руки Колбурна.

Майяр оказался осторожнее своего бывшего начальника. Родьер обнаружил, что тот живет в Париже под вымышленным именем. Даже приход к власти Наполеона Бонапарта не заставил Майяра утратить бдительность.

«Как он умен, – подумал Кэм, – и все же бессилен избежать расплаты». Все оказалось легко организовать. Пару слов, сказанных выжившим родственникам одной из жертв фальшивых трибуналов Майяра, и правосудие свершилось. Тело Майяра со сломанной шеей вытащили из Сены всего месяц назад.

С Маскароном же нельзя было так просто расправиться. Официально было признано, что он не принимал никакого участия в тюремных побоищах. А когда во главе государства оказался Бонапарт, Маскарон молниеносно получил власть и состояние. «Таким же молниеносным будет его падение», – мрачно пообещал себе Кэм.

И в то же время Маскарон уже не раз доказывал, что у него, как у кота, девять жизней, а то и больше. Снова и снова, даже когда весной девяносто четвертого, после того, как Дантон и его последователи отправились на гильотину, Маскарон исчез. Ему чудом удалось ускользнуть от Кэма. Родьер дюжину раз выходил на след Маскарона и снова терял его. Поиски Габриель де Бриенн, которая, как был уверен Кэм, в конце концов, приведет их к Маскарону, оказались бесплодными. Складывалось такое впечатление, что после бойни в тюрьме Аббей девочка исчезла с лица земли.

Но вскоре после тех ужасных событий Родьер, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил одну интересную вещь: Габриель де Бриенн была внучкой Маскарона. Кэма же эта новость нисколько не удивила. Он предполагал нечто подобное с того самого момента, как взглянул в изумрудно-зеленые глаза ребенка. Глаза Маскарона. Поначалу Кэму не удавалось убедить в этом Родьера. Последнему было кое-что известно о Маскароне еще задолго до Французской революции. Будучи парижскими юристами, они вращались в одних и тех же кругах. Если кто-то из родственников Маскарона и выжил, никто не знал об этом.

Родьеру понадобился почти год, чтобы как-то разобраться и этой истории. Он выяснил, что Антуан Маскарон и его внучка были чужими друг другу. Мать девочки воспитывались в деревне под присмотром родителей жены Маскарона. Тогда Антуан еще поддерживал отношения с родней жены. Спустя некоторое время Маскарон, в сущности, перестал общаться с дочерью. А когда она вышла замуж за де Бриенна и родила Габриель, разрыв стал полным. Для Маскарона его дочь перестала существовать.

«Так было до той ужасной ночи, когда в тюрьмах устроили бойню», – думал Кэм.

Даже для такого черствого и расчетливого человека, как Антуан Маскарон, немыслимо было не попытаться спасти спою плоть и кровь. Если бы Габриель и ее мать постигла участь остальных заключенных, Маскарон понес бы заслуженное наказание. Ведь именно Маскарон и Дантон позволили черни излить свой гнев на беззащитных обитателей тюрем. Похоже, Маскарон слишком поздно узнал, что Элиза де Бриенн находится в тюрьме, и не мог изменить ход событий, спровоцированных им самим.

«Когда Маскарон неожиданно вновь возник на сцене и качестве лидера нового французского общества, у меня появился еще один шанс, – подумал Кэм, почувствовав, как ликование поднимается в нем волной. – Скоро, – обещал себе Колбурн, – скоро возмездие настигнет его».

Кэм расплатился с кучером и, с шумом захлопнув двери, вошел в огромный пустой дом на Ганновер-сквер. Герцог позвал слуг, приказав им разжечь камин в его кабинете и принести из погребов бутылку лучшего бренди.

Ожидая, пока слуги исполнят его распоряжения, Кэм открыл ящик стола и достал оттуда письмо. Положив его на стол, Дайсон взял свечку и углубился в чтение мелко исписанных страниц, как будто он не знал каждое слово на память.

Наконец удалось найти Габриель де Бриенн, писал Родьер. И хотя ее местонахождение в период, когда Маскарон был в бегах, остается загадкой, которую еще предстоит разгадать, теперь не предпринимается никаких попыток спрятать девушку. Маскарон открыто признал в Габриель де Бриенн свою внучку. Недавно она недолго пробыла с Маскароном в Париже. Но затем, по непонятным причинам, Габриель переехала в уединенный замок на берегу Сены. Один из агентов Родьера под видом садовника уже был на месте.

«Замок Шато-Ригон, неподалеку от Шато-Гайяр», – прочел Кэм. Шато-Гайяр была огромной крепостью, построенной Ричардом Львиное Сердце, чтобы покорить французов. «В Шато-Гайяр, – думал Кэм, – потом по Сене в Руан и к берегам Нормандии. А потом – через Ла-Манш в Корнуолл». Все было так просто. Задача выполнима. Девушку легко можно похитить.

Кэм щедрой рукой налил себе бренди и двумя глотками осушил стакан. Герцог подумал, что в последний раз он так нервничал, когда помогал друзьям Родьера, жирондистам, спастись после казни Марии-Антуанетты зимой девяносто третьего. Тогда мир сошел с ума. За десять лет казнили сорок тысяч мужчин, женщин и детей! И Чарльзу Фоксу хватает наглости проповедовать принципы и идеалы революции! А Лэнсинг перечит Кэму из-за какой-то девчонки!

«Габриель де Бриенн, огненный ангел», – подумал Кэм. Он небрежно развалился в кресле возле пылающего камина. Кэм снова наполнил стакан, вытянул ноги и стал медленно пить, наслаждаясь каждым глотком.

Кэм сказал Саймону то, что думал: он не собирается причинять девушке вред. Она просто пешка в его игре. Цель Колбурна – Маскарон. Что касается этого дьявола, в отношении него Кэм вынашивал планы, которыми поделился только с Родьером. Саймон был мягкосердечным человеком, но, тем не менее, занимал важное место в предстоящем похищении. Преданность Лэнсинга друзьям доходила до абсурда.

Кэм подумал, что и сам, наверное, становится мягче. Он усмехнулся, мысленно упрекая себя. Что на него нашло? Зачем он пригласил Луизу в Корнуолл? Это никогда не входило в его планы. Опять виноват Саймон! У Лэнсинга был уникальный дар незаметно влиять на чужое сознание.

Что ж, ничего страшного не произошло. Присутствие Луизы в Данрадене может оказаться полезным во всех отношениях. Его пленнице будет приятна женская компания, и уж он наверняка не станет возражать, чтобы холеное благоухающее тело Луизы было доступным, когда женская компания понадобится ему самому. Это будет гораздо приятнее общества местных корнуоллских девушек, ужасно пахнущих сардинами – основной составляющей их рациона.

Мысли Кэма вновь обратились к Габриель де Бриенн. Какая девушка выросла из той девочки? Что она помнит про Аббей? Как повлияла на нее кровавая история Франции? Маскарон был на волосок от свидания с мадам Гильотиной. И его внучка тоже.

Как только Габриель поймет, что ее похитили, она испугается. Жаль, но ничего не поделаешь. Кэм должен внушить ей, что она в безопасности до тех пор, пока выполняет его указания. Через пару месяцев это суровое испытание для нее закончится. Ведь не дольше? Судя по докладам, Бонапарт уже собирает флотилию, чтобы напасть на Англию. Как только Маскарон передаст англичанам информацию, в которой они так нуждаются, девушку вернут во Францию. Вот тогда у Кэма будут развязаны руки и он сможет воздать Маскарону по заслугам.

Мысли герцога потеряли четкость. Перед глазами мелькнули картины из его прежней безоблачной жизни, когда мачеха и сестра были живы. Возможно, виной всему было бренди, большое количество которого он выпил слишком быстро, но у Кэма стоял комок в горле и герцогу стало трудно дышать.

Через мгновение ему показалось, что он перенесся в прошлое, в тюрьму Аббей. Он почти ощущал жар от костров, почти слышал крики жертв и, самое страшное, чувствовал боль и страдания девятнадцатилетнего юноши, каким он был тогда. Он не мог спасти свою семью. Кэм подумал, что может сойти с ума от воспоминаний, и попытался подавить свои грустные мысли. Но они не желали повиноваться. Кэм осушил стакан бренди и налил себе следующий.

Габриель де Бриенн, ангел Аббей, какой она впервые перед ним предстала, заполнила собой мысли Кэма. Первым его побуждением было боготворить ее. Боже, как он ошибся! И сколько раз с тех пор он проклинал ее за то, что она сделала. Настанет день, думал он, настанет…

Бог мой, но ведь это абсурд! Ведь не мог же он ненавидеть за это девочку – семилетнего ребенка? Но бренди разбудило в нем демона, который не желал молчать.

Свершить праведный суд над Маскароном можно и без участия девочки. Зачем вообще впутывать ее в это? Кэм устало провел рукой по глазам. Напрасно он старался подавить тревожные мысли.

Кэму хотелось, чтобы Габриель де Бриенн оказалась в его власти. Он тайно мечтал сделать ее своей пленницей, желал, чтобы она хоть немного пострадала за то, что натворила в ту ночь. Кэм хотел, по крайней мере, бросить ей свои обвинения в лицо. И разве не было оскорбительным отдать Габриель на попечение его любовницы? Боже правый, да он с ума сошел! Мучить себя такими нелепыми фантазиями!

Внезапно вскочив, Кэм отшвырнул пустой стакан, и он разбился вдребезги о мраморный камин. Пару секунд спустя в комнату влетел лакей.

– В-ваша светлость? – пролепетал слуга, резко остановившись.

– Вели запрягать, – сказал Кэм, уже выходя из комнаты. – Мы едем в Ричмонд.

– В Ричмонд, ваша светлость?

Было четыре утра, и Ричмонд находился от них в добрых восьми милях.[17] Кроме того, даже в те времена на дорогах еще встречались разбойники.

– Я буду кучером. Я возьму с собой четырех слуг, они будут меня сопровождать. Скажи, чтобы запрягли моих самых быстрых лошадей. Да, на всякий случай, пусть вооружатся как следует.

– Но ваша светлость?..

– Да, в чем дело?

Они вышли из кабинета, и Кэм уже поставил одну ногу ни первую ступеньку белой мраморной лестницы.

– Какой адрес мне следует сообщить Томасу?

– Никакого. Я просто хочу проехаться, чтобы все эти глупости выветрились у меня из головы.

Но Кэму не повезло. Его фантазии слишком глубоко засели в нем, и так просто их не прогнать. Они еще долго терзали герцога, после того как он погрузился в сон.

вернуться

17

1 миля =1609 метров

Глава 3

– Sacre пот de Dieu![18] Ты напрасно так волнуешься, Ролло! В замке все, так или иначе, заняты своим делом. Нас не хватятся. А то, о чем Маскарон не узнает, никак ему не повредит. Давай лучше спустим эту лодку на воду, пока мы не опоздали на встречу.

Говоривший, худощавый парнишка лет пятнадцати, навалился плечом на нос плоскодонной лодки и приложил все силы, чтобы помочь товарищу осторожно столкнуть на воду тяжело груженную посудину.

Первым в лодку забрался Ролло. Следующее его действие было инстинктивным. Ролло схватил своего товарища за брюки и легко перебросил через борт.

Габриель де Бриенн сразу же выразила свое неудовольствие. Тихонько выругавшись себе под нос, она отмахнулась от обидчика.

– Сама справлюсь, – прошипела она. – Ради всего святого! Клянусь, я не знаю, что на тебя нашло.

Ролло засмеялся и потянулся за веслами, что лежали в лодке. Габриель взобралась на деревянные бочки с кальвадосом и штормовки, которыми был прикрыт их драгоценный груз – кружева, приобретенные недалеко от Тосни. Девушка уселась возле румпеля.

Ролло и Габриель проделывали этот путь уже десятки раз, и только в последний месяц Ролло начал оказывать Габриель знаки внимания, как это обычно делают по отношению к представительницам слабого пола. Это приводило девушку в ярость. Десять лет их воспитывали как брата и сестру. Что было под силу Ролло, то могла сделать и Габриель, иногда даже лучше своего товарища. Голиаф, их наставник и дедушка Ролло, научил своих подопечных всему, что они знали. Габриель была уверена, что ездит верхом, стреляет и фехтует лучше любого мужчины. И перехитрить сумеет любого. Дьявол, она может переплюнуть даже своего наперсника по детским играм!

И, словно в доказательство своих мыслей, Габриель запрокинула голову и плюнула в мутную темную воду Сены.

– Леди так не делают! – запротестовал Ролло.

Хотя в темноте Габриель могла видеть только неясный силуэт друга, она по голосу поняла, что тот хмурится.

– Леди! – фыркнула она. – Да что ты знаешь о леди?

Тихий смех Ролло прокатился по реке и отразился от крутой насыпи, защищавшей реку с обеих сторон.

– Похоже, больше твоего, – ответил Ролло. – Неужели ты ничему не научилась у госпожи Англичанки? Боже правый, Габи, она с тобой уже целый месяц!

Ролло, восемнадцатилетний юноша, телосложением уже напоминавший своего могучего деда, говорил о миссис Блэкмор, вдове-англичанке, нанятой Маскароном для выполнения неблагодарного и почти безнадежного, по мнению Ролло, задания превратить Габриель в настоящую леди.

Габи совсем не изящно фыркнула, и Ролло подчинился ритму гребли. Их лодка скользила по гладким водам Сены.

«Все меняется», – подумала Габриель, и в горле у нее внезапно застрял комок. До появления госпожи Блэкмор Ролло относился к ней как к равной. Но с тех пор, как Габриель заставили носить юбки и эти отвратительные корсеты и панталоны, в их отношениях появилась какая-то сдержанность. Месяц назад Ролло ворчал бы, что Габи пытается скинуть на него свою часть работы. А теперь он ее и близко не подпускает к веслам. Девушка была уверена, что если и дальше так будет продолжаться, ее мышцы ослабнут и вообще атрофируются. У нее даже кожа на руках становилась мягкой. А самое ужасное то, что когда Габриель рассматривала себя в большом псише, перед тем как облачиться в ночную сорочку, она могла поклясться, что на нее наложили заклятие. Мягкость… Она вся становилась мягкой. И не имело никакого значения, сколько часов она тренировалась с Голиафом в галерее, оттачивая искусство фехтования, или как много времени проводила в седле, или как часто и долго обнаженной купалась в Сене. Мягкость распространялась по телу Габриель, словно коварная болезнь.

Вce менялось, и девушка не могла повернуть время вспять. Маскарон, Габриель никак не могла привыкнуть называть его fiiandpere,[19] изменил ради нее все правила. Многие годы Габриель заставляли забыть, что Маскарон ее дедушка; многие годы она одевалась как мальчик – все для того, чтобы сбить преследователей со следа. В те времена Маскарон одобрял ее умение владеть рапирой и мушкетом. Он гордился отвагой внучки и ее способностью постоять за себя. Все это было в смутные времена революции, когда их гнали от одного пристанища к другому. Но началась новая эра, и вдруг все навыки, которыми Габриель не без труда овладела, только чтобы порадовать Маскарона, перестали его интересовать. Да, Маскарон позволил ей поддерживать уровень мастерства, ведь никто не знает, что завтра произойдет c Францией. Но теперь все было совсем по-другому. Короче говоря, Маскарон решил, что настало время его внучке стать настоящей леди, тогда как Габриель хотела, чтобы все оставалось по-прежнему.

«Imbecile[20]», – тихо пробормотала Габриель себе под нос. Ничего не будет по-прежнему. Она была женщиной, и ничто не могло изменить эту горькую истину. Но быть леди означает нечто другое. От кожи леди веет духами. Леди делают маленькие жеманные шаги. «Неудивительно!» – подумала Габриель. Странно, что они вообще могли двигаться, если учесть неудобства женской одежды. Но леди и не должны были двигаться, обнаружила Габриель. Они походили на разрисованных фарфоровых кукол, игрушек для мужчин. Габриель не понимала, как можно быть настолько лишенной честолюбия. У всех девиц только и мыслей, что о мужчинах. Но Габриель успела пообщаться с достаточным количеством мужчин, чтобы понять, какую малозначительную роль играют в их жизни женщины. Мужчины занимались действительно важными делами: они уходили на войну или становились контрабандистами. У мужчин были приключения. А женщины сидели дома и ведрами лили слезы.

Но Габриель старалась, действительно старалась стать такой, какой желал видеть ее Маскарон. Больше всего она хотела, чтобы он гордился ею. Но все было напрасно. Габриель провела со своим дедушкой два месяца в Париже и все время казалась себе жалкой и несчастной. Она не только чувствовала себя не в своей тарелке. Женщины, которым представляли Габриель, смотрели на нее сверху вниз, словно она была больна или уродлива. Габриель не умела вести светскую беседу, не обладала изяществом. У нее не было достижений, какими можно было бы похвастаться в приличном обществе. Леди сторонились ее. А после того неприятного инцидента во дворце Тюильри, когда Лапорт преступил грань дозволенного и Габриель уложила его на лопатки (в присутствии первого консула, ни много, ни мало) с помощью отточенного бойцовского приема, которому она научилась у Голиафа, девушка стала посмешищем. Маскарон уступил и отправил Габриель домой, в замок Шато-Ригон, но под опекой госпожи Блэкмор. В течение последнего месяца свобода Габриель была несколько ограничена, но совсем не так сильно, как после приезда Маскарона.

Мирные переговоры в Париже шли неважно. Англичане, похоже, не собирались уступать Мальту. И лорд Уайтмор подсказал Маскарону, что, если участники переговоров соберутся в более непринужденной атмосфере, возможно, удастся добиться большего. Представители сторон почти не знали друг друга. Атмосфера была наполнена недоверием и несогласием. Передышка от непрерывных споров могли принести только пользу. Маскарон, естественно, понял намек и предложил замок Шато-Ригон в качестве места для такого собрания, передавая свой дом в распоряжение английского посла. Лорд Уайтмор с готовностью принял предложение. Замок был расположен идеально: в самом живописном месте на берегу Сены и от Парижа ехать всего день. Что может быть лучше?

Габриель застонала и крепче взялась за румпель. Со дня приезда Маскарон был в своей стихии.

– Признание! – ликуя, сказал он Габриель. – И такое признание, которое осчастливит нашу семью. Респектабельность, Габи. Вот наш девиз с сегодняшнего дня.

Но Габриель не могла смириться с таким печальным поворотом событий. Респектабельность – это одно. А вот признания она остерегалась. Габриель не знала, как вести себя в обществе. И ожидать, что она в качестве хозяйки будет принимать гостей, которые были аи fait[21] с хорошими манерами и модой, принятыми в высших социальных и дипломатических кругах, казалось ей просто абсурдным.

вернуться

18

Sacre nom de Dieu! – Черт возьми! (фр.)

вернуться

19

fiiandpere – дедушка (фр)

вернуться

20

Imbecile – дура (фр.)

вернуться

21

Au fait – на ты(фр.)

Мало что могло заставить дрогнуть железные нервы Габриель де Бриенн. Однако мысль о роли, которую ей придется с завтрашнего дня исполнять перед гостями Маскарона, была самым суровым испытанием для нее.

«По сравнению с этим, – думала Габриель, – сегодняшнее приключение – просто детская игра». Однако девушка подозревала, что с контрабандой для нее покончено. Фортуна не была благосклонна к Габриель де Бриенн. Необходимость заставила ее принять мальчишеский облик. Нелепо было думать, что Габи сможет внезапно превратиться в хорошо воспитанную леди. Да у нее и желания не было подвергаться подобным превращениям, по крайней мере, она старалась убедить себя в этом. Ей и так распрекрасно жилось. «Наглая ложь», – немедленно возразил внутренний голос. Но Габриель безжалостно его заглушила.

– Мы на месте! – сказал Ролло и опустил весла.

Габриель повернула румпель вправо, и лодка зашла в гавань. Через секунду Ролло спрыгнул в воду и потащил их судно к берегу. Из полумрака отделились тени и пошли к ним навстречу. Габриель опустила шляпу на глаза. Ворот ее рубашки был поднят, и девушка чувствовала себя в относительной безопасности. Кроме того, контрабандисты знали ее как Уильяма Анрио, младшего брата Ролло. Насколько им было известно, Габриель де Бриенн жила уединенно, как монахиня, за крепкими каменными стенами замка Шато-Ригон.

В тени величественной средневековой крепости Шато-Гайяр Ролло и Габриель разгрузили свой товар и заключили сделку. Они не имели дел напрямую с английскими контрабандистами из Корнуолла, которые ожидали груз вдали от берегов Нормандии на своих быстроходных кораблях. Из Парижа контрабанда шла по цепочке до самого Руана. Возле этого города характер течения Сены менялся, и только самые опытные и отважные могли рискнуть своим кораблем и жизнью и бросить вызов водовороту, который возникал там, где прилив и течение реки сходились и боролись друг с другом за власть над дельтой.

Сколько кораблей пошло ко дну и сколько людей навек исчезли в речной пучине! Но никто и не подумал оставить это прибыльное ремесло. Даже война не произвела большого впечатления на les contrebandiers.[22] Они так жили веками. Ни революция, ни Бонапарт, ни сам дьявол не могли этому помешать. И уж конечно это не удалось английским таможенникам на быстроходных клиперах. Габриель и Ролло были очень мелким звеном в этой цепи. Для них это было не более чем приключение. Для тех же, чей заработок зависел от контрабанды, это было важное и опасное занятие.

Деньги жгли друзьям карманы, и они направились в центр маленького городка Андели. Возле кафедрального собора Габриель и Ролло наткнулись на таверну. «Три брата» была известным притоном контрабандистов. Таверна представляла собой типичное для этого края деревянно-кирпичное здание с плетеной крышей.

Спутники протолкались внутрь и нашли место за столиком в углу зала. Таверна была переполнена. Большинство постоянных посетителей заведения составляли одетые в грубую ткань и не менее грубые в общении люди, промышляющие на реке. Было также немного клерков, владельцев магазинов и других представителей среднего класса. Странный путешественник, отличавшийся от завсегдатаев как небо от земли, тоже находился здесь. Тут были и леди… впрочем, то были не совсем леди.

Габриель впитывала в себя атмосферу таверны. Дым от керамических трубок, которые курили большинство habitues,[23] лениво поднимался к низкому потолку из дубовых балок. За столом возле одного из окон шумно играли в карты. Кто-то играл на аккордеоне.

Ролло и Габриель заказали кальвадос и теперь молча попивали его из своих стаканов. Ролло порылся в карманах и извлек оттуда кисет с табаком и керамическую трубку. Габриель вытянула длинные ноги и наблюдала, как друг осторожно раскуривает трубку от пламени свечи, стоявшей в центре стола.

Девушка инстинктивно потерла затылок. Через пару минут Габриель поймала себя на том, что повторяет этот жест. Она слегка повернулась и посмотрела через плечо.

Человек, которого она считала заблудившимся путешественником, высокий смуглый парень с удивительно светлыми голубыми глазами, похоже, изучал ее с немалым интересом. Габриель почувствовала, что у нее мороз пошел по коже. Ей не понравился его взгляд. Так обычно мужчины смотрят на хорошеньких женщин. Но к несчастью, как узнала Габриель, некоторые мужчины – причем всегда привлекательные, такие как этот незнакомец, что пожирал ее взглядом, – питают слабость к хорошеньким гладкокожим мальчикам.

Габриель бросила на незнакомца выразительный взгляд и отвернулась. Ее рука легла на ножны. Прикосновение к оружию заметно успокоило девушку. Постепенно ее руки перестали дрожать.

Габриель не первый раз ощущала на себе подобные взгляды. В Париже, когда девушка надевала модные открытые платья, она с удивлением обнаруживала такое вот «голодное» выражение во взглядах многих джентльменов. Габриель было бы не так страшно, если бы они приставили ей кинжал к горлу. Но девушка узнала, что выдавать свою неловкость опрометчиво: мужчины этим пользовались и целовали и обнимали Габриель уже столько раз, что она сбилась со счета. Девушка считала, что в мальчишеских брюках и ботинках она надежно защищена от проявлений извращенной мужской слабости.

Габриель позволила себе окинуть взором толпу и невзначай взглянуть в сторону незнакомца. Провалиться ей на этом месте, он по-прежнему не сводил с нее глаз! Смутная тревога девушки переросла в страх.

Габриель толкнула Ролло под ребра и протянула руку, показывая, что тоже хочет покурить трубку. Ролло поднял брови, но послушно передал ей трубку. Габриель зажала ее между зубами и стала мастерски вдыхать и выдыхать, как любой из суровых завсегдатаев таверны. Ей потребовалось много часов, чтобы овладеть этим зловонным ритуалом. Хотя запах табака нравился Габриель, курение она ненавидела. Но сейчас девушке отчаянно хотелось показать всем, кто на нее смотрит, что она самый настоящий мужчина.

Мимо прошла служанка с подносом, на котором стояло пиво. Когда она ставила поднос на соседний столик, Габриель вернула своему спутнику трубку, от всей души плюнула на покрытый опилками пол и, вытянув руку, ущипнула служанку за добротный зад. Ролло не смог сдержать хриплого смеха. Служанка повернулась, готовясь дать отпор, но увидев, кто ее ущипнул, довольно пискнула и прыгнула Габриель на колени. Щеки Габриель тут же вспыхнули.

Берта, так звали служанку, уже давно положила глаз на безусого парнишку. Габриель прекрасно знала об этом и изо всех сил старалась избегать ее, не в последнюю очередь из-за того, что у служанки был звероподобный ухажер, считавший себя ее покровителем. «Из огня да в полымя», – подумала Габриель. Ей никак не удавалось ссадить с колен вертевшуюся Берту, которая весила на добрых три стоуна[24] больше, чем Габриель. Хотя Габи и не собиралась больше смотреть на незнакомца, она все же бросила мимолетный взгляд в его сторону.

– Чему ты улыбаешься, Кэм?

Вопрос принадлежал лорду Лэнсингу, рассеянно сжимавшему ручку оловянной пивной кружки.

– Видишь юнца вон там? – усмехнувшись, спросил Кэм. – Он так старается походить на мужчину. Могу поспорить, что он не знает, что делать со служанкой, сидящей у него на коленях.

– Пожалуй, – согласился Лэнсинг. – Но я сомневаюсь, что вон тот парень разделяет твое мнение.

Кэм перевел взгляд на огромного, как бык, мужчину, поднявшегося на ноги. Постепенно в помещении воцарилась тишина. Все ждали, что будет дальше. Кэм медленно выпрямился на стуле.

– Спокойно, Кэм, – тихо произнес Лэнсинг. – Эта драка нас совершенно не касается. Помни, зачем мы здесь.

Кэм не нуждался в напоминаниях. Направляясь из города Гавр, что на побережье Нормандии, вверх по течению в Руан и дальше в Андели, они осматривали местность. Родьер остался в Руане и уже занимался организацией их побега. Колбурн и Лэнсинг должны были приехать в замок Шато-Ригон как раз сегодня вечером, якобы независимо от лорда Уайтмора. Много усилий пришлось приложить, чтобы добыть приглашение в логово хитрого льва.

вернуться

22

Les contrebandiers – контрабандисты (фр.)

вернуться

23

Habitues – завсегдатаи, постоянные посетители (фр.)

вернуться

24

Стоун – мера веса; равен 14 фунтам, или 6,34 килограмма.

Через несколько часов они достигнут маленькой крепости Маскарона, замка Шато-Ригон, и очень скоро приступят к выполнению своего плана. Даже посол ни о чем не подозревал. Он принимал Кэма и Лэнсинга за агентов мистера Питта. Даже если лорд Уайтмор и задумывался, почему Кэм предложил перенести переговоры в замок Маскарона на Сене, он держал свои мысли при себе. Для него достаточно было знать, что герцогу Дайсону доверяет Питт.

«Все должно выглядеть правдоподобно», – думал Кэм. Ни слова о похищении Габриель не должно просочиться за стены замка. Как сказал Лэнсинг, Питт ни за что не даст согласия на подобное предприятие. А если весть о похищении дойдет до сведения первого консула, Маскарон станет для них бесполезен.

Меньше чем через две недели Британия отзовет всех своих дипломатов и объявит Франции войну. Кэм никогда не был так близко к осуществлению своей давней мечты. Габриель станет приманкой, благодаря которой Маскарон окажется в его власти. Кэм не собирался рисковать долгой и осторожной подготовкой. Тем не менее, несмотря на жажду мести и вопреки всякой логике, герцог знал, что ни за что на свете он не оставит мальчишку на произвол Судьбы. Что-то в этом юноше вызывало в Кэме чувства, которым он не мог подобрать названия. Герцог отмахнулся от праздных размышлений. Достаточно сказать, что он не допустит, чтобы мальчишка пострадал.

Человек по кличке le Taureau[25] сделал пару нетвердых шагом но направлению к молокососу, непристойно извивавшемуся под женщиной, сидевшей у него на коленях. Краем глаза служанка заметила здоровяка. Приглушенно вскрикнув от испуга, Берта вскочила на ноги и спряталась за стулом юноши. Парень осмотрелся в поисках причины внезапного бегства служанки. Увидев le Taureau, он вздрогнул и побледнел, затем не спеша поднялся на ноги. Так же поступил Кэм.

С яростным криком le Taureau бросился на жертву. Юноша отступил в сторону, быстро выставил ногу, и здоровяк растянулся на полу. Падая, le Taureau перевернул стул.

– Убирайся отсюда! – крикнул спутник юноши и тут же набросился на le Taureau.

Поднялся шум. Парень колебался, и его спутник снова обернулся к нему. Юноша постарше что-то сказал своему приятелю, и последний принял наконец решение: он пустился бежать.

По всему залу люди поднялись на ноги и криками подбадривали боровшихся на полу. Кто-то что-то сказал, а соседу это не понравилось. Полетели стаканы и пивные кружки. И вот состязание двух людей переросло во всеобщую драку.

Кэм краем глаза заметил, как мальчишка проталкивается к одному из выходов. Не отдавая себе отчета в своих действиях, Колбурн последовал за юношей.

Габриель бежала быстро, но ей не удавалось оторваться от Кэма. Понимая, что ей не под силу убежать от своего преследователя, девушка бросилась в платную конюшню и быстро заперла дверь. Кэм первым же ударом выбил крепкую деревянную дверь. Габриель обнажила рапиру. После второго удара Кэм ворвался в конюшню.

Вытянув шпагу, Габриель попятилась от него.

– Я не хочу причинить вам вред, – сказала она. – Просто оставьте меня в покое.

Слышно было только ее быстрое дыхание и ржание лошадей, забеспокоившихся, когда выломали дверь. Аромат мужского одеколона, исходивший от незнакомца, перебивал привычный для Габриель запах лошадей и специальной жидкой мази. Девушка решила, что аромат незнакомца нравился ей еще меньше, чем он сам.

– Я не хочу причинить вам вред, – повторила она и угрожающе подняла рапиру, в то время как незнакомец продолжал приближаться.

В его глазах Габриель увидела веселье. Он не принимал ее всерьез, и это еще больше пугало девушку. Габриель несколько раз стремительно махнула рапирой для устрашения и заняла позицию, одной рукой вытянув оружие, а вторую заложив за спину для равновесия.

– В этом нет необходимости, – тихо, успокаивающе произнес незнакомец. – Я просто хочу с тобой поговорить.

Она сделала выпад, и он отскочил, в то же время вытаскивая из ножен собственное оружие. Он не мог сдержать смеха.

– Я знаю, как пользоваться этой штукой, – предупредила девушка.

– Да, я вижу, – как ни в чем не бывало ответил незнакомец. – Как тебя зовут?

– Я не из тех мальчиков! – яростно выкрикнула Габриель. – Только попробуйте до меня дотронуться, и я отрублю вам руку!

– Что?

Ответ Габриель ошеломил Кэма.

– Я видел, как вы на меня смотрели.

– Боже мой! Так вот что ты думаешь. Уверяю тебя, ты ошибся.

Подбородок Кэма стал гранитным.

Почти инстинктивно они кружились по комнате, но их рапиры еще не скрещивались.

– Я не дурак, – сказала Габриель. – Я знаю, что означают подобные взгляды. И предупреждаю вас: я не хочу иметь с вами ничего общего.

Эти слова вывели Кэма из себя. Он внезапно бросился к ней с неимоверной силой. Но ему не удалось застигнуть Габриель врасплох. Она парировала выпад Кэма, но всем телом ощутила мощь его руки.

Хотя Габриель и могла сравниться со своим противником в мастерстве, она поняла, что ей не превзойти его в выносливости и силе. Для Габриель это было не ново и особо ее не расстраивало. Ролло уже давно превзошел ее в этом отношении. Однако он все еще боролся с ней на равных.

Габриель снова и снова делала выпады, ложные удары, легко и быстро высвобождая свое оружие, отскакивая, чтобы ее мощный соперник не смог обезоружить ее, прибегнув к грубой силе. На этом этапе девушка просто хотела оценить мастерство своего противника, его скорость и реакцию. Габриель снова стала наступать. Противник парировал каждый выпад с легкостью, сбивающей с толку.

Габриель отступила и молча взглянула на своего врага. Он был стройным и мускулистым. Когда он двигался, Габриель видела, как сокращаются мышцы на его сильных бедрах и плечах. Но больше всего девушку беспокоила уверенность в себе, которую неосознанно излучал незнакомец. Этот человек привык одерживать победы: об этом кричала каждая надменная линия его тела.

– В этом нет необходимости, – тихо произнес незнакомец. – И если ты не будешь осторожен, можешь пораниться.

Габриель ничего не ответила, но поджала губы, поняв скрытую насмешку. Он думает, что он – кот, а она – мышка. Девушка твердо решила стереть эту ухмылочку с лица обидчика.

На одной только силе воли, вспоминая наставления Голиафа, Габриель наносила удары по своему противнику, делала серии просчитанных выпадов, провоцируя ответные удары, чтобы соперник ослабил защиту. В какой-то момент девушка поспешила воспользоваться подвернувшимся шансом и, вложив всю силу и вес своего тела в очередной выпад, нацелилась в плечо соперника.

Тот ловко уклонился от удара. Габриель не сумела вовремя восстановить равновесие, чтобы увернуться от ответного выпада. Молниеносным движением незнакомец зацепил шпагу девушки и вырвал ее из рук с такой силой, что Габриель показалось, будто ее запястье вырвали вместе с оружием. Рапира отлетела на земляной пол, не причинив никому вреда.

Габриель задыхалась, словно только что пробежала милю. Соперник же ничем не обнаруживал усталости. Незнакомец мягко и спокойно смотрел на девушку, но в глубине его голубых глаз скрывалась какая-то опасность.

Габриель быстро отступила назад и уперлась спиной в каменную стену. Выставив руки в умоляющем жесте, она произнесла:

– Прошу вас, месье, отпустите меня. Я не такой мальчик, как вы думаете.

Незнакомец приблизился на шаг, заставив девушку вжаться в стену. Глаза Габриель расширились в тревоге.

Нежно, успокаивающе незнакомец сказал:

– Не бойся меня. Я не собираюсь причинять тебе вред. Я просто хочу знать, кто ты.

Сердце Габриель готово было выскочить из груди.

– Пожалуйста, месье! – взмолилась она.

– Ты не речной контрабандист. Где ты научился так фехтовать?

Незнакомец стоял слишком близко к Габриель. Девушка не могла ничего разглядеть, кроме его надменно расправленных плеч и темноволосой головы. Габриель казались, что стены смыкаются над ней, и она непроизвольно пошатнулась от незнакомца.

вернуться

25

Le Taureau – телец (фр.)

– Не бойся, – снова сказал он и оперся рукой о стену, чтобы девушка больше не могла от него отодвинуться.

От страха у Габриель перехватило дыхание. Незнакомец обнадеживающе улыбнулся.

– Почему ты не хочешь сказать, как тебя зовут?

Габриель осторожно осматривала своего противника. Она подумала, что никогда не видела столь ошеломляющих голубых глаз, столь густых изогнутых ресниц. Только у женщин бывают такие. Но в массивной челюсти незнакомца не было ничего женственного. Эта черта была единственным недостатком классически красивого лица. Темные, довольно длинные волосы незнакомца были взъерошены, словно он расчесывал их пальцами. Или, может быть, он плыл по реке и ветер играл с его прической. Эта взъерошенность придавала незнакомцу мальчишеский вид. По Габриель поняла, что ее соперник совсем не похож на Ролло или на кого-нибудь из знакомых мальчишек.

Этот человек был слишком взрослым, чтобы Габриель могла понять, как с ним справиться, слишком опытным, слишком высоким, сильным, слишком хорошо контролировавшим ситуацию и слишком беспощадным, чтобы ему можно было доверять. Девушка поняла это по складкам у губ незнакомца. У него был рот целеустремленного и в то же время чувственного человека.

Габриель задрожала всем телом. Этот человек ни за что не отпустит ее, пока не получит желаемое.

– Уильям, – выпалила девушка. – Меня зовут Уильям Анрио.

– Хорошее нормандское имя, – сказал незнакомец улыбаясь. – Видишь, это совсем не страшно. Ты симпатичен мне, Уильям. Ты мне с первого взгляда чем-то понравился.

Габриель судорожно сглотнула. В ее глазах ясно читалась паника.

Усмехнувшись, незнакомец сказал:

– Я не любитель мальчиков, Уильям. У нас, в Англии, люди не так распущены, как во Франции. Нет, правда, тебе совершенно нечего опасаться в этом отношении.

– Тогда чего вы от меня хотите? – спросила девушка, прижимая руки к стене, чтобы сдержать дрожь. Национальность незнакомца удивила ее. Судя по его внешности, Габриель могла принять своего противника за загоревшего пирата, хотя в его произношении чувствовался парижский лоск.

Казалось, незнакомец задумался над вопросом Габриель. Когда он внезапно разразился смехом, девушка подпрыгнула от неожиданности.

– Черт меня побери, я сам не знаю! – сказал англичанин. – Хотя это не совсем так. Пусть у тебя и хрупкое телосложение, но в груди бьется сердце льва. И все же в тебе есть что-то уязвимое. Посмотри, к примеру, как твой друг бросился защищать тебя. И на многих джентльменов ты так действуешь?

Вдруг улыбка сползла с лица незнакомца, словно ему не понравился ход собственных мыслей, и он заговорил совсем другим тоном.

– Мне пригодился бы такой парень, как ты, на службе, – произнес англичанин. – Ты не побоялся того быка в таверне, а как защищался против меня!

– Но вы победили, – вставила Габриель, – причем легко.

Англичанин улыбнулся, услышав разочарование в голосе юноши.

– Если ты будешь работать на меня, я покажу тебе, в чем ты ошибся. У тебя задатки хорошего фехтовальщика.

– Это невозможно, – быстро ответила девушка.

– Почему? Что тебя держит здесь? Сколько тебе лет? Четырнадцать? Пятнадцать? Такая жизнь не для тебя. Со мной тебе будет лучше.

– Нет.

Кэм не понимал, почему для него это важно. Судьба одного мальчишки не так уж много значила по сравнению с недавними событиями во Франции. Но что-то в этом юноше тронуло Кэма, как мало что трогало, сколько он себя помнил. «Бравада», – подумал Колбурн. Он почувствовал это, как только парнишка перешагнул порог таверны. Это читалось в наклоне головы, в преувеличенной развязности, в том, как юноша расправлял узкие плечи, будто собирался бросить вызов всему миру. Это было… Кэм отбросил слово «забавно» и заменил его словом «трогательно».

И все же, если бы причина была только в этом, Кэм не кинулся бы вслед за парнем, когда тот выскочил из таверны. Колбурн не хотел пугать юношу. Но как он мог объяснить кому-то нечто настолько неясное, в чем сам не мог разориться? Кэм почувствовал, что в жизни этого парнишки была какая-то трагедия. Герцог прочел это в огромных выразительных глазах юноши. Обладатель этих глаз готов был получить от судьбы – и от него, Кэма, – худшее, но собирался бороться за свою жизнь и честь до последней капли крови. Парень еще не научился скрывать от посторонних свои мысли. Это придет со временем.

Этот парнишка напоминал Кэма в юности: он занял такую же позицию, чтобы защититься от ударов равнодушной и капризной судьбы. Кэму не хотелось, чтобы он стал черствым и бесчувственным. Его невинность, назовем это так, стоило сберечь.

«Храбрый, невинный, ранимый», – думал Кэм, ощутив слабый отголосок чувства, которое странным образом смущало его. Колбурн вовсе не был любителем мальчиков, но именно этот юноша вызывал в нем какие-то необъяснимые порывы.

Голос герцога был почти резким, когда он снова обратился к парню:

– Я позабочусь о тебе, присмотрю за тобой. Думаю, тебе понравится Корнуолл. И я поговорю с твоими родителями, если тебя это беспокоит.

– Нет. Я не хочу уезжать с вами.

Габриель увидела, как едва заметно напряглась челюсть англичанина, и сердце девушки забилось быстрее, отчаянно колотясь о ребра. Если этот человек что-то задумал, ничто не сможет ему помешать. Габриель нервно провела кончиком языка по обветрившимся губам.

Кэм сразу заметил это непроизвольное женственное движение. Брови герцога мгновенно взлетели вверх. Он поднял взгляд и посмотрел в бездонные глаза девушки. Между ними происходило что-то, чему Габриель не могла подобрать названия. Девушка боялась даже вдохнуть.

Габриель не успела остановить англичанина, и он сорвал шляпу с ее головы. Роскошные светлые волосы заструились по плечам. У Габи перехватило дух. Когда англичанин запустил пальцы в ее волосы, поднимая лицо девушки к свету, она застонала от мучительного страха.

– Я должен был догадаться! О Господи, я должен был догадаться! – прошептал Кэм.

Его горячее дыхание обжигало ее раскрытые губы. Он рассмеялся, явно потешаясь над собой.

– Маленькая лисичка! Неудивительно, что ты меня так смутила. Ты девушка!

Габриель показалось, что англичанину стало легче на душе от этого открытия.

– Девушка! Похоже, я понял это, сам того не осознавая.

Он покачал головой, словно избавляясь от темных мыслей. Постепенно его глаза перестали улыбаться. Габриель показалось, что он смотрит прямо ей в душу.

Со двора послышался голос, и момент был упущен.

– Кэм? Кэм? Где ты, черт возьми?

– Я тут, Саймон!

Габриель снова могла свободно двигаться, когда человек по имени Кэм направился к двери. Обернувшись, он приказал:

– Не смей шевелиться.

Девушка вдруг почувствовала, что ей холодно, и скрестила руки на груди, защищенной простым шерстяным жилетом. Она с тоской посмотрела на рапиру, что валялась ни полу, но даже не шевельнулась, чтобы ее поднять. Какой смысл? Сопротивляться было бесполезно. И теперь мужчин было уже двое.

Габриель решила, что ей нравится человек, появившийся и дверном проеме. Его волосы цвета спелой пшеницы падали на лоб, придавая мужчине лукавый вид. Девушка подумала, что этот человек часто улыбается. Он и сейчас улыбался, и на его щеках появились две глубокие ямочки. Габриель задышала немного ровнее, непонятно почему чувствуя себя спокойнее в присутствии этого человека.

– Странная штука, Кэм. Знаешь, этот парень…

Голос Лэнсинга стих при виде парнишки из таверны. Габриель застенчиво отбросила длинные волосы за спину. Не отрывая глаз от девушки, Лэнсинг продолжил:

– Тут какой-то гигант ищет его. Только, оказывается, это не парнишка, а девушка.

Из-за спины Лэнсинга послышался рев, который мог принадлежать раненному льву:

– Ангел!

Гигант вырос из тени. Он оттолкнул Лэнсинга и бросился к Габриель. Кэм мгновенно загородил ему путь.

– Голиаф! Ах, Голиаф! – закричала Габриель и, ловко обойдя Кэма, ринулась в распростертые объятия великана.

Голосом, который Лэнсинг едва смог узнать, Кэм произнес, обращаясь к огромному человеку:

– Если не уберешь от нее руки, можешь считать, что ты труп.

Изумление заставило Лэнсинга действовать. Он схватил друга за руку, в то время как Кэм уже поднял рапиру.

– Кэм, ты что, с ума сошел? Это джентльмен, которого мы ждали. Он служит Маскарону и прибыл сюда, чтобы проводить нас в замок. А что касается девушки, разве ты не знаешь, не видишь, кто она?

Напряжение настолько усилилось, что воздух, казалось, потрескивал, как в летнюю грозу. Похоже было, что, несмотря на вмешательство Лэнсинга, Кэм сейчас набросится на великана. Гигант, однако, не испугался огня, пылающего в глазах молодого человека. Он приготовился отразить любую попытку отобрать у него девушку.

Постепенно поза Кэма перестала быть агрессивной. Герцог перевел взгляд на Габриель. Какое-то глубоко спрятанное воспоминание зашевелилось в его сознании.

– Кто ты? – спросил он наконец.

Габриель боялась назвать ему свое имя, сама не зная почему. Девушка задрожала и опустила ресницы, пытаясь скрыть смущение. Она пододвинулась ближе к Голиафу в поисках защиты.

На вопрос Кэма ответил его друг Лэнсинг:

– Ее зовут Габриель де Бриенн, Кэм.

Габриель тотчас подняла взгляд на англичанина и заметила пламя, сверкнувшее в его голубых глазах. Девушка вздрогнула от страха. И этот страх не прошел, когда огонь в глазах герцога был постепенно приглушен железным самоконтролем. Габриель не сталкивалась с такой дикой ненавистью со смутных времен революции. Казалось, что какое-то мерзкое чудовище вырвалось на свободу.

Габриель вздрогнула, когда Голиаф взял ее за руку. Англичане не попытались остановить великана с девушкой, когда те выходили из конюшни.

Этой ночью Габриель снова приснился ее давний кошмар.

Глава 4

Цвели яблони, и запах бело-розовых соцветий разносился по воздуху, проникая в каждую комнату замка Шато-Ригон. Кэму пришла мысль, что впредь, когда он будет вспоминать о Нормандии, ему обязательно вспомнится и этот свежий приятный аромат.

Кэм отвернулся от открытого окна и стал рассматривать интерьер grande salle.[26] Сейчас герцог не обращал внимания на тех, кто находился в зале, – нескольких джентльменов, по двое или по трое бродивших по просторной комнате в ожидании начала первого раунда переговоров. Кэм прикинул, что Антуан Маскарон обладал внушительным состоянием. Если Колбурн не ошибался, многие ценные вещи, составлявшие когда-то обстановку Версальского дворца, – картины, гобелены, хрустальные канделябры, столы и комоды, украшенные искусной позолотой, инкрустированные фарфором и слоновой костью, – нашли пристанище в этой богатой комнате.

Но сокровище, составлявшее для Антуана Маскарона наибольшую ценность, находилось не в этом зале. Да и сама комната не подходила девушке. Grande salle был слишком элегантным, слишком изящным. Место же Габриель де Бриенн было в конюшнях, судя по тому, что успел увидеть Кэм. Колбурн даже начал волноваться: а вдруг Родьер все-таки был прав и Маскарон не станет рисковать своим положением, чтобы спасти внучку. Судя по тому, как девушка выглядела в Андели, она ничем не отличалась от слуг. Но эти страхи скоро рассеялись.

Прошлым вечером в первые минуты встречи с хозяином дома Кэм невзначай упомянул о Габриель. Кошачьи глаза Маскарона потемнели и сделались нефритовыми. Вежливая улыбка хозяина дома стала мягче и искреннее. И хотя его речь была сдержанной, голос Маскарона предательски выдавал его истинные чувства. Послушать Маскарона, так эта девица совершенна, словно батская[27] барышня. Пока джентльмены наслаждались вином, уединившись в grande salle, Голиаф тайком провел девушку в часть дома, предназначенную для слуг. «Какая там к черту батская барышня! – подумал Кэм. – Она же девчонка-сорванец! Озорная, непослушная девчонка!» Но если дедушка Габриель не знал этого, Кэм не собирался открывать ему глаза на его внучку. Меньше всего Колбурну хотелось, чтобы девчонку держали под замком, как она того заслуживала. Пусть Маскарон разрешает ей все, что только можно. Этим он значительно облегчит задачу Кэма.

Колбурн почти чувствовал вкус победы на губах, как вдруг Маскарон задал неприятный вопрос.

– Мы не встречались раньше? – спросил хозяин дома, открыто изучая гостя.

– Возможно, – ответил Кэм, – хотя я не припомню.

Герцог решил для себя, что если Маскарон спросит его напрямую, был ли он тогда, много лет назад, в тюрьме Аббей, он немедленно признает это. Бесполезно отрицать то, что легко можно выяснить. Но кто-то отвлек Маскарона, и неловкость была сглажена.

Кэм не мог сказать точно, каким ожидал увидеть человека, которого считал одним из организаторов убийств в тюрьмах. Но Колбурн уж точно не думал, что встретит такого вежливого образованного господина, обаянию которого трудно было противостоять. Нет, Кэм не поддался этому обаянию. Он знал, кто такой Маскарон на самом деле. Но ожидал герцог совсем другого, чего-то зловещего, какого-то указания во внешности, в поведении или разговоре Маскарона на то, какой он монстр. Однако ничего такого не было.

Напротив, Маскарона, казалось, никак не задели события в Аббей, равно как и их последствия. Кэм знал, что жизнь Маскарона была нелегкой: герцог позаботился об этом. Но если не считать ранней седины – результата переживаний, Маскарон достойно выдержал испытания. «Ему, должно быть, под шестьдесят, – подумал Кэм. – По его легко можно принять за пятидесятилетнего». На теле Маскарона не было ни единой лишней капельки жира, а в умных зеленых глазах, хоть и не таких ярких, как раньше, читалась уверенность в своих силах. В каком-то смысле Кэм счел этот лоск, это совершенство не просто отвратительными. Они были недопустимыми. И антипатия герцога к Маскарону только усилилась.

Краем глаза Кэм уловил какое-то движение. Приближался Талейран, глава французской делегации. Он с явным восхищением осматривал grande salle.

– Exquisite, nest-се pas?[28] – пробормотал Талейран. – У нашего хозяина безупречный вкус.

– Вы давно знакомы с Маскароном? – спросил Кэм скорее из вежливости, нежели действительно желая услышать ответ. Ему прекрасно было известно, что Талейран и Маскарон познакомились очень давно, еще в начале революции.

– Когда-то давно мы были знакомы, – ответил Талейран. – Но наши пути разошлись. Теперь, к счастью, мы вновь идем одной дорогой. Вы видели полотно Тициана? – Талейран, прихрамывая, пошел вперед и сделал Кэму знак следовать за ним. Колбурн подстроился под мелкие шажки министра иностранных дел Франции. Герцог восхитился девушкой, изображенной на картине Тициана. Это не составило труда – полотно было великолепно.

– Это дочь Людовика Пятнадцатого, – объяснил Талейран.

– Значит эта картина действительно из Версальского дворца? – Вопрос Кэма прозвучал скорее как утверждение.

– Абсолютно верно, – сказал Талейран. – К сожалению, во время революции сокровища Версальского дворца были распроданы. Ненависть ко всему, что имело хоть какое-то отношение к королевской власти, стала анафемой наших дней. К несчастью, Версальский дворец принял на себя большую часть народного гнева.

– Так же как и члены королевской семьи, – сухо произнес Кэм.

Талейран внимательнее посмотрел на молодого человека. На полных губах министра появилась едва заметная улыбка.

– Можно сказать, ваша светлость, что Людовик Четырнадцатый построил Версаль, Людовик Пятнадцатый счастливо в нем прожил, а Людовик Шестнадцатый поплатился за него. Этот урок истории нам стоит хорошенько запомнить.

– Французской истории, – уточнил Кэм, продолжая рассматривать портрет.

– А вы считаете, что подобное никогда не может произойти в Англии?

вернуться

26

Grande salle – большой зал (фр.)

вернуться

27

Бат – город в Англии, графство Сомерсетшир.

вернуться

28

Exquisite, nest-ce pas? – Изысканно, не правда ли? (фр.)

Взгляд холодных голубых глаз переместился на Талейрана.

– Это весьма маловероятно, – сказал Кэм.

Нахмурившись, Талейран заметил:

– Вы, несомненно, убеждены, что англичане консервативнее французов?

– Я думаю, – ответил Кэм, – что в Англии люди не так идеалистичны. Мы разочаруем вас, месье Талейран: мы довольно скучный, неинтересный народ.

Талейран усмехнулся. Было очевидно, что он принял слова Кэма за комплимент, что и подтвердила следующая реплика француза:

– Вы несправедливы к своим соотечественникам, ваша светлость. Я знаю, по крайней мере, одного англичанина, которому не чужд идеализм. Я имею в виду Чарльза Фокса.

– Это уж точно, – пробормотал Кэм с иронией.

Герцог потерял интерес к разговору, поскольку хозяин дома, Антуан Маскарон, в этот момент вошел в зал вместе с джентльменом, в котором Кэм узнал Жозефа Фуше.

– Вот так так! – шепотом обратился Колбурн к Талейрану. – Это сюрприз. Что здесь делает Фуше?

Всем было известно, что Жозеф Фуше ранее занимал пост министра полиции. Бонапарт год назад освободил его от занимаемой должности – решение с радостью встреченное большинством. Фуше боялись практически все, у него повсюду были свои шпионы, а методы бывшего министра были какими угодно, только не честными и открытыми.

Но улыбающемуся лицу Талейрана трудно было что-то понять.

– С этим человеком полезно поддерживать знакомство, – заметил он. – И первый консул начинает понимать, каким полезным может оказаться Фуше в эти смутные времена. Все в сборе. Начнем, джентльмены?

Роль Кэма в первом раунде переговоров была незначительной. Разговор умело вели Талейран и лорд Уайтмор. Ум герцога был занят только теми вещами, которые могли способствовать или препятствовать похищению девушки. Кэм размышлял над тем, насколько легко будет завоевать доверие Габриель. Нужно ли ему это? Но больше всего Колбурн думал о Маскароне и о том, как скоро того настигнет расплата за его прегрешения.

Было время, когда Маскарона объявили предателем своего класса и крови. Но так было не всегда. Он родился в нормандской семье, имевшей некоторые претензии на аристократичность. Какое-то время семейство Маскаронов занимало нишу на периферии судебной системы Франции. Но судьба не была благосклонна к этой семье. И, как часто случается с мелкой знатью, докатившейся до благородной нищеты, респектабельность пришла на смену власти.

Когда Маскарон достиг совершеннолетия, его разочаровало положение в обществе, которое он занимал. Молодому человеку стало ясно, что он не сможет удовлетворить спои амбиции, ожидая, что какой-нибудь высокопоставленный чиновник с благосклонностью отнесется к ходатайству кого-то из Маскаронов. У умного и настойчивого юноши, желающего чего-то добиться в жизни, был не слишком большой выбор. Маскарон внимательно рассмотрел и оценил все возможности. Поразмыслив, он решил получить юридическое образование.

Когда Антуану было около двадцати пяти лет, он поддался уговорам семьи и нашел подходящую невесту. Маскарон женился на дочери соседа, тихой девушке знатного происхождения. Красота жены не смогла удержать его надолго. Были и другие женщины, но ни с одной из них не завязались серьезные отношения. У Антуана не было времени на сантименты: он был слишком занят, делая карьеру.

В положенное время родилась дочь, Элиза. Антуан овдовел. Элизу отправили к родственникам покойной жены. Умерли родители Антуана. Все эти события мало волновали Маскарона. Он отдавал всего себя, чтобы достичь профессионального совершенства.

Шли годы. Редкие посещения дочери и вовсе прекратились. Она вышла замуж за Роберта де Бриенна, мелкого аристократа, служившего во французской кавалерии. Роялист Бриенн был бесполезен для Маскарона и его политической деятельности. Именно Роберт Бриенн озвучил мысль о том, что Маскарон – предатель своего класса и крови. К тому времени у Элизы де Бриенн родились дети, из которых выжила только младшая дочь. Разрыв между Маскароном и Бриеннами стал окончательным. Маскарону было все равно.

Революция бурей налетела на Францию летом восемьдесят девятого. Только для королевской семьи и французской аристократии она стала неожиданностью, Маскарон и ему подобные уже давно предвидели такой поворот событий и приготовились к нему. Идеалисты с головой бросились в борьбу за власть. Однако Маскарон никогда не отличался идеалистическими настроениями. Его амбиции касались только его самого. Маскарон до последнего не переходил окончательно ни на одну из сторон, благоразумно посещая революционные клубы, призывающие свергнуть аристократию; в то же время, но только если это ничего ему не стоило, Маскарон использовал свое влияние, чтобы спасти от революционного гнева благодарных аристократов, которые, возможно, когда-нибудь вернутся к власти.

Маскарон не искал славы. Его целью была власть. Маскарона вполне устраивало то, что он оставался в тени. И когда одна группировка сменяла у власти другую, Антуан без малейших угрызений совести последовательно переходил на сторону той политической партии, под эгидой которой с наибольшей вероятностью можно было удовлетворить свои амбиции. Маскарон разбогател.

Когда наступила осень девяносто второго, он находился в рядах последователей Жоржа Жака Дантона. По поручению своего лидера Маскарон отправился в Тулон. Когда Антуан вернулся, Париж вовсю обсуждал новость о поимке и казни Бриенна в Клермоне и заключении его жены и дочери под стражу в Аббей. О том, что Маскарон связан с Элизой де Бриенн и ее ребенком, знали очень немногие. Иначе и быть не могло. И Маскарон посчитал благоразумным не сообщать об этом, когда добывал разрешение на освобождение дочери и внучки под свое поручительство.

Однако Антуан ничего не знал о грядущем уничтожении заключенных. Когда в тюрьмах начались кровавые казни, Маскарон был застигнут врасплох. Он прибыл в Аббей в самый разгар резни, когда толпа была не в настроении подчиняться каким-либо правилам. Однако Маскарон нe дал себя запугать. Хотя он пока и не чувствовал никакой привязанности к ребенку, который впоследствии станет смыслом его жизни, но обнаружил, что против его природы игнорировать угрозу собственной плоти и крови. Он инстинктивно защищал свою семью.

Опасаясь репрессий – имя Бриенна по-прежнему ненавидели и Париже, – Маскарон отослал Габриель и ее мать на маленькую ферму в пригороде вместе с семейством Анрио, некими сражавшимся бок о бок с Бриеннами. Элиза вскоре умерла. Она так и не смогла оправиться от потрясения, пережитого, когда ее мужа убивали прямо у нее на глазах.

События следующих лет были трагическими для Маскарона: на его собратьев-дантонистов устроили облаву, подвергли суду весной девяносто четвертого и без промедления казнили. Маскарон уже давно заигрывал с оппозицией, и Робеспьер с удовольствием принял бы его в тесный круг своих приверженцев. Но этому не суждено было случиться. Через три дня после казни Дантона по Парижу разошлась листовка, описывавшая карьеру Маскарона, включая его аристократический дебют. Самым ужасным обвинением в адрес Маскарона было уличение его в связях с участниками септембригад – так стали называть всех, кто принимал участие в уничтожении заключенных в девяносто втором.

Это варварское действо, которое когда-то пришлось по душе большинству населения, теперь повсеместно осуждалось. В листовке Маскарона злонамеренно называли зачинщиком резни, а Майяра – исполнителем, палачом.

Фуше, который был кое-чем обязан Маскарону, предупредил Антуана, что тому грозит неизбежный арест и что никто не будет слушать его оправданий. Маскарон стал готовить пути к отступлению.

В средствах не было недостатка. Многие годы Маскарон пользовался своим положением, чтобы скопить приличное состояние. Первой мыслью было уехать с Габриель в Англию.

И опять-таки Фуше убедил Маскарона отказаться от этой попытки. Его агенты выяснили, что Маскарон не сможет чувствовать себя в безопасности ни в Англии, ни в одной из стран, состоящих с ней в союзе. Очевидно было, что где-то в своей карьере Маскарон допустил роковую ошибку. Сложно было сказать что-либо наверняка, но казалось, что Антуан навлек на себя ненависть какого-то очень влиятельного врага, который теперь жаждал его крови.

Если бы речь шла только о нем самом, Маскарон, возможно, склонился бы к решению оставить все как есть и попробовать оправдаться перед Конвентом. Но на карту была поставлена не только его жизнь. Когда Антуан подумал, что Габриель могут использовать, чтобы наказать его, он отбросил мысль о попытке защититься перед лицом равных себе. Оставалась только одна возможность. Под вымышленными именами Маскарон и Габриель сменили место жительства.

Вскоре их предали и им пришлось бежать. За годы скитаний Маскарон столько раз был на волоске от гибели, что уже не оставалось сомнений: он – жертва чьей-то вендетты. Фуше, которому Маскарон сообщал обо всем, что удавалось узнать, так и не смог хотя бы приблизиться к разгадке, кто же стоит за этим непрекращающимся преследованием.

Но все было позади. Бонапарта не интересовали давние конфликты. В такой ситуации предательство перестало быть угрозой. Восемь лет спустя, когда звезда Маскарона снова ярко сияла на небосклоне, он спускался по великолепной лестнице замка Шато-Ригон. У Маскарона было все, чего он хотел, – богатство, положение в обществе, класть. Антуан размышлял над иронией судьбы: хотя приятно, конечно, было реализовать практически все амбиции юности, но теперь эти амбиции поблекли и казались незначительными по сравнению с горячей привязанностью, которую он испытывал к маленькой девчушке.

Габриель была в своей спальне. Она ужасно нервничала, одеваясь перед своим первым званым ужином в обществе самых высокопоставленных гостей, когда-либо удостаивавших своим присутствием залы замка. Служанка оканчивала туалет Габриель.

– Можешь не спешить, – сказал Маскарон, слегка махнув рукой. – Наши гости собираются в grande salle на кальвадос перед ужином. Я подожду тебя в твоей гостиной.

Маскарон тихонько закрыл двери и какое-то время стоял, созерцая личную комнату, святая святых Габриель. Улыбнувшись, он покачал головой и выбрал удобное обитое тканью кресло возле камина.

Эта комната, хотя и немного простоватая, отвечала вкусам Габриель. Стиль, изящество, сокровища Версаля, – все это практически не интересовало внучку Маскарона. Зато тут стояли стулья с вышитыми подушками, которые когда-то сшила мать Габриель, и высокий дубовый буфет ее бабушки. На стенах висели маленькие портреты давно умерших родственников, большинство из которых девушка никогда не видела. Из вещей, что когда-то принадлежали их семье, мало что осталось. А то, что было в этой комнате, по большей части досталось Габриель от ее бабушки по отцовской линии, Мари де Ригон.

Во время революции все было потеряно. Позднее Маскарон выкупил замок, когда его бывший владелец оказался вне закона. Сам Антуан хотел бы осесть в Париже, в фешенебельном квартале Сен-Жермен. Но Габриель тосковала по Нормандии. Нормандская кровь текла в ее жилах, и каждая мелочь, каждая реликвия, напоминавшая об ушедшей эпохе безопасности и счастья, которыми она наслаждалась в детстве, стала предметом обожания.

Мысли Маскарона были нарушены звуком открывшейся двери. Послышался шелест юбок, и вошла Габриель. При виде внучки на лице Маскарона промелькнули гордость, удовлетворение и неясность. Антуан созерцал стройную фигуру Габриель, пока девушка шла к нему навстречу. Она делала широкие неуклюжие шаги, как длинноногий жеребенок. Ей еще предстояло научиться сдерживать свой шаг, привыкнуть к громоздким юбкам. Маскарон не смог сдержать улыбки. Габриель нахмурилась.

– Ну что, Антуан? Ты хотел, чтобы это платье я надела сегодня вечером. Нормально я выгляжу?

Искрящиеся зеленые глаза, обрамленные золотыми ресницами, не отрываясь смотрели на Маскарона. Габриель с нетерпением ждала ответа.

Платье было сшито из белого газа; корсаж украшала сложная вышивка золотой гладью. Низкий квадратный вырез подчеркивал форму молодой груди. Грива белокурых волос была укрощена, заплетенные в косы локоны послушно лежали на макушке. Кожа девушки, учитывая светлые волосы, должна была быть белой, словно алебастр. Однако на щеках Габриель горел здоровый румянец, а кожа были золотистой, словно спелое зерно. «Маленькая шалунья опять взялась за старое, – подумал Маскарон, – она снова загорает голышом».

Антуан поднялся и развел руки девушки в стороны.

– Ты выглядишь как принцесса, – успокоил он Габриель и с удовольствием увидел, как мрачное выражение лица его внучки сменилось лучезарной улыбкой.

– Габриель, – сказал Маскарон, внезапно становясь серьезным, – я решил, что ты поедешь со мной в Париж.

– Но я не готова ехать в Париж, – запротестовала внучка – Ты обещал, что я могу побыть здесь, пока не привыкну носить женскую одежду… и… все такое, – добавила Габриель, беспомощно пожав плечами. – Миссис Блэкмор с нами только месяц. Мне нужно больше времени. Пожалуйста, Антуан!

– От миссис Блэкмор никакого толка. Ошибкой было думать, что она сможет с тобой справиться. Я собираюсь уволить ее.

Правда заключалась в том, что миссис Блэкмор интересовалась только одной особой женского пола – собой. Маскарон познакомился с ней в Париже, на одном из прославленных вечеров мадам Рекамье. Его сразу же расположила манера миссис Блэкмор вести беседу и ее чувство стиля. Именно этого, по мнению Маскарона, не доставало Габриель. К сожалению, хотя молодая нуждающаяся вдова с готовностью приняла предложение Антуана поступить к нему на работу, она не обнаружила ни желания, ни умения передавать свои знания об одежде, о манерах и о светской беседе Габриель. Маскарон досадовал на англичанку. Не прошло и дня с его возвращения, как он понял, что Габриель беззаботно вела прежний образ жизни, несмотря на присутствие миссис Блэкмор.

Габриель поежилась под проницательным взглядом дедушки.

– Я уже лучше говорю по-английски, – неуверенно пролепетала она. – Еще месяц-два…

– Нет!

На какое-то мгновение девушка засомневалась, не выдал ли ее англичанин, не рассказал ли об их встрече в Андели. Но она почти сразу отбросила эту мысль. Когда утром Габриель спускалась по лестнице, она не знала, чего ожидать. Но из того, как улыбался дедушка, гордо представляя ее джентльменам, входившим в состав делегаций, явственно следовало, что англичанин ничего не сказал. Иначе Маскарон вел бы себя совсем по-другому. Что касается Голиафа, Габриель знала, что может рассчитывать на его молчание. Он служил ей, а не Маскарону. А вот молчание англичанина удивило ее.

Габриель прикусила губу.

– Антуан… – умоляюще начала девушка.

– Неужели тебе так сложно называть меня grandpere? – капризно спросил Маскарон.

– Прости, – сказала Габриель, – но иногда я забываю, что можно уже не притворяться.

Они оба помнили, почему им долгие годы приходилось скрывать свое родство. Маскарону становилось тошно от одной мысли, что неведомый враг, преследующий его, решит отомстить и Габриель, если узнает о ее существовании. Именно по этой причине его внучка одевалась как мальчик. «И если принять во внимание условия нашей суровой, нелегкой жизни, – думал Маскарон, – такая маскировка многое упрощала».

– Не знаю, было ли мое решение правильным, – произнес Антуан и коснулся рукой щеки девушки. – Ты была многого лишена. Я обещаю наверстать упущенное, Габи.

Габриель сразу поняла, что имеет в виду дедушка.

– Ролло считает, что все это было отличным приключением, – сказала девушка, пытаясь развеять грустные мысли.

Маскарон улыбнулся.

– А ты? – спросил он.

– Мы выжили, не так ли? Разве не это главное?

– Возможно.

– Возможно? – повторила Габриель, подняв брови.

– Я имею в виду, Габи, что, возможно, я все должен был сделать по-другому.

– Как, например?

Маскарон скрестил руки на груди и посмотрел на внучку полушутя, полусерьезно.

– Во-первых, – произнес он, – если бы я знал, насколько трудно будет разлучить тебя со штанами и отучить от бранных словечек, я совсем не уверен, что разрешил бы тебе переодеваться мальчиком.

– Да ну? – сказала Габриель, надув губы, – и тогда, насколько я понимаю, я носилась бы верхом на лошади по всей Франции в юбках и фижмах?

– В этом что-то есть, – согласился Маскарон, с удовольствием заметив присущий только женщинам жест Габриель.

Девушка опустила ресницы. Когда она снова посмотрела на дедушку, ее зеленые глаза были немного затуманены.

– Я не опозорю тебя, – тихо сказала она. – Если я научилась действовать и думать как мальчик, мне, конечно, не так уж сложно будет научиться вести себя как девушка.

– Ты и есть девушка, причем очень красивая. Тебе нужно лишь немного времени. Несколько месяцев в Париже, и ты станешь настоящей леди, какой тебе суждено быть с рождения.

Габриель молчала.

– Габриель, разве ты не хочешь быть леди?

Габриель уже приготовилась сказать слово поп,[29] но передумала. Она немного прошлась по комнате.

– Они все надо мной смеются, – произнесла девушка, через плечо взглянув на дедушку.

– Кто над тобой смеется?

Габриель думала об англичанине.

– Все! – пожала она плечами. – Ну и пусть смеются. Мне все равно.

Маскарон подошел к внучке и обнял ее за плечи.

– Последней смеяться будешь ты, – сказал он. – Запомни мои слова: пройдет пару дней и они все будут у твоих ног.

Габриель снова подумала об англичанине. На лице девушки появилась веселая, озорная улыбка.

– Париж, – нежно, но непреклонно сказал Маскарон. – Через несколько месяцев ты будешь удивляться, к чему было так переживать. Если не желаешь думать о себе, подумай обо мне. Я уже стар, Габриель. И эгоистичен. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, пока не истечет отведенное мне время.

Глаза девушки расширились, когда смысл сказанного дошел до ее сознания. Габриель потеряла отца и почти сразу после этого мать. Ролло исчезнет из ее жизни, когда поступит в военную академию в Париже. Маскарон всегда казался девушке опорой, державшей всех вместе. Без Маскарона ее мир распадется на части, она не вынесет этого.

Протестующе вскрикнув, Габриель бросилась в объятия дедушки.

– Не говори так! – сказала она, уткнувшись в плечо Маскарона. – Не говори! Ты не старый. Никогда! Слышишь? Никогда!

Габриель подняла глаза. Постепенно в них разгорелся огонек подозрения.

– Sainte Viergel[30] Ты говоришь это, чтобы все получилось по-твоему.

В насмешливом голосе внучки Маскарон уловил нотки беспокойства.

– Ты считаешь, шестьдесят – еще не старость? – спросил Антуан, изображая недоверие.

Габриель попыталась дерзко улыбнуться:

– Ты по-прежнему самый красивый мужчина из всех, кого я знаю.

– Ах, в этом-то и проблема, Габриель! Ты знаешь не много джентльменов и молодых людей твоего возраста. Я собираюсь исправить это упущение. Поэтому твое место в Париже, девочка моя, и я не желаю слушать возражений.

Габриель внимательно, испытующе смотрела на дедушку.

Он разгадал ее немой вопрос. Знакомым, успокаивающим жестом Маскарон погладил внучку по плечу.

– Я доживу до ста лет, – пообещал он.

Антуан хотел еще так много сказать, но решил, что сейчас не время.

– Через несколько недель, – произнес он, – ты покинешь замок Шато-Ригон, чтобы начать новую жизнь. Договорились?

Габриель посмотрела на Маскарона. Его взгляд не допускал возражений. Смирившись, девушка кивнула в знак согласия.

Маскарон отстранил Габриель на расстояние вытянутой руки.

– Все будет не так уж плохо, – пообещал он. – Чем дольше ты станешь прятаться здесь, тем сложнее тебе будет занять свое место в обществе. Зря я разрешил тебе вернуться.

Габриель молча позволила Маскарону отвести ее вниз но лестнице, в зал, где собирались их гости. На пороге девушка остановилась, осматривая нескольких гостей, находившихся в комнате, попивавших перед ужином кальвадос, – напиток, которым по праву славилась Нормандия.

Габи встретилась взглядом с герцогом Дайсоном и быстро отвела взор, чтобы мельком взглянуть на остальных. Габриель почувствовала, что ее язык прилип к небу, а ладони вспотели. У нее не было ничего общего с этими изысканными, элегантными людьми. Рука Маскарона, придерживавшая локоть Габриель, подействовала успокаивающе. Девушка выше подняла голову и шагнула в комнату.

Глава 5

Дни шли за днями. Габриель старалась держаться подальше от гостей дедушки. Днем это было очень легко. Джентльмены в основном находились в grande salle, где велись переговоры. Габриель поровну делила свое время между Ролло и миссис Блэкмор.

По утрам англичанка заставляла девушку вышивать или ходить по комнате с книжками на голове, или заниматься еще дюжиной ненужных вещей, которые считались необходимыми для модной леди. Днем Габриель с Ролло, в сущности, делали что хотели. Они проводили время за своими любимыми занятиями, подолгу катались верхом, объезжая поместье. Когда Габриель и Ролло были уверены, что их никто не видит и гости Маскарона ничего не услышат, они устанавливали мишень и практиковались в стрельбе из пистолетов. Иногда они ходили на рыбалку. Габриель жалела только о том, что нельзя было фехтовать в галерее, пока не уедут гости.

Вечера были не такими приятными. Габи приходилось наряжаться и исполнять роль хозяйки дома. Это занятие лишало ее мужества. Девушку пугало присутствие Талейрана и Фуше, людей, чьи имена вызывали у нее ужас в разгар революции. И потом был еще англичанин.

Она не нравилась герцогу. Габриель не знала почему. Они были почти не знакомы. Но девушка была уверена, что не ошибается. А поскольку Габриель не нравилась англичанину, она не могла чувствовать себя спокойно в его присутствии. Вдобавок ко всем трудностям, из вежливости к гостям почти все разговоры приходилось вести по-английски.

Обычно это не составляло труда для Габриель. Она весьма неплохо владела английским – Маскарон позаботился об этом. В тяжелые времена, когда они были в бегах, Маскарон не оставлял тайной надежды, что придет время, когда они смогут найти пристанище в Англии. По этой неактуальной теперь причине он усердно обучал внучку английскому языку. Габриель быстро училась. Но все знания напрочь вылетали у нее из головы, как только в ее поле зрения попадал английский герцог. Габриель начинала волноваться, запинаться, а потом и вовсе замолкала. Чтобы избежать этих унизительных сцен, девушка решила повсюду ходить только с миссис Блэкмор. Англичанка всегда знала, что сказать, и, держась рядом с этой леди, Габриель могла почти ничего не говорить.

– Миссис Блэкмор говорит за нас обеих, – сказала Габриель, отвечая на вопрос Ролло, почему она все время молчит.

Порыв ветра расправил складки на одеянии Габи, очертив контуры ее стройной мальчишеской фигуры.

Девушка задумчиво глядела поверх насыпи и вод Сены на огромную разрушенную крепость Шато-Гайяр.

Ролло растянулся на большом камне и жевал стебелек сухой травы. Их лошади были привязаны в рощице далеко от края утеса.

– Еще бы! – с чувством произнес Ролло. – Никто и слова не может вставить, когда миссис Блэкмор заводит свою волынку. Если она еще раз заговорит о своем родном городе…

– Бате, – услужливо вставила Габриель.

– Если она еще раз упомянет о Бате и о том, что он лучше всего, что есть во Франции, я точно придушу эту женщину. Впрочем, она скоро вернется в свой Бат.

– Да, когда я перееду к Маскарону в Париж.

Габриель грустно было думать, что они с Ролло подошли к перекрестку и дальше им суждено следовать разными путями. Ролло должен был поступить в военную академию, а ее предназначение – занять свое место в новом французском обществе.

– Раньше, – сказал Ролло.

– Почему?

– Мирные переговоры окончательно провалились. Это как-то связано с Мальтой. Наши страны снова будут воевать – это лишь вопрос времени. Миссис Блэкмор не захочет оказаться в стане врага.

Провал переговоров совсем не удивил Габриель. Маскарон с самого начала мало верил, что стороны достигнут мирного соглашения.

вернуться

29

Non – нет (фр.).

вернуться

30

SainteVierge! – Пресвятая Богородица! (фр.)

– Когда вы уезжаете? – спросила Габриель, взглянув наконец на Ролло.

– Думаю, мы отправимся завтра или послезавтра.

– Так скоро?

– Насколько я понял, Маскарон хочет присутствовать, когда Талейран и Фуше будут делать доклад первому консулу. Он пришлет за тобой, как только это станет возможным.

Габриель подошла к камню и расположилась рядом с Ролло, опершись на локти. Девушка полуприкрыла глаза, защищая их от лучей полуденного солнца. Высоко над головой, расправив крылья, лениво парил ястреб, будто не замечая внизу лесных голубей, которые игнорировали присутствие своего извечного врага. Вдруг ястреб бросился вниз. Голуби разлетелись во все стороны, но один из них остался в когтях беспощадного хищника.

Габриель выпрямилась. Ее нервы были на пределе. «Чего и следовало ожидать», – подумала девушка. Давние кошмары опять преследовали ее по ночам, особенно тот, что так пугал ее в детстве. Габриель снова снился он. Он шел за ними по пятам. Человек без лица, полный ненависти, он был их проклятием. Его имя всегда оставалось загадкой. Но цель его была предельно ясна: он жаждал их крови.

Габриель знала, что Маскарон годами бился над загадкой этого человека. У Антуана было много врагов, но он не мог вспомнить никого, кто был бы способен так настойчиво мстить. Им нельзя было оставаться где-либо долго – их снова и снова сдавали властям. Снова и снова они спасались в последнюю секунду. И только когда к власти пришел Бонапарт, прежние разногласия перестали иметь значение. Постепенно Габриель забыла об этом кошмаре. Но теперь он вернулся.

Девушка вздохнула, и Ролло потянулся, чтобы взять ее ладони в свои руки, утешить названную сестру. Но Габриель почувствовала: если ее начнут утешать, она разрыдается. Поэтому девушка оттолкнула Ролло и вскочила на ноги.

– Военная академия! – насмешливо бросила она. – Думаешь, это даст тебе преимущество? Ты никогда не станешь таким же настоящим мужчиной, как я, Ролло Анрио!

– Значит, не стану? – сказал Ролло, попадаясь на удочку Габриель и вступая в знакомую шутливую битву.

Он поднялся рядом с девушкой во весь свой огромный рост.

– Я уже говорил и повторю еще раз: ты никогда не перестанешь быть ничтожной женщиной, Габриель де Бриенн!

Оба улыбались, вспомнив время, когда они были детьми и Габриель отбила Ролло кусок переднего зуба за это самое оскорбление.

– Кто последний до замка – тот грязная свинья? – предложила девушка.

– Ну, держись! Нет, стой! Маскарону это не понравится!

– Да неужто? – спросила Габриель.

Озорной огонек и ее глазах говорил, что они уже слишком далеко зашли, чтобы отступать. Широким спортивным шагом девушка быстро добралась до стреноженных лошадей.

Ролло улыбнулся.

– Да. И еще ему не понравится, если он увидит, что ты сидишь верхом не по-женски.

– Я справлюсь с Маскароном, – сказала Габриель, причем бравады в ее голосе было больше, чем убежденности.

Девушка вскочила в седло на мужской манер, безошибочно найдя ногами стремена. Юбки платья задрались, до половины обнажив бедра всадницы.

Ролло последовал примеру Габриель.

– Ты…

Но юноше не дали закончить предложение. Насмешливо улыбнувшись, девушка всадила шпоры в бока лошади, и та стрелой помчала вперед. Ролло бросился следом.

Кэм заметил всадников, когда они с шумом поднимались на холм, направляясь к замку. Герцог был один в восточной башне, воспользовавшись приглашением Маскарона осмотреть ландшафт с наилучшей точки обзора в замке. Увидев Габриель, низко пригнувшуюся в седле, Кэм поджал губы. Светлые волосы девушки струились у нее за спиной подобно золотой реке; смех, звонкий и естественный, разносился по воздуху, словно аромат женских духов. Когда Габриель приблизилась к конюшне, на пороге появилась фигура и пошла навстречу всаднице: Маскарон. Девушка натянула поводья, и лошадь с галопа перешла на благопристойную рысь, Габриель бросила поводья выбежавшему мальчику и легко спрыгнула на землю. Сделав пару шагов, она оказалась рядом с Маскароном и бросилась к нему в объятия.

Кэм отвернулся от окна, презрительно скривив губы. Господи, его раздражало все, что было связано с этой девушкой. Она выглядела как ангел, а вела себя как оборванец. Кэм попытался отогнать беспокойные мысли о тех немногих случаях, когда их с Габриель пути пересекались. Но смех девушки снова донесся до герцога через открытое окно и мысли потекли сами собой помимо его воли.

Иногда, очень редко, Кэм отлучался из комнаты, где велись переговоры, и гулял возле замка. Пару раз во время таких прогулок он случайно натыкался на Габриель. Этот юноша, Ролло, всегда находился поблизости. Эти двое походили на заигравшихся детей, забывших о приличиях и манерах. А их разговор, когда они думали, что их никто не слышит, был щедро приправлен грубейшими, вульгарнейшими ругательствами.

Конечно, это не имело значения. Кэма интересовали только особенности ландшафта и то, оставалась ли девушка без присмотра. И он нашел ответы на свои вопросы.

В некоторых отношениях Габриель была неосмотрительна. У нее были секреты как раз от тех людей, которые могли ее защитить. Кэм узнал кое-что о Габриель де Бриенн, и это должно было сильно облегчить задачу ее похищения.

Два раза герцог наблюдал из окна спальни, как девушка тайком убегала из дому за несколько часов до ужина. Когда это произошло в третий раз, Кэм уже лежал в засаде. Следуя за Габриель на безопасном расстоянии, герцог проследил за ней до бухточки, образовавшейся в толще скалистого утеса, где ручей, пересекающий владения Маскарона, впадал в Сену.

Солнце стояло низко, но темнота должна была наступить через несколько часов. Кэм сразу понял, зачем сюда приходит Габриель. Но он и не подумал уйти. Он не мог оторвать взгляд.

Движения Габриель были по-детски естественными и непринужденными, когда она не спеша раздевалась, обнажая гибкое девственное тело. Золотистые волосы струились по ее плечам. Долю секунды девушка стояла неподвижно, будто статуя из слоновой кости, а потом естественно, словно ручей, влилась в воды реки. Габриель не могла знать, какое сильное впечатление произвела на герцога ее невинная красота. Не могла знать, какие противоречивые чувства испытывал Кэм, глядя на то, как она играла и резвилась в воде, перед тем как поплыть, ритмично взмахивая руками.

Колбурн ушел, изумленный тем, как обострились все его чувства при одном виде нагой Габриель. Он решил тогда, что слишком давно воздерживался. Ему нужна была женщина. Любая. Любая, кроме Габриель де Бриенн. Габриель – всего лишь ребенок.

Эта девушка, уверял себя Кэм, воплощенная противоположность всего, что он ценил в женщине. В обществе она вела себя неуклюже, поддерживать беседу не умела. От Габриель пахло лошадьми. Ей неинтересны были женские занятия. И это еще мягко сказано. Когда Габриель не надо было выступать в качестве хозяйки дома, она превращалась в сорванца.

Кэм подозревал, что Габриель де Бриенн мало чего боится. Но его она боялась. Даже в толпе он чувствовал ее волнение, замечал, как она в панике отводит глаза, встретившись с ним взглядом. Страх девушки раздражал Кэма, но в то же время низкое, извращенное, но непреодолимое чувство удовлетворения поднималось в душе герцога. Он не задумываясь использует этот страх, чтобы, когда придет время, принудить девушку к повиновению.

Кэм рассказал об этом Лэнсингу, встретив его в библиотеке Маскарона.

– Я думаю, ты делаешь ошибку, – сказал Лэнсинг. – Во-первых, хорошим обращением можно добиться гораздо больше, чем запугиванием.

– А во-вторых? – сухо спросил Кэм.

– Гм-м? Ах да. Если Габриель и боится чего-либо, так это обычных для нас вещей – ты понимаешь, о чем я, – праздной болтовни, светских бесед, флирта. Тут она не в своей тарелке и знает это, бедняжка.

– Флирта? – насмешливо переспросил Кэм, подняв брови. – Флиртовать с этим шипящим котенком?

Лэнсинг засмеялся и смущенно взглянул на друга.

– Внимание другой имеющейся здесь особы женского пола приковано к тебе, Кэм. Что еще мне остается?

– Мне кажется, что миссис Блэкмор больше нравится Талейран, – заметил Кэм.

– Ты меня разыгрываешь, – возразил Лэнсинг, изображая на лице отвращение. – Кроме того, завтра, после отъезда французской делегации, тебе никто не будет мешать, по крайней мере, днем.

– При других обстоятельствах я мог бы поддаться искушению, – дружелюбно согласился Кэм. – Но нет смысла усложнять ситуацию отношениями с компаньонкой Габриель. Посол выманил приглашение остаться еще на один день. Я, со своей стороны, собираюсь провести его как можно плодотворнее.

Постороннему слушателю слова Кэма могли бы показаться безобидными. Для Лэнсинга же они были полны смысла. Колбурн собирался в последний раз осмотреть дом и все вокруг него перед тем, как приступить к осуществлению плана похищения девушки.

Без слов поняв друг друга, джентльмены вышли через застеклённые створчатые двери на мощенную камнем террасу. Кэм достал две тонкие сигары и предложил одну Лэнсингу. Несколько минут приятели молча курили, затем медленно пошли прочь от дома. В тени развесистого каштана друзья остановились.

Первым молчание нарушил Лэнсинг.

– Что ты узнал о Фуше? – спросил он уже серьезнее.

То, что Фуше вошел в состав французской делегации на время переговоров, стало неприятным сюрпризом для англичан. Кэму и Лэнсингу его присутствие казалось зловещим. Кэм запросил у Родьера, находившегося на тот момент в Руане, любую секретную информацию, какую только можно было собрать о Фуше.

– Отчет обнадеживающий, – ответил Кэм. – Фуше появился здесь так не вовремя по случайному стечению обстоятельств. Нам просто не повезло.

– Что это значит? Конкретнее.

– Это значит, что первый консул, мягко говоря, не полностью доверяет Талейрану. Согласно нашим источникам, Фуше находится здесь, просто чтобы Бонапарт лишний раз убедился в полном подчинении Талейрана.

– Другими словами, Бонапарт не доверяет своему минитру иностранных дел? – спросил пораженный Лэнсинг.

– Да. По той простой причине, что Талейран – единственый, кто действительно надеется на успех этих так называемых мирных переговоров. Похоже, он один не понимает, что все это делается исключительно ради приличия.

– Думаешь, причина только в этом?

Кэм пожал плечами и сделал затяжку.

– Я считаю, что других причин быть не может. Ты видел, как Фуше везде по пятам следует за беднягой Талейраном. Доходит почти до смешного.

– Мне не до смеха, – сказал Лэнсинг. – Ты не думал, что Фуше может стать для нас большой проблемой?

– Не вижу связи, – ответил Кэм.

– В конце концов, Фуше, возможно, начнет подозревать, что Габриель похитили. Он может сообразить, что к чему. Он умен, Кэм. Не нужно его недооценивать.

– Да, в таком случае Маскарон перестанет быть для нас полезным. Но поверь мне, Саймон: Фуше никогда не узнает о том, что мы собираемся сделать.

После секундного размышления Лэнсинг нехотя произнес:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Кэм медленно выпустил колечко дыма.

– Тебе нравится эта девушка, я прав? – спросил он.

Лэнсинг сразу же ответил:

– Честно говоря, да. Она немого необычная, это правда…

– Необычная! – фыркнул Кэм. – Скорее весьма странная. Путается с контрабандистами, ходит в штанах, прости, Господи. Флиртовать с Габриель де Бриенн – определенно mauvais ton.[31]

– Я так не думаю, – возразил Лэнсинг; в его голосе слышалось удивление. – И Маскарон, и отец девушки благородного происхождения. И я уверен, что Маскарон понятия не имеет, что она тут вытворяет.

– При других обстоятельствах я бы с огромным удовольствием сообщил ему, что произошло в Андели. Хотя я уверен, что Габриель не понесла бы никакого наказания. Она крутит Маскароном, как хочет.

– Да, я тоже это заметил. Но, в конце концов, она его внучка. Этого следовало ожидать.

Кэм издал неопределенный звук и оперся плечом о ствол дерева. Он был воплощением праздности, словно ему ничего больше не надо было, кроме как неторопливо покуривать в хорошей компании.

Лэнсинг внимательно, с любопытством посмотрел на друга.

– Она оказалась немного не такой, как мы ожидали, правда?

– Это уж точно! – воскликнул Кэм. – Она фехтует, как бывалый дуэлянт, мчится на лошади, как ветер, и стреляет, как мушкетер. В Данрадене нас должен ждать укротитель львов. Бедная Луиза.

Внезапный взрыв смеха Лэнсинга потревожил гусей, мирно пасшихся на соседних лужайках. Гуси зашипели, выказывая свое неудовольствие, и отошли от Лэнсинга подальше.

Когда приступ смеха прошел, Лэнсинг сказал:

– Вот и я о том же, Кэм. Габриель не сдастся без боя. Можешь на это не рассчитывать. Ты думаешь, она боится тебя, и, возможно, так оно и есть. Но её это не остановит.

– Действительно, – протянул Кэм, изучая друга из-под полуприкрытых век. – Похоже, ты многое узнал об этой девушке. Можно поинтересоваться, как ты добыл эту информацию, Саймон?

Лэнсинг окинул взглядом бескрайние пастбища и устремил взор дальше, к посадкам бука, отмечавшим берега ручья, впадавшего в Сену.

– У меня просто такое ощущение, – попытался объяснить Лэнсинг. – Какой-нибудь лакей или кто-то еще обронил словечко, – улыбнувшись, Саймон повернулся к Кэму. – Пока ты дискутировал с послом, я успел подружиться с местными жителями. Сторожевой пес Габриель – как же его имя, Голиаф? – очень гордится девушкой.

– Преданный сторожевой пес, – пробормотал Кэм. – Интересно, какую роль он здесь играет?

– Могу ответить. На самом деле он служит не Маскарону. Он Анрио, а люди из семьи Анрио служили де Бриеннам еще со времен феодализма. Голиаф предан не Маскарону, а Габриель. Его статус трудно определить. С одной стороны, он кто-то вроде управляющего поместьем. С другой стороны, тесно связан с девушкой. Можно сказать, что этот человек выступает в роли ее опекуна и телохранителя. Он вроде бы член семьи, но в то же время… – Лэнсинг покачал головой, пытаясь привести мысли в порядок. – Он никогда не встречается с гостями Маскарона, хотя руководит всеми делами поместья. Что касается Ролло, с ним все по-другому. Он во всех отношениях является членом семьи. Они с Габриель как брат и сестра.

– Интересно, – сказал Кэм. – Голиаф наемный работник?

– Не могу сказать. Но если и так, то его наниматель – Габриель, а не Маскарон.

– А я-то удивлялся, – произнес Кэм, – почему он так повел себя, когда обнаружил девушку в Андели в подобных обстоятельствах.

– Ты должен быть благодарен ему, – заметил Лэнсинг. – Если бы Голиаф выдал Габриель Маскарону, свобода девушки могла быть ограничена, и нам было бы сложнее осуществить свой план. Ее и так на редкость хорошо охраняют, даже если предположить, что она тут всем заправляет.

– Я это учел.

– Значит, уже все готово?

– Давай пройдемся, и я посвящу тебя в подробности.

Кэм все еще думал о Габриель, когда прошел последний поворот лестницы, ведущей в его комнату. Лестница освещалась маленьким окном, но поскольку солнце уже начало садиться, а свечи еще не зажгли, они в полумраке столкнулись лицом к лицу.

Габриель отшатнулась от Кэма.

– Pardon, monsieur,[32] – приглушенно, словно задыхаясь, сказала она.

Девушка попыталась пройти мимо, но Кэм преградил ей путь, положив одну руку на перила, а другой упершись в стену.

Габриель отступила и осторожно посмотрела на герцога:

– Monsieur?

Как и принято было после революции, она никогда не обращалась к Кэму с упоминанием его титула – еще одно слегка раздражающее Кэма обстоятельство. Медленно, не торопясь, Колбурн поднялся на ступеньку выше. Габриель не отступила, хотя он, казалось, мог услышать, как бешено колотится ее сердце.

– Нас прервали, – произнес герцог по-английски. – Андели.

вернуться

31

Mauvais ton – дурной тон (фр.)

вернуться

32

Pardon, monsieur – простите, месье (фр.)

Из-под пушистых ресниц Габриель внимательно изучали герцога. Его улыбка была неожиданно нежной. Даже в холодных глазах англичанина, казалось, отразилось тепло. Девушка постепенно расслабилась и застенчиво улыбнулась в ответ.

– Андели, – повторила она.

Габриель подумала, можно ли попросить англичанина, чтобы он объяснил, как ему удалось так легко ее обезоружить. Его умению фехтовать можно было только позавидовать. Надеясь узнать его тайны, девушка приоткрыла рот.

– Саймон флиртует с вами? – спросил Кэм, медленно исследуя взглядом ее лицо. Он заметил зеленые огоньки под густыми ресницами.

Габриель покачала головой, потом пожала плечами.

– Флиртовать? Я не знаю такого слова.

– Это слово одинаково звучит и по-французски, и по-английски. Flirter, – добавил Кэм в качестве объяснения.

Ни проблеска понимания не появилось в ее взгляде.

– Могу я показать вам? – тихо спросил он.

На лбу девушки появилась едва заметная складка.

Что такое флирт? – спросила она, открыто и бесхитростно посмотрев ему в глаза.

Его рука скользнула на ее затылок.

– Doucement,[33] – сказал Кэм, когда девушка вздрогнули, ее кожа была теплой и гладкой, как атлас. – Тише. Это совсем не больно. Il пу a pas de la douleur.[34]

От первого прикосновения его губ она замерла. Кэм чувствовал затаенное дыхание Габриель. Ее руки легли на его плечи. Губы Габриель и Кэма едва касались. В его ласке не было ни угрозы, ни страсти. Кэм отстранился, но продолжал рукой обнимать шею девушки.

– Флирт, – сказал он. – Ничего страшного, правда?

Габи покачала головой, словно загипнотизированная. Кэм медленно наклонился к ней. На этот раз он не сдерживался. Когда она попыталась освободиться, он прижал ее к стене. Кэм словно заполнил ее собой, не спеша, медленно подминая ее маленькое гибкое тело. Габриель была теплым воском в его руках, мягкой, женственной, податливой. Герцог ощущал вкус сидра на ее языке, сладкий и пьянящий. Он все крепче и крепче прижимал свои губы к ее губам, заглушая ее жалобные стоны. Когда Габи запустила пальцы в его волосы, он окончательно дал волю страсти.

Это не входило в его планы. Кэм хотел преподать ей урок. Он ждал, что она будет сопротивляться, ненавидеть его, бояться. Но вместо этого он терял над собой контроль, воспламененный ее невинным ответом. Никогда раньше ни к одной женщине он не испытывал такого внезапного взрыва страсти. Когда Кэм отстранился от Габриель, его дыхание было частым и прерывистым. Он был изумлен, с его губ сорвалось неистовое проклятие. Габриель не поняла этого слова, но смысл происходящего был для нее ясен. По какой-то неизвестной ей причине англичанин обвинял ее в том, что случилось.

Девушка рванулась от Кэма прочь. Споткнувшись, она набросилась на герцога, словно шипящая кошка.

– Cochon[35] – крикнула девушка. – Сын свиньи! Если ты еще раз дотронешься до меня своими грязными лапами, я отрежу твое мужское достоинство (Габриель выбрала самое непристойное, самое мерзкое слово, какое только знала) и скормлю его твоим родственникам в свинарнике.

Она продолжала поносить Кэма бранными словами, когда тот захлопнул за собой дверь комнаты. Его смех заставил ее замолчать.

Глава 6

Медленно, изящно потянувшись, Габриель перевернулась на бок, смутно осознавая, что солнечные лучи начали обжигать нежную кожу ее груди. Прикрыв одной ногой другую, обнаженная девушка удобнее устроилась на твердом гранитном валуне. Ветер развевал гриву непослушных золотистых волос вокруг ее лица, быстро высыхавшего от дуновений благоухающего бриза.

Едва слышные звуки убаюкивали Габриель, словно колыбельная: вода ритмично плескалась о камень, на котором девушка загорала; маленькая рыбешка выпрыгнула на поверхность в поисках поживы; жужжали пчелы; множество насекомых гудело в траве, а ветер неустанно играл с листьями над головой Габриель. «Одна в раю», – тихонько издохнув, подумала она, впервые за долгое время довольная собой и миром.

Лениво приоткрыв глаза, девушка увидела силуэт судна, яхты. Габриель решила, что это игрушка какого-нибудь богача. Она и раньше замечала эту яхту, когда приходила в свою тайную бухточку купаться. Плавные, гармоничные очертания судна понравились Габриель. «Прекрасная яхта, – подумала девушка, но была слишком сонной, чтобы всерьез заинтересоваться, почему на судне свернуты паруса, что на нем за команда и какой груз. Достаточно было знать, что яхта слишком далеко, чтобы с нее можно было заметить девушку на берегу.

За спиной, слева, хрустнула ветка. В былые времена Габриель моментально бы насторожилась. Девушка инстинктивно напряглась, но затем заставила себя расслабиться. Какое-то животное – лисица, кролик или одна из кошек, что жили в конюшне, – наверняка заинтересовалось странным, безволосым и обнаженным представителем рода людского, поклоняющимся солнцу на алтаре небесного светила. Габриель улыбнулась.

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда.

Его голос был приглушенным, но легко узнаваемым. Для Габриель этот голос прозвучал, словно выстрел пистолета. Ее сердце бешено заколотилось. Только благодаря урокам Голиафа девушка сумела подавить первый порыв – вскочить и побежать прочь, как испуганный кролик. Габриель не спеша поднялась на колени и прикрыла гривой длинных волос свою наготу. Девушка внимательно оценила дистанцию между собой и герцогом и почувствовала облегчение. Ее одежда и пистолет, спрятанный в складках, были почти на расстоянии вытянутой руки.

Прикрыв глаза рукой, чтобы защититься от солнечных лучей, Габриель спросила:

– Что ты здесь делаешь, англичанин?

Тот факт, что она была нагой, как в момент рождения, сейчас совсем не беспокоил девушку. Габриель лихорадочно пыталась связать обрывочные факты и впечатления. Hа англичанине была грубая одежда рабочего или контрабандиста. К этому времени он уже должен был быть в Париже или даже в Англии. В замке практически никого не осталось. Маскарон и Ролло несколько дней назад уехали в Париж. Голиаф отправился в Тосни по какому-то делу.

– Почему ты здесь? – спросила девушка, медленно садясь на корточки.

– Твой дедушка послал меня за тобой, – легко ответил Кэм.

– Маскарон? – Габриель, прищурившись, посмотрела на герцога.

– Он задерживается в Париже с первым консулом. Поскольку мне нечего было делать, я предложил сопроводить, тебя к нему.

Габриель задумалась над его словами. У нее не было причин не верить англичанину. Он не делал попыток приблизиться к ней. И Габриель знала, что Маскарон почему-то доверял этому человеку. Убедив себя, что бояться нечего, девушка вдруг со всей остротой осознала, в каком она нелепом положении. Габриель покраснела. Англичанин сверкнул белозубой улыбкой.

– Почему бы тебе не одеться? – произнес Кэм. – Я объясню тебе все по дороге домой.

Он отступил на пару шагов и повернулся спиной к девушке. Габриель стиснула зубы. Ей стало ясно, что он нарочно хотел смутить ее. Зачем еще ему самому приходить к ней? Когда он увидел, что она не одета, ему следовало держаться на расстоянии. Мысль о том, что прикрыть наготу она могла только мужской одеждой, ничуть не смягчила гнева Габриель.

То сгорая от стыда, то вскипая от негодования, она взяла свои вещи и начала одеваться. Девушка успела надеть только сорочку и панталоны, когда англичанин снова обратился к ней.

– Этого достаточно для моих целей, – сказал он.

Габриель подняла голову, словно лань, почуявшая опасность. Настороженность вернулась к ней. Все тревожные ощущения, от которых Габриель раньше отмахивалась, нахлынули на нее. Она всмотрелась в подозрительно неподвижную фигуру англичанина. Девушка была достаточно опытной, чтобы определить, когда противник готов действовать.

вернуться

33

Doucement – тише (фр.)

вернуться

34

Il nу a pas de la douleur – Это не больно, (фр.)

вернуться

35

Cochon – свинья (фр.)

Следующий поступок Габриель был рефлекторным. Она упала на колени и судорожно стала нащупывать пистолет. Но тщетно. Сердце девушки готово было вырваться из груди.

– Ты не это ищешь? – протянул ненавистный голос всего и нескольких футах[36] от нее. Пистолет Габриель был в руках у Кэма. Он поднял оружие и навел прямо на девушку.

– Стой спокойно, – с убийственной серьезностью произнес Колбурн, – и я не причиню тебе вреда.

Габриель медленно выпрямилась, не спуская глаз с дула пистолета, направленного ей в сердце.

– Не знаю, зачем я тебе понадобилась, – сказала она хриплым, срывающимся голосом, – но ручаюсь, что мертвой я тебе не нужна.

Едва произнеся эти слова, Габриель бросилась от Кэма прочь. Выругавшись, Колбурн побежал следом.

В этом месте утес, отвесный и страшный, возвышался над ними, словно зубчатые стены какой-то огромной крепости. Англичанин отрезал беглянке удобный путь к замку. Габриель стрелой мчалась по тонкой полоске берега, заканчивавшейся тупиком – поднявшимися на поверхность гранитными пластами. Острые, как иголки, камни и гравий впивались в голые ноги девушки. В панике Габриель почти не чувствовала этого.

Словно лань, привыкшая к такому ландшафту, девушка вскочила на первый удобный камень и стала карабкаться выше. Ее лодыжку сжали, словно тисками. Девушка махнула ногой, пытаясь освободиться, и впилась ногтями в камни, чтобы удержать равновесие.

– Слезай, или я стащу тебя вниз, – приказал Кэм.

Габриель стала вырываться еще отчаяннее. Кэм оторвал ее от скалы и приготовился поймать падающую девушку. Но Габриель инстинктивно увернулась, чтобы не попасть в руки англичанина, и полетела вниз. Упав, Габриель прокатилась по земле. Если бы у девушки оставались силы, она бы кричала, когда песчаник и мелкие камни врезались ей в лицо и тело, пока она наконец не остановилась.

– Габриель!

Англичанин мгновенно оказался над девушкой, перевернул ее на спину, удерживая с двух сторон своими мощными бедрами. Хмурясь, он стал проверять, целы ли у нее кости. У Габриель не было сил отмахнуться от него, и она лежала не шевелясь, словно камень. Девушка испытывала унижение из-за того, что омерзительные руки англичанина ощупывали все ее тело, но она была не в силах этому помешать. На глаза Габриель навернулись слезы и, несмотря на все ее усилия, стали литься по щекам.

Когда англичанин заговорил, его голос звучал трезво и невозмутимо.

– У тебя нет серьезных повреждений. Я помогу тебе. Не сопротивляйся, и ничего плохого с тобой не случится. Клянусь в этом.

Говоря это, англичанин потянулся руками к шее, чтобы развязать свой шарф.

Габриель поняла, что будет дальше – он намеревался заткнуть ей рот кляпом. Девушка хотела закричать, но решила, что сил у нее не хватит и на хриплый шепот. Однако кое-что она все же могла сделать. Из последних сил Габриель подняла голову и маленькими острыми зубами вцепились в руку англичанина. Слишком поздно девушка заметила кулак, опускающийся на нее, и не успела уклониться от удара. Голову пронзила невыносимая боль, и Габриель потеряла сознание.

Кэма трясло. Он никогда в жизни не поднимал руку на женщину. Герцог проклинал себя за чрезмерную самонадеянность. Он никак не ожидал, что, лишившись пистолета и рапиры, девушка будет так отчаянно сопротивляться. Непостижимо было, чтобы такое крошечное существо могло даже подумать о том, чтобы противопоставить свою ничтожную силу его мощи. Что, черт возьми, с ней такое? Неужели ей не хватает здравого смысла вовремя признать поражение?

«На нее жалко смотреть», – подумал Кэм и почувствовав приступ раскаяния, осматривая раны, изрезавшие лицо и плечи девушки. Ее тонкое батистовое нижнее белье было порвано в клочья. Кэм злился на Габриель, но еще больше на себя самого. Он старался не думать о синяке, который появится на челюсти девушки через несколько часов.

Кэм стал вытирать шарфом грязь с лица Габриель. Задачи была безнадежной.

– Черт тебя возьми, Габриель, – пробормотал Кэм себе под нос и сорвал с себя грубую морскую куртку. Герцог встал на колени и закутал в нее Габриель, словно спящего ребенка.

– Черт тебя возьми, – повторил он перед тем, как бережно взять девушку на руки и подняться.

Всего через несколько минут Кэм вернулся к камню, возле которого нашел Габриель. В зарослях кустарника неподалеку Колбурн обнаружил маленькую лодку Ролло. Впервые Кэм наткнулся на нее за неделю до того, как сорвались переговоры. Герцог осторожно положил Габриель на корму, а потом и сам забрался в лодку рядом с девушкой. «Когда слуги найдут одежду Габриель и брошенную лодку, они сразу дадут этому логичное объяснение», – подумал Кэм.

На реке было относительно спокойно. Сontrebandiers занимались своими делами в основном под покровом ночи. А до захода солнца оставалось еще несколько часов. Никто не делал попыток приблизиться к ним, да Кэм и не ждал никаких неприятностей. С помощью Родьера он послал Голиафа по ложному следу в Тосни, вверх по течению. К тому времени, как сторожевой пес девушки вернется, их уже и след простынет.

Когда Кэм достиг яхты, стоявшей на якоре у противоположного берега, Лэнсинг протянул руки, чтобы помочь поднять Габриель на борт. Саймон ничего не сказал, увидев девушку, но взгляд его был весьма красноречивым. Кэм стиснул зубы.

– И куда же ты собираешься ее отнести? – спросил Колбурн, когда Саймон отошел на шаг от него.

– Вниз. Ей необходима помощь.

– Отдай ее мне, – голос герцога был бесстрастным, но в глазах бушевала буря.

Лэнсинг прекрасно знал, что спорить не стоит. Не говоря ни слова, он переложил бесчувственную девушку в протянутые руки друга.

– Пришли ко мне Уилла с горячей водой, – сказал Кэм. – И давай убираться отсюда к черту.

Вспомнив о чем-то, Колбурн обернулся.

– Ей нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Все поняли?

Кэм ледяным взглядом обвел притихших членов своей команды, проверяя, не хочет ли кто-нибудь возразить. Удовлетворенный тем, что прочел на их лицах, герцог повернулся и пошел вниз.

Кэм залез в свою каюту и положил Габриель на маленькую койку. Дрожащими пальцами он снял грубую куртку, которой была укрыта девушка, и окинул пленницу взглядом, оценивая повреждения.

Сейчас Габриель была совсем не похожа на шипящую дикую кошку, которая отчаянно отбивалась от него зубами и когтями. Она выглядела как дитя, беспризорный ребенок, собственность какого-то бессердечного монстра, обидевшего ее. Кэму стало тошно от жестокости, с которой он вынужден был обращаться с девушкой. Он не привык воевать с женщинами.

В дверь постучали, и ее открыл юнга. Бледный и молчаливый, Кэм взял миску с теплой водой и захлопнул дверь у мальчика перед носом. Герцог радовался, что Габриель еще не пришла в себя. Он не знал, что делать, если она снова начнет сопротивляться.

Желая скорее приступить к действиям, Кэм стал освобождать девушку от обрывков нижнего белья, стараясь не замечать ничего, кроме глубоких царапин и синяков, изуродовавших ее кожу. Колбурн отжал мягкую мочалку, намылил ее и стал аккуратно очищать каждую ссадину, бережно вымывая песок и грязь.

Габриель застонала и беспокойно пошевелилась. Она почувствовала нежные прикосновения Кэма, неясно разобрала его успокаивающие слова.

– Голиаф? – тихонько спросила она, а потом прошептала: – Мы оторвались от них?

Когда никто не ответил, ее ресницы задрожали. Она стала еще беспокойнее.

– Мы оторвались от них? – снова спросила Габриель, дыхание причиняло ей боль.

– Да, мы оторвались от них, – ответил Кэм.

Девушка постепенно расслабилась и не протестовала, когда Кэм обрабатывал ее раны. Под левой грудью Габриель герцог наткнулся на старый шрам. Нечто похожее было, и на бедре девушки. Обнаружив еще один шрам, подлиннее, на загоревшей лопатке, Кэм замер – осознание того, что он увидел, поразило его, словно взорвавшийся снаряд. Девушка перенесла множество повреждений, которые могли быть нанесены только острым стальным лезвием. Открытие ошарашило Кэма, и в его голове тут же возникла тысяча вопросов.

вернуться

36

Фут – единица длины; равен 30,48 см, или 1/3 ярда.

Колбурн смотрел на Габриель несколько долгих минут, касаясь пальцами свидетельства… чего? Он не мог себе представить, кто это сделал. От одной мысли, что кто-то, кто угодно, мог причинить Габриель боль, Кэму захотелось совершить убийство. И тут герцог осознал всю иронию ситуации. Кривая, саркастическая улыбка появилась на его губах.

Габриель внезапно пошевелилась и захныкала, как ребенок.

– Голиаф, пожалуйста. Мне больно. Ее голос был глухим и прерывистым. Сухие, скрипучие всхлипывания сотрясали ее узкие плечи.

Проглотив комок, появившийся в горле, Кэм подошел к сундуку возле койки и через мгновение вернулся со стаканом настойки опия, разведенной в воде.

Кэм приподнял Габриель голову и велел пить, прекрасно зная, что она слушалась только потому, что из-за своей слабости не могла понять, кто поднес стакан к ее губам. Герцог дал ей несколько минут, чтобы успокоиться, и принялся за ужасные багровые раны на ее лице.

Первое же прикосновение вызвало мучительный, грудной стон. Девушка скривилась от боли. Кэм не знал, откуда взялись у него нежные слова утешения, он даже не осознавал полностью того, что говорил. Слова слетали с его губ естественно, словно вдох и выдох.

– Все хорошо, Ангел. Я здесь. Спи. Я позабочусь о тебе. Клянусь, никто и никогда больше не обидит тебя, пока я жив.

Нежные слова и опий начали действовать. Габриель спокойно переносила манипуляции Кэма. Он быстро закончил обрабатывать раны и смазал заживляющей мазью несколько самых глубоких и воспаленных рубцов. В конце Кэм достал из сундука чистую льняную рубашку и надел ее на лежавшую без сознания девушку. Когда герцог до подбородка укрыл спящую Габриель, он вдруг осознал, что весь покрылся капельками пота.

Колбурну начали надоедать мысли, не дававшие ему покои. «Габриель де Бриенн – наживка, чтобы заманить Маскарона в ловушку, и больше ничего», – напомнил он себе. Она была его пленницей. Думать о ней в каком-либо другом качестве было безумием. Он совершил редчайшую глупость, обняв Габриель тогда, в полумраке лестницы замка Шато-Ригон, лишь для того чтобы доказать, что он и только он способен разбудить женственность, дремавшую в ней.

То, что его намерения увенчались успехом, нисколько не радовало герцога. Потому что желание совершить следующий шаг, сделать Габриель своей, познать интимную близость с ней родилось в нем, когда он почувствовал, как она поддается его поцелую.

Ах, этот поцелуй! «Забудь об этом», – предостерег себя Кэм.

Он целовал десятки женщин и мог придумать только одну причину, по которой этот поцелуй стал незабываемым, – он, Кэм, первым пробудил в Габриель де Бриенн ее женственность. Герцогу еще не приходилось быть первым ни для одной женщины. Именно эта новизна так понравилась ему. Другого объяснения быть не могло. Поскольку Габриель де Бриенн была определенно, бесспорно, неопровержимо не в его вкусе.

Всего через несколько дней они прибудут в Корнуолл. Луиза будет ждать его там. Скорее бы наступил этот день. И тогда он обретет покой. Он забудется с Луизой. Ее непревзойденное искусство любви быстро прогонит это непостижимое желание обладать такой юной, неопытной девушкой. Когда зрелое тело Луизы станет доступно ему, все мысли о Габриель легко будет подавить.

Кэм отступил на шаг и взглянул на девушку. Она выглядела такой маленькой и беспомощной. Но Колбурн знал, что, когда она проснется, в его руках окажется шипящая тигрица. Вся эта ситуация вдруг показалась Кэму невероятной. Господи, он не представлял, во что ввязывается. Оставалось надеяться, что опий еще несколько часов сможет держать Габриель в повиновении, по крайней мере, пока герцог не решит, как лучше вести себя с ней. И что делать со своими мыслями.

Прежде чем выйти из каюты, Кэм поддался еще одному импульсу. Он смахнул ореол спутанных волос с лица девушки и разложил ее локоны на подушке.

Габриель застонала, судорожно задвигав челюстями.

Вспышка сострадания загорелась и потухла в глазах Колбурна. Когда Габриель проснется, она возненавидит его. С этой мыслью Кэм вышел на палубу.

Тихо постанывая, Габриель медленно пришла в сознание. Девушка боролась с темнотой, грозившей снова отбросить ее в забытье. Думать, она должна думать. Они снова были в бегах. Ей досталось, но нежные руки Голиафа позаботились о ее ранах. Она была в безопасности, хотя голова и раскалывалась от боли, а все косточки в ее теле ломило при каждом неглубоком вдохе.

– Голиаф? – тихо выдохнула Габи, пытаясь открыть глаза, когда непривычные звуки и запахи наполнили ее сознание.

Ответа не последовало. Габриель опустила ресницы, пытаясь что-нибудь вспомнить. Возможно, именно запах повлек за собой поток воспоминаний.

Несмотря на дьявольскую боль в голове и тупое нытье в ребрах, Габриель приподнялась на локтях.

Он сидел за столом возле стены и наблюдал за ней. В его полуприкрытых бездонных глазах как всегда ничего нельзя было прочитать. Габриель отвела взгляд, чтобы осмотреть маленькую каюту, и вспомнила о неизвестной яхте, стоявшей на якоре в водах Сены.

Задыхаясь, девушка вскрикнула, отбросила одеяла и попыталась встать. На нее нахлынула волна тошноты и головокружения.

Сделав два быстрых шага, Кэм оказался рядом со своей пленницей. Когда Колбурн снова уложил ее на матрас, девушка попыталась отбиться от него. Доведенная до отчаяния, испуганная, Габриель осыпала его градом ударов, но в них не было никакой силы. Когда скудный запас ее сил иссяк, она откинулась на спину, тяжело дыша.

– Габриель, хватит! Никто не собирается причинять тебе вред.

От неожиданной нежности в его голосе Габриель тут же замерла. Он протянул к ней руки. И тогда она вспомнила все. Ей захотелось снова его укусить, но, когда девушка попыталась оскалить зубы, волна острой боли прокатилась по ее лицу. Всхлипывая в равной степени от боли и ярости, Габриель отодвинулась на своей узкой койке как можно дальше от Кэма и вжалась в угол. Девушка и не пыталась скрыть ненависть, горевшую в ее глазах.

Кэм спокойно встретил ее взгляд. Подумав, он решил, что лучший способ заставить Габриель повиноваться – это сообщить ей основные факты, связанные с ее похищением. Если удастся убедить Габриель, что ее плен будет недолгим и безболезненным, она, возможно, сочтет благоразумным слушаться его, как бы неприятно ей это ни было.

– Ты моя пленница, – сказал герцог прямо. – Я везу тебя в Англию. Если все пройдет успешно, через месяц-два ты будешь свободна. Ты и не заметишь, как снова окажешься во Франции.

Кэм остановился в ожидании какой-нибудь реакции. Когда ее не последовало, герцог заставил себя закончить речь. Нам нужна не ты, Габриель, а информация. Если твой дед будет с нами сотрудничать, ты вернешься к нему так скоро, как только возможно. Тебе нечего бояться. Клянусь.

Хотя Габриель не придавала никакого значения клятвам англичанина, у нее не осталось сомнений, что ее собственная персона никого не интересовала. Девушка не спеша размышляла над сказанным. Маскарон обладал информацией, которая нужна англичанину, а ей отводилась роль разменной монеты. Этому Габриель верила и чуть не плакала. После всего, что пережил Маскарон, когда он почти добился признания… он не заслужил такого. Габриель слабо качнулась.

Голос Кэма – теплый, убедительный – прервал ее размышления:

– Клянусь, я не причиню тебе вреда, если ты не будешь сопротивляться.

Чтобы скрыть свои мысли, Габриель опустила ресницы.

– Где мы? – отрывисто спросила она.

Успокоенный ее молчаливым признанием неизбежного, Кэм задышал немного легче.

– Ты на моей яхте. Мы приближаемся к Руану. Я везу тебя к себе домой, в Корнуолл.

Вспышка ликования озарила лицо девушки.

– У тебя ничего не получится! – презрительно воскликнула она. – Если до тебя не доберется Голиаф, то это сделает прилив. Твою яхту разнесет в щепки.

Если бы Габриель могла пренебрежительно скривить губы, не испытав резкой боли в челюсти, она бы с удовольствием это сделала.

– Тебя никто не будет здесь искать, Габриель, – мрачно промолвил Кэм. – Думать иначе несерьезно.

Габриель быстро уловила смысл его слов.

– Думаешь, Маскарон и Голиаф, обнаружив мою одежду на берегу, решат, что я утонула? – Девушка насмешливо фыркнула. – Они не такие дураки! Они не перестанут искать меня, пока не найдут тело.

– Даже когда обнаружат разбитую в щепки лодку Ролло?

Зеленые глаза Габриель горели, словно шлифованные изумруды.

– Я полагала, – задумчиво произнесла она, – что ты собирался обменять меня на информацию. Если Маскарон будет считать меня мертвой, чем это тебе поможет?

Улыбнувшись, Кэм ответил:

– Для девушки ты очень умна.

Габриель очень похоже передразнила его тон и манеру говорить, когда ответила:

– Полагаю, что для англичанина твои действия вполне нормальны.

Улыбка исчезла из глаз Кэма. Он угрожающе шагнул к Габриель, и она в панике вскочила. Каюта была очень тесной, и девушке пришлось пригнуться, когда она головой задела потолок. Все поплыло у нее перед глазами, и она прикусила губу, сдерживая крик боли. Если бы сзади не было стены, Габриель рухнула бы на пол. И все же Кэм заметил, что в ее глазах горел вызов.

– Ради всего святого! – Кэм запустил пальцы в волосы. – Что, черт возьми, ты думаешь, я собираюсь с тобой сделать?

Габриель хотела рассмеяться, но смогла издать только жалобный стон. Англичанин причинил ей много боли. Когда он стаскивал ее с утеса, она могла стать калекой на всю жизнь. Она никогда не забудет, как жестоко с ней обращались эти сильные мужские руки. Больше всего Габриель хотела, чтобы он ушел и оставил ее в покое. Ей тяжело давалась эта гордая, презрительная мина, уже не было сил изливать на него свою ярость. Девушка была напугана и находилась наедине с человеком, которому было все равно, жива она или нет, если только это не влияло на его планы относительно Маскарона. Боль волнами накатывала на Габриель Девушка смертельно устала. И у него хватает наглости спрашивать, что, по ее мнению, он собирается с ней сделать!

Кэм успокаивающе поднял руки.

– Сядь, пока не упала, хорошо? Я принес тебе кое-что попить.

Англичанин отступил на шаг, и Габриель позволила своим коленям подогнуться. Она медленно сползла по стене в сидячее положение. Из-под полуприкрытых век девушка устало посмотрела на чашку предложенной жидкости. Габриель приняла ее не раздумывая и поднесла к губам. После нескольких глотков слабого бульона у нее стало тяжело в желудке.

– Я не могу, – сказала Габи и попыталась отставить чашку в сторону.

Ни слова не говоря, Кэм взял у нее чашку и поставил на маленький столик. Сделав несколько беспокойных шагов по каюте, он остановился в ногах у пленницы.

– Когда я стаскивал тебя с утеса, я собирался поймать тебя на руки. Тебе не следовало уворачиваться от меня.

Молчание.

– Ты не захотела идти по-хорошему. Мне пришлось ударить тебя, понимаешь? Мне жаль, что ты вынудила меня к этому. Я не хотел причинять тебе боль.

Ледяное молчание Габриель раздуло тлеющий гнев Кэма… и его стыд.

– Если ведешь себя как мужчина, нужно быть готовым, что с тобой будут обращаться как с мужчиной. Я тебя честно предупреждаю – если попытаешься мешать мне, будешь наказана.

Угроза англичанина ошеломила девушку.

– Я не боюсь тебя! – выкрикнула она.

Габриель вздрогнула, когда Кэм вдруг поднял руку, чтобы потереть шею. Англичанин заметил это и мрачно улыбнулся. Она боится его, подумал Кэм, но будет отчаянно бороться до последнего. Колбурн невольно испытал восхищение.

– Послушай, если тебе безразлична собственная судьба, подумай о дедушке.

– До него, по крайней мере, тебе не добраться!

– Неужели?

Габриель еле заметно подняла голову.

– Как ты думаешь, что произойдет с ним, если вдруг станет известно, что тебя похитили британцы? Предположим, исключительно в целях нашей дискуссии, что тебе удастся сбежать от меня и вернуться во Францию. Я скажу тебе, что случится дальше: власти сразу же сделают скоропалительный вывод, что твой дедушка передал врагам Франции некую информацию, чтобы спасти тебе жизнь. Думаю, не надо объяснять, каковы будут дальнейшие действия властей в этой ситуации.

Кэм дал девушке несколько минут, чтобы усвоить смысл его слов, и добавил для усиления эффекта:

– Официально мы, конечно, будем отрицать это. Но неофициально наши источники во Франции дадут просочиться информации о том, что Маскарон был одним из наших агентов, хоть и против своей воли.

– Шпионы! – с яростью выпалила Габриель.

Злость девушки, казалось, забавляла англичанина. Он с серьезным видом наклонил голову. Когда стало ясно, что Габриель и дальше собиралась хранить молчание, из голоса Кэма исчезли все эмоции.

– Через несколько дней мы будем в Корнуолле. Ты будешь выдавать себя за Габриель де Валькур, мою подопечную, которую я спас и увез из Франции. Мы дальние родственники. Ты понимаешь, что я говорю?

Габриель не понимала, но все равно кивнула, а потом скривилась от боли, иглами пронзившей ее голову.

– Я принес тебе мужскую одежду. Это все, что мне удалось найти.

Кэм поднял ворох вещей, лежавших на стуле, и бросил их на койку к ногам Габриель.

– Тебе все равно привычнее в таком, чем в женских нарядах. Я знал, что ты не будешь возражать.

Габриель впервые за время разговора осознала, что из одежды на ней только мужская рубашка. Девушка осторожно притронулась к своему одеянию, тут же подняла взгляд на Кэма и прочла в его глазах ответ на свой немой вопрос. Краска разлилась по щекам Габриель. Девушка опустила ресницы, словно стараясь закрыться ими и не видеть англичанина.

– На борту не было женщины, которая могла бы позаботиться о тебе. Кто-то должен был обработать твои раны. Я подумал, что ты бы не хотела, чтобы чужие люди видели тебя в таком состоянии.

– Ты для меня чужой, – сказала Габриель, но так тихо, что ее слова едва можно было расслышать. Девушка не открывала глаз.

Кэму пришлось побороть внезапное желание обнять Габриель и утешить ее, словно обиженного ребенка. Колбурн ни секунды не сомневался, что пленница готова убить его.

Таким же терпеливым тоном герцог произнес:

– Когда оденешься, я отведу тебя на палубу. Свежий воздух пойдет тебе на пользу. Через день-два мы будем проходить устье. Не унывай. Твое желание может сбыться. Возможно, прилив все-таки потопит мое судно.

– Я буду молиться об этом, – сказала Габриель, подняв ресницы, чтобы взглянуть англичанину прямо в глаза. Они оба знали, что она не шутит.

Глава 7

Во время короткой остановки в Руане Габриель под диктовку Кэма должна была написать письмо Маскарону. Девушка с радостью выполнила эту задачу, однако ни взглядом, ни жестом не выдала своего настроения. Она была убеждена в том, что сказала англичанину: ни Маскарон, ни Голиаф не поверят в ее смерть без неопровержимых доказательств. Тем не менее, Габриель невыносимо было думать о горе, которое пережили ее близкие, обнаружив ее исчезновение. Хотя все в ней восставало против покорного выполнения роли заложницы, девушка сдержала свои чувства, чтобы добиться собственных целей. Без единого слова протеста Габриель написала короткое письмо.

Обрадовавшись неожиданной капитуляции, Кэм взял лист бумаги из рук девушки и просмотрел его.

– Это и все, что ты хочешь, чтобы я написала? – спросила Габриель, хмурясь. В письме почти ничего не было, кроме сообщения, что она жива и здорова.

Кэм аккуратно сложил письмо и спрятал его во внутренний карман камзола.

– Мой агент доставит его. Он подробнее расскажет твоему деду, чего ему следует ожидать.

– А если Маскарон откажется принять твои условия, англичанин? Что тогда? – Ее слова прозвучали как оскорбление.

Сверкая глазами, герцог ответил:

– Меня зовут Кэм. Тебе лучше привыкнуть называть меня так. Ты моя подопечная, не забыла?

Габриель была слишком утомлена и измучена, чтобы спорить об этом. Даже дышать было трудно. Хотя девушки и была уверена, что после падения все ее кости остались целы, грудная клетка начинала болеть при каждом незначительном движении.

Габи склонила голову, самым лаконичным способом выразив согласие, но вопрос свой повторила:

– Что меня ждет, если Маскарон не согласится на твои условия?

– Тебе незачем об этом знать, – сказал Колбурн и мрачно улыбнулся, увидев, как девушка подняла на него расширенные от испуга глаза.

Гордость заставила Габриель выпрямить спину. Она холодно взглянула на англичанина, но ничего не сказала.

Кэм почувствовал, что им снова овладевает ярость. Габриель де Бриенн была всего лишь девчонкой, но ей удалось вывести из себя Кэма, человека, при любых обстоятельствах сохранявшего спокойствие. Колбурн запустил пальцы в волосы. Успокоившись, он произнес:

– С тобой ничего не случится, если будешь выполнять то, что тебе скажут. Понятно?

Габриель посмотрела на него с презрением.

– И ты думаешь, я поверю этому, после всего, что ты со мной сделал?

Отказываясь вступать в ненужный спор, Кэм отодвинул ее стул.

– Ты слишком долго скучала в каюте. Пора тебе подышать свежим воздухом.

Одетая в мужскую одежду, Габриель не хотела показываться на глаза команде, зная, что выглядит довольно жалко. Но едва взглянув на неумолимо сомкнутые челюсти Кэма, девушка сдержала почти непреодолимое желание во всем противоречить своему тюремщику. Габриель позволила англичанину сопроводить ее на палубу. Девушка утешала себя мыслью о том, что, когда она полностью оправится от нанесенных им ран, ему не удастся все делать по-своему, по крайней мере, не с такой легкостью.

Оказавшись на палубе, Габриель увидела лорда Лэнсинга. Девушка побледнела. Ей следовало догадаться об участии Лэнсинга в ее похищении. Но в первую секунду Габриель не смогла скрыть удивления, хотя потом и изобразила на лице равнодушие.

Кэм заметил неловкость, возникшую между Габриель и его другом, и испытал острое и необъяснимое чувство удовлетворения. Насвистывая, герцог оставил Габриель на попечение Лэнсинга, а сам спустился на пристань и отправился на встречу с Родьером.

Только через несколько минут Лэнсинг отважился нарушить напряженную тишину, повисшую между ним и Габриель.

– Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах, – сказал он, словно извиняясь.

Девушка бросила в его сторону осуждающий взгляд и от вернулась. Якобы без всякой цели она следила за движением маленькой лодки, мысленно оценивая свое положение. Габриель чувствовала, что теперь, когда англичанина нет на борту, ее шансы на побег как никогда велики. Да, его яхта была пришвартована на дальнем краю пристани. Но Руан был большим портом. Тут было много маленьких суден, которые могли бы приютить Габриель, если только у нее хватит сил добраться до них.

Она окинула взглядом снасти и палубу. Кроме Лэнсинга, на пленницу никто не обращал внимания.

Лэнсинг снова попытался нарушить холодное молчание, возникшее между ними.

Габриель безжалостно подавила гневные слова, уже готовые слететь с ее губ, и дала какой-то подходящий ответ. Сделав вид, что ее заинтересовал дальний берег, она отошла от лорда.

Лэнсинг сомкнул пальцы на локте Габриель, останавливая ее.

– Габриель, пожалуйста. Я должен выполнять приказы. Нам нельзя свободно передвигаться по кораблю. Я жизнью отвечаю за то, чтобы вы не попытались сделать какую-нибудь глупость.

– Я и не думала…

– Правда? Тогда вы не станете возражать, если я буду придерживать вас за руку? Не надо, не смотрите на меня так. Если вы сбежите, Кэм сдерет с меня шкуру.

Словно бешеный шипящий котенок, Габриель набросились на Лэнсинга. Улыбка сползла с его лица. Девушка слишком быстро, слишком нетерпеливо для нетренированного слуха Саймона говорила по-французски, но он уловил суть сказанного. Если Кэм собирался содрать с него шкуру, к тому времени, когда все закончится, она сама сдерет шкуру с него… Лэнсинг покраснел. Такие слова! Раньше он слышал их только от моряков в портах Кале и Марали. И когда лорд стоял, остолбенев от изумления, он увидел, как Габриель бросилась к поручням.

Лэнсинг уже подумал, что упустил ее, но, пытаясь перелезть через борт, Габриель вскрикнула от боли и упала навзничь. К этому времени Лэнсинг настиг беглянку и поднял ее обессилившее тело на руки.

– Габи, что случилось?

Девушка дышала с присвистом, ей не хватало кислорода.

– Мои ребра, – смогла наконец вымолвить Габриель. – Я, наверное…

И она внезапно обмякла в руках Лэнсинга.

На мгновение Саймон засомневался, не обман ли это. Кэм абсолютно ясно дал понять, что девушка будет сопротивляться до конца. Но, взглянув на мертвенно-бледное лицо Габриель, Лэнсинг понял, что она не притворяется.

Как ранее Кэм, Лэнсинг отнес потерявшую сознание пленницу вниз. Пока Габриель не очнулась, Саймон надежно перевязал ее ребра полосками разорванной простыни. Когда девушка открыла глаза, Лэнсинг был наготове со стаканом бренди в руках. Лорд тоже заметил старые шрамы, и его снедало любопытство, откуда они взялись.

– Вы ужасно выглядите, – сказал Саймон и наклонил стакан, так чтобы бренди тонкой струйкой полилось в рот девушке. Габриель взяла стакан из его рук, и Лэнсинг присел на край койки.

– Выпейте это, – сказал он, и Габриель послушно сделала несколько маленьких глотков.

Постепенно краска снова прилила к ее щекам. Лэнсинг внимательно осмотрел Габриель и решил, что боксеры, лежа в нокауте, выглядят лучше.

– Почему вы не сказали Кэму о ребрах? – спросил Саймон.

– Зачем? Переломов нет.

– Как, испытывая такую боль, вы можете это утверждать?

– Я уже ломала ребра раньше и могу определить разницу.

Лэнсинг не в первый раз осознал, что под хрупкой внешностью девушки скрывались сердце и воля воина. При одном взгляде на Габриель у Саймона перед глазами вставал образ Боудикки, королевы древнего бриттского племени, тщетно восставшей против непобедимых римлян. Мысль о Габриель, восстающей против Кэма, вызвала у лорда дурное предчувствие.

Голос Саймона был очень спокойным, когда он произнес:

– Я говорю вам это ради вашего же блага, Габриель: не идите против Кэма, иначе попадете в беду. И он не посмотрит, что вы девушка.

Что-то в голосе Лэнсинга или в его словах приковало к себе внимание Габриель. Ее глаза, внимательно изучавшие обстановку каюты, остановились на лорде. Девушка села на койке.

– Тогда отпустите меня, пока он не вернулся.

– Нет.

– Вы же видели, что он со мной сделал. – Габриель коснулась синяка на челюсти и царапин на лице. – Он ненавидит меня. Он не успокоится, пока…

– Нет!

– Но почему?! – воскликнула она. – Вам не нужно ничего делать. Просто отвернитесь на пару минут и все, всего пару минут – и…

Лэнсинг вскочил.

– В последний раз говорю: нет!

Почти отчаявшись, Габриель выкрикнула:

– Чем он вас так держит?

– Это самые крепкие узы. Я должен ему свою преданность! И никогда больше не просите меня предать его.

– Понимаю, – еле слышно сказала Габриель, снова опустившись на подушки.

– Действительно понимаете? – Лэнсинг взял стакан из рук девушки. – Вы должны кое-что знать, Габриель. На этом судне, так же как и в Данрадене, не найдется ни единого человека, кто согласился бы на то, что вы только что предложили. В той или иной степени Кэм заслужил наше уважение и преданность. Мы, можно сказать, отобраны вручную. Понимаете, о чем я говорю?

Габриель устало кивнула.

– Никто не станет на вашу сторону против Кэма. Вы попадете в беду, если поведете себя так в Данрадене. Кэм правит там, словно король. Понимаете, что я имею в виду? Там действуют его законы, а не законы Англии.

У двери Лэнсинг обернулся. Не без нежности в голосе он сказал:

– Никто не хочет, чтобы с вами произошло что-нибудь плохое, Габриель. Но на карту сейчас поставлено гораздо больше, чем ваша жизнь. Сдайтесь достойно, и Кэм будет справедлив к вам.

Лэнсинг подождал ответа. Убедившись, что его не последует, лорд тихо вышел. Он очень тщательно запер замок и положил ключ в карман.

* * *

Руан, как и Честер в Англии, думал Кэм, во многом сохранил свой средневековый вид. По обеим сторонам извилистых мощеных улиц этого города возвышались знакомые деревянно-кирпичные дома с плетеными крышами. Кэму казалось, что он попал в другое столетие. Он шагал по улице Руе-де-Грос-Хорлож,[37] пока не дошел до знаменитых часов в арке, давших название улице. Кэм замедлил шаг и повернулся, как будто чтобы узнать время по циферблату исторического памятника. Убедившись, что никто не идет за ним следом, Колбурн нырнул в дверь обувного магазина. Произнесенные пароль и отзыв прозвучали для непосвященных как обычные слова приветствия. Кэма провели в коридор. Через мгновение герцог уже пересек здание и вышел в другой дворик.

Рабочий, сгорбившийся над кусками окрашенной кожи, поднял взгляд на вошедшего, вытер руки о штанины и подошел к Кэму.

Гилберт Родьер умел принимать множество обличий, и за одиннадцать лет, прошедших с тех пор, как судьба впервые свела их с Кэмом, у него было предостаточно времени, чтобы довести это искусство до совершенства. Удивительно подвижное лицо этого человека и невероятный талант к подражанию, думал Кэм, могли обмануть самый проницательный взгляд. Одетый соответствующим образом, Родьер мог выдавать себя за жеманного стареющего mиё[38] или грубого оборванного бродягу, сквернейшего из отбросов человеческого общества. Даже агентам Родьера не удавалось узнать его в лицо – обстоятельство, несколько раз спасавшее Гилберту жизнь.

Мужчины обменялись улыбками и крепко пожали друг другу руки.

– Ты быстро справился, – сказал Родьер, жестом предлагая Кэму присесть на одну из лавок у стены. – Не было никаких проблем?

Кэм слегка стиснул зубы перед тем, как ответить:

– Ничего такого, с чем я не смог бы справиться. Все прошло как по маслу.

Герцог достал из кармана письмо Габриель и вручил его Родьеру. В объяснениях не было необходимости. План их действий был согласован еще несколько недель назад.

– Какие новости? – спросил Кэм, когда Родьер спрятал письмо в карман и присел рядом с ним на лавке.

– Первый консул к концу года почти наверняка станет императором. Ты слышал, что трибунат[39] проголосовал и поддержку этого предложения?

– Слышал, – улыбнулся Кэм.

– Ты этому рад?

– Конечно. Это известие станет поперек горла мистеру Чарльзу Джеймсу Фоксу и всем подобным ему либералам.

– Американцам это тоже не понравится. Бонапарт, слава Богу, не слишком осторожен.

– Да. Он считает, что не нуждается в осторожности. Он возлагает все надежды на судьбу, фатум – называйте как угодно. Пришел его звездный час, и Наполеон считает себя неуязвимым. Если придется, он не раздумывая бросит вызов всему миру.

– В этом может заключаться наше спасение, – задумчиво произнес Кэм.

Какое-то время царило молчание. Друзья размышляли, что ждет их родины в будущем. Обоим представлялись безрадостные картины.

Наконец Родьер сказал:

– Мне нравится этот ваш мистер Фокс. Побольше бы таких людей во Франции.

Друзья уже десятки раз спорили по этому поводу, и Кэм не захотел сейчас снова вступать в дискуссию. Родьера никогда не удастся убедить, что революция во Франции была ошибочна в принципе и что со временем власть аристократии смогли бы разделить более широкие слои населения. Подобно Фоксу, Родьер был идеалистом. Именно идеализм толкал Гилберта на борьбу с тиранией абсолютной власти, принадлежала ли она одной коронованной особе или же заключалась во власти большинства. Идеализм заставил его выбрать путь, который многие посчитали бы предательским. Однако, думал Кэм, к счастью, Родьеру досталась и толика галльского реализма. Иначе француз не поддержал бы затею с похищением Габриель де Бриенн.

Чтобы сменить тему, Кэм спросил:

– Удалось ли тебе узнать еще что-нибудь об этой девушке?

Родьер бросил на собеседника сочувствующий взгляд.

– Кстати говоря, мне действительно удалось многое узнать о ней, хотя остались еще пробелы, которые, думается мне, вряд ли возможно заполнить.

Родьер похлопал Кэма по плечу.

– Надеюсь, ты не откусил больше, чем сможешь прожевать, У тебя в плену не девушка, а закаленный в битвах солдат.

И Родьер стал описывать жизнь Габриель начиная с ее освобождения из тюрьмы Аббей до возвращения во французское высшее общество.

Информация была обрывочной, но когда Родьер подошел к концу повествования, Кэм уже хорошо представлял, что пришлось пережить Габриель. Постепенно недоверие уступило место медленно закипающему гневу, но герцог ни голосом, ни взглядом не выдал своих чувств.

– О чем думал этот Маскарон? – спросил Кэм. – Если он заботился о безопасности внучки, то почему просто не спрятал ее где-нибудь?

Колбурн вспомнил о шрамах, которые обнаружил, когда ухаживал за Габриель на борту яхты.

– Множество женщин смогли пережить революцию и остаться целыми и невредимыми. Зачем ей было маскироваться под мальчика? Почему Маскарон настоял, чтобы она осталась вместе с ним?

Родьер посмотрел на друга с нескрываемым любопытством.

– Кто знает? – произнес он наконец. – Возможно, на Маскарона повлияла судьба других невинных женщин, чьи мужья и родственники попали в немилость. Разве ты забыл, скольким из них пришлось последовать за отцами, мужьями и братьями на гильотину? Положение Габриель было опасным вдвойне. Ее отцом был Роберт де Бриенн, а дедушка скрывался от правосудия.

Оба замолчали, помня, что хотя Родьер и сбежал от госпожи Гильотины, его родственникам и друзьям повезло меньше.

Кэм философски пожал плечами:

– Жаль, что судьба этой девушки была так тесно связана с Маскароном.

– Она и сейчас связана, – заметил Родьер.

Кэм ничего не ответил.

Встав, Родьер протянул руку.

– Тебе лучше поторопиться. Прилив ждать не будет. Что ты будешь делать, когда все это закончится, Кэм?

– Когда все это закончится? – переспросил герцог.

Он поднялся и пожал протянутую руку Родьера.

– Более десяти лет тобой двигала жажда мести. Я просто подумал, что, когда Маскарон перестанет занимать твои мысли, жизнь потеряет для тебя смысл.

– Ты слишком много думаешь, – смеясь, сказал Кэм.

Но возвращаясь в шумный порт Руана, Колбурн всерьез задумался над прощальной репликой Родьера. Потеряет ли его жизнь смысл? Кэм признавал, что его старый друг, возможно, прав. Хотя герцог много занимался политикой и стал незаменимым для Питта, движущей силой его жизни было стремление воздать должное убийцам мачехи и сестры. Ради чего он будет жить потом?

Кэм решил, что тогда, возможно, придет время подумать о следующем поколении Колбурнов. У человека с его положением в обществе должны быть наследники. Кэму исполнилось тридцать лет, и он был последним из Колбурнов. Генеалогическое древо его семьи можно было проследить до времен Нормандского завоевания. Герцог всегда понимал, что рано или поздно ему придется вступить в брак.

Кэм почему-то вспомнил о Габриель де Бриенн. Он лишь саркастически фыркнул при этой нелепой мысли. Габриель де Бриенн явно не годилась в герцогини. Насколько Кэм понял, ей не дано было стать даже настоящей женщиной, не то, что матерью его детей. Герцога раздражало, что его так привлекала мысль быть первым любовником этой девушки.

К счастью, ему не суждено сыграть эту роль: Габриель ненавидит его, он – ее похититель. Она считает его бесчувственным монстром. Да и слова Родьера заставили Кэма засомневаться. Не будь незримого вмешательства Колбурна, Маскарону никогда бы не пришлось скрываться и Габриель, возможно, не пришлось бы вести такую суровую жизнь.

Маскарон. Это имя всегда будет стоять между ними. Они всегда будут врагами, Кэм обязан это помнить. Поскольку, хотел он того или нет, Габриель де Бриенн начала заполнять собой его мысли во сне и наяву.

вернуться

37

Руе-де-Грос-Хорлож (Rue de Gros-Horloge) – дословно переводится с французского как «улица больших часов»

вернуться

38

mиё – развратник (фр.)

вернуться

39

Трибунат – орган законодательной власти во Франции в 1799–1807 годах.

Колбурн попытался усилием воли вытеснить из головы Габриель в образе его любовницы. Когда эта попытка окончилась неудачей, Кэм, почти отчаявшись, обратился к воспоминаниям о мачехе и, сестре. На этот раз ему сопутствовал успех.

Своей родной матери Кэм не помнил: она умерла, когда рожала его. И за этот грех он был наказан безразличием отца. Так, по крайней мере, казалось маленькому мальчику. Выращенный чередой нянек и гувернанток, не выдерживавших долго уединения Данрадена, Кэм был одиноким, замкнутым ребенком. Только когда отец снова женился, мальчик впервые узнал, что такое семья.

Поначалу Кэм не доверял молодой женщине с заразительным смехом, ворвавшейся в его одинокий мир и заклинавшей называть ее Матап. В свои шесть лет Кэм недоверчиво относился ко всем новым людям, и пресловутая холодность Колбурнов была присуща ему в достаточной степени. Но мачехе удалось очаровать Кэма. Ее теплота постепенно растопила его ледяную замкнутость. Никто не мог долго противостоять ее обаянию, а уж тем более мальчик, которому так не хватало материнской любви.

Только тогда Кэм стал воспринимать Данраден как дом. А когда родилась Маргарита, его сестра, во всей Англии нельзя было найти мальчика счастливее. Подобно рыцарям старинных времен, Кэм должен был стать защитником сестры, так, по крайней мере, сказала ему Матап. Она разжигала воображение мальчика всякого рода вздором. И Кэму нравилось это. Мальчик обожал мачеху, боготворил сестру и постепенно стал находить общий язык с грозным человеком, который до этого был темной фигурой в его жизни.

Воспоминания о том, чем он обязан мачехе, оказались спасительными, думал Кэм, приближаясь к пристани, где стояла в доке его яхта «Маргарита». Колбурн назвал яхту в честь сестры. Кэм не успел подавить воспоминания, и перед ним предстали яркие образы мачехи и сестры, какими он видел их в последний раз. Руки герцога сжались в кулаки.

Маскарон. Этот человек вырвал из жизни юного Кэма людей, которые так много для него значили. Герцог отказывался чувствовать даже намек на угрызения совести за то, что пришлось пережить Габриель. Она выжила. И если эта девушка когда-нибудь узнает, какую роль он, Кэм, сыграл в крахе ее деда, она не задумываясь отправит его на тот свет при помощи ножа или пистолета, как только представится такая возможность. Судьбе угодно было сделать их врагами. Да будет так. Лицо герцога ничего не выражало, когда он поднялся на борт «Маргариты» и отдал команду отплывать в Кодебек, следующую безопасную гавань в их путешествии по Сене.

Возле городка Кодебек стихия впечатляла. Волна прилива встречалась с водами Сены с такой скоростью, что речные потоки поворачивали в обратном направлении. А путешественники находились на расстоянии нескольких миль от устья.

Более двадцати четырех часов Габриель пробыла взаперти в маленькой каюте. Все это время девушка не видела англичанина, да и не хотела его видеть. Для нее герцог был кем-то вроде таракана или дохлой крысы: его следовало избегать так же, как этой нечисти.

Когда судно попало в поток, за Габриель послали. Юнга пришел с сообщением, что капитан требует ее присутствия на палубе.

– Чего ему нужно на этот раз? – спросила девушка, не скрывая злости.

– Волна повернулась, мисс, – почтительно ответил Уилл. Мальчику не удавалось скрыть волнение в голосе. – Теперь мы в любую минуту можем попасть в водоворот.

– И? – протянула Габриель со скучающим видом, заслуживавшим уважения.

– Если «Маргарита» пойдет ко дну, лучше быть на палубе. Приказ капитана, мисс.

Габриель поднялась на палубу не пререкаясь, потому что между Кодебеком и противоположным берегом у нее был последний шанс сбежать от похитителей. Однако когда девушка взглянула на бурлящие воды Сены, ее надежды рухнули. Броситься в этот водоворот означало верную гибель даже для такого опытного пловца, каким была Габриель. А после «стычки» с англичанином девушка чувствовала себя далеко не лучшим образом.

Кэм почти не обращал на Габриель внимания, но было очевидно, что Уиллу приказано следить за ней. Пленницу подвели к дверному проему возле кормы корабля и велели держаться что есть силы. Сквозь рев пенящихся волн до Габриель доносился голос Кэма, выкрикивавшего приказы. Люди быстро двигались, выполняя распоряжения капитана, и паруса надувались. Габриель не отрываясь смотрела на Кэма.

Он был в своей стихии. Ветер, брызги и крен маленького крупного судна – казалось, герцог рад опасности. Габриель никогда не видела его таким оживленным. От изнеженного аристократа не осталось и следа. Создавалось впечатление, что этот человек впитывал энергию той самой стихии, которую намеревался покорить. Зрелище встревожило Габриель. Она решила, что такому человеку не составит труда справиться со слабой девушкой.

Внезапно яхта выровнялась. Наступил покой. Члены команды ликующе закричали. Яхта полетела вперед.

– В чем дело? – выкрикнула Габриель.

Уилл повернулся к ней, улыбаясь.

– Мы идем по течению, мисс. Теперь ничто не остановит нас до входа в Ла-Манш. А потом, дай Бог, и до дома, до Корнуолла.

Дом. Габриель попыталась вслух произнести это слово, но оно застряло у нее в горле, словно нож. В этот миг девушка рискнула взглянуть на своего похитителя. Он смотрел прямо на нее. В его горящих глазах Габриель прочла триумф. Я победил, говорил ей англичанин.

Еще минуту назад Габриель готова была признать поражение, но этот надменный мужской взгляд задел ее за живое. Она рассвирепела. С подчеркнутым презрением Габриель плюнула на пол. Когда лицо англичанина потемнело, она, скрывая страх, улыбнулась.

Кэм откинул голову и захохотал.

Глава 8

Данраден. Построенный на горном выступе, замок возвышался над Ла-Маншем, словно часовой, охранявший южные берега Корнуолла. Габриель со страхом и одновременно с восхищением смотрела на замок с палубы «Маргариты», когда яхта приближалась к устрашающим стенам крепости. Возможно, вздрогнуть ее заставил порыв ветра, подумала девушка. Нет, это не ветер, это Данраден. Габриель перекрестилась, не отдавая себе отчета в том, что делает. Лэнсинг составил ей компанию у поручней.

– Пусть внешний вид замка не пугает вас, – сказал он, пытаясь успокоить девушку, от которой исходило напряжение. – Кэм усовершенствовал Данраден от подземелья и до башенок. В замке есть все необходимые удобства. Можете верить моему слову, Габриель: было сделано все возможное, чтобы вам здесь было комфортно.

– Все равно это тюрьма, – ответила девушка.

Успокаивающим тоном и довольно резонно Лэнсинг заметил:

– Только если вы сделаете ее таковой. Я буду рядом, чтобы составить вам компанию.

– Естественно, – мрачно ответила Габриель, – у заключенных должны быть тюремщики.

Она выглянула из-за плеча Лэнсинга и встретилась взглядом с Кэмом. Как бы ей хотелось знать, о чем сейчас думал англичанин, но его лицо почти ничего не выражало.

Лэнсинг что-то сказал, и Габриель послушно повернулись и посмотрела туда, куда он показывал. При других обстоятельствах ее восхитил бы изумительный пейзаж – высокие красные утесы и длинные ленты песчаных пляжей. Но сейчас Габриель могла думать только о том, что даже если Маскарон узнает, где она находится, любая попытка побега по морю обречена на неудачу.

– Во время отлива все выглядит не так пугающе, – сказал Лэнсинг. – Глаз будут радовать многие мили песчаных пляжей. Вдоль побережья находится множество пещер, до которых можно добраться только в период отлива. Как вы, возможно, догадались, наши корнуоллские контрабандисты активно этим пользуются.

– Да? – Это было уже интересно.

Габриель всмотрелась в подножия утесов, но издалека ничего не удалось рассмотреть. Она спиной почувствовала присутствие англичанина и замерла.

– Все это может казаться не таким уж и устрашающим, – сказал Кэм на ухо Габриель, – но во время отлива эти пляжи таят в себе наибольшую опасность. Много безрассудных смельчаков погибло в этой ловушке. Вода прибывает здесь с неимоверной скоростью. Именно благодаря этому Данраден был надежно защищен от атак с моря на протяжении столетий. Однако эти сведения представляют лишь научный интерес. – Кэм выразительно посмотрел на Лэнсинга. – Поскольку пока Габриель у меня в гостях, она не будет покидать стен Данрадена.

– Конечно, – быстро ответил Лэнсинг. – Я ничего другого и не имел в виду.

«Маргарита» бросила якорь у подножия огромного каменного выступа, и путешественники поплыли к берегу на маленьких лодках. Узкая тропинка привела их к замку.

«Впечатляет», – подумала Габриель, заметив в горном укреплении глубокую естественную трещину, отделявшую Данраден от остальных земель Корнуолла. Уйти в этом направлении также было невозможно. Руки девушки похолодели и сделались липкими от пота. Когда Габриель миновала две огромные двери, ведущие во двор крепости, и услышала гулкий грохот закрывшихся за спиной замков, она потеряла над собой контроль.

Это так живо напоминало ей о том, как ее вместе с матерью заперли в тюрьме Аббей. Кто мог знать, какой ужас ожидал их за теми стенами? Матап. Габриель вдруг стало интересно, выкрикнула ли она это слово вслух, как она сделала тогда. За свою короткую жизнь девушке пришлое:, столкнуться с толпой разъяренных федератов; переплыть Луару[40] со сломанным ребром; прыгнуть с крепостных стен Баланса[41] в движущуюся повозку. Но ничто, ничто ее так не пугало, как тюремные своды. Словно загнанный зверь, Габриель в поисках спасения впивалась взглядом в зубчатые стены и башни, окружившие ее.

– Габи! Что случилось?

Его прикосновение к плечу словно ударило ее током. Габриель резко повернулась к нему. Плечи налились тяжестью, когда она попыталась вдохнуть.

– Габи! – снова сказал Кэм и тревожно посмотрел на девушку.

Она выглядела так, словно только что увидела призрак. Кэм не отдавал себе отчета в том, что делает. Он тут же схватил Габриель на руки и прижал к груди. Герцог широкими шагами пересек двор замка и поднялся по узким ступеням, ведущим в парадный зал.

– Бренди! – крикнул Кэм, когда навстречу выбежал лакей.

Колбурн сел на огромный стул и стал убаюкивать Габриель, словно ребенка, одной рукой убирая с лица девушки спутанные пряди тонких светлых волос.

– Хорошая моя, не переживай так! Я с тобой. Ты в безопасности. Обещаю тебе.

Его губы скользили по ее дрожащим ресницам, нежно касались царапин и ссадин на щеке и легко, словно перышком, дотрагивались до ее губ. Габриель повернулась к герцогу, немного наморщив лоб. Колбурн увидел неопределенность и ее глазах. Почти инстинктивно он начал массировать ее напряженные мышцы шеи и плеч.

– Габи, – сказал герцог, и это имя, казалось, сдавило его горло. – Габи.

Еe губы раскрылись, а взгляд скользнул к его губам.

– Кэм! Ты дома!

Луиза Пельтье медленно спускалась по каменной лестнице. Она была поражена увиденным: герцог Дайсон держал на руках мальчика-конюха. Кэм слегка пошевелился, и водопад светлых волос заструился по его руке. Герцог поднял глаза навстречу изумленному взгляду Луизы и смущенно улыбнулся.

– Моя подопечная, – сказал он, указывая на хрупкое тельце, прижавшееся к нему. – Переезд был ужасным. Бедному ребенку еще нужно отойти от качки.

Герцог взял стакан бренди из рук лакея, прибежавшего но его приказу, и заставил Габриель выпить до дна.

– Боже милостивый! Что же с ней случилось? – спросили Луиза.

Мысль, что эта маленькая девчонка, выглядевшая так, словно ее сбросила лошадь, никоим образом не могла угрожать месту Луизы в сердце Кэма, осталась, конечно же, неозвученной. Тем не менее в том, как герцог обнимал девушку, в том, как он смотрел на нее, было что-то, что возбудило наихудшие подозрения Луизы. Однако ее мысли никак не повлияли на выражение лица и тон ее голоса, когда она произнесла:

– Кэм, тебе следовало предупредить меня, что твоя подопечная – совсем ребенок. Я сомневаюсь, подойдет ли ей гардероб, который ты заказал.

То ли бренди, то ли голос Луизы прорвали теплый кокон, который Кэм сплел вокруг Габриель. Девушка высвободилась из его рук и с трудом поднялась. Кэм встал не так охотно.

– Габриель, поприветствуйте вашу соотечественницу, которая будет составлять вам компанию, мадемуазель Луизу Пельтье. Луиза, позвольте представить вам мою подопечную, Габриель де Валькур.

Габриель машинально взялась за штанины своих мальчишеских брюк и сделала реверанс. Когда Луиза разразилась смехом, девушка покраснела, осознав, каким нелепым должен выглядеть сейчас этот жест.

Габриель так и осталась неуклюже стоять, сцепив руки, когда леди, благоухающая, словно тропический сад, прошла мимо нее и, шелестя шелковыми юбками, обняла Кэма. Объятия были короткими, и интуиция подсказала Габриель, что Луиза была разочарована, когда Кэм отстранил ее. Мадемуазель Пельтье источала аромат любви. Возможно, они с герцогом были помолвлены. Габриель сказала себе, что вполне естественно присматриваться к женщине, проявившей такой собственнический интерес к ее тюремщику.

Когда герцог и Луиза завели беседу, касавшуюся, как смутно поняла Габриель, домашних дел, девушка стала изучать мадемуазель Пельтье из-под полуопущенных ресниц. Габриель пришла к выводу, что ее соотечественница была воплощением всего, чем она восхищалась в женщинах, – красивая, элегантная, уверенная в своей женственности и еще больше уверенная в своей способности легко справляться с загадкой, которую представляли собой самцы человеческого рода. Когда Габриель наблюдала, как Луиза улыбается и как дрожат ее ресницы, ей в голову невольно пришло слово «флирт». После того как англичанин поцеловал Габриель в Шато-Ригон, она посмотрела значение этого слова в словаре. Девушка не сомневалась, что Луиза Пельтье знала все, что только можно знать о флирте, и считала англичанина достойным своего внимания.

Эта неожиданная мысль побудила Габриель бросить па Кэма долгий взгляд. Девушка признала, что он красив. Да она никогда этого и не отрицала. Но, начиная с их первом встречи в Андели, Габриель чувствовала, что от этого человека исходит какая-то угроза. И как показали дальнейшие события, она не зря боялась его. Однако в его доме эта угроза казалась почти абсурдной. Герцог засмеялся над чем-то, что сказала Луиза. Таким спокойным и расслабленным Габриель его еще никогда не видела. Девушка почувствовала, как ее собственные губы расплываются в улыбке, но быстро взяла себя в руки. Да, англичанин проявил определенную доброту к ней, когда минуту назад держал ее на коленях, но он также проявил беспощадность, о которой глупо забывать. Она была его пленницей, а не невольной подопечной, как он только что объяснил прекрасной леди, стоявшей рядом с ним.

Габриель почувствовала, что две пары глаз задумчиво ее изучают. Когда Луиза медленно обошла вокруг нее, девушка напряженно замерла.

– Невозможно! – заявила Луиза.

– Такого слова нет в моем лексиконе, – ответил Кэм. – Если ты, моя милая, не сможешь этого сделать, я найду кого-нибудь, кому это под силу.

Луиза слегка улыбнулась, будто извиняясь.

– Кэм, ты неправильно меня понял. Я только хотела сказать, что это будет непросто. Сам посмотри на нее.

Луиза взяла Габриель за запястье и повернула руку девушки.

Смущенная, не уверенная в том, о чем шел разговор, поскольку она почти не слушала, Габриель стояла неподвижно, словно статуя. Она опустила глаза и посмотрела на свою руку, которую Луиза показывала Кэму. Увидев грязные поломанные ногти и загрубелые ладони, Габриель вырвала руку и спрятала ее за спину.

– Дело не только в мужском наряде, – размышляла вслух Луиза, взглянув на напряженную позу Габриель. – Дело в том, как девушка двигается и держит себя. Посмотри, к примеру, как она сейчас стоит.

Три пары глаз взглянули вниз, на неуклюжие, обутые в ботинки ноги Габриель. Краска залила щеки девушки.

Но, бравируя, она заставила себя поднять подбородок. Ей уже приходилось выслушивать жестокие замечания и переносить косые взгляды в гостиных Парижа. Но никогда Габи не было так стыдно, как от этого холодного, беспристрастного оценивания. Габриель сдержала горячие, жгучие слезы, готовые покатиться по щекам.

вернуться

40

Луара – река во Франции.

вернуться

41

Баланс – город во Франции.

– А эта вонь! – Луиза сморщила нос. – Что это?

– Морские брызги и рыбная чешуя, по-моему, – произнес Кэм и понюхал рукав своей грубой шерстяной куртки. – Ванна и чистая одежда быстро исправят этот недостаток.

Кэм засмеялся, и Луиза засмеялась вместе с ним. Габриель смотрела на них не моргая.

– Она умеет хоть немного вести светскую беседу? – спросила Луиза, сдерживая смех.

С опозданием Кэм обратил внимание на то, что Габриель не принимает участия в их веселье. Слишком поздно заметил он искры, загоревшиеся в зеленых глазах. Он успел только схватить девушку за запястье и сделать шаг в направлении лестницы, перед тем как она разразилась обстоятельным бранным описанием физических и умственных качеств своих собеседников, описанием, которое постеснялся бы озвучить и закаленный в боях солдат.

У Луизы отвисла челюсть. Уши Кэма покраснели. Он закрыл рукой рот огрызающейся девушки, другой рукой обхватил ее за талию и то ли потащил, то ли понес шипящую фурию вверх по лестнице.

Как только Кэм втолкнул Габриель в комнату, девушка сразу поняла, почему ее определили именно сюда. Эта круглая комната находилась на самом верху южной башни, и из ее окон открывался впечатляющий вид на Ла-Манш. Это была тюремная камера, из которой невозможно было сбежать.

Делая вид, что ей все равно, хотя это было далеко не так, Габриель медленно подошла к огромной кровати с балдахином и голубыми бархатными драпировками и по-мальчишески плюхнулась на мягкие пуховые матрасы.

– Твою камеристку зовут Бетси, – сказал Кэм.

– Отлично.

Девушка разглядывала обстановку комнаты, намеренно избегая смотреть на Кэма. Габриель заметила на стенах три брюссельских гобелена и обитые бархатом кресла возле камина. Она догадалась, что кто-то постарался сделать ее комнату уютной. Тем не менее, это помещение по-прежнему оставалось для девушки тюрьмой.

– Я пришлю к тебе Бетси. Она поможет принять ванну и собрать что-нибудь подходящее для ужина.

– Отлично.

Габриель не снизошла даже до того, чтобы посмотреть и его сторону.

Кэм скрестил руки на груди и оперся о закрытую дверь, ожидая, пока Габриель обратит на него внимание. Через какое-то время его терпение начало иссякать.

– Мы не хотели тебя обижать, – неуверенно начал он.

Ответом ему был враждебный взгляд.

Герцог начал снова:

– Габриель, ты принимаешь все слишком близко к сердцу. В конце концов, для всех ты моя подопечная. Для опекуна абсолютно естественно переживать из-за того, как одета его подопечная и умеет ли она держать себя в обществе. Я всего лишь исполнял роль.

Габриель ничего не ответила.

Кэм терял терпение.

– Тебе лучше смириться с этим, Габриель. В течение нескольких следующих недель ты должна научиться одеваться и вести себя как настоящая леди. И если ты когда-нибудь, хоть раз, произнесешь подобные ругательства, я вымою твои рот с мылом, обещаю.

Габриель мигом соскочила с кровати и оказалась лицом а лицу с Кэмом. Ему пришлось оценить ее смелость.

– Леди! – с вызовом бросила Габриель. – Я должна быть леди! Такой, как Луиза Пельтье, я полагаю?

– Да, – осторожно произнес Кэм.

– Ты хочешь, чтобы я ей подражала?

– Почему бы нет? Если ты действительно этого захочешь, то вполне можешь научиться быть такой, как Луиза.

Габриель быстро отступила на шаг и окинула Кэма оскорбительным, язвительным взглядом. Он опустил руки и отошел от двери.

– От тебя воняет, – сказала ему девушка.

– Что? – Герцог угрожающе нахмурился.

– Морские брызги и рыбная чешуя, по-моему, – протянула Габриель.

Она поднесла к носу большой и указательный пальцы и слегка сжала их.

– Габриель, – предупредил Кэм и остановился, осознав, что она делает.

Девушка схватила герцога за запястье и вытянула его руку с таким видом, будто держала дохлую крысу.

– Ай-ай-ай, – укоризненно произнесла она. – Англичанин, я считаю, что тебе просто необходим маникюр.

– Меня зовут Кэм. Кэм! Тебе пора бы научиться произносить это имя.

Габриель отбросила от себя его руку.

– Я могу называть тебя Кэмом, – с презрением произнесла девушка, – но я никогда не назову тебя джентльменом! Точно так же, как никогда не назову ту женщину леди! Думаешь, я не разбираюсь в качестве? Она еще хуже, чем ты. Побереги силы и слова, англичанин. Возможно, я ничего собой не представляю. Но меньше всего мне хочется быть похожей на нее или на тебя.

Габриель хотела повернуться к Кэму спиной, но он схватил ее за плечи и силой повернул к себе лицом. Его гнев был равен ее ярости, когда он заговорил:

– В одном ты права: ты никогда не станешь такой, как Луиза. Ты не способна быть женщиной, тем более леди. Но, клянусь Богом, ты попытаешься ею стать. И меня зовут Кэм, черт тебя возьми! Кэм! Скажи это!

– Свинья! – со злостью выпалила Габриель.

Неповиновение девушки взбесило Кэма, и он уже хотел применить силу, чтобы поставить ее на место. Но, услышав, как она всхлипнула, герцог замер. После этого жалобного звука его гнев рассеялся. Кэм вдруг увидел себя таким, каким должен был казаться Габриель. Он не хотел, чтобы девушка считала его бессердечным чудовищем.

Слеза скатилась из-под густых опущенных ресниц Габриель.

– Габи! Нет! Это все неправда. От первого до последнего слова!

Кэм тихо запротестовал, когда девушка попыталась вырваться из его объятий.

– Почему ты так упорно сопротивляешься? Если бы ты только сдалась! Сдайся, Габи!

Кэм смутно осознавал, чего требовал от Габриель. Он прижал ее к себе, легко подавив неуверенную попытку сопротивления. Его руки властно заскользили по ее телу, повторяя контуры плеч, изгиб талии, мягкую округлость бедер. Кэм все ближе и ближе прижимал к себе Габи, как будто мог защитить ее, слившись с ней в единое целое. Эта мысль проскользнула в чувственной дымке, затуманивавшей логику, и заставила Кэма остолбенеть.

Габриель подняла голову. В ее глазах снова была неопределенность.

Кэм не знал, как поступить. Но тут через открытое окно донесся какой-то шум.

– Кэм! Кэм! Война! – закричал Лэнсинг.

Габриель положила конец нерешительности Кэма. Девушка вырвалась из рук герцога, бросилась к окну и настежь распахнула его.

– Где Кэм? – спросил Лэнсинг.

Люди окружили лорда и подбрасывали вверх шляпы и кепки, громко выражая ликование.

Кэм оттеснил Габриель от окна и перевесился через подоконник.

Заметив друга, Лэнсинг прокричал:

– Война, Кэм! Два дня назад его величество объявил войну Франции. Война! – Лэнсинг не пытался скрыть радости.

Кэм закрыл окно и взглянул на Габриель. Теперь в ее глазах не было неопределенности. Габриель была холодна, словно глыба мрамора.

– Я не враг тебе, – тихо сказал Кэм.

– А я, значит, не твоя пленница? – голос Габи был горьким от сарказма.

– Все может быть совсем по-другому.

Габриель выдавила из себя улыбку:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я могу наслаждаться своим пленом? Не хотелось бы тебя расстраивать, англичанин, но я не обязана быть преданной тебе. Ты враг Франции. Поэтому ты и мой враг.

Габриель намеренно вывела Кэма из себя и ничуть не пожалела, когда тот выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Скрежет ключа в замке не стал для нее неожиданностью. Габриель опустилась на кровать и уставилась на балдахин, висевший у нее над головой.

Как же она ненавидела эти взгляды англичанина, когда его голубые глаза затуманивались и темнели. Габриель не знала, как их понимать. Но в этих взглядах было что-то присущее исключительно мужчинам, что-то хищное, пугавшее девушку почти так же, как открытый необузданный гнев англичанина. Насилие, решила Габриель. Исходя из своего опыта, она могла сказать, что большинство животных мужского пола склонны к этому. Габриель пожалела, что у нее под рукой нет рапиры или пистолета. Оружие. Ей необходимо было оружие, чтобы заставить англичанина держать дистанцию. Но какое?

Скоро ее силы восстановятся и она придумает какой-нибудь способ вернуться во Францию, не навлекая беды на Маскарона. Но не сейчас. Габи была слишком потрясена, сбита с толку, измучена, чтобы думать о чем-либо, кроме сна. Закрыв глаза, она позволила мыслям полететь домой, и Нормандию.

Было уже далеко за полночь, когда Кэм наконец отправился по коридору в комнату Луизы. В парадном зале было темно, и путь герцога освещался лишь из большого окна, выходившего во двор замка, где Колбурн поставил часовых.

На душе у него было неспокойно. Им овладело странное настроение. Причина была в ней… в этой невероятной девочке-женщине, превратившей его первый вечер дома в стихийное бедствие. Кэм крякнул от досады и со злостью подумал, что того, кто придумал нелепую поговорку, будто дом англичанина – его крепость, следовало бы заставить поужинать в компании Габриель де Бриенн.

Герцога бросило в дрожь, когда события нескольких предыдущих часов со всей отчетливостью снова предстали у него перед глазами. Кэм вспомнил, как из рук Габриель выскользнула полная супница; как порция картофельного пюре оказалась у него на плече, едва не угодив прямо в лицо; как стакан вина зловеще опрокинулся Луизе на колени, заставив несчастную леди быстро выйти. Вспомнил Кэм и о том, как, зацепившись кромкой за ножки стула, безнадежно порвалось платье Габриель, за которое он заплатил немалую сумму. Однако больше всего герцог разозлился из-за того, что когда девушка спускалась к ужину, первый брошенный на нее взгляд заставил его остолбенеть. «Мой ангел», – подумал он тогда. «Ведьма!» – чертыхался теперь Кэм себе под нос.

Все было сделано нарочно, Колбурн не сомневался в этом. И он быстро положил бы конец этому завуалированному сопротивлению, если бы Саймон не попросил за девушку. Несчастное дитя все еще страдает от перенесенных повреждений, уверял Кэма его друг, и в немалой степени от тех, что пришлись на ее ребра.

– Ребра? – спросил Кэм.

Он впервые слышал об этом. Взгляд Колбурна метнулся к Габриель. Та страдальчески улыбнулась и приложила руку к ребрам, пониже холмика груди. Угрызения совести стали терзать герцога. Только позднее Кэм осознал, что девушка была прирожденной актрисой. Она дразнила его. Или наказывала. Или ясно давала понять, чтобы он держал дистанцию.

Кэм был благодарен за этот урок. Одному Господу известно, какие глупые фантазии он начинал питать по отношению к Габриель. Колбурн не в первый раз поймал себя на мысли, что ему ужасно хотелось бы никогда не встречаться с Габриель де Бриенн.

Слава Богу, он сможет передохнуть. Утром он отправится в Лондон, чтобы теперь, когда Франции объявили войну, принять участие в неизбежных дебатах в палате общин. Эти две недели, когда Кэм будет отсутствовать, за Габриель должен был присматривать Лэнсинг. Герцогу следовало посочувствовать другу. Однако, как Колбурн ни старался, ему не удалось обнаружить в себе жалости к Лэнсингу. Саймон питал слабость к этой девушке. Чего нельзя было сказать о Луизе, особенно после сегодняшнего вечера. Кэм рассчитывал, что Луизе удастся немного сбить спесь с Габриель де Бриенн. При этой мысли он улыбнулся.

Подойдя к двери в комнату Луизы, Колбурн тихонько постучал и вошел. Его ждали. На Луизе был полупрозрачный шелковый пеньюар, который больше обнажал, чем скрывал. Француженка приветствовала Кэма теплой улыбкой и простертыми навстречу руками. Искушенный взгляд Кэма медленно заскользил по великолепной фигуре Луизы. Герцог улыбнулся француженке, томно, интимно. Вот женщина, которая знает, что такое быть женщиной. Аромат ее волос наполнял легкие. Ее кожа была гладкой и ухоженной. Испорченное настроение герцога стало подниматься.

Кэм не дал Луизе заговорить, осыпав ее требовательными поцелуями. Ему не хотелось говорить. Ему не хотелось думать. Он хотел забыться, раствориться в удовольствии. Кэму хотелось насыщаться, пока образ Габриель де Бриенн не будет предан забвению. Желание поднялось в нем, горячее и непреодолимое. Он застонал и бросил Луизу на постель.

Глава 9

18 мая 1803 года его величество Георг Третий в один из моментов наибольшего просветления разума объявил войну Франции. Пять дней спустя палата общин собралась, чтобы обсудить принятую Британией позицию. Ожидалось, что давние политические соперники, Уильям Питт и Чарльз Джеймс Фокс, лидеры партий тори и вигов соответственно, выступят каждый с речью своей жизни. Клубы этих джентльменов на Сент-Джеймс-стрит пустовали, поскольку весь Лондон бросился в Вестминстерский дворец,[42] чтобы раздобыть приглашение. Для представителей простого народа было зарезервировано небольшое количество мест.

Кэм, скучая, обводил взглядом заполненные до отказа галереи, иногда кивая в ответ на случайные приветствия. Свободных мест не было. Поговаривали даже, что парламентские репортеры, замешкавшиеся с выбором места, вообще не смогли добыть приглашения. И никого нельзя было убелить поступиться своим местом, чтобы текст речи Питта вовремя попал в редакцию и был опубликован в утренних газетах.

Дебаты продолжались уже больше часа, а появления Питта еще только ожидали. В очередной раз Кэм подавил зевоту. Дайсону тяжело было разделять всеобщее волнение по поводу предстоящего визита мистера Питта. Кэму с головой хватило волнений, пережитых за последний месяц. Ему стало интересно, не происходит ли в Данрадене что-нибудь важное, но герцог решил, что лучше ему об этом не знать.

Кэма уже начала одолевать дремота, как вдруг его разбудили крики: «Мистер Питт! Мистер Питт!»

Кэм увидел, как Питт уверенным шагом прошествовал к своему обычному месту в третьем ряду за министерской скамьей, рядом с одной из колонн. Вся палата общин с нетерпением ожидала начала его выступления. Оратор, занимавший трибуну, сжал свою речь до коротенького вывода и сел на место. Когда Питт встал, зал приветствовал его шквалом аплодисментов.

Несмотря на то, что аргументы Питта в пользу возобновления военных действий были предсказуемы, Кэм поймал себя на том, что вместе с остальными прислушивается к каждому слову. Мистер Питт не позволял себе увлекаться красноречием. Но слово тут, фраза там – и все соединялось в цепь рассуждений, логика которых была неопровержимой. Этот человек мог убедить в своей правоте практически всех. «Всех, кроме, конечно, мистера Фокса», – поправился Кэм, отыскав взглядом этого тучного джентльмена на другой стороне палаты, в первом ряду скамей оппозиции его величества. А там, где находился мистер Фокс, вполне естественно было увидеть и Ричарда Шеридана.

Час послушав речь мистера Питта, Кэм почувствовал, как закипают от негодования слушатели при перечислении длинного списка жалоб на первого консула Франции. Среди грехов Бонапарта не последнее место занимали его секретные методы получения информации военного характера. «Коммерческие агенты» – такой эвфемизм употреблял Питт. «Чертовы шпионы!» – шептали в обеих сторонах палаты. Это был единственный пункт из длинного списка прегрешений Бонапарта, о котором Питт говорил со всей страстью, какую только был способен вложить в слова. Кэм не единожды почувствовал укол совести, и ему пришлось напомнить себе, что мистер Питт кое в чем был чересчур щепетилен. Питт никогда бы не понял, а тем более не одобрил нетрадиционных методов, с помощью которых Кэм влиял на события.

Питт говорил, не прерываясь, почти два часа, и лишь иногда заглядывал в свои записи. Свою речь политик завершил призывом признать, что решение возобновить войну было верным и что это решение нужно воспринимать не как исключительно оборонительное – предупредить вторжение, – но и как наступательное – избавить мир от тирана. Когда оратор сел, рукоплескания были оглушительными.

Теперь все взгляды устремились к мистеру Фоксу. Однако мистер Фокс, который всегда, сколько его помнили, без колебаний отвечал на двухчасовую речь двухчасовым опровержением, в этот вечер решил не выступать. Предложение отложить дебаты до завтрашнего вечера быстро согласовали, и палата общин опустела рано, чуть позже десяти вечера.

В коридоре Кэм столкнулся лицом к лицу с Ричардом Шериданом.

– Что ж, Дайсон, – сказал Шеридан, – насколько я понимаю, вы очень довольны после сегодняшнего выступлении Питта?

вернуться

42

В Вестминстерском дворце размещается парламент Великобритании: палата лордов и палата общин.

– Очень, – согласился Кэм.

Оба джентльмена посмотрели на мистера Питта. Его окружила толпа почитателей, наперебой поздравлявших политика.

Шеридан продолжил:

– Хоть мне это и не по нутру, я отдам должное врагу. Никогда еще не слышал от Питта лучшей речи. Его красноречие было великолепно! Просто великолепно!

– Мое мнение абсолютно совпадает с вашим, – ответил Кэм.

Он заметил в толпе Каслри и извинился.

Шеридан задержал герцога:

– Вы придете завтра в палату послушать выступление мистера Фокса?

– Не пропущу этого ни за что на свете.

Шеридан извлек из кармана жилета позолоченные часы и сделал вид, что изучает их стрелки.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Нехорошее это дело. Я вам сочувствую.

И, вежливо улыбнувшись, драматург зашагал прочь, оставив Кэма удивленно смотреть ему вслед.

Выйдя из палаты общин, Кэм все еще размышлял над загадочными репликами Шеридана, но тут к герцогу присоединились Каслри и Каннинг. Тема разговора у них была одна – несравненная речь Питта. Нашли экипаж, чтобы доехать до резиденции Питта на Бейкер-стрит, куда должен был подъехать сам выдающийся политик, как только ему удастся освободиться.

Каннинг ограничил выбор спиртного, как только молодых людей провели в кабинет Питта.

– Ничего кроме портвейна! – пренебрежительно сказал он, открыв пробку одного, а потом другого графина.

– Портвейн прекрасно подойдет, – согласился Кэм.

Все знали, что мистер Питт «ограничивал» себя двумя-тремя бутылочками портвейна в день. Друзья почтенного политика утверждали, будто это делалось в лечебных целях. Мистер Питт никогда не отличался крепким здоровьем. Лично Кэм считал Питта невероятным человеком. Герцог Дайсон знал очень мало джентльменов, которые могли бы осушить бутылку портвейна и через несколько минут после этого выступать с речью в парламенте. А человека умнее, чем Питт, Кэму вообще не доводилось встречать.

Джентльмены беседовали не слишком оживленно, пока в кабинет не ворвался мистер Питт. Лицо политика озаряла одна из его редких улыбок. Первые несколько минут обсуждали сегодняшнее выступление. Но мистер Питт чувствовал себя неловко, когда его хвалили, пусть даже более чем заслуженно.

Взяв из рук Каннинга стакан портвейна, Питт перебил Каслри, сказал:

– Джентльмены, хорошие новости из Франции. – Политик сделал большой глоток, и коллеги терпеливо подождали, пока наполнят его опустевший стакан. Наконец Питт произнес:

– Вопреки заявлениям Бонапарта, угроза неминуемого вторжения настолько отдаленная, что можно считать ее вообще несуществующей. Хотя, само собой разумеется, наша бдительность не ослабнет ни на йоту. Получены сведения о точной диспозиции французского флота. Джентльмены, – Питт обвел взглядом присутствующих, оценивая их реакцию, – джентльмены, мы знаем совершенно точно, что французский флот сейчас разбросан по всему миру.

– Что значит «совершенно точно»? – спросил Каннинг, улыбаясь до ушей. Он уже знал ответ.

– Шпионы, – прямо сказал Кэм.

– Дельта, если быть точным, – отозвался мистер Питт.

Только Кэм знал, что «Дельта» было кодовым именем Родьера, используемым в Англии. Каслри изобразил недоверие:

– А как же представление, которое вы сегодня вечером устроили в парламенте, сэр?

Улыбнувшись, Питт ответил:

– Насколько я понял, вы имеете в виду те мимолетные замечания, которые я сделал по поводу использования французами шпионажа?

– Скорее пламенную речь, – вмешался Каннинг.

– Мое сердце чуть не разорвалось от негодования, в равной степени смешанного с патриотическими чувствами, – произнес виконт Каслри.

– Как и было задумано, – заметил Кэм. – Нам, как ораторам, хорошо знакома эта уловка. Тем не менее мистеру Питту понадобилось лишь несколько минут, чтобы заставить нас безоговорочно ему довериться.

– Гадкое это дело, шпионаж, – сказал мистер Питт, осуждающе пожав плечами. – Но в такие времена как сейчас он необходим. А теперь, джентльмены, если вы уже вдоволь повеселились, нам нужно обсудить еще кое-что.

Кэм не сомневался, что информатором Родьера был Маскарон. Только человек, занимающий высокий пост в Морском министерстве, мог иметь доступ к такой информации, какую передали Питту. Из доклада Родьера становилось ясно, что, объявив войну, британцы застали Бонапарта врасплох, несмотря на военный арсенал и флотилию, которые тот начал собирать за несколько месяцев до нарушения мирного соглашения. Французский флот был не только разбросан по всему миру, он также уступал британскому по численности; матросы на французских кораблях были неопытными. А после череды неудач, которые французы терпели в битвах последние несколько лет, пораженческие настроения царили на всех уровнях военно-морской иерархии.

Однако Бонапарт быстро наверстывал упущенное. Целая армия рабочих строила транспортные и военные корабли, способные переправить через Ла-Манш более ста тысяч человек. Планировалось сооружение большого числа портовых бассейнов и искусственных портов вдоль побережья, причем некоторые проекты уже начали осуществлять. Бонапарт был твердо намерен до конца года отправить свой флот на завоевание Британии.

– Да, все действительно выглядит мрачно, – заметил Каннинг, когда мистер Питт завершил свой рассказ.

– Согласен, – ответил Питт. – Однако на нашей стороне есть два преимущества.

– А именно?

– Адмирал Нельсон, это раз. Французы не могут сравниться с ним, и они знают это. И, конечно, – Питт снова одарил собеседников одной из своих редких улыбок, – тяжелый английский климат. Характерно отвратительная для Ла-Манша погода, на которую мы обычно сетуем, может, однако, оказаться спасительной для Англии.

Потом заговорили о речи мистера Фокса, назначенной на следующий день. Месяц назад казалось, что очень важно заручиться поддержкой мистера Фокса для возобновления военных действий с Францией. Но в течение нескольких недель произошло много событий, изменивших общественное мнение. Немалую роль в этом сыграло намерение Бонапарта сделаться императором. Совершив этот опрометчивый поступок, Наполеон лишился большой доли благосклонности, которую питали к нему нижние слои населения Англии. Наследственная монархия, какой бы она ни была несовершенной, была гораздо предпочтительнее тотальной диктатуры.

Кэм лениво слушал, как его коллеги строили предположения, какой линии будет придерживаться Фокс во время завтрашних дебатов и как им следует действовать, если тот попытается им помешать. Про себя Дайсон жалел, что решающее столкновение французского и британского флота откладывалось, пусть даже на несколько месяцев. Из-за этого обстоятельства придется продлить пребывание Габриель де Бриенн в его доме, тогда как, уверял себя Кэм, ему с трудом удавалось подавить желание избавиться от девчонки. Возможно, тогда, когда его планы принесут плоды и девушка вернется во Францию, он сможет сосредоточиться на других, более важных вещах.

Голоса беседовавших не умолкали, и Кэм впервые серьезно задумался над тем, какая жизнь ждет Габриель, когда девушка вернется на родину. К тому времени Маскарон, конечно, заплатит за ту роль, которую он сыграл и сентябрьских расправах. Некому будет направлять его внучку, никто не позаботится о ее интересах. А если кто-то и нуждался в опеке и помощи, думал Кэм, то это Габриель де Бриенн.

Кэм был не готов к угрызениям совести, нахлынувшим на него. Со смертью дедушки Габриель осиротеет, ей не к кому будет идти. Голиафа, ее личного телохранителя, Кэм не брал в расчет. Этот человек не обладал влиянием. Конечно, Голиаф был предан девушке, но никакая преданность не спасет Габриель де Бриенн, если какая-нибудь высокопоставленная фигура французского общества решит сделать ее своей жертвой. По всей вероятности, Габриель придется снова пуститься в бега.

Размышления Кэма вызвали у него беспокойство. В мгновение ока герцог рассеянно попрощался с собеседниками и уже шагал по направлению к Ганновер-сквер, продолжая раздумывать, как поступить с Габриель де Бриенн. Мысль о том, что проблема будет решена, если пощадить Маскарона, даже не приходила Кэму в голову. Они так долго разрабатывали этот план, и он был так дорог сердцу Колбурна, что его целесообразность невозможно было подвергать сомнению. Кэм подумывал о том, чтобы оставить Габриель у себя, на самом деле сделать ее своей подопечной и ввести девушку не во французское, а в английское высшее общество.

Чем больше герцог размышлял, тем достойнее ему казалась эта идея. Он же не чудовище какое-нибудь, чтобы без зазрения совести отправить девушку назад во Францию, навстречу трудностям и неопределенности. Габриель не повинна ни в каких прегрешениях, и Кэм не из тех, кто перекладывает свои обязанности на чужие плечи, какими бы неприятными они ни были. Да, Габриель и не подумает поблагодарить его за старания. Впрочем, он не собирался посвящать девушку в свои планы. А к тому времени, когда Габриель разгадает его замысел, она, возможно, успеет примириться с судьбой.

Впервые после похищения Габриель Кэм почувствовал, что с его плеч свалился непосильный груз. Он все сделает правильно, обещал себе герцог: компенсирует девушке потерю родины, те страшные минуты, которые ей пришлось пережить, когда агенты Родьера охотились за Маскароном.

Мысли Кэма полетели вперед, туда, где он будет, наконец, свободен от ответственности за Габриель де Бриенн. Этот день наступит, когда она выйдет замуж за какого-нибудь титулованного джентльмена. Кэм сразу же вспомнил о Лэнсинге, но быстро отбросил его кандидатуру. Хотя Колбурн видел, что Габриель нравилась его другу, совесть не позволяла герцогу разрешить Саймону жениться на такой мегере. Кэм был уверен, что Габриель будет веревки вить из Лансинга. Мужчина, который станет супругом Габриель де Бриенн, должен обладать более решительным характером, чем бедный мягкосердечный Саймон. Этой девушке нужна твердая рука и воля, которая была бы сильнее ее собственной. Кэм осознал, что понятия не имеет, где найти такой идеал.

Как и следовало ожидать, следующим вечером, когда Чарльз Фокс встал, чтобы обратиться к зрителям, палата общин были забита до отказа. Хотя другие парламентарии тоже принимали участие в дебатах, все знали, что гвоздь программы – соперничество Питта и Фокса. На этот раз парламентские репортеры были на месте с карандашами наготове, когда Фокс произнес вступительные слова.

Кэм был уверен, что никогда еще не слышал речи лучше. Она была одновременно прозрачной и полной тонкостей, язвительной и ужасно остроумной, и главное, во всем превосходила речь предшественника. Там, где мистер Питт узко подошел к проблеме, Фокс ссылался на всеобщие принципы. Где Питт оправдывал безжалостную агрессию, Фокс призывал к неистощимым переговорам, но не исключал и возможности вооруженного конфликта в случае крайней необходимости.

Унижение, которое Кэм испытывал к оратору, росло с каждой минутой. Не отвращая сторонников и не вызывая у них подозрений, Фокс прокладывал новый курс вигов. «Блистательная, хотя и довольно беспринципная уловка для человека, изображавшего непоколебимую преданность проповедуемым возвышенным идеалам», – подумал Кэм, ехидно ухмыльнувшись в душе. Но Колбурна никогда нельзя было обвинить в недооценке способности мистера Фокса использовать любые средства для достижения собственных целей. В некотором отношении они не слишком отличались друг от друга.

Речь Фокса длилась три часа. Когда пришло время голосования, тори победили с большим отрывом. Но Фокса никто не счел проигравшим. В рядах обеих партий этого человека провозгласили гением. Некоторые говорили, что принципы, изложенные в его речи, навечно станут достоянием нации. Короче говоря, думал Кэм, хоть Фокс и проиграл голосование, в дебатах он превзошел Питта.

Герцог Дайсон одним из первых оказался у выхода из палаты общин, чтобы поздравить мистера Фокса с блестящим выступлением.

– О, не убегайте, Дайсон, – сказал Фокс, когда Кэм подвинулся, чтобы пропустить толпу доброжелателей, – Кое-кто очень хочет поговорить с вами о девушке, которую вы похитили из Франции. – Фокса тут же отвлекли поклонники. – Здесь мы не сможем поговорить, – сказал он. – Немного позже я буду у себя в апартаментах. Вы знаете, где меня найти. В ваших же интересах прийти туда, ваша светлость.

Сказать, что Кэм был удивлен, значило ничего не сказать. Он был изумлен до такой степени, что на мгновение потерял дар речи, хотя и прекрасно знал, как объяснить невольное присутствие Габриель в Данрадене, если подобные объяснения потребуются. На этот случай у Колбурна уже готова была история. Но слова Фокса прозвучали настолько неожиданно, что Кэм на мгновение растерялся. Когда герцог пришел в себя, мистер Фокс уже отвернулся.

Подобное приглашение глупо отвергать, решил Кэм. Необходимо было узнать, насколько Фокс осведомлен о Габриель. Колбурн не допускал мысли, что Фокс знает все. Иначе, Кэм не сомневался, лидер вигов уже воспользовался бы этой возможностью не только погубить его, но и дискредитировать всех тори. Однако кое-что Фоксу было известно. И источник этих сведений Кэм надеялся обнаружить.

Когда герцог Дайсон прибыл в апартаменты Фокса на Кларджес-стрит, его провели в маленький вестибюль. До слуха доносились звуки, явно свидетельствовавшие о праздновании победы. Через несколько минут дверь отворилась и вошел мистер Фокс. Он отступил в сторону, чтобы пропустить еще одного тучного джентльмена. Это был Георг, принц Уэльский.

– Ваше королевское высочество, – произнес Кэм, вставая.

– Дайсон, – любезно кивнул принц.

Наследник престола сел и вяло подал остальным джентльменам знак последовать его примеру. Присутствующие обменялись парой любезностей, но принц не мог чувствовать себя уютно в обществе подобных Дайсону, и это проявлялось в беспокойных жестах наследника престола и его бегающем взгляде.

«Герцог Дайсон мне вовсе не друг», – думал принц. Именно по этой причине Георг согласился поддержать замыслы Чарльза Фокса. Дайсон был тори, и его следовало рассматривать как одно целое с мистером Питтом и его назойливыми соратниками. Георг, принц Уэльский, не забыл, что именно тори годами отказывались голосовать за увеличение фондов на содержание королевской семьи, не давая возможности принцу вести образ жизни, приличествующий его положению. Они не могли понять, зачем он потратил столько денег на свою резиденцию, Карлтон-Хаус, архитектурную гордость нации. Они называли его расточительным. «Лишенные воображения невежды с вечно кислыми лицами, – думал принц, – только и помышляющие о том, как бы заставить кого-то работать. Они не имени ни малейшего представления о том, как предаваться минутам, делающим жизнь в высшей степени полной смысли и удовлетворения».

Принц также не мог простить мистеру Питту, что тот не давал ему регентства, в то время как его величество, Георг Третий, стал практически недееспособным из-за приступов безумия. Но однажды настанет час расплаты. И тогда Питта с его последователями выгонят со всех постов, а к власти принц допустит тех, кто доказал свое дружеское к нему отношение. Георг сразу подумал о Чарльзе Фоксе и Ричарде Шеридане.

«Улыбка, озаряющая по-детски пухлое лицо принца, не далека от злорадной», – думал Кэм, терпеливо ожидая начала игры в кошки-мышки. Мнение Колбурна о принце можно было выразить в двух словах – «никчемный бездельник». Однако его королевское высочество легко шел на поводу, и за ремешок его дергал Чарльз Фокс. Хотя поза Кэма была расслабленной до вялости, герцог был как обычно насторожен.

Первый ход сделал мистер Фокс.

– До меня дошли престранные слухи, Дайсон, – сказал Фокс, нарушив молчание.

– Именно такое предположение я сделал, исходя из слов, сказанных вами в коридоре палаты общин, – ответил Кэм, предусмотрительно перехватывая инициативу из рук Фокса. – Судя по вашим словам, речь идет о моей подопечной.

– Вашей… подопечной? – вежливо повторил принц.

– Да, моей подопечной, Габриель де Валькур, – сказал Кэм и тут же начал излагать заготовленную историю. – Габриель де Валькур, – начал Колбурн, – была единственной из родни его мачехи, кто выжил. Будучи во Франции, он, к своему горю, узнал, что остальные представители рода Валькур погибли во время революции. Девушку вырастили в жуткой нищете чужие люди. Ее положение вызвало в нем сочувствие. При других обстоятельствах юристы оформили бы должным образом переход бедняжки под его опекунство. Однако в ситуации, когда в любой момент могли начаться военные действия, он поступил единственно возможным образом: он похитил девушку и увез на своей яхте в Корнуолл.

– Похитил, – задумчиво произнес Фокс, – этому я, по крайней мере, верю. По моим сведениям, вы гнусно обращались с девушкой.

– Как ни странно, – невозмутимо произнес Кэм, – Габриель не хотела покидать Францию. Я с большой неохотой применил минимум силы, чтобы заставить ее повиноваться.

– Минимум, – усмехнулся Фокс. – Мои источники говорят совсем другое.

– Назовите мне имена этих источников, и я лично с ними разберусь.

Фокс рассмеялся:

– Готов поспорить, что вы бы так и сделали! Но мне интересно, что скажет сама девушка.

– Она скажет вам то же, что и я.

– После того как вы ее запугаете и заставите говорить то, что вам нужно?

Принц со скучающим видом вступил в разговор:

– Все это, право же, не имеет отношения к делу, джентльмены.

– Да, – произнес Кэм. – Надеюсь, мы не будем слишком долго ходить вокруг да около. В чем собственно состоит дело, мистер Фокс?

Ответил принц.

– Дайсон, – сказал он, – вы, как минимум, скомпрометировали девушку благородного происхождения.

– Прошу прощения? – удивленно произнес Кэм.

Об этой стороне проблемы он не задумывался.

Принц вопросительно посмотрел на мистера Фокса.

– Дорогой друг, – промолвил тот, вытянув полную, обтянутую шелковым чулком ногу и положив на нее другую, – есть свидетель, видевший все, что происходило на борту вашей яхты. Известно, что четыре ночи подряд вы провели в одной каюте с этой молодой леди.

– И на то была вполне уважительная причина, – отозвался Кэм. – Как я уже говорил вам, Габриель не хотела, чтобы ее спасали. И если я и находился в каюте, то только для того, чтобы не дать ей сбежать.

– Мой дорогой Дайсон, – мягко упрекнул принц, – я верю вам. Но факты остаются фактами.

– Похоже, вы не понимаете, что, похитив француженку, вы поставили Англию в очень неловкое положение.

– Англию! – воскликнул Кэм, внезапно хрипло расхохотавшись. – Простите меня, мистер Фокс, но я рискну усомниться в этом.

– Посмотрите на это вот с какой стороны, – сказал Фокс. – Независимо от того, является ли эта девушка вашей подопечной, вы похитили гражданку Франции. Вы заставили ее стать вашей любовницей?

Кэм чуть снова не рассмеялся от облегчения. Было очевидно, что Фокс понятия не имел, кто такая Габриель и какую важность она для него представляла. Тем не менее, герцог мгновенно заставил себя быть начеку. Он начал понимать, каковы ставки в игре Фокса. Габриель намеревались использовать, чтобы заставить его сделать что-то, чего он делать не хотел. Но что? Спокойным, бесстрастным тоном Кэм заявил:

– Эта девушка моя подопечная, а не любовница.

Принц поднялся на ноги. Его собеседникам пришлось сделать то же самое. Скучающим голосом Георг произнес:

– Все это легко исправить. Девушка француженка или нет?

– Француженка, – быстро ответил Кэм.

– Тогда вы не оставляете мне выбора. Я требую, чтобы вы как можно скорее передали ее под мою опеку. С этого момента она находится под моей личной защитой.

– Вашей… защитой? – пробормотал Кэм. – Я сомневаюсь, что это уместно, ваше высочество.

Принц Уэльский смутился.

– Я, конечно же, имел в виду – в качестве временной меры. Когда мы убедимся, что все эти сплетни беспочвенны, ваша… подопечная… немедленно будет вам возвращена. Если вы откажетесь, Дайсон, подозрения только усилятся.

Глаза Кэма превратились в узкие щели.

– Я не возражаю, – мягко сказал он.

– Тогда все решено.

Кэм стал по стойке «смирно» и степенно поклонился.

– Ваше высочество, – произнес Колбурн.

Его улыбка была явно ироничной.

Коротко кивнув, принц покинул комнату.

– Англия, мистер Фокс? – тихо пробормотал Кэм. – Никогда бы не подумал, что вы приверженец преувеличений.

– Умейте достойно проигрывать, Дайсон, – ответил Фокс. – И уверяю вас, я не преувеличивал. Стоит поднять пару вопросов в парламенте, и этот инцидент превратится в дело государственной важности. Вы прекрасно понимаете: Питту не понравится то, что виги дышат ему в спину, особенно когда Англия готова вступить в войну с Францией.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понял, я могу рассчитывать на ваше тактичное молчание, если… чего именно вы хотите, мистер Фокс?

– Думаю, вам пора отдохнуть.

– Отдохнуть?

– От политики.

– А! – улыбнулся Кэм. – Мне льстит, что вы считаете меня настолько сильной угрозой вашей партии.

– О нет, не моей партии. Англии. Вы знаете, что меня нельзя уличить в недооценке ваших талантов.

Фокс взялся за ручку двери, собираясь также покинуть комнату.

– Одну минутку, мистер Фокс. Будьте так любезны, – протянул Кэм. – Если я решу последовать вашему совету и отдохнуть от политики, что я получу в награду?

– В награду?

– Что будет с Габриель?

– Ах, ее судьба теперь в руках принца. Но могу вас успокоить: ничего плохого с ней не случится. А что касается меня, насколько мне помнится, у вас есть поместья в Йоркшире и Корнуолле. Теперь у вас будет предостаточно времени, чтобы превратить их в архитектурные шедевры. Занимайтесь чем заблагорассудится, только не политикой, и я обещаю, что мы, виги, не будем возвращаться к этому вопросу. Я дам вам пару минут, чтобы прийти в себя.

Фокс улыбнулся и тихо закрыл за собой дверь. Политик присоединился к принцу у себя в кабинете.

– Ну что? – спросил его королевское высочество, поднеся к губам стакан рубиново-красной жидкости.

Перед тем как сделать глоток, принц медленно вдохнул аромат вина, наслаждаясь букетом бургундского.

Фокс улыбнулся.

– На этот раз, если я не ошибаюсь, он попался. Благодарю вас, ваше высочество, за вмешательство.

– Пустяки, – отмахнулся принц. – Приятно было вам помочь. Вы ведь не думаете, что Дайсон женится на девушке, нарушив ваши планы?

Фокс удивленно поднял брови.

– Возможно, эта девушка благородного происхождения, но ее воспитание оставляет желать лучшего. Судя по всем докладам, она сущая дикарка. Может, она прекрасно подходит на роль любовницы, если человеку по душе необузданные страсти. Но в роли герцогини Дайсон? Не думаю. Этот человек слишком тщеславен, чтобы связать себя таким нежелательным браком.

– Возможно, вы правы, Чарльз, – согласился принц.

Однако Георг совсем не разделял убежденности мистера Фокса. Его высочество подумал о том, что и он сам, и мистер Фокс в свое время связали себя нежелательными союзами. Мистер Фокс женился на своей любовнице, актрисе, интимную близость с которой они оба когда-то делили. Принц подумал и о своей дорогой Марии, госпоже Фитцхерберт, его тайной морганатической жене,[43] от которой он до определенной степени отказался, когда ему навязали эту грубую, вульгарную неряху, Каролину Брунсвик. Глаза принца наполнились слезами, и от отвращения мороз пошел по коже.

Во всем виноват Питт. Этот брак должен был сделать Георга богатым. Так оно и получилось. Но Питт и его тори одной рукой давали, а другой отнимали. Полмиллиона фунтов долга, и все это нужно отдать, да еще и с четырьмя процентами доплаты! Он, принц Уэльский, наследник британского престола, годами балансировал на краю финансового краха. К счастью, парламент наконец помог ему справиться с затруднениями, но тори опять тянули время. Питт! Этот человек был его заклятым врагом.

Принц тяжело вздохнул и угрюмо спросил:

– Чего именно мы собираемся достичь, если придется дискредитировать Дайсона, Чарльз?

– Прошу прощения, ваше высочество?

Было очевидно, что Фокс, так же как и принц, предался размышлениям, и Георг вспомнил, что Питт и Фокс тоже были заклятыми врагами. Он повторил вопрос.

Огромное тело Фокса пошевелилось, и Георг не мог не подумать, что хотя за последние годы он и прибавил в весе несколько стоунов, по сравнению со своим старым другом казался худым, как жердь. От этой мысли принц заметно повеселел. Но его приподнятое настроение испортилось, как только Георг вспомнил стройную мускулистую фигуру Дайсона. Принц заметил, что две пуговицы на камзоле норовили выскочить из петель. Его высочество нахмурился и втянул живот.

вернуться

43

Морганатическая жена – неравнородная, т. е. не принадлежащая к царствующему роду, не имеющая прав престолонаследия; этих же прав лишались дети от такого брака.

– Если я хоть что-то знаю о Питте, – ответил Фокс, – то Дайсон утратит все свое влияние. Герцог станет препятствием, бременем для партии. И тори выбросят этот мешающий им камень.

– Я думал, вашей целью был Питт.

Мистер Фокс выказал некоторое удивление. Он глухо рассмеялся и наполнил полупустой стакан принца.

– Мистер Питт – это враг, которого я знаю. Он ничем не может меня удивить. Нет, ваше высочество. На этот раз своей жертвой я наметил Дайсона.

Принц задумчиво пригубил вино из стакана. Спустя некоторое время он спросил:

– Что такого вам сделал Дайсон?

– Мне? Насколько я знаю, ничего. Я смотрю дальше. Ему ведь не больше тридцати, согласны?

– И что из этого? – спросил принц.

– Я пришел к выводу, что этот человек в какой-то степени одержим. Дайсон и так уже близок к власти. А у него впереди еще годы, чтобы направить политику парламента, и правительства в нужное ему русло.

Принц представил Дайсона, занимающего пост Питта в последующие двадцать или тридцать лет, и что особенно важно, во время его собственного правления в качестве английского монарха.

– Боже правый! – воскликнул Георг. Эта картина привела его в ужас. Он, не раздумывая, осушил стакан. – Чарльз, – сказал принц с чувством, – вы дальновидный человек.

Фокс улыбнулся.

– Вернемся к моим гостям, ваше высочество?

– Прошу прощения?

– На вечеринке необходимо мое присутствие, – прогудел Фокс.

Принц в недоумении уставился на политика. В воздухе раздался взрыв смеха, вслед за которым послышались громкие возгласы одобрения.

– Ах, эта вечеринка! – сказал принц, покачав голо вой. – Ох уж эти ваши каламбуры, Чарльз!

Мистер Фокс подавил вздох и следом за принцем вышел из комнаты.

Глава 10

Англичанин вернулся, и, увидев его, где-то глубоко внутри Габриель снова почувствовала тревогу. Они с лордом Лэнсингом, – Саймоном, как Габриель теперь его называла, прогуливались по зубчатым вершинам башен замка, когда герцог въехал во двор через северные ворота. Девушка не могла объяснить как, но когда Колбурн поднял взгляд и заметил ее, она почувствовала, что герцог в ужасном расположении духа. «Его глаза, – подумала Габриель, – вот-вот вспыхнут и приобретут тот опасный оттенок, который всегда выдавал бурю скрытых эмоций». Вздрогнув, девушка прижалась ближе к Лэнсингу.

– Он вернулся, – сказала она, – и у него отвратительное настроение.

– Кто вернулся? – спросил Лэнсинг. – Ведь не Кэм?

Лорд повернулся к стене, с которой был виден внутренний двор.

– Боже мой, это же Кэм! Что заставило его вернуться так рано?

Радость, которую Лэнсинг так открыто выражал, увиден герцога, отнюдь не разделяла его спутница. Блаженная передышка, которой Габриель наслаждалась в отсутствии Кэма, теперь подошла к концу. Девушка подумала и свободе, которую предоставлял ей лорд Лэнсинг последние несколько дней, и с трудом подавила вздох сожаления. Габриель не надеялась, что англичанин окажется таким же снисходительным тюремщиком.

Когда она вошла в парадный зал, опираясь на руку Лэнсинга, первые же слова герцога, обращенные к Саймону, подтвердили ее догадки.

– Насколько я понимаю, в мое отсутствие Габриель были предоставлена полная свобода действий?

В отличие от Лэнсинга, Габриель ни на мгновение не дала сбить себя с толку искусственно шутливому тону Кэма.

Прежде чем ответить, лорд похлопал друга по плечу и поприветствовал его, не скрывая радости от встречи. Габриель стала украдкой пятиться к лестнице, ведущей в ее комнату, как вдруг Лэнсинг схватил девушку за запястье и потянул вперед.

– Габриель было очень скучно взаперти, Кэм. Она не слишком любит читать и никогда не училась вышивке или чему-нибудь подобному. Габи с ума сходила, запертой в своей комнатке, пока мне в голову не пришла идея показать ей Данраден.

Габриель беспокойно переступила с ноги на ногу под тяжелым взглядом Кэма. Для нее не составило большого труда заставить лорда Лэнсинга потакать ее желаниям и сделать так, чтобы он думал при этом, будто исполняет свои. Целую неделю Габриель осматривала каждый уголок и каждую трещину огромной крепости. Желание девушки узнать все, что только можно, об устройстве Данрадена было далеко не невинным. Целью Габриель был побег. Она заглянула в глаза Кэма, надеясь, что ее замыслы остались неразгаданными.

– Габриель выходила за стены замка? – спросил Колбурн, продолжая сурово смотреть на нее.

– Еще нет, – ответил Лэнсинг.

– И никогда не выйдет, – сказал Кэм.

Он немного расслабился. Его рот искривился подобием улыбки.

– Габриель, – промолвил Колбурн, – тебя не узнать.

Герцог осмотрел девушку от подола превосходного платья из белого муслина, с низким квадратным вырезом и пышными рукавами, до атласных лент, стягивавших золотистые локоны.

– Ваша светлость, – промолвила Габриель и сделала такой глубокий реверанс, что он получился почти оскорбительным. Она заметила, что герцог слегка стиснул зубы, и подивилась переменам в собственном характере, толкнувшем ее на такую неосторожность.

Лэнсинг не замечал этой скрытой враждебности. Он с нежностью посмотрел на Габриель.

– Как видишь, Кэм, мы делаем большие успехи. Габриель безупречная леди… когда хочет ею быть, – смеясь, добавил лорд.

Ресницы Габриель затрепетали, и Кэм поднял глаза к потолку.

– Где Луиза? – спросил он и повернулся спиной к собеседникам, направляясь к лестнице.

– Вышла куда-то, – сказал Лэнсинг.

Кэм перешагивал через две ступеньки. Из коридора верхнего этажа он крикнул:

– Найди ее, Габриель, и попроси подождать меня в библиотеке. Саймон, я хочу поговорить с тобой у себя в комнате, не откладывая. Сейчас, Саймон, если ты не против.

Лэнсинг в недоумении посмотрел на Габриель.

– Интересно, что на него нашло?

– Я же говорила, что он не в настроении, – ответила девушка.

– Кэм? Не в настроении? Такого не может быть. Я ни разу не видел, чтобы он терял самообладание.

– Но сейчас именно такой случай, – сказала Габриель, кивнув со знающим видом.

Улыбка Лэнсинга была слегка высокомерной.

– Когда ты лучше узнаешь Кэма, Габриель, ты поймешь, насколько нелепо это предположение. Характер герцога Дайсона тверд, словно мыс Гибралтар. Ему не знакомы изменчивые эмоции, которые мучают нас, простых смертных.

От слов Лэнсинга у Габриель расширились глаза, но она не стала ему возражать. Девушка обнаружила: в том, что касается характера герцога Дайсона, они с Лэнсингом никогда не придут к общему мнению.

– Саймон! – прорычал голос человека, который никогда не терял самообладания.

– Мне лучше пойти к нему, – сказал Лэнсинг и поспешил наверх, отвечая на нетерпеливые призывы.

Габриель тоже поднялась по лестнице в поисках Луизы. Девушка столкнулась с соотечественницей на последнем пролете.

– Ваше присутствие необходимо в библиотеке, – сказала Габриель. – Англичанин вернулся.

– Кэм дома? – спросила Луиза.

Впервые ее холодная, надменная манера вести себя чуточку смягчилась.

Габриель не льстила себя надеждой, что причина этой мягкости была в ней. В течение недели, когда англичанина не было дома, Луиза Пельтье даже не пыталась скрыть свою неприязнь. Последующее поведение Габриель, впрочем, и не располагало Луизу к дружелюбию. Поскольку Пельтье считала девушку дикой до неприличия, Габриель решила приложить все усилия, чтобы не обмануть ожиданий соотечественницы. В этом она, по крайней мере, была последовательной. А с лордом Лэнсингом, чьи ожидания диаметрально отличались от Луизиных, Габриель вела себя образцово.

– Он в дурном настроении, – бросила пробный камень девушка.

Она не пыталась предупредить свою соотечественницу о том, чего той следует ожидать. Габриель в каком-то смысле зондировала почву, намереваясь выяснить, есть ли еще хоть кто-нибудь во всем Данрадене, кто умеет определять настроение англичанина. По-видимому, она была единственной.

– Как мало ты его знаешь! – фыркнула Луиза и прошла мимо.

Габриель философски пожала плечами и отправилась к себе. Ее не волновало дурное расположение духа англичанина, пока он соблюдал дистанцию. Габриель невольно вздрогнула, вспомнив, что у него были и другие непостижимые настроения, которые она считала гораздо более опасными, чем простое выражение гнева.

У себя в комнате Габриель обнаружила Бетси, приставленную к ней камеристку. Девушка полюбила Бетси, в немалой степени потому, что та окружила ее слепой любовью. Словно наседка с птенцом, Бетси упрашивала, приказывала и, когда ничего не помогало, стыдила Габи, заставляя выполнять, что положено. Габриель не имела ничего против грубоватой материнской заботы, которой окружала ее камеристка.

Когда Бетси начала готовить полотенца и сооружать загородку напротив огромной медной ванны, Габриель насупила брови.

– Я принимала ванну вчера, – запротестовала девушка.

– От тебя воняет рыбой, – ответила Бетси, даже не взглянув в ее сторону, и попробовала локтем температуру воды.

Поднеся к носу обнаженную руку, Габриель осторожно принюхалась.

– Совсем чуть-чуть, – сказала она, – и что из этого? – На этот раз девушка вспомнила, что плечами пожимать не нужно. – Ты же сама намазала меня этой противно пахнущей мазью. – Улыбнувшись, Габриель продолжила: – Возможно, вблизи от меня не слишком хорошо пахнет, но зато моя кожа стала нежной, как у младенца. Даже мозоли на руках начали сходить.

Именно это было главной причиной, по которой Габриель продолжала каждый вечер натираться омерзительно пахнущей мазью Бетси. Утром приходилось часами проветривать комнату, настолько сильным и стойким был запах рыбьего жира.

– Все может быть, – промолвила Бетси с озорным огоньком в глазах, – но теперь господин дома. Ему не понравится, что от его подопечной несет, как от бочки с рыбой.

Камеристка подошла к Габи и с видом, не допускающим возражений, освободила ее от одежды. Бетси внимательно осмотрела обнаженную кожу девушки, словно, подумалось Габриель, выбирала гуся пожирнее для рождественского ужина.

– Твои раны хорошо заживают, – заметила камеристка и усадила девушку в ванну. – Мазь отложим до вечера. Но помни: утром, когда будешь умываться, смой все.

– Можно мне хотя бы натереть ею руки? – спросила Габриель, разглядывая как раз эту часть своего тела. – Смотри, Бетси, – сказала девушка, протягивая руки, чтобы камеристка могла их рассмотреть, – Они становятся гладкими и мягкими, словно палтус.

– Ага, и воняют точно так же! Послушайся меня, оставь мазь до вечера.

Следующие несколько минут Габриель отдавалась чувственным наслаждениям, купаясь в благоухающей ванне.

– Знаешь, он в ужасном настроении, – промолвила наконец девушка.

– Кто?

– Англичанин.

Бетси нахмурилась.

– Герцог, – быстро поправилась Габриель.

– Господин никогда не бывает в дурном настроении, – промолвила Бетси тоном человека, сведущего в этих делах.

Габриель погрузилась в задумчивое молчание, вспоминая случаи, когда англичанин проявлял такую дикость, которой постыдился бы и медведь с больным зубом.

Завершив омовение, Габриель послушно позволила вывести себя из ванны. Бетси завернула девушку в широкое полотенце и отвела к кровати, где в очередной раз осмотрела многочисленные порезы и ссадины, которые Габриель получила, падая с утеса. Терпеливо ожидая, пока камеристка закончит осмотр, Габриель решила сама оглядеть служанку.

Насколько могла определить Габриель, Бетси было больше сорока, но она была младше Маскарона – впрочем, Габриель никогда не умела определять возраст. Кожа у камеристки была желтоватой, но не такой смуглой, как у англичанина, а темные волосы, покрытые домашним чепцом, щедро посеребрила седина. Слуги менялись, а Бетси была сама по себе. Существовал только один человек, чье слово имело для нее какой-то вес, и это был ее господин. Остальные слуги испытывали перед Бетси благоговейный страх потому, что эта женщина прослужила в Данрадене дольше всех. Габриель даже слышала, что, будучи еще маленькой девочкой, Бетси помогала англичанину появиться на свет. Служанка любила англичанина и не позволяла никому говорить о нем плохо. А Габриель была далеко не такой глупой, чтобы поссориться с одним из немногих людей в Данрадене, кто дружелюбно к ней относился. Тем не менее, девушке интересна была причина подобной слепой привязанности, и поэтому она была не в силах хранить молчание.

– Почему ты говоришь, что господин никогда не теряет самообладания? – спросила Габриель, изо всех сил стараясь сформулировать вопрос так, чтобы он не вызвал обиды.

Удостоверившись, что с девушкой все в порядке, Бетси шлепнула Габриель по голым ягодицам и велела одеваться. Затем задумчиво посмотрела на Габриель:

– Я бы очень хотела, чтобы он иногда терял самообладание, – сказала служанка. – Он уже много лет не показывает своих настоящих чувств.

Габриель повернулась спиной, чтобы Бетси могла застегнуть длинный ряд пуговиц на ее платье.

– По-моему, я тебя не понимаю, – сказала девушка через плечо.

Бетси вздохнула.

– Было время, когда он больше был похож на всех нас. Но он закрылся в себе, когда потерял мать и сестру.

Кэм почти ничего не рассказывал Габриель о своей мачехе-француженке и о сестре по отцу. Девушка знала только, что именно этими родственными связями официально объяснялось ее присутствие в Данрадене. Англичанин стал ее опекуном – такую историю он придумал, – потому что она была последней, кто выжил из рода Валькур. Все остальные члены семьи погибли во время революции. Слова Бетси разожгли любопытство Габи. Ей захотелось больше узнать о семье англичанина.

– Что произошло с его мачехой и сестрой? – спросили она.

– Этого никто не знает.

Бетси передвигалась по комнате, складывая влажные полотенца и вещи Габриель.

– Герцог отправился во Францию в девяносто втором году, чтобы привезти мачеху и сестру домой, но их убили в тюрьме. Он выжил. Когда он вернулся в Данраден, я одна узнала его. Господин не улыбался, не смеялся, никогда не терял хладнокровия. Он снова стал таким, каким был в детстве.

Габриель задумчиво впитывала каждое слово Бетси.

– А каким он был в детстве? – спросила девушка.

– Одиноким.

И медленно, сбивчиво Бетси стала рассказывать о детстве Кэма.

Картина, которую нарисовала служанка, тронула сердце Габриель. Девушка думала не об англичанине. Она думала о маленьком мальчике, который остался без матери и, пытаясь смириться с частыми отъездами отца и длинной чередой сменявших друг друга гувернанток, ушел в себя. По сравнению с детством Кэма ее первые годы жизни с любящими родителями показались Габриель раем.

– Каким жестоким, бесчувственным человеком, должно быть, был его отец! – в какой-то момент, не удержавшись, воскликнула Габриель.

– Он не был жестоким, – возразила Бетси, – по крайней мере, сознательно. И когда он женился во второй раз, все изменилось.

Минуту спустя Габриель уже смеялась, когда Бетси рассказывала о подарке, с помощью которого мачеха растопила лед в сердце мальчика.

– Обезьянка! – воскликнула девушка.

– Ага, – ответила Бетси, – обезьянка, ни больше, ни меньше. И, скажу тебе, эта зверюшка была чертовски похожа на человека. И такая же испорченная. – Глаза Бетси загорелись при воспоминании о ней. – Обезьянку звали Люцифер, и это имя вполне соответствовало повадкам животного. Люцифер водил Кэма за нос. Мальчик попадал с этой дьявольской обезьянкой из одной переделки в другую.

– Разве это хорошо? – улыбаясь, спросила Габриель.

– О да, – ответила Бетси. – Мальчишки должны быть мальчишками, а не образцами добродетели.

– Почему-то я могу представить себе герцога только очень правильным, даже в детстве. – Габриель подумала о том, как легко было спровоцировать Кэма бранными словами и несоблюдением приличий.

Бетси вздохнула.

– Да, – с грустью согласилась женщина. – Когда он потерял во Франции мачеху и сестру, стало казаться, что счастливых лет, прожитых с ними, и вовсе не было.

– Конечно, – сказала Габриель, озаренная догадкой. – А как могло быть иначе? Он снова потерял людей, которые что-то для него значили.

Девушка могла только догадываться, через что пришлось пройти англичанину. Ведь, хотя Габриель прекрасно помнила смерть своих родителей, пустоту в ее сердце заполнили Маскарон и Голиаф.

– Ты очень любишь его, не так ли? – рассеянно спросила Габриель.

Она гадала, каким мог бы стать англичанин, если бы его жизнь сложилась иначе.

– «Любишь» не совсем подходящее слово, – сухо сказала Бетси. – Я желаю ему счастья, вот и все. – Женщина задумчиво посмотрела на Габриель. – Она была твоей тетей, ведь так? Мачеха господина. У тебя такая же фамилия.

Габриель занялась своей прической. Усердно избегая проницательного взгляда Бетси, девушка ответила:

– Да, у меня такая же фамилия. Но я не знала ее.

Габриель стыдно было обманывать человека, от которого она видела только добро, но англичанин предупредил, что если она хотя бы раз отступит от придуманной им истории, то подвергнет жизнь Маскарона опасности.

– Ты чем-то похожа на нее, – заметила Бетси, принимаясь укрощать непослушные локоны Габриель. – Вот так подойдет. – Камеристка внимательно посмотрела на отражение Габриель в зеркале и отступила на шаг. – Знаешь, что я думаю?

– Что? – спросила Габриель.

Полное лицо Бетси расплылось в странной улыбке.

– Я думаю, что ты можешь стать кем-то вроде той обезьянки. Точно. Ты еще поводишь господина за нос, если я что-то понимаю в этой жизни.

Габриель оторопела от неожиданности. А к тому времени, как она наконец открыла рот, чтобы задать мучавший ее вопрос, Бетси и след простыл.

Как и следовало ожидать, откровения Бетси по поводу Кэма пробили брешь в решительном неприятии Габриель своего похитителя. Девушке оставалось только гадать, умышленно ли камеристка стремилась к такому эффекту. Если да, то план Бетси увенчался успехом, поскольку теперь, думая о Кэме, Габриель не могла самым естественным образом не посочувствовать тому, что пережил англичанин в детстве и молодости. Поймав себя на том, что придумывает, как пробить стену, которой англичанин отгородился от всех остальных, она тут же себя осадила. Этот человек был ее врагом. Он остался равнодушен к ее судьбе. И с ее стороны будет глупо не отплатить ему той же монетой.

Так размышляла Габриель, когда ей сообщили, что его светлость ждет ее в библиотеке. В коридоре Габриель встретила лорда Лэнсинга.

– Боже правый, ума не приложу, что на него нашло, – сказал он.

– Что случилось? – спросила девушка.

– Ты не обязана делать того, чего не хочешь. Помни об этом. Я поддержу тебя, что бы ты ни решила.

Эта лаконичная реплика встревожила Габриель.

– Саймон, что?..

– Габриель!

У девушки чуть сердце не выскочило из груди. Она повернулась к балюстраде и посмотрела вниз. Англичанин стоял в проеме двери на пороге библиотеки.

– Спускайся, Габриель. Мне нужно поговорить с тобой, – приказал герцог.

– Тебе лучше спуститься, – посоветовал Лэнсинг и ушел.

Расправив плечи, Габи медленно спустилась по лестнице, держась рукой за перила. На последней ступеньке Габриель остановилась. Луиза Пельтье, с горящими глазами, удалялась из библиотеки. Ни слова не было сказано, когда Луиза, оттолкнув соотечественницу, подошла к лестнице и побежала вверх по ступенькам.

Приближаясь к высокой фигуре человека, открывшего для нее дверь, Габриель еще больше замедлила шаг. Девушка, поравнялась с англичанином и с трудом сдержалась, чтобы не прошмыгнуть мимо него в комнату. Словно шагая со стопкой книг на голове, Габриель плавно прошествовала в библиотеку и повернулась к герцогу. Она пожалела, что Бетси не видит, как сверкают эти глаза, когда они устремлены на нее. Габриель судорожно сглотнула и подумала, что, должно быть, сошла с ума, если всего несколько минут назад допускала такие нелепые фантазии. Мужчина, так угрожающе нависавший над ней, никогда не был мальчиком, решила она. Жалеть в этой ситуации ей следует только себя.

– Сядь, – резко сказал англичанин.

Девушка с радостью села, поскольку ее ноги подгибались. Когда герцог направился к огромному столу, Габи немного расслабилась.

Англичанин сел, опершись на локти, скрестил перед собой длинные пальцы и поднял на Габриель тяжелый взгляд. Очень медленно, взвешивая каждое слово, он произнес:

– Обстоятельства сложились таким образом, что нам нужно как можно скорее заключить брак.

Габриель сразу же все поняла: герцог и Луиза Пельтье собираются пожениться. Габи это не удивило: едва увидев их вместе, она почувствовала романтические отношения. Девушка молчала в ожидании.

– Что? – изумленным тоном спросил англичанин. – Тебе нечего сказать по этому поводу?

Габриель осторожно произнесла:

– Мои поздравления.

Наступило молчание.

– Глупость тебе не идет, – холодно сказал Кэм.

Габриель беспокойно заерзала. В общем и целом она довольно неплохо говорила по-английски. Но иногда, как сейчас, ей не удавалось уловить некоторые нюансы. Габриель решила испробовать другую тактику.

– Что случилось с Луизой? – спросила она.

Англичанин смотрел на нее, словно громом пораженный.

– С твоего позволения, мы исключим эту тему из нашей беседы.

Габриель, к своему удивлению, отметила, что ей было очень приятно исключить из этой беседы Луизу, и стала ждать, что англичанин скажет дальше.

– Брак, естественно, будет фиктивным, – сказал Кэм.

– Естественно, – ответила Габриель.

Она, конечно, слышала, что у англичан весьма странные обычаи. И кто она такая, чтобы их критиковать? Габи была уверена, что это ее совершенно не касается.

– Решение о признании брака недействительным будет очень легко получить, скажем, через пару месяцев.

Кэм ждал от нее ответа.

– Признание брака недействительным… это звучит… неплохо, – ответила Габриель.

Ни за что на свете она не собиралась спорить с англичанином из-за чего-то, что не имело для нее ни малейшего значения.

– Я нашел священника, который совершит обряд.

– Священника, – повторила девушка, стараясь придать себе понимающий вид.

Кэм улыбнулся.

– Он принадлежит к англиканской церкви, но в данной ситуации, я считаю, не важно, какое вероучение исповедует духовное лицо. Я прав?

– Да, – с готовностью согласилась Габи. – Англиканская церковь, по-моему… как раз то, что нужно.

Если, конечно, Луиза не католичка. Но Габриель из осторожности решила не озвучивать это возражение. Ее соотечественница и сама могла о себе позаботиться.

– Он прибудет сегодня чуть позже. Я взял на себя смелость добыть специальное разрешение.

Последнюю реплику англичанина Габриель совсем не поняла, но что-то она все-таки уловила.

– Так скоро? – спросила девушка, чтобы хоть что-то сказать.

– Чем скорее, тем лучше. Как я уже говорил, обстоятельства так сложились, что нам необходимо немедленно обвенчаться.

Кэм несколько минут внимательно изучал Габи. Очень ласково он спросил:

– Габриель, разве тебе не хочется узнать, что это за обстоятельства?

– Нет, – ответила девушка. – Это… это не имеет значения.

Она уверяла себя, что совсем не разочарована. Англичанин может жениться на Луизе или Бетси, или на ком угодно, если ему так вздумается. Ей абсолютно все равно. Но Габриель поняла, что не сможет промолчать, если герцог начнет превозносить непревзойденные добродетели своей избранницы. Девушке не хотелось слышать о том, что красота Луизы Пельтье ослепительна, умение вести светскую беседу совершенно, а воспитание безукоризненно. Габриель сама не понимала, почему ей на глаза наворачиваются горькие слезы.

– Мне… мне надеть что-нибудь другое по этому случаю?

Англичанин странно посмотрел на нее, покачал головой и прижал руку к виску.

– Как же ты непредсказуема! – воскликнул он. – Нет. Тебе не нужно переодеваться. То, что на тебе сейчас, прекрасно подойдет.

Габриель почувствовала огромное облегчение из-за того, что ей удалось так легко отделаться. Она готова была по всей строгости отвечать за ту свободу, которой пользовалась в доме англичанина в его отсутствие.

Однако во время долгого ужина Габриель поняла, что Лэнсингу и Луизе повезло меньше, чем ей. Убийственные взгляды и краткие односложные ответы были сегодня в порядке вещей. Габриель посчитала, что благоразумнее будет вести себя как можно лучше, и из ее рук даже ложка не выскользнула.

Когда наступило время церемонии, Бетси пришла за Габриель. Девушка остановилась на пороге часовни. Ее взгляд тут же устремился на привлекательную фигуру герцога. Кэм и Лэнсинг стояли у алтаря к ней спиной. Напротив них был священник в черном одеянии. Невесты не было.

– Где Луиза? – спросила Габриель у Бетси, отшатнувшись по какой-то непонятной причине.

– Уехала, – услышала Габи, но решила, что она, должно быть, ослышалась.

Бетси повела Габриель вперед, и девушка стала с интересом смотреть по сторонам. Габриель редко бывала внутри церкви. Во время революции священнослужителей преследовали, а церкви закрывались. Познания Габи о религии, как и обо всем остальном, исходили в основном от Голиафа. Медленно двигаясь вперед, Габриель осматривала витражи на окнах, потолок в виде арки и наконец перевела взгляд на зажженные свечи и цветы на алтаре. Едва ли не впервые за свою короткую жизнь она прониклась верой и испытала благоговейный трепет.

Когда Габриель опустилась на колени перед алтарем, это не было для нее простой формальностью. Ей хотелось молиться, но она не могла найти слов. Однако это не имело значения. Она находилась там, где ей следовало быть. И в тот миг ничто не могло убедить девушку в обратном.

Священник в черных одеждах поднял Габриель с колен. Улыбнувшись, он соединил ее руку с рукой мужчины, который спокойно стоял в молчании, ожидая, когда девушка заметит его. Остолбенев от неожиданности, Габриель испытующе посмотрела ему в глаза.

Священник начал:

– Возлюбленные…

Он продолжал свою речь, и Габриель вдруг все стало ясно. У нее перехватило дыхание. Изменить уже ничего нельзя. Эта мысль держала Габриель гораздо крепче, чем сильные пальцы, так надежно сжимавшие ее локоть.

– Зачем ты женился на мне? – Габриель в ярости шагала взад-вперед перед Кэмом. Золотое кольцо на пальце давило свинцовой тяжестью. Дело было сделано. И девушка все еще не могла поверить, что она допустила это.

– Как я уже говорил тебе, обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

Кэм откинулся на спинку кресла и спокойно взирал на жену. Чтобы соблюсти приличия, Габриель перевели в спальню, примыкавшую к его собственной опочивальне. Герцог был поражен, когда в дверь постучали и пригласили его в комнату жены. Он не знал, чего ожидать. Взгляд Кэма блуждал по спальне. Герцог посмотрел на портрет Элоизы до Валькур, висевший над мраморным камином. Леди, изображенная на картине, как всегда улыбалась ему. Кэму показалось, что его благословляют, и он подивился этому причудливому ходу своих мыслей.

Словно утешая капризного ребенка, Кэм стал подробно описывать события, которые привели его к такому решению. Он думал, что ему нравится наблюдать, как Габриель широкими шагами меряет комнату. Ему нравилось, как ее распущенные волосы свободно спускаются по плечам. Габриель напоминала Кэму чистокровную скаковую лошадь, чувствительную и норовистую. Наезднику, решившему оседлать эту молодую кобылку, придется крепко держать узду. Герцог медленно скользнул взглядом по стройной девичьей фигуре. Он не мог не помнить, что ткань, свободно облегающая тело, скрывала загорелую кожу и мягкую, словно масло, плоть. Кэм представил, как эти длинные ноги крепко обхватывают его в момент кульминации… С опозданием герцог напомнил себе, что он никогда этого не испытает. Габриель де Бриенн, теперь Габриель, герцогиня Дайсон, считала его кем-то вроде акулы или тигра-людоеда. Но эта мысль пришла слишком поздно, чтобы предотвратить внезапное напряжение в его теле.

– Я вижу, что ты спас собственную шкуру, заключив этот скороспелый брак. Но как, скажи на милость, он может защитить моего дедушку?

Габриель перестала ходить по комнате и посмотрела в глаза англичанину так, словно хотела увидеть его душу.

Кэм опустил глаза.

– Подумай, – сказал он. – Если вдруг станет известно, что внучка Маскарона в Англии, и, поверь мне, так и произойдет, если Чарльз Фокс до тебя доберется, твои соотечественники обратят внимание на твоего дедушку. Он не только станет бесполезен для меня, но за его жизнь в этом случае никто и ломаного гроша не даст.

Ответ англичанина удовлетворил бы девушку, если бы не одно «но».

– Зачем было использовать мое настоящее имя во время этой фальшивой брачной церемонии? Почему ты просто не женился на мне как на Габриель де Валькур?

Кэм и сам не знал, почему он так поступил. У герцога не было подходящего объяснения, но он не собирался показывать этого Габриель.

– Не было причин отказываться от твоего настоящего имени – сказал Кэм. – На церемонии присутствовали только Лэнсинг, Бетси и священник. Я могу рассчитывать на их молчание. В этом ты можешь быть уверена.

Похоже было, что Габи не удовлетворило это объяснение, и Кэм произнес не без раздражения:

– Боже правый! Ты ведь не думаешь, что я хочу сделать тебя своей герцогиней? Сколько раз я должен повторять? Это фиктивный брак. Как только ты перестанешь быть мне полезной, я расторгну его.

Этому Габриель действительно верила, но ее это совсем не успокоило. Девушка испытала какое-то неприятное, не известное ей до сей поры чувство. Не сожаление, конечно, но осознание в себе чего-то такого, что мужчина, обладающий таким изысканным вкусом, как у герцога, всегда будет считать отталкивающим. Теперь Габриель поняла, почему англичанин был в таком дурном настроении, когда вернулся в Данраден: размышления о браке с ней, должно быть, пришлись ему совсем не по вкусу. Эта мысль повлекла за собой следующую. С трудом сглотнув, девушка сказала:

– Мне жаль, что так получилось с Луизой.

– Не будем сейчас говорить об этой леди, – сказал Кэм как можно убедительнее.

Проблема с Луизой была уже решена.

Габриель ослушалась совета.

– Как много она знает?

Колбурну не хотелось обсуждать эту тему, особенно с Габриель.

– Ничего, – резко ответил он. – И, как я уже сказал, мы не будем сейчас говорить о Луизе.

– Ты ничего ей не объяснил? – Габриель была ошеломлена, она не верила своим ушам. – Как ты можешь быть таким жестоким?

– Жестоким? – пришел черед Кэма удивляться.

– Разве ты не объяснил ей, что через несколько месяцев будешь свободен и сможешь жениться на ней?

Кэм смотрел на Габриель, словно громом пораженный.

– Жениться на Луизе? Ты с ума сошла?

– Но я думала… – запнулась Габриель.

– Что ты думала?

Их взгляды встретились. Горящие глаза, казалось, обменивались невысказанными посланиями. Невидимые вихри бушевали в тишине.

Наконец Кэм тихо произнес:

– Мне никогда даже в голову не приходило жениться на Луизе. Никогда! Понимаешь?

Габриель не понимала и покачала головой.

– Габриель?

Не успев осознать, что делает, Кэм призывно протянул руку.

– Габриель? – повторил герцог более нежно, его голос стал приобретать чувственный оттенок.

Девушка отпрянула и опустила взгляд.

– Я не знаю, что я подумала, – сказала она, пятясь от англичанина. – Прости меня. Это не мое дело. Как ты думаешь, когда я смогу вернуться домой, во Францию?

Кэм стиснул зубы и отрывисто ответил:

– Не так скоро, как мне хотелось бы.

– Хорошо, что мы поняли друг друга.

Герцог медленно поднялся на ноги. Он понимал, когда его просили уйти. Кэм официально поклонился.

– Спокойной ночи, герцогиня, – произнес он, и, шепча под нос ругательства, направился к двери в свою комнату.

Ему потребовалось добрых полтора часа и графин бренди, чтобы полностью взять себя в руки. Кэм не понимал, что с ним происходит, почему его мучает смутное ощущение разочарования. Все прошло гораздо лучше, чем он ожидал. Габриель согласилась принять участие в его планах, почти не сопротивляясь. Луиза и Лэнсинг пытались убедить его отказаться от своих намерений.

Разговор с Лэнсингом начался вполне спокойно. Когда Кэм изложил подробности своей встречи с мистером Фоксом и принцем Уэльским в Лондоне, они с другом стали обсуждать, как этим джентльменам удалось узнать о Габриель.

– О ней мог рассказать кто-то, кто был на борту яхты, – сказал наконец Лэнсинг. – К сожалению, большинство членов команды разошлись кто куда или отправились назад во Францию, чтобы продолжить торговлю.

– Мои люди не болтают языком, – произнес Кэм с непоколебимой уверенностью в голосе.

– Да. Как правило. Но…

– Но что?

Лорд Лэнсинг откровенно посмотрел в глаза другу.

– Возможно, ты вызвал у кого-то отвращение, Кэм. Габриель не слишком хорошо выглядела, когда ты притащил ее на борт.

Темная краска волной залила шею Кэма.

– Это случилось не по моей вине, – спокойным голосом ответил герцог. – Габриель сама в этом виновата. В любом случае я буду признателен, если ты опросишь моих людей, осторожно, конечно. Посмотрим, что тебе удастся узнать. А сейчас нам нужно решить, что делать с Габриель.

«Чертов Лэнсинг!» – подумал Кэм. Он вытянул длинные ноги и закрыл глаза, вспоминая сцену в библиотеке. Удастся ли ему когда-нибудь забыть потрясение, которое он испытал, когда Лэнсинг предложил сам жениться на Габриель, чтобы решить эту проблему?

– Да ты без ума от этой девушки, – упрекнул Кэм друга тоном, в котором слышалась язвительная насмешка.

Улыбнувшись, Лэнсинг ответил:

– Признаю свою вину. И, если я не ошибаюсь, я тоже не противен Габриель.

Кэм очень мягко произнес:

– Саймон, об этом и речи быть не может.

– Почему же?

– Потому что я так сказал.

Последовавший спор был яростным со стороны Лэнсинга и сдержанным, но непреклонным со стороны Кэма.

– Почему ты против? – спросил Лэнсинг. – А не влюблен ли ты сам в Габриель?

Губы Кэма медленно растянулись в улыбке.

– Как раз потому, что я не влюблен в эту девушку, именно мне предстоит на ней жениться. Ты бы оказался под ее прелестным каблучком через пару часов после церемонии.

Нельзя сказать, что они тепло расстались, но Кэм был твердо намерен настоять на своем. Тот, кто наденет кольцо на палец Габриель, будет командовать парадом, а в игре, которую затеял Кэм, ставки были слишком высоки, чтобы привлекать третью сторону. Если Лэнсинг станет мужем Габриель, возможно, он захочет изменить планы Кэма. Этого нельзя допустить!

Поговорив с Лэнсингом, герцог спустился в библиотеку, где его ждала Луиза.

Спокойно и бесстрастно Кэм изложил ей подправленную версию событий, заставляющих его жениться на Габриель. Герцог сообщил только о том, что враги угрожали погубить его политическую карьеру, если он не поступит с девушкой порядочно.

Побелев как полотно, Луиза, запинаясь, произнесла:

– Но… но, о, нет! Ты не можешь! Скажи мне, что это неправда!

– Я должен. И это правда.

– Но ведь она твоя подопечная! Ты ничего плохого не сделал.

– Это так. Но мистер Фокс со своими соратниками смотрит на это иначе. И мистер Питт может принять их точку зрения.

Из-под полуопущенных ресниц Кэм наблюдал, как Луиза отпрянула от него. Когда француженка снова повернулась к нему, она тяжело дышала.

– Жениться на ней! – воскликнула Луиза. – Не могу поверить!

Женщина выдавила из себя смешок и покачала головой.

– Ты ведь не хочешь сказать, что собираешься сделать ее своей герцогиней?

Полушутя Кэм ответил:

– По-моему, я только что сказал именно это.

– Она превратит тебя в посмешище!

Кэм ничего не ответил, но его брови поднялись. Изумление и ярость рассеяли природную осторожность Луизы. Необдуманные слова слетели с ее губ:

– Эта девушка – дикарка! Девчонка-сорванец! Самое жалкое подобие женщины из всех, что мне пришлось встречать. Говорю тебе, Кэм, я ничего не могу с ней поделать! Как она выражается! Как ведет себя! А вонь, которую она источает, способна разогнать из комнаты всех присутствующих.

Еле заметно улыбнувшись, Кэм сказал:

– Саймон не разделяет твоего мнения. Но все это не имеет отношения к делу. Я сказал тебе, что собираюсь жениться на Габриель. Я должен это сделать. Однако я не собираюсь ни с кем обсуждать свою будущую жену.

Невозмутимость герцога, равно как и его слова, привели Луизу в чувства. Следующая мысль окончательно отрезвила женщину. Если она не будет осторожной, то может потерять его навсегда. Луиза сумела изобразить слабую улыбку.

– Прости, – сказала она. – Входя в эту комнату, я меньше всего ожидала услышать от тебя, что ты женишься. Я была застигнута врасплох, вот и все.

Мимолетная улыбка коснулась его губ, не затронув взгляда.

– В данной ситуации, – с жестокой бесхитростностью сказал Кэм, – твое пребывание в Данрадене невозможно.

Изо всех сил стараясь скрыть гнев, Луиза сумела произнести ровным тоном:

– Конечно, я сделаю все, как ты хочешь.

В результате Луизе пришлось покинуть Данраден в тот же день и даже не в шикарном экипаже герцога, а в наемной карете, чтобы и тень скандала не омрачила свадьбы Колбурна. Разочарование Луизы смягчало только одно обстоятельство: было очевидно, что Кэм вступает в этот брак без любви. Ее место в жизни герцога вполне может остаться незанятым. Эта мысль придала француженке смелости озвучить следующее предложение:

– В Фалмуте живут мои друзья, которых я не видела уже сто лет. Я собиралась навестить их, когда закончится лондонский сезон. То есть до того, как ты пригласил меня сюда. Если тебе все равно, я бы хотела, чтобы меня переселили в любую подходящую гостиницу или на постоялый двор в Фалмуте. Оттуда я смогу сама ездить к друзьям.

Как они оба хорошо знали, Фалмут был всего в нескольких часах езды от Данрадена. При соблюдении осторожности их любовная связь могла продолжаться практически беспрепятственно. Если бы Луиза вернулась в Лондон, могли пройти недели, месяцы, прежде чем Кэм смог бы освободиться, чтобы присоединиться к ней.

Герцог несколько минут задумчиво смотрел на француженку.

– Почему бы нет? – произнес он наконец, будто обращаясь к самому себе. – Я не хочу, словно тиран, указывать тебе, как жить. Но, дорогая, ты уверена, что не соскучишься до слез в непритязательном Фалмуте? Тамошние магазины и развлечения совсем не такие, к каким ты привыкла.

Луиза не смогла понять, предупреждает ли ее Кэм, что она не должна рассчитывать на его визиты.

– Общество моих друзей – вот все, что мне нужно, – ответила француженка, опустив ресницы. Так и было решено.

Вспомнив об этом разговоре, Кэм наполнил из графина с бренди пустой стакан и стал смотреть в его янтарные глубины. Герцог методично и тщательно начал разбирать все, что Луиза сказала о Габриель. Ему хотелось задушить свою любовницу за ее ядовитые слова. И это было весьма странно, признал Кэм, ведь он сам придерживался подобных взглядов. Габриель не могла похвастаться хорошим воспитанием и явно не принадлежала к тому типу женщин, которые могут быть герцогинями. Кроме того, она не хотела его. Это было очевидно.

Герцог мрачно поднес стакан ко рту и сделал большой глоток. Откинувшись на спинку обитого парчой кресла, Кэм закрыл глаза. Иногда ему казалось, что Габриель испытывала какие-то чувства, когда он находился рядом. Если так, то это означает, что Габриель не хочет хотеть его, так же как и он не хочет хотеть ее. Кэм медленно открыл глаза и глубоко вдохнул. Отставив стакан, он неуверенно поднялся на ноги. Сделав пару шагов, герцог оказался у двери в смежную комнату. Он колебался лишь мгновение, перед тем как открыть дверь и войти.

Высокая свеча догорала в подсвечнике. Габриель крепко спала. Ее волосы в сияющем беспорядке разметались по подушке. Белая рука свисала с края кровати. Габриель похожа на ангела, подумал Кэм и беззвучно закрыл за собой дверь. Он сделал пару шагов вглубь комнаты и разглядел огромные вазы с сиренью, которыми по его приказу Бетси украсила комнату в честь праздника. Кэм улыбнулся и вдохнул аромат цветов.

Герцог поморщил нос и вдохнул еще раз. Рыба! Сардины, если он не ошибается! Когда Колбурн приблизился к кровати, запах усилился. Кэм посмотрел на Габриель и стиснул зубы. Ни слова не говоря, он поднес ее руку к ноздрям. Неприятный запах рыбы чуть не задушил Кэма. Габриель специально это сделала, чтобы он держался подальше!

Герцог бросил ее руку, словно это была раскаленная кочерга, и резко повернулся. Простого «нет» было бы достаточно, в ярости думал Кэм, врываясь в свою комнату. Не было никакой необходимости опускаться до такого, чтобы оттолкнуть его. Он не то что никогда не заставлял женщин силой ложиться с ним в постель, а даже никогда не снисходил до того, чтобы их соблазнять. Женщина шла к нему в объятия по своей воле или не шла вовсе.

«Женщина?! Какая женщина?» – в ярости спрашивал себя Кэм. Его жена – ребенок! И герцог был очень рад, что настоящая женщина ждет его с распростертыми объятиями совсем недалеко. Вспомнив о Луизе, Кэм быстро оделся и через полчаса уже ехал в Фалмут.

Глава 11

На улице Ришелье, там, где она пересекает улицу Сент-Оноре, на верхнем этаже одной из кофеен, коими изобиловал этот район, два джентльмена праздно сидели за бутылочкой кларета. Одним из них был Жозеф Фуше, бывший министр полиции Наполеона Бонапарта. Второй джентльмен был моложе своего собеседника лет на десять. Это был один из новых агентов Фуше, некто Жерве Десаз. Обсуждали последние события в Лондоне, где находилось поле деятельности Десаза. Какое-то время предметом разговора был мистер Чарльз Фокс, и в особенности дебаты между Фоксом и Питтом, имевшие место несколько недель назад.

– Странная речь для джентльмена, который всегда был предан интересам Франции, – заметил Фуше. В руках бывший министр держал текст выступления Фокса, который он уже успел внимательно изучить.

– Можно даже решить, что он перешел на другую сторону баррикад.

Фуше вопросительно посмотрел на собеседника.

Десаз вытянул ноги. Фуше рассеянно наблюдал за этим движением, но за равнодушным взглядом скрывалась напряженная умственная работа. Фуше впитывал все, что касалось его подчиненного, от носков безупречно чистых высоких сапог до изящно скроенной темной визитки[44] и идеально завязанного снежно-белого шейного платка. Десаз, с одобрением заметил Фуше, принял обличье английского джентльмена. То, что молодой человек невероятно хорош собой и не всегда порядочен в обхождении с леди, совсем не мешало выполнению его теперешнего задания. Десазу не было равных по части сбора информации в высших кругах английской аристократии. Перед ним открывались почти все двери. Воспитание, манеры молодого человека и в немалой степени трогательные, хотя и от слова до слова выдуманные биографические данные вызывали у всех, с кем Десаз общался в Англии, симпатию и доверие. На самом деле Десаз был актером и не имел никакого отношения к высшему обществу, – все это придумал для молодого человека сам Фуше. Единственным недостатком Десаза, по мнению Фуше, было практически полное отсутствие политического инстинкта. Впрочем, Фуше никогда не возлагал больших надежд на чужие способности. Его агенты собирали информацию, а толкование полученных данных было исключительно его сферой деятельности. Но Фуше показалось забавным попросить совета, к которому он не собирался прислушиваться.

– Какие выводы вы можете из этого сделать? – спросил он, указывая на текст выступления Фокса.

– Это осторожная речь, – задумчиво ответил Десаз. – Но заметьте, месье Фуше: он по-прежнему лоялен к Франции. И учитывая настроения, которые царят сейчас в Англии, он посмел сказать столько, сколько вообще возможно.

– На самом деле сказал он очень мало, – отметил Фуше.

Десаз бросил быстрый взгляд на своего начальника. Фуше считался чрезвычайно проницательным и хитрым человеком. Его мысли, спрятанные за привычно вежливой маской, никогда нельзя было угадать.

С деланной уверенностью Десаз произнес:

– Я считаю, что мистер Фокс придерживается тех же взглядов, что и раньше.

– О, – сказал Фуше со слегка заискивающей улыбкой, – я так понимаю, вы были допущены в узкий круг его ближайших друзей?

Десаз сел прямо.

– Не совсем. Но думаю, что могу без преувеличения скалить, что мистер Фокс в какой-то степени мне доверяет.

– Первый консул будет рад слышать это, – сказал Фуше и снова наполнил пустой стакан собеседника.

Молодой человек с сомнением посмотрел на начальника. Следующая реплика Фуше убедила его.

– Вы прекрасно справились с задачей, так близко подобравшись к мистеру Фоксу. Теперь я могу вам сказать, что с той же целью послал в Англию двух лучших своих агентов. Вы один сумели добиться большего, чем просто завязать знакомство с этим человеком. Интересно, как вам это удалось?

Явно расслабившись, Десаз сделал большой глоток и наконец ответил:

– Случилось так, что я смог оказать мистеру Фоксу небольшую услугу. Потом все пошло как по маслу.

– Я весь внимание, – сказал Фуше, откинувшись на спинку стула.

Улыбка Десаза была почти самодовольной.

– Не секрет, что мистер Фокс питает сильную антипатию к герцогу Дайсону.

– И это взаимно.

В ответ на вопросительный взгляд Десаза Фуше пояснил:

– Я имел удовольствие познакомиться с герцогом во время мирных переговоров. В высшей степени интересный человек. Прошу, продолжайте.

Лишь осознав сказанное собеседником, Десаз подчинился:

– Любовницей Дайсона является некая Луиза Пельтье. Насколько я понял, она переехала в Англию не столько спасаясь от революции, сколько желая разбогатеть.

Улыбнувшись, джентльмены обменялись понимающими взглядами. Спустя мгновение Десаз продолжил:

– Я поставил себе целью добиться дружбы мадемуазель Пельтье. Из ее собственных уст я узнал важный секрет: ее покровитель, Дайсон, собирается привезти из Франции девушку, которую он считает своей подопечной, – Габриель де Валькур. Вы знаете ее?

– Знакомое имя, – ответил Фуше, отложив этот вопрос для дальнейшего рассмотрения. – И что?

– Можно сказать, что я схватился за соломинку, – признал Десаз. – К мистеру Фоксу оказалось не так просто подобраться. Я подумал, что ничего не потеряю, если займусь Дайсоном. Я проводил Луизу Пельтье до имения герцога в Корнуолле, а потом направился в Фалмут, расположенный всего в нескольких часах езды. Я собирался было оставить эту затею и ехать в Лондон, но яхта Дайсона вернулась из Франции. Прекрасное судно, – задумчиво промолвил молодой человек. – Оно стоит на якоре в Фалмуте.

– И?

– Мне повезло.

Улыбнувшись, Десаз стал описывать сцену, происшедшую в баре несносной фалмутской гостиницы, где ему наконец удалось обнаружить кого-то, кто хотел поговорить о герцоге. Это был юнга Дайсона. Было очевидно, что парнишка боготворит своего хозяина. И осторожно расспросив юнгу, Десаз узнал не только о том, что подопечная Дайсона не хотела с ним плыть, но и что девушка сопротивлялась и получила повреждения.

– Она фактически пленница в крепости Дайсона, – заметил Десаз.

– И мальчик настолько тебе доверился, чтобы рассказать это? – с удивлением в голосе спросил Фуше.

– Конечно. Я прикинулся ярым бурбонистом, далеким от сочувствия глупой девчонке, не понимавшей, какое это счастье – получить прибежище в Англии. Я дошел до того, что стал критиковать герцога за слишком снисходительное отношение к девушке. Возражения мальчика были весьма убедительными. Он сообщил мне очень много, сам ни о чем не подозревая.

– То, что вы рассказали, в высшей степени интересно, но как, скажите, это могло подружить вас с мистером Фоксом?

– Честно говоря, я сам могу только гадать. Но на следующий день я вернулся в Лондон и написал мистеру Фоксу записку, в которой изложил полученные сведения. В целях осторожности я придал письму несколько негодующий оттенок. Вы понимаете. «С каким бы сожалением я ни относился к недавним событиям во Франции, мне невыносимо видеть, что с моей соотечественницей обращаются столь непочтительно» и так далее. Фокс вызвал меня в тот же день, чтобы я полнее изложил обстоятельства похищения девушки. Мой рассказ очень обрадовал его. И с тех пор он считает меня своим другом.

вернуться

44

Визитка – короткий однобортный сюртук с закругленными, расходящимися спереди полами.

Фуше нахмурился.

– И? – нетерпеливо промолвил он. – Как мистер Фокс использовал информацию, которую вы ему передали?

– Не могу сказать. Этим он со мной не поделился. Но странное дело…

– Да?

– Вскоре после этого Дайсон женился на своей подопечной. В газетах было объявление. И Фокса это, мягко говоря, очень огорчило.

– Действительно? И в чем проявилось его неудовольствие? – за апатичным тоном Фуше скрывалось нетерпение, которое ему с трудом удавалось не проявлять.

Как оказалось, Десаза нельзя было торопить. Фуше подавил вздох и сделал маленький глоток вина.

Десаз разглядывал замысловатый узор на камине.

– Я был там, когда Фокс прочитал объявление в «Лондон газетт».[45]

– Где именно вы были?

– Гм? А, в «Брукс». Это, кстати, один из клубов Фокса. Оплот вигов. Хотя cuisine[46] оставляет желать лучшего, общество…

– Да, да. Я все это знаю. Просто будьте так любезны, опишите, в чем проявилось неудовольствие мистера Фокса, когда он прочитал объявление о женитьбе Дайсона.

– Насколько я помню, он швырнул газету на стол и сказал что-то вроде: «Черт побери этого человека! Я никак не ожидал, что он зайдет так далеко. Но не сомневайся, Шерри, я еще доберусь до него».

– Шерри?

– Ричард Шеридан, драматург.

– Интересно, – задумчиво произнес Фуше, рассеянно гладя подбородок указательным пальцем. – И какой вывод вы можете сделать из всего, что только что мне рассказали?

– Не знаю, что и думать. Разве что Фокс, возможно, хотел опозорить герцога, но тот сумел сберечь свою репутацию.

– Гениально, – пробормотал Фуше себе под нос, но, поскольку лицо бывшего министра сияло благосклонной улыбкой, Десаз благоразумно решил не обижаться.

Более сдержанным тоном Фуше продолжил:

– Занимайтесь этим делом дальше, пока не разберетесь но всем до конца. Определенную пользу может также принести продолжение дружеских отношений с Луизой Пельтье. Она может оказаться нам очень полезной, так или иначе.

Фуше посмотрел на часы.

– Вам пора на аудиенцию к первому консулу. Он очень хочет услышать ваше мнение о мистере Фоксе.

Он прикусил губу, чтобы не расхохотаться при виде самодовольной улыбки, засиявшей на красивом лице Десаза. Этого следовало ожидать, подумал бывший министр. Бонапарт выразил желание лично встретиться с агентом, которому удалось стать другом мистера Фокса. Первый консул надеялся, что в случае завоевания Англии Фокс окажет ему поддержку. В некоторых вещах Бонапарт был не слишком проницателен. К сожалению, первый консул с самого начала неправильно понял этого человека. Предположение, что кто-то из англичан, находясь в здравом уме примет Бонапарта как освободителя, если тот придет во главе армии-завоевательницы, казалось Фуше безумием. Бонапарт же, похоже, вполне допускал такую возможность.

Конечно, он, Жозеф Фуше, не возьмется исправлять ошибки в рассуждениях Наполеона. Это мог бы попытаться сделать Талейран, министр иностранных дел, если бы захотел. Фуше намеревался только снова официально стать министром полиции.

При воспоминании о Талейране мысли Фуше стали более мрачными. Был второй заговор против первого консула, и на этот раз его осуществлению помешал именно Талейран, получивший предупреждение из Англии. Фуше хотел бы знать, кто был этим информатором. Он подозревал, что к этому приложил руку Чарльз Фокс. Собственные агенты Фуше донесли ему, что Фокс и Талейран вели тайную переписку. «Фокс, – подумал Фуше. – Человек-загадка». Фокс не одобрял действий Бонапарта, но в то же время не хотел, чтобы того убили. Фуше предполагал, что это как-то связано с кодексом чести джентльмена, которого, казалось, придерживались все англичане. Более абсурдной логики он еще не встречал.

Очнувшись от задумчивости, Фуше осознал, что на него в упор смотрит Десаз.

– Я пройдусь с вами до дворца Тюильри, – сказал Фуше, вставая.

У входа в сады Тюильри они расстались. Более чувствительный, чем Фуше, человек задумался бы над иронией судьбы: новый диктатор Франции сделал своей резиденцией бывший дворец Бурбонов. Однако мысли Фуше уже были заняты докладами агентов, накапливавшимися на его столе. Лишь спустя несколько недель Фуше дал ход расследованию по поводу семьи Валькур, и примерно столько же времени прошло, прежде чем он расспросил Маскарона о человеке, гостившем у него в замке Шато-Ригон во время провалившихся переговоров.

В замке Шато-Ригон Маскарон стоял у одного из высоких окон своего кабинета, выходившего на южные луга. Он вспоминал о Габриель. Маскарон мог поклясться, что все еще слышал отголоски ее смеха, доносимые ветром через открытое окно. Даже запах цветущих яблонь, казалось, наполнял его легкие.

Прошло два месяца с тех пор, как Габи похитили. Два месяца, в течение которых он на публике играл роль убитого горем родственника, а сам искал любые возможности, чтобы узнать о местонахождении внучки. Два месяца жажды действия. У него были связаны руки, на что и рассчитывали похитители Габриель. Маскарон не мог попросить о помощи никого из своих высокопоставленных знакомых, и уж тем более не своего старого друга Фуше.

Однако, как ни странно, Фуше сам пришел к нему. И наконец Маскарон узнал имя похитителя: Дайсон. Два похищения, происшедшие одновременно, не могли быть простым совпадением. Маскарон, конечно, не сказал этого Фуше. С убедительностью, порожденной отчаянием, Маскарон бесстыдно солгал. Он сказал, что англичанин действительно упоминал, что у него во Франции есть родия – девушка, которую он намеревался забрать с собой в Англию. Нет, он не знал ее имени и не владел никакой информацией по этому поводу. И Фуше уехал, поверив его рассказу. На это, по крайней мере, надеялся Маскарон.

Дайсон. Это имя привело Маскарона в ярость. Он стиснул зубы и сжал кулаки. Никогда, ни единого раза ему не приходило в голову, что Габриель мог похитить англичанин. И меньше всего Маскарон ожидал, что похитителем окажется английский аристократ, которого он принимал у себя в доме как дорогого гостя. Строгий кодекс чести, которому следовали все английские джентльмены, стал во Франции притчей во языцех. Маскарон думал, что Габриель похитили французские роялисты, передававшие информацию англичанам, и что девушку будут прятать где-то во Франции, пока не придет время ее отпустить.

Боже правый, он не мог поверить, что был так слеп! И пока он тайно посылал людей по ложному следу, начинавшемуся в Тосни и заканчивавшемуся в Париже, Дайсон увез Габриель на яхте у него из-под носа. Этот человек связал его по рукам и ногам! Но теперь все иначе. Маскарон знал имя. Знал место. И у него уже зарождался план.

Это было важно. Не могло быть и речи о том, чтобы ждать, когда наконец английский и французский флоты вступят в бой. Этот день мог наступить через месяцы, годы. Не стоило полагаться на то, что Фуше не узнает всей правды. Они могли дружить, но Фуше был очень честолюбив. Не существовало ничего такого, чего не сделал бы Фуше, чтобы вернуть себе кресло министра полиции. В такой ситуации дружба мало что значила. Нет, Маскарон не переживал за свою судьбу. Но Габриель…

Маскарон закрыл глаза рукой. Эмоции вдруг захлестнули его. Беспомощен. Он беспомощен и вынужден полагаться на других, чтобы приступить к осуществлению своих планов. Ему самому необходимо было продолжать работать в морском министерстве, словно он только и думал о том, как бы сделать Францию владычицей морей. За ним следили похитители Габриель – так ему дали понять. А теперь и Фуше стал копать под англичанина. Времени оставалось мало. Нужно действовать быстро.

Тихий стук в дверь заставил Антуана поднять голову. Голиаф стоял на пороге и смотрел на него. На какое-то мгновение Маскарону стало интересно, о чем думает нормандец. Антуан знал близко этого человека более десяти лет, но они по-прежнему оставались чужими друг другу. Их связывало только одно: Габриель. Маскарон не доверил бы ее безопасность никому другому.

вернуться

45

«Лондон газетт» – официальный правительственный бюллетень; выпускается издательством ее величества.

вернуться

46

Cuisine – кухня (фр.)

– Все готово? – спросил Антуан, подходя к столу.

– Я отправляюсь сегодня вечером.

– Никто не должен заподозрить…

– Никто ничего не узнает.

Они молча посмотрели друг на друга. Наконец Маскарон сказал:

– Тогда мне остается только пожелать тебе удачи и попросить вернуть ее.

– Я так и собираюсь сделать, – ответил Голиаф.

Но оба подумали о том, что Данраден был крепостью, в которую очень нелегко пробраться.

Глава 12

Недели и месяцы после свадебной церемонии складывались причудливым узором. Габриель как будто бы была герцогиней Дайсон, владелицей и распорядительницей в замке Данраден. На самом деле девушка оставалась пленницей и все ее передвижения ограничивались указаниями Кэма. Хотя непосвященный человек не заметил бы ничего странного в жизни молодой четы, Габриель никогда не чувствовала себя спокойно, постоянно мучительно осознавая присутствие стражников, охранявших стены и ворота замка. Кэм уверял, что они поставлены, чтобы наблюдать за Ла-Маншем на случай приближения вражеского флота. Габриель проверила истинность этого утверждения, проскользнув в часовню однажды вечером, когда была смена караула и стражи ослабили бдительность. Через полчаса подняли тревогу. Еще меньше времени потребовалось, чтобы обнаружить ее укрытие.

– Кафедра проповедника? – протянул Кэм и быстро взглянул на жену, подняв брови.

– Конечно, – сказала Габриель. – Я увлекаюсь резьбой. Гравировка на деревянных изделиях в твоей часовне очень изысканна. Я не смогла отказать себе в удовольствии разглядеть ее поближе. Я ведь не перешла границ дозволенного?

Она дерзко посмотрела Кэму в глаза.

– Границ дозволенного? – прошептал он и небрежно погладил жену по щеке. – Моя дорогая, как можешь ты преступить границы? Это же твой дом. Ты можешь приходить и уходить, когда тебе вздумается. Но в эти опасные времена благоразумнее сообщать мне о своих передвижениях. Мои объяснения понятны?

– Абсолютно, – сказала Габриель, с трудом сдерживая поток брани, который ей так хотелось выкрикнуть в его улыбающееся лицо.

И этом разговоре Кэм придерживался той же тактики, какую он избрал после скоропалительного бракосочетания.

Внешне все было спокойно и безоблачно. Ни одно бранное слово не слетело с губ герцога. Но Габриель чувствовала, что за этой холодной вежливостью скрываются опасные, непредсказуемые и едва сдерживаемые эмоции.

Несмотря на предупредительность англичанина, девушка по-прежнему боялась его, как не боялась больше никого и ничего за всю свою жизнь. Попытки Габриель разобраться в своих чувствах оканчивались ничем. В течение нескольких месяцев, проведенных в Данрадене, ей никто открыто не угрожал. Напротив, англичанин почтительно относился к Габи и, казалось, с ног сбивался, чтобы сделать все возможное для ее комфорта. А если верить Бетси и лорду Лэнсингу, ее муж был просто воплощением всех мыслимых добродетелей.

У обоих оказался в запасе целый ворох историй и анекдотов о ее похитителе. Габриель выслушивала их молча, но без особого доверия. Мягкий, привлекательный характер, который они описывали, сложно было соотнести с холодным, бесчувственным человеком, которого она знала. Ей объяснили, что эта перемена произошла с герцогом после неудавшейся попытки спасти мать и сестру, когда он до пятнадцатилетним юношей поехал во Францию. Габриель сделала собственные выводы. Потеряв мать и сестру из-за революции, англичанин возненавидел все, что имело хоть отдаленное отношение к Франции.

Габриель видела это в глазах герцога, когда он смотрел на нее, в том, каким холодным и чопорным он становился, стоило ей войти в комнату. В его взгляде была жестокость истощенного голодом тигра, запертого в клетке. Когда девушка поняла, что англичанин намерен держать дистанцию, это стало для нее большим облегчением. К счастью, у герцога было много дел как в Данрадене, так и за его пределами.

Она и сама была занята не меньше. Англичанин решил, что Габриель будет играть роль его герцогини и владелицы замка, словно их брак не был заключен для отвода глаз. Когда Габриель холодно потребовала объяснить, для чего так утруждать себя, если ее пребывание в Данрадене будет недолгим, англичанин небрежно пожал плечами и сказал, что все ожидают этого от них.

– Если не делать этого, то не только поползут сплетни, но и, возможно, вокруг тебя создастся недружелюбная атмосфера. Это обязательно случится, если ты будешь демонстрировать отвращение к ситуации, в которой мы оказались, – добавил герцог, и с его логикой трудно было спорить.

В душе Габи вынуждена была признать, что англичанин нрав. Только он сам и лорд Лэнсинг знали все обстоятельства ее похищения и заточения в Данрадене. Слугам же она казалась счастливейшей из девушек. Похитив ее из Франции, их господин пожаловал ей свое имя и титул. Теперь они и представить себе не могли, что Габриель захочется убежать от своего счастья. А если его светлость поставил стражу, чтобы следить за женой, и не разрешал Габриель выходить за стены Данрадена, то это было сделано из самых благих побуждений. Ведь кто знает, на что могут пойти эти трусливые французы, чтобы заманить жену герцога в ловушку? К тому же она беспечно относилась к собственной безопасности, и эпизод в часовне послужил тому неопровержимым доказательством. Пока что слуги с пониманием относились к Габриель. Они, возможно, подозревали, что этот брак заключен не по любви, но поскольку их господин, с их точки зрения, поступил порядочно по отношению к девушке, они ожидали, что она ответит ему взаимностью. Именно в силу этих причин, уверяла себя Габриель, она согласилась исполнить желание англичанина.

Постепенно девушка наладила отношения со всеми обитателями Данрадена, кроме хозяина замка. Слуги относились к молодой хозяйке с почтительным дружелюбием, и лорд Лэнсинг и Бетси вились над ней, словно пара лебедой над единственным птенцом. Иногда Габриель приходилось заставлять себя вспомнить, что, несмотря ни на что, она была пленницей и по возвращении во Францию ее ждала совсем другая жизнь.

Когда прошло уже больше месяца, а о возвращении домой не заходило речи, Габи стала всерьез задумываться о возможности побега, хотя это предприятие казалось обреченным на провал. Даже если ей удастся выбраться за стены Данрадена, нужно еще решить, как пересечь Ла-Манш. Габриель могла придумать только один ответ: нужно спрятаться на каком-нибудь судне, плывущем во Францию. Она знала, что в этом районе есть контрабандисты. Лэнсинг как-то проговорился, что пещеры вдоль утеса были известным местом встречи. Возможно также, что французские контрабандисты добирались до Корнуолла через Ла-Манш. Габриель решила, что глупо будет не воспользоваться возможностью сбежать, если представится случай.

Скоро она обнаружила, что роль владелицы замка имеет свои преимущества. Девушка не только распрощалась со скукой, от которой изнывала в первые недели плена, но и под чутким руководством Бетси изучила каждую комнату, каждый погреб и подвал, каждый предмет мебели, каждую веревочку и листик бумаги – все, с чем ей приходилось сталкиваться в качестве хозяйки замка. Однако, к сожалению, распоряжаться в замке Габриель не могла. Оружейная была под запретом, и ключи от этой интересной комнаты хранились у англичанина. Но Габи не падала духом и старалась как можно полнее использовать то, что считала роковой ошибкой в стратегии англичанина. Она стала припрятывать все, что могло помочь ей бежать. Через несколько недель в тайнике под матрасами в спальне Габриель уже лежали тупой нож для разделки мяса и кое-какая мужская одежда. Когда Габриель, наконец, удалось заполучить длинный кусок пенькового каната, она решила, что пришла пора испытать первую часть своего плана. Побег пока не входил в ее намерения. На данном этапе достаточно было определить, сможет ли она перебраться через стены своей тюрьмы.

Габриель осторожно выбирала момент. За месяцы плена она обнаружила, что англичанин проводил в замке не каждую ночь. Лежа в постели, Габриель иногда слышала приглушенные голоса, когда в смежной комнате герцог отпускал своего камердинера. Немного позже англичанин выходил из комнаты и крался по коридору. Возвращался герцог на рассвете. Габриель даже не приходило в голову, что Кэм тайком уходил из замка на свидание к женщине. Девушка считала англичанина шпионом и полагала, что для шпионов вполне естественно ходить на тайные встречи под покровом ночи.

Габриель уже начала впадать в отчаяние, боясь, что англичанин забросил свои ночные прогулки, – так много времени прошло с тех пор, как он последний раз не ночевал и Данрадене. Но ее терпение было наконец вознаграждено.

Однажды они, впервые за долгое время, поговорили, и Габриель не могла заснуть, вспоминая об этой напряженной беседе. Все началось с того, что девушку позвали в библиотеку и велели переписать уже составленное англичанином письмо ее дедушке. В этом не было ничего нового. Через определенные промежутки времени письма Габи доставляли Маскарону в доказательство того, что его внучка жива, здорова и по-прежнему во власти похитителей. Но на этот раз девушка заупрямилась.

– Прошло уже более двух месяцев с тех пор, как ты привел меня сюда, – сказала Габриель, написав дату вверху страницы.

– И что из этого? – спросил Кэм, опершись бедром о стол и скрестив на груди руки.

Габриель мельком взглянула на герцога и быстро отвели взгляд. Она никогда не отрицала, что англичанин хорош собой. Было почти неизбежно, что, будучи блондинкой, Габи предпочтет темноволосого герцога светлому лорду Лэнсингу. У герцога Дайсона была фигура спортсмена или воина – стройная и мускулистая. Габриель сумела оценить это, а также те испытания на выносливость, которые, как она знала, необходимо пройти, чтобы обладать такой силой. Она отдавала должное англичанину – он был превосходным представителем мужской половины человечества.

Но Габриель раздражали его насмешливо изогнутые чувственные губы, язвительно мерцавшие огоньки в глубине его умных голубых глаз и больше всего снисходительный тон, которым он разговаривал с ней, когда никто не мог видеть, как с ней обращаются.

– Долго я еще пробуду в Данрадене? – спросила девушка.

Герцог длинным пальцем поднял ее подбородок.

– Что? Тебе уже скучно со мной, Ангел? Ведь мы женаты всего два месяца!

Габриель отмахнулась от англичанина.

– Я у тебя в заточении, – без обиняков напомнила она.

– В заточении? – Герцог изобразил удивление. – Ты моя герцогиня. Ты распоряжаешься замком. Ты ни в чем не нуждаешься, – его голос изменился, стал глуше и грубее. – Знаешь ли ты, сколько женщин отдали бы все на свете, чтобы оказаться на твоем месте?

– Герцогиня! – Габриель с такой злостью произнесла это слово, будто оно было самым мерзким ругательством, какое только могло прийти ей в голову. – Мне совсем не интересно быть твоей герцогиней.

Кэм заскрежетал зубами.

– Это правда. И вот почему: тебе не под силу эта задача.

Щеки девушки залила краска гнева.

– Я ничем не хуже тебя, – заявила она.

Губы герцога искривились в язвительной усмешке.

– Если пределом твоих мечтаний является ни в чем не уступать ни одному из мужчин, тогда, конечно, можно согласиться, что тебе почти нет равных. Но как женщина ты во всех отношениях оставляешь желать лучшего.

Габриель едва заметно покачала головой. Она собиралась возразить, что по происхождению была ровней англичанину. Но слова герцога изменили ход ее мыслей.

– Я одеваюсь в то, что ты для меня выбираешь. Я не допускаю бранных слов. Лорд Лэнсинг говорит, что мои манеры и умение держать себя безупречны. Я играю роль, которую ты для меня определил. Чего еще ты хочешь?

Габриель судорожно сглотнула. Она не могла понять, почему принимает насмешки англичанина так близко к сердцу.

– Чего я еще хочу? – Герцог поднялся на ноги и навис над девушкой.

Габриель не нравилось выражение его лица, она боялась бури в его глазах.

– От тебя я не хочу ничего. Как я могу? – Он окинул Габриель оскорбляющим, проклинающим взглядом. – Ты просто ребенок, играющий роль взрослого. А теперь будь хорошей девочкой, напиши письмо.

Пристыженная, дрожащая, взбешенная несправедливостью его злобы, Габриель вскочила. В течение месяцев, проведенных в Данрадене, она была воплощением благопристойности, образцом почтительности. Ее манеры и речь были практически безупречными. В этот миг девушка вдруг осознала, что непостижимым образом и вопреки здравому смыслу старалась завоевать уважение англичанина. Его слова, само его поведение убедило Габриель, что это безнадежная затея. Она только стала предметом насмешек и теперь жалела, что вообще взялась за это нелегкое дело. Разочарование переродилось в слепую ярость. Габриель забыла об осторожности. Ей хотелось только одного: показать англичанину, как мало для нее значит его мнение.

Перерыв весь свой обширный словарный запас в поисках самого грубого, самого непристойного ругательства, Габриель наконец сказала:

– Сам пиши свое долбаное письмо.

Девушка надеялась, что слово, которое она переняла у матросов англичанина по пути из Нормандии, не уступает по грубости известным ей ругательствам родного языка.

Герцог оскалил зубы в свирепой улыбке. Не успела Габриель пробежать мимо него, как он схватил ее за плечи.

– Могу поспорить, что в присутствии Лэнсинга ты не позволяешь себе таких ругательств. Неужели только он пробуждает в тебе женственность? Ты ведь женщина, я правильно понимаю, Габриель? Ты способна чувствовать то, что чувствуют все женщины, не правда ли? Думаешь, я не вижу, что все улыбки и нежные слова ты бережешь для него? – Кэм сильно встряхнул ее за плечи. – Боже правый, ты ведь моя жена! Остерегись отдавать ему то, в чем отказываешь мне.

Потрясенная, Габриель молча смотрела на англичанина, не зная, как понимать эту внезапную вспышку гнева. Герцог отпустил ее плечи, резко отвернулся от нее и запустил пальцы в темную гриву своих волос.

– Ради всего святого, убирайся отсюда! – диким голосом крикнул Кэм. – Убирайся отсюда, пока я не совершил чего-нибудь, о чем мы оба потом будем жалеть.

Габриель не надо было повторять дважды. Она быстро открыла дверь клетки для тигров и, приподняв юбки, выбежала прочь.

Остаток вечера она провела в своей комнате, слишком потрясенная, чтобы попробовать отвлечься от происшедшего в библиотеке, сделать вид, что это не имеет никакого значения. То плача, то сгорая от гнева, девушка шагала взад-вперед возле огромной кровати с балдахином и, чтобы дать выход чувствам, мучила шелковый чулок, неосторожно брошенный на полу. Габриель скручивала кусочек ткани в узлы, жалея, что это чулок, а не глупая голова англичанина.

«Как женщина ты во всех отношениях оставляешь желать лучшего, – бормотала себе под нос Габи, искусно подражая голосу Кэма. – Ты просто ребенок, играющий роль взрослого», – повторила она и яростно вцепилась в чулок. Услышав, как треснула ткань, девушка почувствовала удовлетворение. Она брезгливо отбросила чулок и подошла к высокому псише.

Из зеркала на Габриель смотрела девушка, ничем не отличавшаяся от тех, которых она видела в salons[47] Парижа. Это так несправедливо. Она изо всех сил старалась быть настоящей женщиной. Лорд Лэнсинг не мог ни к чему придраться. Ну почему англичанину так трудно угодить? Габриель уверяла себя, что ей все равно.

«Неужели только Лэнсинг пробуждает в тебе женственность?» И что, черт побери, он хотел этим сказать? Она ведь женщина, разве нет? Он что, не видит, что у нее есть грудь и длинные волосы?

Девушка в зеркале провела руками по груди, встряхнула гривой длинных кос. Волосы заструились по плечам роскошным водопадом. Англичанин ослеп, зло подумала Габриель. Она была уверена, что ничем не отличается от остальных представительниц своего пола. Или, возможно, быть женщиной означает гораздо больше, чем она может себе представить? Габриель всегда подозревала об этом. Она подумала о Луизе Пельтье, и ей тут же вспомнились слова англичанина: «Вот женщина, которая знает, что такое быть женщиной».

Габриель снова уверила себя, что ей все равно. Она сожалела, что вообще решила выдавать себя за ту, кем ей не дано быть. С этой мыслью девушка легла в постель и в перерывах между приступами рыданий убеждала себя, что ее вполне устраивает то, какая она – впрочем, Габи не могла бы вразумительно объяснить, какая же она на самом деле.

вернуться

47

Salons – салоны (фр.)

Прошло довольно много времени, прежде чем Габриель услышала, что англичанин ходит по своей комнате. Когда герцог отпустил камердинера, девушка шевельнулась и приподнялась на локтях. Спустя несколько секунд в ее дверь постучали.

– Габриель?

У нее екнуло сердце.

– Габриель? – его голос стал громче и настойчивее.

После минутного молчания Габриель услышала, как англичанин тихо выругался по ту сторону двери.

Очевидно, сегодня наступила одна из тех ночей, которых ждала Габриель, одна из тех ночей, когда герцог уходил на свои тайные встречи. Но если раньше англичанин делал все тайком, теперь он с таким шумом метался по комнате, словно хотел поднять мертвого. Он злился, и, поняв это, Габриель улыбнулась.

Она выждала добрых полчаса после того, как услышала в коридоре громкие шаги англичанина. Только тогда девушка решилась пошевелиться. За несколько минут она нарядилась в мужскую одежду и намотала на плечо веревку. Хотя Габриель дрожала от волнения, словно осиновый листок, она не смогла сдержать улыбки, когда увидела свое отражение в зеркале. Это была та Габриель де Бриенн, которую она знала. Девушка пожалела, что ее сейчас не видит англичанин. «Женщина, – фыркнула Габриель. – Я покажу ему женщину». И одну за другой потушила все свечи.

На всякий случай Габриель проверила обе двери своей комнаты. Ее, как всегда, заперли на ночь. Девушка крадучись подошла к окну, перелезла через подоконник и осторожно ступила на узкий каменный выступ, который, как она заранее выяснила, опоясывал западную стену. По неудачному стечению обстоятельств или намеренно Габриель поселили в комнату, окна которой выходили во внутренний двор. Необходимо было добраться до одной из башен, чтобы перебросить веревку на внешнюю сторону стены. Мелкими шагами, крепко прижавшись спиной к стене, Габриель добралась до западной башни. Далеко внизу в неверном свете двух смоляных факелов девушка с трудом разглядела темные силуэты людей, ходивших по внутреннему двору замка. Несколько минут Габриель стояла не шевелясь. Но никто из стражей и не подумал взглянуть на отвесные стены.

Тяжелее всего Габи пришлось, когда она стала спускаться вниз по зубчатым стенам башни. Она всегда была проворной, как обезьянка, но то ли ребра еще как следует не зажили, то ли пассивный образ жизни леди сделал ее слабой, как котенок. Повиснув на веревке, Габриель почувствовала, как напряглась каждая мышца, каждая косточка в ее теле. Габриель была не уверена, что, спустившись вниз, на скалы, она сможет потом вернуться обратно. Осознав, что ей нужно потренироваться, девушка ограничилась тем, что повисела немного в воздухе, опираясь ногами о стену.

В последующие несколько недель Габриель видела англичанина не дольше нескольких минут в день. Он вставал с рассветом и редко возвращался до того, как она ложилась спать. Лорд Лэнсинг извиняющимся тоном объяснял, что у герцога обширные имения и что большую часть дня он проводит, навещая арендаторов и наблюдая за осуществлением некоторых проектов экспериментального характера.

Такое положение дел полностью устраивало Габриель. Она стремилась к обществу англичанина ничуть не больше, чем он к ее. И если Бетси и слуги Данрадена (настроенные очень романтично) были немного разочарованы отсутствием у их господина привязанности к молодой жене, саму Габриель это чрезвычайно радовало. Единственный минус был в том, что герцог перестал проводить ночи за пределами замка.

Неизвестно по какой причине таинственные ночные прогулки англичанина совсем прекратились, и Габриель поняли, что уже не стоит ждать, что он соизволит уйти на ночь из дому. Поскольку девушка ясно понимала, что никогда не выберется за стены замка, если не будет ежедневно подвергать свое тело каким-нибудь интенсивным испытаниям, она решила, что теперь ее очередь бродить по ночам. Англичанин не подозревал о намерениях пленницы, и она неделями тренировалась до изнеможения. Постепенно к Габриель вернулись былая сила и ловкость. Ее беспокоило только одно обстоятельство: на ладонях начали появляться свежие мозоли. В светлое время суток девушка из осторожности старалась прятать руки, а ночью добросовестно смазывала их чудодейственной мазью Бетси. Мозолей никто не замечал.

Габриель чувствовала уверенность в том, что сама может управлять своей судьбой. Эта уверенность без ведома девушки сквозила в легкой таинственной улыбке, появлявшейся у нее на губах каждый раз, когда Габи удостаивала Кэма взглядом. Скоро он будет не властен над ней, думала француженка. Ее ничто не остановит.

Но потом он застал их с Лэнсингом, и все изменилось.

Лорд Лэнсинг не был влюблен в Габриель, что бы там ни думал Кэм. Однако девушка ему нравилась и он сочувствовал ее печальной участи. Саймон никогда не был сторонником идеи использовать ни в чем не повинную девушку в опасной игре, которую затеял Кэм. А познакомившись с Габриель и узнав некоторые обстоятельства ее жизни, лорд еще больше пожалел, что недостаточно решительно отговаривал друга от его плана.

Саймон не собирался оставаться в Данрадене. Он был молод и к тому же не женат. Увеселительные заведения Лондона привлекали его соблазнами, которым поддался бы любой на его месте. Но при мысли о том, что Габриель будет предоставлена сама себе и компанию ей сможет составить только Кэм, Саймон понимал, что не в силах покинуть замок.

Лэнсинг знал, что Кэм замкнутый человек, но с Габриель герцог вел себя так черство, что Саймон стал не на шутку беспокоиться. Несколько раз в разговоре с другом лорд пытался затронуть эту тему, но в ответ получал только ледяные взгляды, односложные ответы и, наконец, предупреждение не лезть не в свое дело. Саймону дали понять, что герцогиня Дайсон – это тема, которую ее супруг отказывается обсуждать.

Герцогиня! Лэнсинг никогда не думал о Габриель как о герцогине. Она оставалась Габриель де Бриенн, невинной заложницей, которую безжалостно оторвали от всего, что было дорого ее сердцу. И с течением времени Саймон стал понимать, что вернуть Габриель к ее прежней жизни, будто ничего не произошло, уже невозможно. Во Франции все считали, что она утонула. Как же тогда отправить ее к Маскарону, не давая повода для подозрений? Девушка, как минимум, будет скомпрометирована.

Да, Кэм женился на ней исключительно ради собственных целей. Но этот брак будет аннулирован, как только Габриель перестанет быть полезной герцогу. Хотя Кэм наотрез отказывался обсуждать будущее Габриель, Лэнсингу постепенно стало ясно, что его друг не питал tendre[48] по отношению к этой девушке. Любовная связь герцога с Луизой Пельтье беспрепятственно продолжалась, хотя следует признать, что Кэм с опозданием начал проявлять некую осмотрительность теперь, когда решил всячески поддерживать миф о своей женитьбе. Лэнсинг считал, что в этой ситуации есть только одно решение. Поскольку Кэм явно собирался расторгнуть брак с Габриель, нужно, чтобы какой-нибудь другой подходящий джентльмен принял удар на себя. И поскольку сам Лэнсинг принимал участие в похищении девушки, совесть заставляла его принести в жертву собственную свободу.

Такие мысли роились в голове у Саймона, когда он бродил по комнатам замка в поисках Габриель. В тех местах, где девушка обычно бывала, найти ее не удалось. Кто-то из лакеев направил Лэнсинга в комнату на вершине башни, которую когда-то занимала Габриель. Лорд застал девушку одиноко сидящей у окна. Взгляд француженки был устремлен на Ла-Манш. В белом платье из муслина с зелеными атласными лентами девушка казалась хрупкой, словно первый весенний подснежник. Погруженная в собственные мысли, она заметила Лэнсинга, только когда тот произнес ее имя. Не успев придать лицу радушное выражение, Габриель обернулась на голос, и Лэнсинг подумал, что она безумно красива и невероятно печальна.

– Думаете о доме? – спросил Саймон, опускаясь рядом с ней на стул у окна, на который она указала.

Дом. В последнее время Габи не думала почти ни о чем, кроме Нормандии. Ее голова постоянно была забита несвязными мыслями. Девушка размышляла о том, откуда старый Роланд, главарь местных контрабандистов, получал свой кальвадос. Габриель постоянно вспоминала о Голиафе, гадая, как он теперь проводит те часы, которые раньше посвящал повышению ее мастерства в фехтовании. О Маскароне невозможно было думать спокойно. А когда Габи представляла Ролло таким, каким видела его в последний раз, – красивым и обходительным, в военной форме – к ее горлу подкатывал комок. Габриель стала понимать, что о доме лучше вообще не думать.

вернуться

48

Tеndre – нежность (фр.)

– Одна из наших коровниц должна была обвенчаться как раз на той неделе, когда меня привезли сюда, – произнесла наконец Габриель.

– И поэтому вы опечалены?

– Нет. Отчего же? Я очень за нее рада. Минетта поймала в сети одного из наших садовников, по которому сходили с ума все девушки.

– Понятно, – сказал Лэнсинг, задумчиво глядя на нее. Габриель усердно разглаживала зеленые атласные ленточки, которыми была украшена ее юбка.

– Интересно, как все прошло?

– Прошу прощения?

– Минетта, – огромные глаза Габриель смотрели прямо на лорда.

«Зеленые, словно трава», – не к месту подумал Лэнсинг и заставил себя сосредоточиться на том, что говорила девушка.

– Даже Ролло был к ней неравнодушен. – Габриель на мгновение задержала дыхание и, немного подождав, продолжила: – Он говорил, что Минетта – настоящая женщина. Интересно, что… что он имел в виду?

Лэнсингу стоило огромного труда не расхохотаться. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы ответить с серьезным видом:

– Думаю, что девушка просто любила немного пофлиртовать, вот и все.

– Флиртовать! – пренебрежительно воскликнула Габриель. – Мне не нравится флиртовать!

Она подумала о поцелуе Кэма в замке Шато-Ригон. От одного только воспоминания все ее тело запылало.

– Не нравится флиртовать! – Лэнсинг не знал, смеяться ему или удивляться. – Милая моя, в нашем обществе флирт de rigueur.[49] Все хорошо воспитанные джентльмены и леди должны обладать хотя бы элементарными познаниями в этой сфере.

Габриель задумалась над словами лорда.

– Вы хотите сказать, что это что-то вроде стрельбы из пистолета, фехтования и тому подобного?

Хотя губы Лэнсинга так и норовили расплыться в улыбке, он сумел произнести спокойным тоном:

– В какой-то степени, да.

– И… и можно ли повысить свое мастерство с помощью тренировок?

– Конечно.

Улыбка Габриель была неуверенной, робкой и наконец стала ослепительной.

– Ах, Саймон, – выдохнула девушка, – сможете ли, согласитесь ли вы быть моим учителем?

Лэнсинг подавил в себе мимолетное ощущение неловкости. В этом нет ничего дурного. Он был убежден, что Кэм слишком умен, слишком рассудителен, слишком вежлив, чтобы обижаться на подобную невинную игру во флирт. Кроме того, Кэма здесь не было.

– С удовольствием, – улыбаясь, произнес лорд.

Габриель вздохнула, подняла голову и надула губки.

Глаза ее были закрыты.

Улыбка Лэнсинга стала шире.

– Ах, такой вид флирта, – тихо посмеиваясь, сказал он. – Габриель, разве вас ещё ни разу не целовали?

Девушка открыла глаза.

– Целовали, но мне не понравилось.

– Не понравилось целоваться? Что ж, это очень… трагично! Позвольте мне показать вам, как это может быть приятно.

Он взял ее за руки.

– Ближе, – тихо произнес Саймон.

Она подалась ближе к нему и доверчиво откинула голову. Его губы, прохладные, словно талый снег, легчайшей лаской коснулись ее губ.

Лэнсинг чуть-чуть отстранился.

– Приоткройте губы, – прошептал он.

– Я бы не советовал этого делать!

Голос Кэма, раздавшийся с порога, прорезал тишину, словно грохот выстрела. Габриель и Лэнсинг, сидевшие у окна, с виноватым видом отодвинулись друг от друга. Когда Кэм вошел в комнату и с шумом захлопнул за собой дверь, они вскочили на ноги.

– Кэм, что ты здесь делаешь? – спросил Лэнсинг. – Я думал, ты осматриваешь маяки вдоль скал.

Колбурн нехорошо улыбнулся.

– Так вот чем объясняется это милое свидание tete а tete.[50]

Враждебный настрой друга застал Лэнсинга врасплох.

Саймон уставился на герцога. Быстро придя в себя, Лэнсинг воскликнул:

– О нет! Кэм, ты все неправильно понял! Я просто помогал Габриель разобраться с трудностями флирта. Ну, ты знаешь, когда она выйдет в свет…

Лорд тревожно взглянул на Габриель. Девушка делала вид, что ее очень заинтересовала шнуровка на ее лайковых туфлях. Лэнсинг заметил, что взор Кэма устремлен на жену. Саймон начал осознавать, как все это выглядит со стороны. Он бы громко расхохотался, если бы не понимал отчетливо, в какой опасной ситуации находится.

Сохраняя серьезное выражение лица, Лэнсинг великодушно предложил:

– Что ж, Кэм, теперь, когда ты здесь, возможно, ты будешь не против продолжить урок?

Саймон перевел взгляд с Кэма на Габриель. На него не обращали ровным счетом никакого внимания. Казалось, что его вообще нет в этой комнате. Лэнсинг прочистил горло.

– Тогда я пойду прогуляюсь.

Он подождал ответа. Тишина.

Саймон изящно поклонился Габриель, небрежно пожал плечами и неторопливо вышел из комнаты.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Кэм заговорил.

– Флирт? – произнес он и подошел ближе.

Габриель подняла подбородок. Англичанин был достаточно близко, чтобы она смогла рассмотреть его глаза. Их цвет был неоднородным. Голубая радужная оболочка глаз стала еще светлее по краям. Габриель на мгновение подумала, не наблюдает ли она сейчас явление, о котором англичане говорят «из глаз искры летят». Девушка почувствовала, что герцог в очень дурном настроении.

– Лорд Лэнсинг учил меня, как быть настоящей женщиной, – сказала Габриель в свою защиту.

Однако светлые ободки в глазах Кэма стали еще четче.

– Настоящей женщиной, – процедил он сквозь зубы. – Что именно это означает?

– Ты сам знаешь. – Габриель не выдержала его сверлящего взгляда и с тоской посмотрела на полуоткрытую дверь.

– Будь так любезна, освежи мою память.

– Ну, то, о чем ты говорил. – Девушка бросила на герцога мимолетный взгляд. – Ты говорил, что я должна стараться быть похожей на Луизу.

Ее ответ, казалось, смутил его.

– Я такое говорил?

Габриель кивнула.

– Ты хочешь стать настоящей женщиной?

Девушка осознала, что с англичанином произошла перемена. Если бы Габриель не изучила его так хорошо, она могла бы подумать, что в его голосе звучит нежность.

– Не знаю, – пожав плечами, промолвила Габи. – Возможно, мне не под силу эта задача. Я получила всего один урок.

– Учителем в таких делах положено выступать мужу, – мягко сказал Кэм. – Спрашивай меня, если захочешь что-нибудь узнать.

Габриель посмотрела на него с сомнением.

– Ты сможешь научить меня, как быть настоящей женщиной?

Кэм затаил дыхание и медленно выдохнул. Улыбнувшись, он сказал:

– Дорогая, для чего же еще нужны мужья? Я с удовольствием сделаю это.

Он подошел ближе.

– Итак, на чем вы с Саймоном остановились? Ах да, вспомнил, – он томно улыбнулся. – Приоткрой губы.

Габриель почувствовала, как руки герцога обхватили ее плечи. Она вздрогнула от его прикосновения. Жар его тела, казалось, поглощал ее. Она стала сомневаться.

– Я не думаю…

– Тихо. Doucement,[51] – прошептал Кэм. – Это совсем не больно. Обещаю.

Его губы, теплые, странно настойчивые, легко, словно перышко, заскользили по ее бровям, векам, каждым прикосновением заставляя кожу пылать. Казалось, Кэм был очарован ее подбородком, покорен мочками ушей, пленен щечками, изгибом шеи. Губы Габриель следовали за его губами, пытаясь соединиться с ними.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Когда их губы слились, поцелуй Кэма был мягким, словно лебяжий пух, нежным, как летний ветерок.

Первым отстранился Кэм.

– Ну как?

Габриель медленно открыла глаза и подалась чуть-чуть вперед.

– Приятно, – сказала она. – Я все делаю правильно?

Кэм пробормотал что-то неразборчивое и снова прильнул к ее губам. На этот раз его поцелуй был горячим и сладко-эротичным. Габриель показалось, что она парит в воздухе. Когда у нее закружилась голова, она схватилась за лацканы его пиджака. Язык Кэма проник глубже. Ощущения были похожи на те, что она переживала, когда училась плакать. Ее затягивало в темную бурлящую пучину. Габриель хваталась за Кэма, словно он был ее спасательным тросом.

вернуться

49

De rigueur – необходим, обязателен (фр.)

вернуться

50

Tete a tete – тет-а-тет, наедине (фр.)

вернуться

51

Doucement – тихо (фр.)

Кэм говорил себе, что собирается только попробовать и насладиться. Однако чем дольше длился поцелуй, тем тяжелее было герцогу держать ситуацию под контролем. Неделями, месяцами он боролся с собственными страстями. Габриель стала его навязчивой идеей. Снова и снова Кэм повторял себе, что эта девушка недоступна, что существует десяток веских причин, по которым он должен держаться от нее на расстоянии. Он не мог даже объяснить ее притягательность. Но в одном Кэм нисколько не сомневался: она испортила его для других женщин.

Луиза чувствовала, что что-то не так, намекала с напускной скромностью, что подозревает его в отношениях с другими женщинами. Дайсон стал находить предлоги, чтобы не посещать ее. То, что раньше было в высшей степени приятными отношениями, теперь стало неинтересным. Любовница Кэма бесспорно была соблазнительной женщиной. Луиза не виновата, что после ее искусных любовных ласк Кэм по-прежнему жаждал дремлющей страсти невинной девочки.

Габриель. Она хотела стать настоящей женщиной. Для Кэма она была первой из женщин, Евой, загадочной, опасной, наивной сиреной, огненным ангелом. Его ум, душа и чувства были наполнены ею. Кэм был одержим девушкой и перестал сопротивляться непреодолимой силе, притягивавшей его к ней.

Его пальцы оказались в волосах Габи, поддерживая ее голову, а губы сливались с ее губами. Он и раньше хотел женщин, но так – никогда. Он хотел Габриель так отчаянно, что сам не мог поверить в это. Если бы Кэм застал ее с кем-нибудь, кроме Саймона, то, не задумываясь, прибег бы к грубой силе. Габи принадлежала ему. Он так хочет, и так оно и будет. Поцелуй стал крепче, требовательнее, и желание обладать начало выходить из-под контроля.

Габриель впервые ощутила сексуальное желание. Некоторые симптомы ей уже приходилось испытывать раньше: тяжелое дыхание, бешеное сердцебиение, стук пульсирующей крови в ушах. Опасность. Шестое чувство девушки дало о себе знать. Англичанин был ее врагом, она должна бежать от него прочь. Но Габриель чувствовала во всем теле необычное желание сдаться. Возбужденная, смущенная, напуганная ощущениями, от которых у нее вскипала кровь, а по коже пробегали мурашки, Габриель беспокойно пошевелилась в его руках. Слабый животный крик застрял у нее в горле.

Кэм поднял голову. Зеленые глаза Габриель были затуманены желанием. Он знал, что может очень легко овладеть ею. Он еще по-настоящему не прикасался к ней, но уже чувствовал ее возбуждение каждой клеточкой своего тела. Однако герцог также чувствовал и ее тревогу. Именно это, в первую очередь, помогло Кэму найти в себе силы и не поддаться дикому желанию впиться в ее губы и прижать это теплое, податливое тело к себе так, чтобы Габи отдала ему все. Было еще слишком рано обладать ею так, как он того хотел.

Собрав остатки самоконтроля, Кэм отступил на шаг. Он заставил себя усмехнуться, но даже для его ушей этот смех показался нервным. Ему не нравилось то, что Габриель с ним делала. Спокойствие. Сдержанность. Изящество. Кэму стоило немалого труда обрести привычное душевное равновесие. Он дал девушке несколько секунд, чтобы прийти в себя.

– Для новичка у тебя получилось великолепно, – произнес Кэм настолько прозаично, насколько смог.

Габриель коснулась пальцами своих горящих губ. Кэм заметил, что ее страх исчез, и теперь девушка смотрела на него с благоговением.

– Еще немного практики, и ты станешь весьма искусной, – заметил Кэм.

Благоговение сменилось ужасом. Но Габриель по-прежнему ничего не говорила.

Желание отступило, и Кэм почувствовал себя увереннее.

– О да, – спокойно сказал он, проведя пальцем по ее напухшим губам. – Между нами еще не все сказано, Габриель. Далеко не все.

Глава 13

Кэм приготовился быть щедрым. Во-первых, он всегда потворствовал ее любви к роскоши. Во-вторых, Луизе Пельтье не было равных в постели. Они никогда не ссорились. Насколько он знал, Луиза не изменяла ему. Она не была подвержена приступам ревности, не дулась, не проявляла характер. В постели она знала и как дарить удовольствие, и как получать его. Луиза обладала определенным стилем, которым Кэм не мог не восхищаться. Дайсон знал, что многие ему завидуют. А ему не терпелось избавиться от нее.

Отпирая дверь маленького домика в Фалмуте, который он снял для Луизы на Черч-стрит, Кэм подумал, что, должно быть, сошел с ума. Розовощекая служанка, застенчиво улыбаясь, приняла его шляпу и перчатки и предоставила гостю самому найти дорогу в опочивальню госпожи.

– Дорогая.

Луиза сидела за туалетным столиком и приводила себя в порядок. Медная ванна, наполненная благоухающей водой, стояла посреди комнаты. Было очевидно, что Луиза только что закончила купание.

Когда бы Кэм ни приходил к Луизе, она всегда выглядела как минимум сногсшибательно. Разодетая в пух и прах или в самом простом домашнем платье, она всегда сохраняла вид женщины, следящей за собой. Ее аромат наполнял комнату. Кэм подумал о Габриель и почувствовал легкое раздражение.

Колбурн сразу подошел к Луизе и тепло поцеловал ее в раскрытые уста. Француженка растаяла от прикосновения его губ, и Кэма обволокло розовым туманом. Спустя мгновение герцог освободился от страстных объятий Луизы и отошел от нее на расстояние вытянутой руки. На Луизе не было ничего, кроме накидки. Обнаженная кожа француженки сияла, словно атлас.

– Тебе, должно быть, до слез скучно ждать, пока я приеду, – пробормотал герцог и поцеловал ей руку, перед тем как отойти.

Кэм прошелся по комнате, прикасаясь то к одному предмету, то к другому, словно он никогда раньше здесь не был. Комната была воплощением женственности, подумал Кэм. Он снова вспомнил о Габриель, но на этот раз почувствовал что-то похожее на гнев.

Луиза на мгновение задержала на нем взгляд, а затем снова принялась расчесывать волосы.

– Я не жду, что ты будешь у меня на подхвате, – прожурчал ее голос.

На губах Кэма появилась кривая улыбка.

– Да уж, – ответил он. – Женатый человек не может сам распоряжаться своим временем.

Луиза подняла бровь и продолжила свое занятие. Кэм небрежно развалился на изящном позолоченном французском стуле и посмотрел на любовницу.

– Мы пойдем сегодня вечером гулять или будем готовиться ко сну? – спросил он.

Луиза отложила гребень и повернулась к Кэму.

– А что бы ты предпочел? Тебе стоит только высказать свое пожелание.

– Боюсь, я не смогу остаться, – ответил он. – В Данрадене миллион проблем требует моего внимания.

Луиза улыбнулась, но ее глаза остались холодными.

– Знаешь, Кэм, я начинаю думать, что ты был прав насчет Фалмута.

– Действительно? – протянул он.

Француженка медленно вздохнула.

– Если честно, мне скучно.

Эта реплика была самой откровенной жалобой на пренебрежение, какую только могла позволить себе Луиза. И они оба это знали.

– Это меня не удивляет, – произнес Кэм, поднимаясь. – Я скучный человек. Странно, что ты так долго меня выдерживала.

Француженка, конечно, понимала, к чему он ведет. Последние несколько недель герцог приезжал к ней все реже и реже, а его любовный пыл уже давно охладел. Осталось только поставить точку в их отношениях. И Кэм, который всегда был джентльменом, предоставлял ей возможность взять инициативу в свои руки.

– Многие мои друзья переезжают в Брайтон, – наконец заметила Луиза. – Я подумываю о том, чтобы присоединиться к ним.

Вдруг став серьезным, Колбурн сказал:

– Звучит прекрасно. Теперь, когда принц Уэльский переехал в свою резиденцию, увеселениям не будет конца.

Он опустил руку в карман пиджака, достал маленький сверток и бросил его на колени Луизе. Та подняла брови.

– Чтобы поддержать тебя, – ответил герцог на вопросительный взгляд француженки. – Я на какое-то время задержусь в Корнуолле. Не знаю, когда мы увидимся снова.

Луиза едва заметно улыбнулась и положила сверток в ящичек из розового дерева, стоявший на туалетном столике. Она не сомневалась, что дар весьма щедрый.

Искоса взглянув на Колбурна, Луиза произнесла:

– Могу ли я узнать, кто моя соперница?

Кэм подошел к бывшей любовнице и пальцем отодвинул ее накидку. Поцеловав обнаженное плечо, Дайсон весело промурлыкал:

– Соперница? Милая моя, ты непревзойденная, несравнимая. Я не знаю такой леди, которая могла бы претендовать на право называться твоей соперницей.

Он выпрямился, а когда Луиза попыталась ответить, прижал большой палец к ее губам. Почти с сожалением герцог произнес:

– Не надо, не говори ничего. Ты с самого начала знала, что рано или поздно этот день настанет.

Луиза пристально посмотрела на Кэма, и в глубине ее глаз что-то вспыхнуло. Оттолкнув его руку, француженка запахнула накидку и туго завязала пояс.

– Ты счастлив в браке, если я не ошибаюсь, – выпалила Луиза.

Кэм с любопытством посмотрел на француженку.

– Брак? Причем тут это?

Луиза не спускала с него глаз.

– Абсурдное предположение, – согласилась она и продолжила более взвешенно. – Поверишь ли, Кэм, на какое то мгновение мне показалось, что ты влюбился в эту девчонку! – воскликнула Луиза и рассмеялась в подтверждение нелепости своей догадки. – Мне следовало бы знать, что у тебя утонченный вкус, – француженка понизила голос, заговорила нежнее. – Скажи мне, ты уже нашел гувернантку для девочки?

Хотя выражение лица Кэма осталось приятным, что-то мерзкое, казалось, вползло в комнату, и Луиза пожалела, что поддалась соблазну подразнить герцога. Она вздрогнула, когда Колбурн схватил ее за запястье.

Кэм поднес руку Луизы к губам.

– Давай считать, что последняя реплика осталась непроизнесенной, – вежливо предложил он.

Его глаза были холодными как лед, когда он ожидал ответа француженки.

– Я совсем не хотела… – неуверенно начала она.

– Конечно, нет. – Кэм похлопал Луизу по щеке. – Срок аренды за дом в городе истекает через год. Ты знакома с моим поверенным. Если тебе что-нибудь понадобится, я бы предпочел, чтобы ты действовала через него.

Луиза молча смотрела вслед Кэму, когда тот выходил из комнаты. Услышав, как за герцогом захлопнулась парадная дверь, француженка открыла ящичек и заглянула в пакет, который ей оставил ее бывший покровитель. Как и ожидала Луиза, расчет был щедрым, но это ни в малейшей степени не смягчило обиду, которую, как она чувствовала, ей нанесли. Если бы Кэм оставил ее ради какой-нибудь блистательной красавицы, которая недавно начала выходить в свет, это, безусловно, задело бы Луизу. Но мысль, что ее место наймет невоспитанная девчонка-сорванец, необразованная, не имеющая ни малейшего понятия о хороших манерах, была невыносимой. Теперь Луиза станет посмешищем, а этого нельзя так оставить.

Луиза взглянула на богато украшенные часы на каминной полке. Секунду подумав, француженка подошла к шнурку звонка и вызвала служанку. Скоро Луиза уже была одета и готова принимать посетителей. Взгляд в зеркало добавил ей уверенности. Ее красота была в самом расцвете. Герцог Дайсон к своему несчастью недооценил ее, если решил, что может так отвратительно с ней поступить.

Быстро набросав записку, Луиза послала лакея доставить ее. Француженка по опыту знала, что даже самого щедрого расчета было недостаточно, чтобы поддерживать стиль жизни, к которому она привыкла. Через час прибыл ее посетитель. Луиза приняла его в гостиной на первом этаже.

– Жерве, – сказала она, протягивая гостю обе руки. Взгляд молодого человека, столь красноречиво говоривший о его восхищении, бальзамом пролился на ее душевные раны. – Как мило с вашей стороны прийти незамедлительно.

Жерве Десаз учтиво поклонился и направился к стулу, стоявшему ближе всего к хозяйке дома.

Луиза Пельтье в какой-то степени доверяла Жерве Десазу. Тот приехал в Фалмут несколько недель назад и поселился у общих друзей, таких же, как и они, беженцев из Франции. И поскольку большую часть времени Луиза была предоставлена сама себе, а Десаз оказался интересным и внимательным собеседником, они подружились. На самом деле Луизе стоило определенного труда завязать эти отношения: Десаз был знаком с принцем Уэльским и в ее положении было бы непростительно глупо пренебрегать любой возможностью приблизиться к столь высокородной особе.

– Вы все еще собираетесь ехать в Брайтон? – спросила Луиза, сразу переходя к делу.

– Завтра, как я уже, если не ошибаюсь, упоминал. – Молодой человек бросил на Луизу проницательный, понимающий взгляд.

– А что, если я навяжусь к вам в попутчицы?

На красивом лице Десаза отразилось удивление.

– С удовольствием, дорогая. Но чем объясняется изменение ваших планов?

Луиза улыбнулась и покачала головой.

– Ennui,[52] Жерве. Она убьет меня, если я не избавлюсь от нее. Кроме того, вы так красочно описали мне Брайтон, что мне вдруг очень захотелось побывать там. – Француженка мило надула губки. – Или, быть может, вы подшучивали на до мной, когда обещали познакомить со своими друзьями?

Десаз мрачно улыбнулся.

– Вы несправедливы ко мне. Но как же Дайсон? Его светлость присоединится к нам позже?

Луизе незачем было приписывать себе добродетели, которыми она не обладала, да и не хотела обладать. Все прекрасно знали, что она была любовницей герцога Дайсона.

Француженка тяжело вздохнула.

– К сожалению, Кэм сейчас не может покинуть Данраден. Возможно, я уже говорила, что девочка, на которой он женился, нуждается в постоянном присмотре.

Луиза мало, что рассказывала Десазу о жене Кэма, хотя и чувствовала живой интерес за якобы случайными вопросами, которые он ей задавал. Теперь же, когда ей с таким пренебрежением дали conge, она больше не видела причин проявлять сдержанность. Луиза улыбнулась какому-то личному воспоминанию, а мгновение спустя уже прикрывала рот рукой, чтобы громко не расхохотаться. Вскоре женщина принялась рассказывать анекдоты о Габриель, над которыми Десаз хохотал от души.

Однако за беззаботным весельем собеседника скрывалась напряженная работа мысли. Становилось очевидно, что Луиза Пельтье – брошенная любовница, хотя и пытается нарисовать гораздо более лестную для себя картину. В то, что она начала разочаровываться в своем покровителе, француз не поверил ни на секунду, хотя и старательно скрывал свой скептицизм.

Попрощавшись с мадемуазель Пельтье и пешком возвращаясь в недалеко расположенные собственные апартаменты, Десаз размышлял, как наилучшим образом использовать только что полученную информацию. Любые сведения о герцоге Дайсоне могли еще больше упрочить его дружеские отношения с мистером Фоксом и принцем Уэльским. Да и обиженная женщина, если ее умело направить, может оказаться весьма полезной.

Что касается молодой жены герцога, Десаз очень внимательно отнесся к тому немногому, что рассказала Луиза.

Жерве подумал, что его начальника, Фуше, заинтересует эта информация. Несомненно, следует завязать знакомство с юной герцогиней. Но как это сделать? Постепенно в голове Десаза, созрел план. Говорить об этом с мистером Фоксом нужно очень осторожно. О его собственной заинтересованности в герцогине Дайсон не должны заподозрить.

Побег. Она могла думать только об этом. Безусловно, Габриель страшно было одной отправляться в опасный путь домой. Но еще страшнее было оставаться в Данрадене его пленницей. Ах, если бы, почти в истерике думала девушка, она подавила тогда свое нелепое любопытство, приведшее ее к нынешней отчаянной ситуации. Теперь Габриель жалела, что ей вообще пришло в голову попытаться стать настоящей женщиной, и еще больше жалела, что не родилась мальчиком. Тогда англичанин не целовал бы ее. И этот голодный взгляд, который она с удивлением замечала все чаще и чаще, был бы устремлен на какую-нибудь другую леди. Девушка была уверена, что не понимает, какая слабая струна в ее душе заставляет ее содрогаться при мысли, что англичанин может целовать кого-нибудь другого. Пресвятая дева, что же с ней происходит?

вернуться

52

Ennui – тоска (фр.)

Габриель намотала на плечо веревку, надела пару плотных кожаных перчаток и перелезла через подоконник. Тупой нож для разделки мяса ей, к сожалению, пришлось оставить. В прошлый раз он чуть не выпал у Габриель из-за пояса брюк, и теперь, решив совершить настоящий побег, она не стала рисковать. Кроме того, в качестве оружия или инструмента нож был бесполезен. С его помощью не удалось даже до половины разрезать веревку, когда Габи решила укоротить ее. Веревка была громоздкой и делала спуск по стене еще опаснее.

Шаг за шагом Габриель кралась по каменному выступу, прижавшись спиной к стене. Теперь или никогда. Этой ночью англичанин уехал из дому, а несколько дней назад с ней тепло попрощался лорд Лэнсинг. Бдительность слуг была ослаблена как никогда. Габи уже не представится более удобного случая сбежать от похитителей. К тому же она была в идеальной физической форме. Что же тогда, черт возьми, ее тревожит? Чем объяснить это непонятное нежелание покидать угрюмую крепость, которая стала для нее тюрьмой?

«Волны, – подумала Габриель. – Вот, должно быть, причина». Вполне естественно, что ей не хочется выходить за надежные стены Данрадена туда, где предательские волны грозили снести все на своем пути. Габриель наблюдала за морем и теперь знала с точностью до минуты, насколько быстро волна прилива мчалась к берегу, к самому подножию замка, чтобы превратить Данраден в настоящий остров посреди бушующего моря. Водоворот в Кодебеке, по ее мнению, был не таким пугающим.

Выступ заканчивался довольно высоко от ближайшего яруса западной башни. Будучи в отличной форме, Габриель легко приземлилась на подушечки пальцев, безошибочно восстановив равновесие. Она быстро обвязала пеньковый канат вокруг одного из зубцов башни и вскоре уже проворно спускалась к скалам. Габриель не чувствовала ни боли, ни неудобств. Она испытывала почти животное наслаждение, ощущая напряжение упругих мышц и сухожилий, натренированных на скорость и выносливость. Но мысли Габриель занимал полный опасностей путь, который она наметила для себя.

Пещеры. Она видела их мельком лишь однажды, с большого расстояния, в день, когда ее привезли в Данраден. С тех пор ее похитители незаметно следили за тем, чтобы у нее не было возможности изучить ландшафт. Лэнсинг иногда приглашал девушку прогуляться по южным бастионам. С наилучшей наблюдательной позиции оттуда можно было увидеть только море или внутренний двор замка. Габриель никогда не позволяли гулять вдоль других стен. «Далеко ли до пещер?» – думала девушка и чувствовала, как кровь горячими потоками стучит в жилах. Габриель всем телом ощущала опасность своего положения. Если она неправильно рассчитала расстояние, то навеки сгинет в водной пучине еще до рассвета. Туча закрыла луну, и Габриель задрожала.

Камни под ногами были покрыты водорослями и слизью. Габриель передвигалась, пригнувшись к земле, руками поддерживая равновесие. Нельзя было терять ни минуты. Как только ноги коснутся влажного песка, начнется гонка. И тогда девушка услышала рев прибоя, похожий на рычание хищника, почуявшего запах добычи. И она бросилась бежать.

Хотя вокруг была кромешная тьма, повернув к берегу, Габриель разглядела очертания скал. Они поднимались к более светлому своду неба. Далеко ли? Далеко? Далеко? Ноги летели в ритм с литанией,[53] барабанившей в ее мозгу. Ботинки завязли в трясине мокрого песка, и девушка споткнулась. Всхлипывая, Габриель заставила себя подняться. Вода окружила ее и залила ботинки. О боже! Волна уже догоняла ее. Габриель сбросила ботинки и, спотыкаясь, двинулась дальше, гораздо отчетливее ощущая страх, сдавивший горло, чем острую боль, пронзившую бок. Несколько секунд спустя водные потоки уже окружили ее голые лодыжки. Волна опережала Габриель, а скалы, казалось, совсем не стали ближе. «О Кэм, – всхлипнула девушка, – о Кэм».

В эту самую минуту Кэм медленно приближался к Данрадену со стороны суши. Сидя верхом на великолепном гнедом скакуне Цезаре, герцог мало обращал внимания на предательские волны, бурлящие далеко внизу, между высокими утесами; И конь, и его хозяин преодолевали этот путь в любую погоду, в любое время дня и ночи. Они могли с завязанными глазами найти дорогу к огромным дверям, ведущим в замок Кэма.

С неба начали падать крупные капли дождя. Кэм поднял ворот плаща, натянул поводья и в то же время немного сжал колени, чтобы заставить Цезаря скакать быстрее. Герцог почти не отдавал себе отчета в этих привычных действиях, настолько он был погружен в собственные мысли.

Кэм думал о том, что прошедшая неделя была очень странной. Чем ближе он старался стать Габриель, тем сильнее она его сторонилась. Саймон стал буфером, который девушка использовала, чтобы держать хозяина замка на расстоянии. Кэм уже начал подумывать, как бы избавиться от присутствия Лэнсинга, когда тот сам изъявил желание уехать в город. Кэм проводил друга с неохотой, которая никого не обманула.

Господи, герцог не знал, чего он хотел от Габриель. А если и знал, то отказывался признать это. В моменты слабости он поддавался вполне понятному желанию пофлиртовать с девчонкой. Он играл с огнем и знал это. В тех обстоятельствах, в которых они оказались, между ними не может быть ничего, кроме враждебности и недоверия.

Девушка вела себя умнее. С того дня как Кэм застал ее в объятиях Саймона, она вернулась к прежнему, «невоспитанному» поведению: шагала по замку, словно на ней были мужские брюки, спотыкалась о мебель, роняла блюда, ножи и еду себе на колени. А эти английские ругательства! Когда Кэм старался урезонить девушку, она не забывала указать на то, что этих слов она могла набраться только в Данрадене. Но хуже всего была вонь, теперь постоянно исходившая от ее кожи. Сардины! Запах был настолько омерзительным, что Кэм перестал употреблять в пищу эту рыбу. Все это, конечно, делалось намеренно, для того, чтобы он держался от Габриель подальше. Но непонятно почему Кэму хотелось смеяться.

Герцог чувствовал легкость на душе, словно с плеч его свалился мертвый груз. Кэм расстался с Луизой, и если в нем осталась хоть капля честности, ему следовало признать, что он никогда не сделал бы этого, если бы не Габриель. Черт возьми, эта девчонка превратила его почти в импотента! Кэм усмехнулся. Это было не совсем так. Когда дело касалось Габриель, его мужская сила не вызывала сомнений.

Поднимался ветер, Кэм закутался в плащ. Луна скрылась за тучей. Слегка натянув поводья, герцог пришпорил скакуна. Они поднялись на дамбу, ведущую к горному выступу, на котором возвышался Данраден. Слышно было, как ревут волны, подкатывая к берегу. Луна вышла из-за туч. И тогда Кэм увидел ее.

Голова Габи была опущена, волосы развевались за спиной. Она стрелой мчалась по песку, а пенящиеся волны уже почти догоняли ее. В ту же секунду Кэм понял, что у Габриель ничего не получится, что она неверно рассчитала расстояние до берега. Герцог зарычал и всадил шпоры в коня. Цезарь встал на дыбы и покорно пустился вскачь по острым как лезвие камням. Достигнув песка, конь глухо ударил копытами и споткнулся. Кэм заставил скакуна поднять голову. Цезарь выровнялся и, едва касаясь песка, полетел вперед.

Габриель упала на песок, и волна полностью накрыла ее. Задыхаясь, девушка встала на колени, потом поднялась на ноги. А скалы, казалось, были все так же далеко. Габриель пробежала уже несколько миль. Страх придавал силу ее мышцам, свинцовым от усталости. Девушка шла наугад, с каждым нетвердым шагом болезненно втягивая воздух в легкие. Внезапно вода залила Габриель до пояса, и девушка закричала. Она почувствовала, как подводное течение увлекает ее вниз, сбивая с ног. Когда девушку стало затягивать в пучину, она задержала дыхание. Габриель вынырнула, отплевываясь и судорожно глотая воздух. Волна играла с ней, бросая то в одну, то в другую сторону, словно щепку. Габриель снова ушла с головой под воду. Ей показалось, что ее легкие сейчас лопнут. У нее было такое ощущение, будто невидимые пальцы за волосы тянут ее вглубь. Девушка слишком устала, чтобы сопротивляться.

вернуться

53

Литания – молитва, которая читается или поётся во время службы; содержит многократные просьбы и обращения к Богу.

Кэм одной рукой схватился за волосы Габи и потянул что есть силы. Свободной рукой он обхватил девушку за талию. Когда, кашляя и задыхаясь, Габриель оказалась на поверхности, облегчение горячей волной прошло по его телу. Кэм выкрикнул ее имя, но ветер украл его, как только оно сорвалось с губ. Нельзя было терять ни минуты, некогда было проверять, в каком состоянии девушка. Она была жива, и сейчас значение имело только это. Потом еще будет время, чтобы подумать о парализующем отчаянии, охватившем его, когда он потерял Габриель из виду, въехав в бурлящую пену. Потом герцог вспомнит ту ночь в тюрьме Аббей и такое же уничтожающее чувство потери, что испытал тогда. Сейчас Кэм думал только о Габриель. Герцог втащил девушку на спину коня и надежно спрятал ее от стихии в своих объятиях. Легкое прикосновение шпор к бокам скакуна, и нервное животное повернулось, тихо заржало и поскакало прочь, каждым длинным прыжком унося седоков все дальше от хищных волн.

Габриель ощутила под собой знакомое движение лошади и облегченно всхлипнула. Постепенно девушка стала осознавать, что ее обнимают сильные руки. Руки Кэма, подумала Габриель и сильнее прижалась к герцогу, как будто могла спрятаться у него внутри. Кэм обнял ее крепче, и девушка стала тихонько плакать, уткнувшись ему в грудь.

Габриель не скоро подняла голову. Конь замедлил шаг и вскоре совсем остановился. Сверкая глазами, Кэм смотрел на девушку.

– Я… я должна была бежать, – слабо произнесла Габриель.

– Зачем? – в его голосе не было ни уступчивости, ни нежности.

Габриель покачала головой.

– Я должна была попробовать.

– Зачем?

Она не находила, что ответить.

– Я… я не знаю.

– Не из-за этого ли, Габриель? – недобро спросил он. – Не из-за этого ли ты хотела сбежать от меня? – и его губы слились с ее губами.

Габриель чувствовала, как на них льется дождь. Она ощущала движения лошади, беспокойно переступавшей с ноги на ногу. Слышала рев прибоя. Чувствовала соль морских брызг. А потом Габи перестала ощущать что-либо, кроме Кэма и его пылающего тела. Над ними сгустилась темнота.

Кэм утратил контроль над собой в ту секунду, когда решил, что потерял Габриель. Он знал, что сможет взять себя в руки. Но не сейчас. Он не хотел этого. Ему было все равно, даже если Габриель испугается до полусмерти. Она заслужила того, чтобы испугаться. Она заставила его пройти сквозь ад. Разве Габи не понимала, что делала с ним?

Его охватили ярость и желание, заставляя дрожать всем телом. Кэм впивался в губы Габриель, мял стальными руками ее маленькое дрожащее тело. Он почувствовал ее руки у себя на затылке. Они ласкали его, смягчали его еле сдерживаемые эмоции. Габриель боялась его. Прекрасно. Он заставит ее бояться еще сильнее. Герцог отклонил ее голову и погрузился в губы девушки, отдаваясь страсти. Страсть мужчины, говорил его поцелуй, безгранична и ненасытна. И, Бог свидетель, теперь Габриель испытает это в полной мере.

Кэм не был нежным. Но грубость его ласк ни на минуту не ввела Габриель в заблуждение. Он был на пределе, и она понимала это. Она чувствовала вкус отчаяния на его языке, чувствовала вкус страстного желания. И хотя прежде Габриель не знала, что такое мужская страсть, дикое желание на губах Кэма не напугало ее, а скорее привело в движение какую-то пружину в ее существе, ждавшую этого момента. Герцог затягивал Габи в ту темную чувственную пучину, которую обещал его взгляд с первой их встречи. Он топил ее в чувствах. Странно, но Габи ничуть не боялась. Разве что на несколько минут ей захотелось ответить на его требовательный поцелуй, предложить себя в качестве утоления тех бурлящих эмоций, которые вызвала ее опрометчивая попытка бегства.

Сдавалась. Она сдавалась ему. Он хотел взять ее здесь, на песке. Кэм не обращал внимания на дождь и неистовый ветер, круживший в сумасшедшем вихре. Колбурн не хотел давать своей пленнице времени опомниться. Он не собирался позволить ей передумать.

Кэм оторвался от губ Габриель и стал покрывать ее лицо горячими поцелуями. Только тогда он заметил, что Габриель неудержимо дрожит. Кэм почувствовал укоры совести.

– Боже мой, что я делаю? У тебя же шок, – срывающимся голосом произнес герцог и прижал девушку к себе, защищая ее своим телом. Не говоря больше ни слова, он погнал коня вперед.

Габриель не стала исправлять его ошибку. Достаточно было ощущать тепло его объятий. Ее сердце вырывалось из груди, кровь пульсировала с бешеной скоростью. Габриель начала узнавать симптомы: не опасность, но Кэм. Или это одно и то же? И с каких это пор она начала называть англичанина Кэмом? Он был ее врагом. Так говорил разум. Но сердце наотрез отказывалось принимать этот довод.

Когда они въехали во двор замка, Бетси подняли с постели и Габриель была поручена заботам камеристки. А потом слуги и стража узнали своего господина с такой стороны, о существовании которой и не подозревали. Герцог неистовствовал, осыпая прислугу угрозами и упреками за вопиющую беззаботность по отношению к безопасности ее светлости. Служанки и лакеи, которые с удивлением пришли так поздно в парадный зал по приказу господина, чудесным образом скрылись в щелях стен, когда герцог, чья сдержанность стала почти легендарной, обрушил на них поток брани.

Бетси с круглыми от удивления глазами провела Габриель в ее комнату, быстро наполнила ванну и стала готовить Габриель ко сну. Девушка почти не говорила с камеристкой. Габриель чувствовала себя жалкой, понимая, что лишилась расположения всех обитателей Данрадена. Если раньше люди Кэма были постоянно начеку, то после событий сегодняшней ночи можно было не сомневаться, что они не будут спускать с нее глаз.

Когда вошел Кэм, Габриель сидела, свернувшись калачиком, в огромном кресле рядом с горящм камином и послушно пила маленькими глоточками бренди из бокала, который ей вручила Бетси. Герцог промок насквозь. В руке он держал пеньковый канат.

– Оставь нас, – коротко приказал Кэм камеристке.

В его глазах горел огонек, исключавший всякие пререкания. Бетси прижала к груди мокрые полотенца, поклонилась и направилась к двери.

– Секунду! – крикнул Кэм и указал на кучу мокрой мужской одежды, валявшуюся на полу. – Избавься от этого, Бетси. Ее светлости это больше не понадобится.

Когда Бетси удалилась, Кэм повернул ключ в замке и небрежно прислонился к двери.

– И куда же, интересно, ты собиралась? – обыденно спросил он, протягивая Габи веревку.

Габриель, шатаясь, встала на ноги. То мгновение, когда она хотела отдать ему все, давно прошло. Тогда на нее давило чувство благодарности, объясняла себе девушка. С тех пор у нее было время подумать. Да, он спас ей жизнь. Но нужно начинать с того, что если бы он не похищал ее, то ей бы не пришлось идти на такой огромный риск.

– Я жду ответа, – подчеркнуто вежливо сказал Кэм.

Это был человек, которого она знала. Англичанин. Ее тюремщик. Ее враг, с трудом напомнила себе Габриель.

– Во Францию, – ответила она, вскинув голову.

– Во Францию, – передразнил ее герцог. – Прошу прощения. Не знал, что ты так превосходно плаваешь. Или, быть может, ты собиралась отрастить крылья и перелететь двадцать с лишним миль воды, разделяющие наши страны? Конечно, – сказал он, бросая веревку, – у ангелов ведь есть крылья. Как же я не подумал об этом?

Кэм глубоко вдохнул, не спуская глаз с Габриель, и совершенно серьезно продолжил:

– Считаю своим долгом предупредить: я собираюсь обрезать твои крылья, Ангел.

Это же обещание появилось во взгляде герцога. На губах заиграла чувственная улыбка. Габриель не задумывалась о том, правильно ли она поступает. Ее действия были чисто рефлекторными. Девушка бросилась к кровати и судорожно стала нащупывать что-то под матрасом. Когда она повернулась лицом к Кэму, в руках у нее был кухонный нож, припрятанный как раз для такого случая. Габриель угрожающе подняла свое оружие.

Кэм так и остался стоять у двери, не двигаясь. Он отреагировал совсем не так, как ожидала Габриель. Герцог прикрыл глаза рукой, покачал головой и театрально вздохнул.

– Габриель, это не поможет, – мягко сказал он.

Когда Кэм поднял голову и взглянул на девушку, его лицо было серьезным.

Габриель выругалась и подняла нож чуть выше. Кэм натянуто рассмеялся.

– Какое пугающее представление, – елейным голосом произнес он, окинув девушку взглядом. – Габриель, говорю же тебе, это не поможет – мальчишеский наряд, мужская походка, уличные манеры, ругательства, даже мерзкий запах рыбы от твоей кожи… – его голос стал низким, хриплым, почти ласкающим. – Любимая, это не поможет. И никогда не помогало. Почему ты решила, что это подействует?

Хотя герцог не сделал и шагу, Габриель отступила. Ее глаза стали огромными, словно блюдца. Она покачала головой.

Терпеливо, мягко, будто успокаивая норовистую кобылу, Кэм пообещал:

– Я не хочу причинять тебе боль. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

– Слова! – выкрикнула Габриель, обретая дар речи. – Пустые слова! Ты причинял мне боль, и тебе было все равно.

Кэм на мгновение закрыл глаза. Когда он снова открыл их, они были затуманены сожалением.

– Нет, любовь моя, ты ошибаешься. Я никогда не хотел причинить тебе боль. И мне не все равно. Я докажу это, если ты мне позволишь.

Кэм отодвинулся от двери. Хотя он старался сделать это как можно осторожнее, герцог заметил, как в глазах девушки вспыхнул страх.

– Я не причиню тебе вреда. Поверь мне, – попытался успокоить ее Кэм.

Он не знал, откуда брал эти слова. Ему никогда в жизни не доводилось соблазнять женщину. Он понимал, что идет против собственных принципов. Кэм всегда считал соблазнение уделом неразборчивых в средствах людей. Его любовницы шли к нему исключительно по собственной воле. Но он никогда не хотел женщину так, как хотел сейчас Габриель. Герцог боялся, что не переживет эту ночь без нее. Быть может, если бы час назад ее губы не открывались ему навстречу так податливо, он отпустил бы ее – Кэм не мог сказать об этом наверное. Но теперь он не позволит отвергнуть себя, если только Габи не сможет убедить его в том, что ее отказ окончательный.

Господи, Кэм не знал, что движет им. Не похоть. Не жажда удовольствий. Не потребность в мягком женском теле. Габриель. Только Габриель. Ему хотелось заботиться о ней, защищать ее, хоть немного влиять на ее судьбу. Но не в качестве похитителя, а с ее полного и добровольного согласия. Боже, с каких пор он начал обманывать себя? Он хотел обладать ею, присвоить ее себе навсегда самым примитивным способом, известным человеку. Габи была его половинкой. Если она еще не знает об этом, то скоро узнает. Он больше не будет уступать ее девственной нерешительности.

Медленно, осторожно Кэм приблизился к Габриель еще на шаг.

– Ты мой враг! – выкрикнула девушка. – Мой долг противостоять тебе.

– Нет, любимая. Я твой муж. Твой долг любить меня.

– Это фиктивный брак! Ты обещал, что он будет аннулирован.

Теперь их разделял всего один шаг.

– Я не собираюсь заставлять тебя, – сказал Кэм. – Но если ты не хочешь меня, тебе придется воспользоваться ножом.

– Я не побоюсь пустить его в ход, – предупредила Габриель и приставила нож прямо к сердцу Кэма.

Но и он, и она видели, что ее руки дрожат.

Кэм встретился с взглядом девушки в поисках ответа и в то же время желая успокоить.

– Выбирай, любимая, – криво улыбнувшись, сказал герцог. – Поцелуй меня или пронзи ножом.

– Кэм… пожалуйста… не надо, – прошептала она.

В первый раз Габриель назвала его по имени. До этого момента герцог превосходно контролировал свое дыхание. Но после ее слов его бросило в дрожь. Он прошептал ее имя и сделал последний шаг. Габи замерла. На какую-то долю секунды Кэма парализовал страх ему показалось, что Габриель решила использовать оружие. Однако нож выскользнул из пальцев девушки, с глухим стуком упав на ковер. Габриель тихонько всхлипнула в знак протеста, но поймав ее в объятия, Кэм почувствовал, как тает ее сопротивление.

– Не противься мне, – выдохнул он в ее губы. – Пожалуйста, не противься мне. Только не в этом. Слишком поздно, разве ты не видишь? Противься мне во всем, в чем пожелаешь, но только не в этом.

И их губы слились.

Глава 14

Кэму никогда не приходилось быть для девушки первым мужчиной, и он не стремился к этому. В отличие от некоторых джентльменов, которых знал Дайсон, его не привлекали девственницы. И хотя часть его была безгранично рада тому, что Габриель попала к нему нетронутой, другая часть сожалела, что девушка неопытна. Его потребность обладать ею была настолько непреодолимой, что ему хотелось взять ее прямо здесь, на полу, без всяких предисловий.

Сдержанность, нежность – Кэму не без труда удалось обрести над собой контроль. Позднее, вспоминая об этом, герцог приходил в смятение от того, насколько близок он был к поражению. Он никогда еще не терял голову из-за женщины. И он сходил с ума от Габриель.

Кэм, конечно, понимал, что однажды ему придется жениться, только ради того, чтобы продолжить род. Он не надеялся, что его будущая жена будет способна на что-то большее, чем терпеливо относиться к интимной жизни с мужем. Существовала иная категория женщин, к которым обращались джентльмены, чтобы удовлетворить темную и откровенно плотскую сторону своей мужской природы. Кэм никогда не допускал мысли, что Габриель сможет стать для него не просто женой.

Когда он оторвался от губ Габриель, она дрожала как осиновый листок; он сам трепетал, словно мальчишка в агонии первой любви. Кэм закрыл глаза и не открывал их, пока ему не удалось обрести хоть малую долю равновесия. Медленно, осторожно, легко, – сказал он себе, перед тем как снова прильнуть к губам девушки.

Габриель никогда не подозревала в Кэме такой нежности. И тогда она вспомнила истории, которые рассказывали ей Бетси и Саймон. Это был тот Кэм, которого они описывали, страстный и способный к состраданию человек. Он практически не показывал ей эту сторону своего характера. И в то же время Кэм казался Габриель настолько знакомым, словно она знала его всю жизнь.

– Кэм, – прошептала она в его губы и удивленно прикоснулась к его лицу.

Девушка с трудом могла поверить, что когда-то сравнивала этого мужчину с тигром. Она никогда еще не чувствовала себя такой защищенной.

Габи понятия не имела о тонкостях стратегии герцога. Девушка почти не обратила внимания на то, что ее накидка соскользнула с плеч и легла на пол озером шелка у ног. Прикосновения его губ к щекам, глазам, шее были легче шепота. Когда его рука нежно коснулась спины Габриель, притягивая ее ближе, девушка поняла, что еще ни одно прикосновение не заставляло ее чувствовать себя настолько спокойной. А когда герцог снова прикоснулся к ее губам, нежно лаская их, она сладко и удовлетворенно вздохнула.

Его поцелуй изменялся так медленно, что она почти не замечала этого. Любопытство заставило Габи приоткрыть губы в ответ на игривые требования его языка. «Английские поцелуи», – словно во сне думала она, когда его язык то рвался вперед, то отступал назад, исследуя ее рот. Габриель слышала об этой странности англичан. Всем, конечно, известно, что англичане – чудной народ.

Желание незаметно наполнило девушку. Габриель решила, что это из-за бренди ее кожа пылает, а мысли о верной смерти, из лап которой ее вырвали, заставляют дрожать всем телом. Когда девушку одолело головокружение и она упала на руки Кэма, Габи вдруг почувствовала благодарность за то, что ему хватило самообладания подхватить ее на руки и отнести на постель.

Но когда Кэм выпрямился, Габриель подумала, что он собирается покинуть ее спальню. Девушка отдавала себе отчет в том, что делает, когда прошептала:

– Кэм, не оставляй меня. Пожалуйста.

Он освободился от мокрой одежды со скоростью, заставившей ее улыбнуться. Но улыбка исчезла, когда Габи наконец увидела его обнаженным и смогла насладиться его видом.

Кэм был великолепным мужчиной. Широкие плечи сходились к четко очерченной талии, бока и ягодицы были подтянутыми. Габриель почти завидовала гладким мышцам на его атлетических руках и бедрах. «Он станет грозным соперником в любом состязании», – подумала она. Мощную грудь герцога покрывала густая поросль темных волос, сужающаяся к талии и расширяющаяся в паху.

Габриель никогда еще не видела возбужденного мужчину. Ее собственное желание вспыхнуло и стало убывать. Обретя дар речи, девушка, запинаясь, произнесла:

– Ты… прекрасен. Но… Кэм… я не думаю… это ведь невозможно?

Черт побери, он ведь так старался не напугать ее. Ему следовало предвидеть, что, впервые увидев возбужденного мужчину, она будет ошеломлена. На мгновение Кэм задумался, не потушить ли свечи. Но нет, он не может лишить себя возможности взять Габриель так, как представлял множество раз, наяву и во сне. Он видел ее обнаженной, когда был бессилен что-либо предпринять. Теперь все было иначе.

Осторожно, не торопясь, Кэм растянулся на кровати рядом с Габриель.

– Твое тело было создано для моего, – сказал он ей.

Герцог заметил сомнение, блеснувшее в глубине ее глаз, и не смог сдержать улыбки. И тогда, впервые, Кэм вспомнил о том, что собирается причинить Габриель некоторую боль. Он решил, что это не должно помешать ему. И, к своему стыду, вознамерился не говорить Габриель ничего, пока не будет слишком поздно отступать.

Кэм медленно стянул с Габриель ночную сорочку и распустил сияющие волосы девушки по подушкам, положив один локон через плечо между ее грудей. Его пальцы разглаживали эту полоску золота, струящуюся по груди, не спеша повторяя каждую линию и впадинку, спокойно овладевая тем, чего не касался до него ни один мужчина.

Габриель оказалась в точности такой, как он ожидал, и, вместе с тем, гораздо прекраснее. Он должен был предвидеть, что почувствует, какая она гибкая, гладкая на ощупь и невероятно мягкая. Кэм наклонился над ней и поцеловал ее обнаженное плечо, ощутив еле заметный и неожиданный запах розовой воды. Габи могла бы окунуться в целый бочонок рыбьего жира, и это бы ровным счетом ничего не изменило. При этой мысли Кэм улыбнулся.

Улыбки не было на лице герцога, когда его губы сомкнулись на кораллово-красном соске. Когда он стал жадно сосать, Габриель вздрогнула. Все ее тело напряглось и постепенно расслабилось под ним. Она застонала, и Кэм почти совсем перестал дышать. Ему с трудом удалось вдохнуть порцию воздуха в легкие.

Так вот что обещали его глаза все эти недели, думала Габриель. Она отдавалась течению, с головой погружалась в сладостные ощущения, не в силах побороть волну его страсти. Кэм тянул ее вниз, в ту темную пучину, где единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы крепко держаться за него. Последняя связная мысль Габриель была о том, что если она утонет, то потянет его за собой.

Их тела, казалось, стали единым целым. Кожа терлась о кожу и начинала гореть; дыхания смешались; губы ласкали и наслаждались лаской; слова любви слетали с уст. Когда Кэм пальцем проник в Габриель, между ними взорвалась страсть.

Он сопротивлялся ее ладоням на своих плечах, умолявших покрыть ее тело. Мощной ногой Кэм раздвинул напряженные бедра Габи, пытаясь успокоить ее словами, которых потом не вспомнит. Он не хотел делать ей больно. Господи, меньше всего на свете он хотел причинять ей боль! Она не понимала. Она горела, и он воспламенялся от этого пожара. Мольбы Габриель стали звучать слишком часто, и отступать было уже поздно.

Его губы заглушили ее крик боли и изумления. Габриель застыла, словно статуя. Кэм поднял голову и подождал, пока она откроет глаза. Когда ее ресницы затрепетали, он увидел кипящий гнев в зеленом пламени глаз. Кэм набросился на губы Габриель, проглотив длинную череду ругательств, которые, как он догадывался, готовы были обрушиться на него. Габриель безжалостно впилась ногтями в плечи Кэма, пытаясь вытеснить его оттуда, куда перед этим умоляла войти. Ее слезы стали для него молчаливым горьким упреком. С бесконечной неясностью он осушил их губами.

– Теперь ты женщина, – хрипло прошептал Кэм. – Моя женщина. Моя жена. – И нежными поцелуями и бесконечно долгими ласками стал снова нагнетать в ней страсть, пока Габриель не задрожала от такого же безумного желания, какое сжигало его самого. Только тогда он начал двигаться.

В какой-то момент она стала сопротивляться. Руки Кэма скользнули к ее бедрам и подняли их, обучая старому, как мир, ритму. Кровь застучала у Кэма в висках, когда Габриель начала двигаться вместе с ним. А когда она достигла вершины, унося его с собой, и ее пронзительный крик наслаждения утонул у него во рту, он подумал, что его сердце выпрыгнет из груди.

Кэм лежал, уткнувшись в волосы жены, одной рукой обнимая ее за талию. Он не хотел разбираться в своих ощущениях. Герцог чувствовал себя покоренным. Еще ни одна женщина не отдавалась ему так беззаветно. Кэм не ожидал этого. Он привык, так или иначе, расплачиваться за интимные удовольствия. Насколько было известно Кэму, еще ни одна женщина не хотела исключительно его самого. Он сказал себе, что это так похоже на Габриель – не думать о цене.

Габи лежала, глядя перед собой, после того как Кэм отстранился от нее. Приходя в себя после взрыва страсти, она не проронила ни слова. Кэм начал беспокоиться. Он обнял жену, словно защищая ее своим телом от всех опасностей.

– О чем ты думаешь? – нежно спросил он.

Габриель зашевелилась на подушке и повернулась к мужу. Кэму понравилось выражение ее глаз, изумленное и счастливо-сонное. Хотя Габриель едва заметно коснулась его обнаженной груди, он всем телом ощутил силу этого прикосновения.

– Это все меняет, – сказала она.

– Да. – Кэм нежно поцеловал ее глаза и губы.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не буду отправлять тебя назад, во Францию. – Он пытался найти ответы, которые Габриель сможет принять. – Саймон убедил меня, что это худшее, что я могу сделать. Как ты объяснишь свое отсутствие на протяжении всех этих месяцев?

– Тебе следовало подумать об этом раньше.

– Когда я только привез тебя сюда, меня это не волновало.

Габриель подождала продолжения фразы, но Кэм молчал, и она произнесла:

– Ты не хочешь думать, англичанин. А тебе не приходило в голову, что я размышляла над этим вопросом?

Кэму понравилось, что она произнесла слово «англичанин» так, будто ласкала его. Улыбнувшись, он спросил:

– И какое же ты приняла решение?

Габриель задумчиво ответила:

– Я уверена, что Ролло был бы счастлив жениться на мне. Мы могли бы пустить слух, будто дедушка отказывался давать согласие на наш брак, поэтому мы сбежали и тайно обвенчались.

Кэм не заметил, как его рука так сильно сжалась вокруг талии девушки, что Габи показалось, будто ее кости сейчас треснут.

– Ты моя жена, – сказал он. – Уже сейчас ты можешь быть беременна моим ребенком.

Габриель поспешно опустила взгляд, и Кэма пронзил страх.

– Габриель! – Герцог обеими руками обхватил лицо жены. – Неужели это так плохо?

На кончиках ее губ появилась едва заметная улыбка.

– А ты хочешь этого?

Глаза Габи сверкали.

– Да. Боже мой, да!

И Кэм поднял голову жены, беспощадно, страстно целуя ее губы, силой своего желания говоря ей о том, что боялся выразить словами, в чем боялся признаться даже самому себе.

Впервые с тех пор, как Габриель оказалась за грозными стенами Данрадена, ей позволили покинуть замок через парадный вход. В превосходном желто-коричнево-черном костюме для верховой езды и в залихватски заломленной соответствующего цвета шляпке, она вышла во двор замка, на яркий солнечный свет. Кэм уже сидел верхом на своем великолепном скакуне.

Габриель смущенно улыбнулась мужу, думая о том, как красиво и торжественно он выглядел. А потом она вспомнила ласкового и внимательного любовника, каким он был прошлой ночью, и краска залила ее щеки, делая прекрасное лицо еще привлекательнее. Однако заметив покорное животное, которое привел конюх, Габриель слегка нахмурила брови. Она не заметила мимолетной улыбки, появившейся на лице Кэма и мгновенно исчезнувшей.

Рамблер считался самым тихоходным конем в обширных конюшнях Кэма и выглядел соответствующе. Габриель подозрительно взглянула на мужа, но тот больше не улыбался. Конюх помог герцогине сесть в седло.

– На женский манер, – пренебрежительно поморщилась Габи, но не смогла сдержать улыбки. Этим утром, с того момента как Габриель проснулась, улыбка то и дело появлялись на ее лице; смех переполнял ее и прорывался наружу. Она даже не представляла, какой счастливый у нее вид и как радостно забилось сердце Кэма, когда он сегодня увидел ее.

Кэм ехал впереди. Первый час они посвятили тому, что, по-видимому, должно было стать наглядным уроком. Они шагом пустили лошадей по мокрому песку к крепостным стенам, по которым прошлой ночью спускалась Габриель. При ярком солнечном свете скалы внизу представлялись пугающими, свирепыми.

Кэм очень серьезно и мрачно произнес:

– Если бы ты поскользнулась или веревка не выдержала…

– Ой! – насмешливо воскликнула Габриель. – Это как раз было проще всего – пара пустяков!

Глаза герцога запылали гневом.

– Ты будешь относиться к этому немного серьезнее!

Такая перемена изумила Габи. Она нерешительно посмотрела на мужа и опустила взгляд.

Голос Кэма стал нежнее, и она снова посмотрела на герцога.

– Габриель, пожалуйста, я хочу, чтобы ты пообещала, что больше не будешь делать подобных глупостей. Неужели муж не вправе попросить об этом жену?

Габриель немного покраснела и искренне сказала:

– Но Кэм, мне это не нужно. Теперь.

Она говорила от чистого сердца. Хотя сама Габриель во всем еще толком не разобралась, она всем телом и душой чувствовала, что происшедшее между ними этой ночью безвозвратно связало ее с мужчиной, овладевшим ею, и его с ней. Габи еще предстояло оценить последствия своей капитуляции, но она была влюблена. Она верила, что Кэм тоже любит ее, хотя слова любви не были сказаны. Уверенность Габриель в их с Кэмом готовности и способности справиться с трудностями в тот момент была непоколебимой.

Тем не менее, Габриель немного разочаровало то, как быстро Кэм вернулся к своей прежней холодной манере.

Мужчина, в темноте ночи так усердно и страстно посвящавший ее в таинства любви, был таким нежным и любящим, что Габриель не о чем больше было мечтать. С уверенностью, присущей молодости, она поставила себе целью не дать Кэму вновь отгородиться от нее. Англичане славились своей сдержанностью. Габи это было не по душе, ведь одному из них она отдала свое сердце. Ей нужна, необходима была такая же близость, какая возникла между ней и Кэмом этой долгой ночью любви. Она хотела, чтобы их отношения были интимными на всех уровнях.

Габриель посмотрела на мужа. Ее глаза светились любовью.

– Нет, – с чувством произнесла она. – Больше я такого не сделаю.

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне это.

– Обещаю, – немедленно ответила Габриель.

Их взгляды встретились, и Кэм наградил жену неотразимой улыбкой.

– Умница.

Герцог прочел в глазах Габриель все, на что надеялся. Она была такой искренней. И все же он не был удовлетворён. Он сделал первый шаг, чтобы привязать ее к себе, но Габи связывали и другие отношения, более продолжительные, и она легко могла разорвать наброшенные им непрочные путы. Кэм не мог вечно держать Габриель в плену. Хотя он снова и снова овладевал ею, достаточно ли этого? С вероломностью, которой Кэм раньше избегал в отношениях с женщинами, он пожалел, что не взял Габриель еще несколько месяцев назад, когда впервые этого пожелал. Тогда, вполне возможно, к этому времени она уже носила бы под сердцем его ребенка. При этой мысли в глазах у герцога вспыхнуло пламя.

Эти узы навечно привязали бы к нему его жену. Тогда Габриель уже не захотела бы возвращаться во Францию. Мысли Кэма понеслись дальше, к тому, что должно было стать кульминацией долгих лет терпеливого плетения интриг. Маскарон. Кэму стоило только дать Родьеру команду, и о предательской деятельности Маскарона станет известно французским властям. Да, в этом случае Маскарон уже не сможет снабжать их информацией о мощности и расположении французского флота, но это обстоятельство всегда оставалось для Кэма второстепенным. Герцогу нужен был сам Маскарон. И хотя теперь, впервые, злейший враг Кэма был у него в руках, он медлил по одной лишь причине: Габриель. Кэм засомневался, не отказаться ли ради Габриель от завершения плана, которому он посвятил так много лет.

– Кэм, что случилось? Что-то не так?

Габи заметила, что взгляд герцога снова стал холодным и отрешенным, и что-то внутри нее оборвалось. Но потом этот холод исчез так же внезапно, как и появился.

– Мы не закончили, – сказал он.

Очевидно, это был еще не конец урока. Всадники легким галопом пустили лошадей к берегу и, прибыв на место, спешились. Габриель послушно следовала за Кэмом по крутой узкой дороге, соединявшей Данраден с остальной сушей. Почти дойдя до вершины, герцог свернул к защищенному месту, где горная порода выходила на поверхность. Отсюда можно было оценить мощь волны, набегавшей на берег.

– Миля по прямой, – сказал Кэм. – Но ты свернула к западу. В темноте почти невозможно правильно сориентироваться.

У Габриель мороз пошел по коже, но она не могла точно определить, что послужило тому причиной: холодность в голосе Кэма или близость верной смерти прошлой ночью. Габи упрямо ответила:

– У меня, как у кошки из поговорки, девять жизней. Я еще их все не израсходовала.

Под бархатом его голоса чувствовалась крепкая сталь:

– Не слышал от тебя ничего глупее.

Габриель подняла подбородок.

– Неужели так глупо для пленницы попытаться сбежать?

– Ты этого хочешь? Сбежать?

Она прикрыла глаза рукой от солнечных лучей, чтобы разглядеть выражение лица мужа. Сделав шаг, Кэм подошел к ней вплотную, закрыв собой весь обзор. Он обхватил Габи за плечи.

– Почему ты не использовала против меня нож, если хотела сбежать? – Габриель никогда еще не слышала, чтобы голос Кэма был таким резким и горячим. – Прошлой ночью, почему ты не пустила в ход нож?

– Кэм, пожалуйста, ты делаешь мне больно. – Габриель попыталась освободиться от его беспощадной хватки.

– Я знаю почему, – сказал он.

Губы, герцога скользнули по ее губам, а потом ринулись вглубь нежного рта. Габриель не смогла бы остановить Кэма, даже если бы хотела. Она по-новому ощутила свое тело, оно радостно открывалось навстречу губам и рукам, неутомимо ласкавшим ее.

Кэм повалил ее на колени. Спенсер[54] слетел с Габриель, она не успела заметить, как пуговицы выскочили из петель. Сквозь ткань платья она чувствовала, как зубы и губы Кэма терзают ее грудь. От первого прикосновения к ее соскам Габриель полностью потеряла контроль над собой.

– Кэм, не здесь.

Ее протест был слабым, но Кэм мог бы и прислушаться к ее словам, если бы Габриель не выгнулась ему навстречу, предлагая продолжить.

Его пальцы были самыми гладкими и ловкими из всех, что знала Габриель. Его руки ласкали ее грудь, Габи не заметила, что Кэм расстегнул и ее корсаж. Она подумает об этом позже.

– Кэм, – взмолилась Габриель. Но в то же время она неистово целовала его, не в силах оторваться от его губ. Она не понимала, что умоляет его, не замечала, что он увлекает ее назад, к выступам горной породы, не осознавала, что он поднял ее вровень своих широко расставленных бедер.

Пальцы Кэма, словно нож в ножны, вошли в ее теплые женские сокровенные глубины, и сладкая дрожь прошла по телу Габриель.

– Медленно, – шептал Кэм, его дыхание становилось жарче и чаще. – Я хочу, чтобы ты была готова. Я не хочу опережать тебя.

Габриель не понимала, о чем он говорит. Она была не в силах дышать, не в силах говорить, когда его пальцы начали ритмично двигаться. Произнести его имя было непосильной задачей.

– Теперь, любимая? Теперь? – хрипло спросил Кэм.

Габриель почувствовала движение его руки, когда он освобождался от брюк. Когда Кэм наполнил ее собой, она вскрикнула. Когда он начал двигаться, его руки сомкнулись вокруг нее, соединяя их тела. Он лишь на один удар сердца отстал от возлюбленной, когда та заметалась в безумной пустоте, где существовали только он и она.

вернуться

54

Спенсер – короткий женский жакет.

– Не могу поверить, что сделал это.

– Бесстыдник, – согласилась Габриель, пододвигаясь ближе.

Она лежала, свернувшись калачиком, у него на коленях.

– И, – беспощадно продолжил он, касаясь губами ее разгоряченной от любви кожи, – не могу поверить, что ты позволила это.

– Бесстыдник! – Габи открыла один глаз. – Разве не этим положено заниматься женатым людям?

– Этим, любимая. Но не в таком месте и не среди бела дня.

Веселые голубые глаза улыбались ей.

Габриель приподнялась, чтобы быть на одном уровне с Кэмом.

– Да что ты знаешь об этом? – спросила она, делая вид, что ей не так уж это интересно.

Он сдержанно улыбнулся, но ничего не сказал в ответ. Габриель фыркнула и искоса посмотрела на мужа.

– Насколько я понимаю, ты считаешь себя специалистом?

– С тобой я буду вести себя как надо, – пообещал Кэм.

Габриель лукаво улыбнулась.

– Кэм? – будто уговаривая, произнесла она.

– Гм-м?

– Существует такая вещь, которой только ты можешь меня научить.

Она стала нервно теребить галстук герцога. Кэм остановил руку любимой, перевернул ладонью вверх и страстно поцеловал.

– Осторожно, любовь моя. Я всего на волосок от того, чтобы взять тебя снова.

Ее глаза расширились, а потом наполнились смехом.

– Это серьезно, – запротестовала Габриель.

Кэм томно улыбнулся и дал жене знак продолжать.

– Как ты это сделал? – спросила она. – Как ты разбил мою защиту?

Габриель, как это часто бывало, думала об Андели и искусном владении рапирой, которое Кэм продемонстрировал, фехтуя с ней той ночью. Она никогда не встречала подобной виртуозности.

Герцог же подумал, что речь идет о том, как он соблазнил Габриель. Он осторожно ответил вопросом на вопрос:

– Разве ты не хотела, чтобы я это сделал?

Габриель изумленно спросила:

– Ты с ума сошел? Я ведь так скрупулезно часами оттачивала эти движения с Ролло. Ты несравненно искуснее его, Кэм.

На мгновение что-то опасное вспыхнуло в глазах герцога, потом он покачал головой, словно стряхивая темные мысли. Засмеявшись, он спросил:

– Габриель, каков предмет нашей беседы?

– Фехтование, конечно. – Она встала на колени. – Научи меня, пожалуйста, выпадам, которые ты использовал тогда, в Андели. Помнишь?

– Ответ отрицательный. – Голос Кэма прозвучал резко.

Герцог быстро встал и зашагал к стреноженным лошадям.

– Но почему?

Габриель вскочила на ноги и побежала вслед за мужем.

– Почему, Кэм? Только представь, какое будет лицо у Голиафа, когда я переиграю его на его же поле! Мне еще никогда не удавалось превзойти его в технике.

Ее разбирал смех, но улыбка сползла с ее губ, когда Кэм резко повернулся к ней.

С едва скрываемой яростью он сказал:

– Я тоже не хочу, чтобы меня переиграли на собственном поле. Ты считаешь, что я настолько глуп, чтобы вложить тебе в руки рапиру и научить, как одолеть меня в состязании?

Именно неосторожное упоминание о Голиафе заставило Кэма вскипеть от гнева. Сердце Габи по-прежнему во Франции, в бешенстве думал он. Она покинет его, как только представится случай. Разве он не понимал этого?

– Нет, Кэм, – мягко сказала Габриель, положив руку ему на рукав. Герцог отмахнулся от жены. Она не сдалась и спокойно продолжила: – Кэм, я никогда не смогла бы причинить тебе боль. Именно поэтому я не воспользовалась ножом, когда была возможность.

Тем не менее, Кэм не доверял ей. И в последующие дни и недели эта горькая истина предстала перед Габриель во всей жестокости. Габи оставалась такой же пленницей, как и раньше, даже в большей степени, если это возможно. Поскольку теперь с нее не только не спускали глаз в дневные часы, но еще и все ее ночи принадлежали Кэму.

Габриель охотно шла в объятия мужа. Там, в уединении их спальни, перед ней представал мужчина, в которого она влюбилась. Она давала ему все, что он хотел, и даже больше. Было легко отдавать свое тело в его полное распоряжение, когда от одного прикосновения в ней разгоралась неукротимая страсть. Сложнее было другое. Габриель требовала истинной близости, такой близости, чтобы они могли делиться самыми сокровенным тайнами. Габи осознавала, что Кэм пытается держать ее на расстоянии, но не собиралась позволить ему преуспеть в этом. Приходя в себя после любовных ласк, Габриель рассказывала мужу о себе, о своих страхах и мечтах, которыми ни с кем до этого не делилась. Сонный и удовлетворенный, Кэм до какой-то степени отвечал ей тем же.

Габриель с жадностью впитывала все, в чем признавался ей муж. Несмотря на юный возраст, она обладала неимоверной проницательностью. Постепенно Габриель поняла, что Кэм боится любви. Всех, кого он когда-то любил, у него отняли. Были вещи, о которых он отказывался рассказывать жене. Обстоятельства трагической гибели его мачехи и сестры были запретной темой. Терпеливо, каждой частичкой своей щедрой души Габриель старалась утешить мужа, смягчить глубоко спрятанные страхи, о которых он не хотел говорить. Женская интуиция подсказывала ей, что она уже давно завоевала сердце герцога. Теперь она хотела заслужить его доверие. И задача эта, похоже, была не из легких. Кэм хотел удержать жену рядом с собой, сделав стены замка выше и прочнее. Но Габриель оставалась пленницей из-за любви. Герцог был слеп, чтобы увидеть это.

Конечно, Габи не всегда удавалось быть терпеливой с Кэмом. Иногда она была очень близка к тому, чтобы потерять терпение. Тем вечером, когда она заподозрила, что, возможно, беременна, возникла как раз такая ситуация.

На эту мысль герцогиню натолкнула Бетси. Габриель раздевалась, перед тем как ложиться спать, когда ее камеристка заметила:

– У тебя уже должна бы начаться менструация.

Встревожившись, Габриель взглянула на Бетси.

– Точно?

– Неделю назад, – ответила служанка, почему-то очень довольная собой. – У тебя еще ни разу не было задержек, за все время, что ты в Данрадене.

Бетси вопросительно посмотрела на юную госпожу.

– Да, у меня вообще никогда в жизни не было задержек.

Щелкнула дверная задвижка, предупреждая их о присутствии Кэма. Габриель недовольно надула губки, а Бетси расплылась в улыбке.

Глаза герцога горели странным блеском, когда он быстро окинул взглядом жену. Габриель задумалась о том, как много он успел услышать. Когда Бетси извинилась, и Кэм вышел вслед за ней в коридор, Габриель решила, что ее муж подслушал весь разговор.

Когда Кэм вернулся в комнату и небрежно оперся о дверной косяк, глаза Габриель сверкали. В глазах герцога плясали огоньки.

– Ты унизил меня, – заявила Габриель и направилась к кровати, где жертвой ее неудовольствия стали пуховые подушки.

– Я никогда не сделал бы этого намеренно, – ответил Кэм.

Он попытался заключить жену в объятия, но Габриель увернулась от него. Часто дыша, она повернулась к герцогу лицом.

– Я не ребенок. Я взрослая женщина.

– Не могу с этим спорить.

На губах Кэма не было улыбки, но глаза выдавали его.

– Мне казалось, что мы оба решили, что тебе прекрасно подходит эта роль.

Кэм имел в виду признание, которое Габриель сделала посреди ночи в его надежных объятиях: она боялась, что не сумеет стать настоящей женщиной. Герцог убедил жену в обратном самым примитивным способом.

Покраснев при воспоминании о той ночи, Габриель отступила, когда Кэм сделал шаг в ее сторону.

Герцог широко улыбнулся.

– В сущности, насколько я помню, мы сошлись на том, что ты превзошла мои самые смелые ожидания.

– Ты не воспринимаешь меня всерьез.

Габриель топнула ногой и не стала отступать, когда Кэм приблизился.

– Тебе следовало спросить меня, а не мою камеристку о том, что ты хотел знать.

Ухмылка исчезла с его лица, а вместо нее появилась улыбка, которая была наполовину раскаивающейся, наполовину плутовской.

– Прости. Я поступил неправильно. Но я подумал, что ты, возможно, не захочешь, чтобы я об этом знал.

– Конечно, я не хочу, чтобы ты об этом знал, – выпалила Габриель, окончательно теряя терпение. – Ради бога, это всего лишь неделя. Может, это еще ничего не значит.

С сияющими глазами Кэм напомнил жене:

– Но ведь у тебя никогда в жизни не было задержек.

Габриель не смогла стерпеть его шутливого тона и пылко выкрикнула:

– Тебя бы устроило, если бы я забеременела, не так ли? Тогда я не смогла бы карабкаться по стенам, фехтовать… и тому подобное.

Руки Кэма сомкнулись на плечах жены, успокаивая, лаская.

– Тише, любимая, – мягко произнес он. – Ты переживаешь из-за пустяков. И ты никуда от меня не убежишь. Пойдем в постель.

Габриель сопротивлялась усилиям его рук.

– Черт тебя побери, англичанин! Если я захочу уйти от тебя, меня ничто не остановит. Слышишь? Ничто!

– Нет, любимая, – возразил Кэм. – Я остановлю тебя. Даже если ты убежишь на край земли, я найду тебя и привезу обратно. А теперь пойдем в постель.

Кэм подхватил жену на руки. Габриель видела в улыбающихся глазах герцога нежность, но, кроме того, непреклонность, от которой у нее мороз пошел по коже. Габриель охватило чувство беспомощности. Он никогда не поймет, что держит ее рядом с ним. И тут она дала волю слезам. Икая и шмыгая носом, Габриель пустилась в долгие и несвязные объяснения, говоря то по-английски, то по-французски, почему для общества в целом и для нее в частности кто-то сделал бы большое одолжение, если бы упек герцога Дайсона в сумасшедший дом. Путаная речь была щедро пересыпана бранными словами и проклятиями.

Хотя Габриель была уверена, что утешить ее невозможно и что она не способна сейчас ответить на ласки мужа, Кэм оказался непреклонным даже в этой, наиболее интимной сфере их отношений. Проявляя терпение, которое для Габриель было почти мучительным, герцог успокаивал жену. Сдерживая до поры собственную страсть, он неторопливо одаривал ее лаской. От мягких поцелуев Кэма и обещаний наслаждения, которые он вдыхал в губы возлюбленной, у Габи перехватило дыхание. Вздохи стали перерастать в стоны; сердца забились в бешеном ритме; каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

«Сейчас я тебе покажу», – думала Габриель. Там, где они оба наиболее уязвимы. Габриель взяла инициативу в свои руки. С неподдельной страстью она осыпала пылающими поцелуями шею и плечи Кэма, не пропуская ни дюйма обнаженной кожи доступной ее губам. Она распростерла руки и чувствительными подушечками пальцев стала медленно гладить его мускулистое тело. Габриель осмелела. Бесстыдно, сладострастно она прикасалась к Кэму так, как никогда не прикасалась раньше, любуясь горячим гладким стволом, который он отдал ласке ее рук.

Любовь в ее сердце переливалась через край.

– Я люблю тебя, люблю, люблю, – шептала Габриель и губы мужа и, все сильнее разгораясь от страсти, показывала ему, насколько сильны чувства, которые она испытывает.

Кэм обезумел от желания. Габриель в мгновение ока снова оказалась на спине. Он накрыл ее собой и широко развел ее колени. Перед тем как войти в нее, он произнес единственные слова, которые она хотела услышать. Руки и ноги Габриель сомкнулись вокруг Кэма. Какое-то время ему удавалось сохранять контроль над собой. Но ее тело сладострастно извивалось под ним и он перестал сопротивляться. Кэм не был нежным, она не позволила ему этого. Ритмично, быстро, силясь продлить наслаждение, он двигался в ней до тех пор, пока их тела не начали содрогаться в кульминации удовольствия.

Когда Кэм попытался отстраниться, Габриель удержали его, обхватив рукой за шею.

– Я не позволю тебе взять обратно свои слова, – сказала она и медленно, нежно поцеловала его в подбородок. – Ты любишь меня. Ты мне так сказал.

Кэм улыбнулся жене.

– А я не позволю тебе забыть, какой искусной ты стала в постели.

Румянец залил ее щеки, но причиной тому было скорее удовольствие от похвалы, чем смущение.

– Разве… разве то, что мы делаем в постели, искусство? – спросила Габриель.

– Ты становишься настоящим мастером, – поддразнил Кэм и не устоял перед желанием расцеловать эти замечательные румяные щечки.

Широко раскрыв глаза, Габриель бесхитростно взглянула на герцога и серьезно произнесла:

– Думаю, у тебя было немного больше практики, чем у меня.

Кэму стоило большого труда сдержать улыбку.

– Я никогда раньше не был влюблен, – заметил герцог в свое оправдание.

Взгляд девушки потеплел на мгновение раньше, чем улыбка коснулась ее губ.

– Давай еще немного попрактикуемся, – предложила она.

Кэм собирался было прочитать жене лекцию по мужской физиологии, когда она вдруг шевельнулась под ним. Потом ее руки скользнули с его плеч к бокам, оставляя за собой горячий чувственный шлейф. Каждая мышца в его теле напряглась. Кэму уже не хватало дыхания, когда Габриель прижала к себе его голову.

Медленно, обещал себе герцог. На этот раз он возьмет ее медленно и со всей нежностью и умением, на какие только способен. Но темп задавала Габриель. Она только начинала осознавать власть, которую обрела над мужем. «Беспощадна, абсолютно беспощадна», – подумал Кэм, когда Габриель использовала эту власть в самой полной мере.

Глава 15

Пришел сентябрь. Он принес избавление от влажной жары долгого корнуоллского лета. Земля оделась в осенние цвета. Созрели фрукты и пшеница, и фермеры работали не покладая рук, чтобы собрать щедрый урожай. Габриель ничего этого не видела. Хотя она пробыла в Корнуолле уже четыре месяца, ей никогда не позволяли уходить дальше горных утесов у подножия замка, да и то лишь в сопровождении Кэма. Прогулок они почти не совершали. В гости никто не приходил. Не было фехтования в галерее, к которому Габи так привыкла в Нормандии, не было прогулок верхом, и никаких приключений с контрабандистами. Одним словом, ничто не нарушало монотонное, скучное течение долгих летних дней, когда солнце садилось лишь после десяти часов.

Габриель скучала по Лэнсингу. Даже общество Луизы обрадовало бы ее сейчас, хотя Габриель не могла вспоминать о соотечественнице без угрызений совести. Габи чувствовала, что, несмотря на свою невинность, соблазнила Кэма и заставила его бросить леди, на которой он вполне мог жениться. За несколько дней, проведенных в Данрадене до отъезда Луизы, Габриель успела почувствовать, что герцога и ее соотечественницу связывают какие-то тесные отношения. Габриель была почти уверена, что в ближайшем будущем будет объявлено о помолвке. И хотя она не слишком симпатизировала Луизе Пельтье, Габриель сожалела, что не постаралась подружиться с ней. Если бы ей это удалось, думала она, Луиза могла остаться в Данрадене и ей не было бы так одиноко.

А Габи было одиноко. Она скучала. Роль владелицы замка, к которой она не чувствовала ни малейшей склонности, сильно ограничивалась тем обстоятельством, что не нужно было организовывать приемы и званые вечера. Не было гостей, которых надо развлекать. На долю герцогини приходилось только монотонное подсчитывание постельного белья, фарфора и столовых приборов. В ее обязанности также входило следить за армией слуг Кэма. На самом деле, думала Габриель, ее ни капельки не интересует, начнут ли слуги уборку с комнат западного крыла, или важнее почистить серебряные приборы и хрусталь. Ей хотелось бы заняться сначала оружейной комнатой или, быть может, конюшнями. Но там хозяйничал Кэм, и Габриель туда никогда не приглашали.

Герцог был занят делами поместья. Иногда он на короткие промежутки времени покидал жену, когда государственные дела требовали его присутствия в Лондоне. Он был ее мужем. Он был ее любовником. Но больше всего Габриель хотелось, чтобы Кэм стал ее другом. Она ненавидела дистанцию, которую герцог успешно держал между ними в светлое время суток. Совсем другой человек приходил в ее объятия по ночам.

Вполне понятно, что Габриель стала придираться к мужу. Она требовала предоставить ей больше свободы, чтобы доказать доверие к ней. Она жаловалась, что совсем отрезана от внешнего мира. Возможно, несмотря на все его уверения, война уже давно закончилась. Информацию Габи могла получать только от слуг. Она умоляла сообщить хоть что-нибудь о ее дедушке. Кэм был вежлив, но практически ничего не рассказывал. Габриель понимала, что он хочет сделать ее счастливой, но она была близка к отчаянию.

Герцогиня решила, что раз ее слова мало что значат для Кэма, нужно каким-то экстраординарным способом доказать мужу, что ей можно доверять. Ее воображение предлагало самые сказочные решения. Откровенно невыполнимые планы Габриель нехотя отбросила. Ей не удавалось придумать, как одновременно подвергнуть жизнь мужа страшной опасности, вовремя прийти к нему на помощь и суметь получить тяжкие телесные повреждения (не смертельные, конечно), что заставит его пасть на колени в смиренном покаянии (и образумиться наконец). План на котором в конце концов, остановилась Габриель, был гораздо проще, хотя, к ее сожалению, не так драматичен. Она покинет Данраден и вернется по собственной воле. Чем дольше Габриель обдумывала этот вариант, тем больше плюсов в нем обнаруживала. Кэм будет опустошен, когда обнаружит, что она исчезла. Ей не хотелось причинять герцогу такую боль, но радость, которую он испытает, когда она потребует пропустить ее в парадные ворота Данрадена, восполнит пережитые страдания. Тогда ее преданность Кэму останется вне всяких сомнений. Но как это осуществить?

О повторении прошлой попытки побега не могло быть и речи. Во-первых, на каждой башне теперь стояли часовые, а во-вторых, Габи почти наверняка была беременна. Она не посмела бы вызвать гнев Кэма, подвергнув себя и свое бесценное бремя ненужному риску. План должен быть легко осуществим. Что касается обещания Кэму, что она больше не будет пытаться сбежать, совесть Габриель была чиста. Фальшивый побег – и не побег вовсе, по крайней мере, с ее точки зрения.

Менее находчивая девушка неделями ломала бы голову над тем, как осуществить все это предприятие. Принимая во внимание боевое прошлое Габриель, неудивительно, что она всего за несколько дней сумела в деталях разработать вполне сносный план. На самом деле она уже рассматривала эту возможность ранее, но отвергла ее. Хотя ни жизни, ни здоровью Габи не угрожала ни малейшая опасность, риск попасться при попытке к бегству был велик.

Габриель начала осуществление плана с того, что однажды сырым унылым утром объявила Бетси о своем намерении лично осмотреть запасы одежды для слуг. В Данрадене слуги меняли ливреи каждую осень и весну. Не составило большого труда спрятать в наволочку один из коричнево-бежевых костюмов для пажей. Когда Бетси отвернулась, Габриель кинулась в свою комнату и спрятала трофей в дальний угол гардероба. Несколько минут спустя Габриель с горящими глазами и пылающими щеками не спеша вернулась в парадный зал и обнаружила, что ее ждет Кэм.

Герцог убрал с носика жены комочек пуха, перед тем как отвести Габриель в свой кабинет. Улыбнувшись, Кэм заметил:

– Беременность, должно быть, идет тебе на пользу. Ты просто цветешь.

– Пожалуйста, не говори так, – попросила Габриель, позволяя мужу усадить ее за стол. – Еще слишком рано быть настолько уверенным.

Габриель собиралась сказать еще что-то, но ее мысли вдруг приняли совсем другой оборот, когда она взглянула на листок бумаги, наугад взятый со стола. Письмо было написано почерком Кэма, адресовалось ее дедушке и походило на многие другие, что ей приходилось переписывать в прошлом.

– Я попросил местного врача заглянуть к нам на этой неделе, – услышала Габриель слова мужа, но они не произвели на нее никакого впечатления.

Когда она взглянула на Кэма, в ее глазах читалось напряжение.

– Я не буду этого переписывать, даже не проси.

Кэм помрачнел. Он спокойно, оценивающе посмотрел на жену и холодно произнес:

– Это необходимо, чтобы Маскарон продолжал сотрудничать с нами, иначе я не стал бы просить тебя об этом.

– Почему я не могу сказать ему правду? Ведь теперь, когда наш брак стал настоящим, нет никакой необходимости продолжать эту игру.

– Ты ошибаешься, – сказал Кэм. – Наш брак ничего не меняет. Почему ты решила, что он должен что-то изменить?

Последовавшая ссора была неистовой и потрясла обоих. В какой-то момент, не совсем понимая, что говорит, Габриель выпалила:

– Ничто не заставит меня поверить, будто ты делаешь это ради своей страны! Это личное. Это мой дедушка. Ты ненавидишь его! Ты ненавидишь его, не так ли?

Правда была написана на лице герцога. Побледнев, поджав губы, он исключительно силой воли заставил жену подчиниться его указаниям.

Габриель переписала письмо и поднялась. Голос ее дрожал, когда она сказала:

– Я хочу, чтобы ты рассказал мне, за что ненавидишь моего дедушку.

Кэм молча повернулся к жене спиной.

Еще больше разозлившись, Габриель выкрикнула:

– Я люблю его! Неужели для тебя это не важно?

Она съежилась под взглядом Кэма, когда он повернулся к ней лицом, и вздрогнула от злости, прозвучавшей в его голосе.

– Ты слишком легко даришь свою любовь, – сказал Кэм.

Габриель тихонько вскрикнула и попятилась к двери. Герцог произнес ее имя, но она не заметила этого. Габи выскользнула из комнаты, не дав Кэму преградить ей путь, не дав ему времени решить, хочет ли он, чтобы она осталась.

Герцог неподвижно стоял, глядя на закрытую дверь. Спустя мгновение он подошел к окну и посмотрел на улицу ничего не видящим взглядом. Дождь, который шел уже много часов, не прекращался, и редкий туман стал наползать на замок с Ла-Манша.

Раньше, после того как Габриель оканчивала очередное письмо дедушке, Кэм на несколько часов покидал Данраден. Вероятно, письмо надлежало передать в пункт отправления, в какой-то порт неподалеку, какому-то курьеру, который отправится во Францию. Габриель бродила по коридору на верхнем этаже, пока не услышала, как Кэм позвал одного из лакеев и приказал ему готовить лошадь. Когда привратники заперли за герцогом парадные двери, Габи резко повернулась и направилась в свою комнату.

Дорога была каждая минута, если Габриель хотела совершить побег. Она приказала, чтобы ужин ей принесли на подносе прямо в комнату. Едва захлопнулась дверь за служанкой, доставившей еду, как Габриель начала сборы.

Тридцать минут спустя один из молодых пажей Данрадена медленно спустился по парадной лестнице, неся в руках поднос с почти нетронутым ужином ее светлости. Несколько слуг, занимавшихся своими делами, не заметили ничего необычного. Не возражали они и против того, что паж направился в библиотеку. Большая часть челяди уже ужинала в столовой для слуг, и тем немногим, кто еще не закончил работу, не терпелось освободиться и присоединиться к остальным.

Оказавшись в библиотеке, Габриель поставила тяжелый поднос на стул. Быстро подойдя к книжным шкафам, она выбрала тонкий томик и вернулась в зал. Она надеялась, что все решат, будто ее светлость послала пажа по какому-то делу. Габриель задержалась на пару секунд в парадном зале, потом, никем не замеченная, проскользнула в комнату, выходившую окнами во внутренний двор замка. Она подошла к окну и выглянула наружу. Превосходно: туман, густой, словно кисель, и непрекращающийся дождь.

Ей не пришлось долго ждать. Часовые у ворот и на башнях перекрикивались друг с другом. Подходило время смены караула, и люди с нарастающим нетерпением ждали, когда их освободят от утомительной обязанности и позволят укрыться от непогоды.

Габриель открыла окно и перелезла через подоконник. До земли было всего десять футов. Привычным движением она легла на живот и стала спускаться по внешней стене до тех пор, пока уже только кончиками пальцев можно было держаться за оконную раму. Габриель отпустила раму, приземлилась на ноги и пригнулась. Достав длинные, заплетенные в косы волосы из-под воротника пиджака, Габи спрятала их под кепку, которую вынула из кармана.

Хотя до сумерек оставалось еще несколько часов, туман был настолько густым, что во дворе зажгли фонари. Они подмигивали Габи сквозь сгустки тумана. Услышав, как заскрипели петли парадных ворот, Габриель выпрямилась. С короткой молитвой на губах она целеустремленно двинулась на звуки голосов, опустив голову.

Она никак не ожидала, что это будет так легко. Никто не остановил ее. Все были слишком заняты тем, чтобы спрятаться от дождя, и ни на кого не обращали внимания. А темная ливрея, которая была на Габриель, могла в таком неверном свете сойти за ничем не примечательную одежду часовых.

Месяцами Габриель внимательно наблюдала за сменами караула. Не все стражи жили в замке. У многих из них неподалеку были дома. Изо всех сил стараясь не показывать, как сильно ее это интересует, Габриель расспросила об этом Бетси. Из того немногого, что рассказала служанка, Габи сделала вывод, что большинство часовых занимались тайной, незаконной торговлей.

Пока стражники, толкаясь, сменяли друг друга, Габриель нырнула в арку ворот, подняв воротник и отвернувшись к стене. Удача не покидала Габи. Вдруг, уже решив, что самое страшное позади, Габриель врезалась в какого-то здоровяка, неожиданно вынырнувшего из тумана.

– Excusez-тоi,[55] – едва слышные, необдуманные слова сорвались с ее губ, прежде чем Габриель смогла сдержать их. Она затаила дыхание и попыталась отойти в сторону. Крик застыл у нее в горле, когда чья-то рука закрыла ей рот и Габи потащили к стене.

Быстро моргая, Габриель подняла обезумевшие от страха глаза на незнакомца. Глаза девушки еще больше расширились, когда великан убрал руку от ее рта.

– Голиаф! – выдохнула Габи. – Quel…[56]

А потом ей стало слишком тяжело выговаривать слова, и горле появился комок и все ее тело судорожно затряслось. Рыдая, Габриель бросилась здоровяку на шею.

Голиаф был огромным – еще больше, чем она запомнила. Габриель почувствовала, как борода великана щекочет ей щеку, и знакомое чувство разлилось по телу. Девушка крепче обняла Голиафа, вспоминая другие времена, когда он оберегал ее от всех опасностей, словно щит. От здоровяка пахло кожей, табаком и… кальвадосом. Габриель, сама не зная почему, представила цветущие яблони. «Нормандия», – в отчаянии подумала она и икнула.

Голиаф тихо сказал что-то и настойчиво встряхнул ее за плечи. Габриель постепенно пришла в себя и сделала жалкую попытку заговорить. Голиаф покачал головой и улыбнулся, одновременно предостерегая и подбадривая. Убедившись, что Габриель полностью себя контролирует, он жестом велел ей следовать за ним.

Как только они свернули с хорошо протоптанной дорожки, ведущей на вершину утеса, Габриель перестала ориентироваться. Она шла за Голиафом, стараясь не отставать ни на шаг и удивляясь, как ему удалось так хорошо изучить местность. До встречи с ним Габриель намеревалась спрятаться там, где Кэм когда-то овладел ею. Промокшая до нитки, голодная и промерзшая до костей, Габи начала понимать, насколько безрассудным был ее план.

– Где мы?

Темнота окутала их, словно влажное одеяло, но, к счастью, от дождя они были защищены. Габриель стояла неподвижно, пока Голиаф нащупывал вход, как она предполагала, в пещеру. Через несколько секунд чиркнул кремень и зажегся фонарь.

– Пойдем, – скомандовал Голиаф и первым направился в недра земли.

Габриель глубоко вдохнула, чтобы вернуть себе самообладание, и послушно пошла следом. Она не сомневалась, что Голиаф приехал, чтобы забрать ее во Францию. Габриель не знала, чего хочет, но понимала, что не может бежать с ним. Как бы то ни было, ее место было рядом с мужчиной, который сделал ее своей женой. Габриель думала о том, какие слова смогут убедить Голиафа оставить ее здесь. Онемев от страданий, она, спотыкаясь, продолжала идти за ним.

Час спустя, с жадностью глотая черствый хлеб с сыром и подкрепляя силы кальвадосом, Габриель чувствовала себя гораздо лучше. Сняв мокрую ливрею и завернувшись и простое шерстяное одеяло, девушка сидела, съежившись, на деревянном бочонке. Время от времени она неуверенно посматривала на Голиафа. Тот молча выслушал ее и рассказал ей о доме достаточно, чтобы успокоить. Великану оставалось только объявить, что он намерен делать дальше.

Голиаф задумчиво смотрел на Габи. Ему еще предстояло решить, как поступить. Великану потребовалось несколько недель, чтобы разведать местность. Обитатели здешних мест считали Голиафа предводителем группы французских контрабандистов и относились к нему более чем терпимо благодаря дешевому коньяку, который тот переправлял через Ла-Манш. Постепенно великан вошел в доверие к местным жителям, причем настолько, что они позволили ему и его людям использовать одну из своих пещер в случае, если какие-нибудь чересчур усердные акцизные чиновники заявят о себе до того, как контрабандистам удастся избавиться от товара и выйти в море. Голиаф наткнулся на Габриель в самый неподходящий момент. Он не мог организовать побег, пока его судно не вернется с новым грузом из Франции. А в таком непроглядном тумане лодка может вернуться только через несколько дней. Да еще Габи рассказала ему историю, которая привела его в полное замешательство.

Голиаф осторожно начал:

– Зачем ты хочешь остаться здесь, если я по твоему лицу вижу, что ты несчастна?

Габриель подняла голову и посмотрела на него.

– Как я уже сказала, теперь я его жена.

– Ты любишь его?

Ей вспомнился Кэм таким, каким она видела его в последний раз. Он был воплощением сдерживаемого гнева. То был жестокий, черствый, мстительный человек. Любовные обещания герцога, которые он давал только во время интимного действа, ничего не значили, если учитывать его последующее поведение. Такого человека она любить не могла.

– Причем здесь любовь? – уклончиво ответила Габи.

– В таком случае остается только один выход – ждать, когда мы окажемся на французской земле.

– Что это значит?

– Развод. – Голиаф внимательно наблюдал за Габриель. – При обычных обстоятельствах я бы такого не посоветовал. Но в этом случае… – Он пожал плечами.

Краска сбежала с ее лица. Габриель, как и Голиаф, знала, что после революции разводы стали во Франции обычным делом.

– Кэм приедет за мной, – убежденно сказала она. – Он мне так сказал.

– Тогда я позабочусь о нем до нашего отплытия.

– Что?

Нехорошо улыбнувшись, Голиаф провел ребром ладони по шее. Габриель вскочила на ноги.

– О Голиаф, нет! Я… возможно, все-таки люблю его чуть-чуть, – смутившись, признала она.

Узнав то, что хотел, великан решил прояснить другой вопрос.

– Почему же ты тогда в костюме пажа выскользнула украдкой из ворот замка англичанина, ночью и в такую погоду?

Габриель нахмурилась и посмотрела на свои исцарапанные ботинки. Действительно, что она делала за пределами замка ночью, в такую погоду? Ах да. Это как-то связано с тем, чтобы доказать чересчур упрямому и недоверчивому мужу, что пленницей ее делала любовь, а не прочные стены башни и его бдительность. Когда Габриель снова посмотрела на Голиафа, на ее губах играла улыбка.

– Хотела преподать англичанину урок, вот и все. Теперь твоя очередь. Ты действительно собирался спокойно войти в логово льва?

– Я решил произвести небольшую разведку, – объяснил великан. – Насколько я понял, каждый вечер на вахте играют в карты. Мне удалось получить приглашение на игру. Он любит тебя?

– Не так, как мне хотелось бы, – неуверенно произнесла Габриель.

Она опустила ресницы и снова села на деревянный бочонок.

Голиаф запустил пальцы в седеющую бороду. Он не знал, как поступить с англичанином. Неплохой казалась идея огреть герцога по голове и увезти в Нормандию, пока Габриель не определится, что хочет с ним сделать.

– Ты уже не девочка, Ангел, – словно разговаривая сам с собой, произнес великан.

– А была ли я ею когда-нибудь?

Голиаф нахмурил брови. Он бросил косой взгляд на хрупкую фигурку Габриель. «Она стала женщиной», – подумал великан, не зная, хочет ли он убить англичанина или поблагодарить его за перемену, происшедшую с Габриель.

Приняв решение, Голиаф произнес:

– Я должен вернуть тебя в замок, пока они не выслали поисковый отряд.

– Значит, ты позволишь мне остаться в Англии?

Голиаф недовольно крякнул.

– Пока да.

– И ты скажешь Маскарону, что англичанин не имеет над ним власти? Кэм не причинит мне вреда, можешь быть уверен. Клянусь тебе в этом, Голиаф. Понимаешь… я… мы… Думаю, у меня будет ребенок.

вернуться

55

Excusez-moi – простите (фр.)

вернуться

56

Quel – как (фр.)

Глаза великана вспыхнули гневом. Теперь он точно убьет англичанина.

Заметив этот свирепый взгляд и осознав, что он может предвещать, Габриель успокаивающе сказала:

– Я очень рада малышу. Правда. И мне совсем не понравится, если ты убьешь отца моего ребенка.

Она печально улыбнулась.

Голиаф предложил девушке руку и помог подняться. Для себя он уже решил, что не оставит Габриель совсем беззащитной перед англичанином. Он как-нибудь устроит, чтобы остаться здесь, пока не получит ответы на возникшие вопросы.

– Пойдем, – сказал великан и направился к выходу из пещеры.

Не успели они сделать и десяти шагов, как Голиаф внезапно остановился. У входа в пещеру, которую они только что покинули, слышался шум. Голиаф замер и поднял руку, предупреждая Габриель об опасности. Габи стала напряженно осматриваться, но все скрывал густой туман, позволявший видеть лишь на несколько дюймов вперед.

Голиаф достал из-за пояса нож с широким лезвием. Вокруг них отчетливо слышался звук взводимых курков.

Резкий мужской голос прокричал:

– Именем нашего монарха, короля Георга, я приказываю вам сдаться!

– Кэм нашел нас! – едва дыша, произнесла Габриель.

– Хуже, – отозвался Голиаф, поднимая руки высоко вверх. – Это английские акцизные чиновники.

Габриель медленно последовала примеру Голиафа. Из тумана вынырнуло несколько заряженных и готовых выстрелить зловещих пистолетов. Один из них уперся в ребра Габриель. Повинуясь команде, она подняла руки выше.

– Фалмут? – повторил Кэм, саркастически поднимая брови. – Мой паж именем его величества заключен под стражу на заставе Фалмута? – Герцог опустил взгляд на бумагу, которая была у него в руках. Его голос стал вкрадчивым. – А кто же этот французский контрабандист, которого схватили вместе с ним?

Нед Ховерли, человек, который привез записку от пажа, задрожал как осиновый лист. Награда, которую парнишка посулил ему за доставку письма, поблекла и стала казаться несущественной по сравнению с огромной опасностью, которой паж его подверг. Нед не подозревал, что тот просил его отдать записку лично герцогу. Он ожидал, что господином пажа окажется дворецкий или кто-нибудь из лакеев. На обратной стороне сложенного вдвое листка бумаги было написано: «Кэм». Паж зло подшутил над ним, решил Нед, и, если ему удастся спастись, он отправится прямиком в Фалмут и свернет тощую шею шутнику. Заметив искры, мерцавшие в нетерпеливых глазах герцога, Нед, запинаясь, промолвил:

– Ваша светлость, здесь, должно быть, какая-то ошибка.

Терпение герцога явно иссякло.

– Кто, черт возьми, этот француз, которого поймали вместе с ним? – прорычал Колбурн.

– Г… Голиаф, так паж; его называл.

Герцог остолбенел. Температура в этой теплой, уставленной книгами комнате вдруг показалась арктической.

– Голиаф, – повторил герцог приятным голосом.

У курьера мороз пошел по коже. Кэм протянул руку к столу и бросил монету человеку, который доставил послание Габриель.

– За беспокойство, – сказал герцог, отпуская посыльного.

Нед посмотрел на гинею, что оказалась у него в руке, небольшое состояние, по его меркам, и задумался, как бы удвоить сумму.

– Могу ли я доставить ответное послание, ваша светлость?

– Гм-м? – Кэм посмотрел на него так, словно не мог вспомнить, почему тот здесь оказался. Придя в себя, герцог ответил:

– В этом нет необходимости. Ночь, проведенная на заставе, может оказаться весьма благотворной для… моего пажа. Кто там сейчас начальник, кстати? По-прежнему Клэвери?

– Нет, ваша светлость. – Нед беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Не Клэвери? Ах да, теперь вспомнил. Его уволили за… контрабанду, не так ли?

Нед ничего не ответил.

– Значит, это Пенхэнли, – предположил Кэм.

– Ага, – кивнул Нед.

Ему стало интересно, что сказал бы герцог, если бы узнал, что госпожа Пенхэнли питает слабость к французским кружевам.

– Тогда не вижу, какие могут быть проблемы, – задумчиво произнес Кэм.

Нед тоже проблем не видел. Законы в этих краях устанавливал герцог Дайсон, а не этот выживший из ума германец Джорди,[57] который сидел на английском троне.

В течение двух часов после того, как письмо Габриель было доставлено, Кэму удавалось убедить себя, что его совсем не волнует, в каком смятении находится его жена и насколько убоги условия на заставе. Габриель заслужила эти страдания своим безрассудным поведением. К тому же герцог был совсем не уверен, что способен встретиться с женой лицом к лицу, сохранив при этом хотя бы подобие хладнокровия. Ведь он даже не подозревал, что ее нет дома, пока посланник не принес письмо. Боже правый, как она могла с ним так поступить?

Габи носила под сердцем его дитя. Она торжественно пообещала ему, что не будет больше убегать. Кэм был уверен, что Габриель начала смиряться с тем, что ее место рядом с ним, в Англии. Он просто хотел так думать, а она старалась, чтобы он этому поверил. Габриель убаюкала его пылкими признаниями, знаками внимания и любви, страстной реакцией на его ласки в постели. Кэм попытался подавить воспоминания о ее мягком теле, с такой готовностью раскрывавшемуся ему навстречу, когда он приходил в спальню жены по ночам. Теперь он поклялся, что больше не притронется к этой лживой суке.

Острый вкус предательства разъедал его язык. Герцог с отвращением представил себя обезумевшим от любви рабом Габриель. Его тошнило при мысли, что ее власть над ним была так велика. Всего за несколько мгновений до того, как обнаружилось ее исчезновение, он уже собирался найти ее и просить прощения за то, что так черство вел себя с ней раньше. Кэм даже не передал письмо, которое заставил написать Габриель, и почти решил отказаться от мщения Маскарону. Герцогу невыносимо было думать о том, как будет страдать его жена, когда правосудие наконец настигнет этого негодяя.

Боже правый, когда Кэм доберется до Габриель, она узнает, что такое правосудие оскорбленного мужа! Он научит ее, что значит полностью подчиняться супругу, или сломает ее, пытаясь сделать это. Если до этого открытого проявления неповиновения Габи считала, что с ней плохо обходятся, то теперь она поймет, с какой снисходительностью, с какой терпимостью и щедростью он вел себя с ней раньше.

Больше часа Кэм поддерживал кипение своего гнева. Вполне естественно, что постепенно гнев рассеялся, оставляя его опустошенным, ничего не чувствующим.

Когда к Кэму вернулось прежнее, относительно спокойное состояние духа, он изменил свое намерение предоставить Габриель ее судьбе. Хотя он старался не сочувствовать ее доле, невыносимо было думать, что, находясь в таком месте, его жена может подвергнуться грубому обращению и оскорблениям. С этого момента фантазия герцога разыгралась, причиняя ему страшные муки. Когда он в сопровождении своих людей наконец выехал из замка, чтобы вернуть Габриель, Кэм уверял себя, что им движет исключительно забота о своем неродившемся ребенке.

Когда Габриель отпустили под поручительство Кэма, она сразу поняла, что муж наихудшим образом истолковал ее прогулку за пределы Данрадена. Радость, охватившая Габи при виде знакомого силуэта, мгновенно испарилась, когда Кэм отвернул от нее свое каменное лицо. Не успела Габриель пробормотать слова благодарности и спросить о судьбе Голиафа, как ее быстро втолкнули в ожидавший экипаж.

Какая ирония судьбы, думала Габи, впервые ей представился случай хоть немного осмотреть Корнуолл, но из окна экипажа можно было увидеть лишь туман да непроглядную тьму. Экипаж ехал медленно, и рядом с Габи не было никого, кто мог бы отвлечь ее от невеселых размышлений. Габриель предалась отчаянию. Она понимала, что не сможет убедить Кэма, что собиралась вернуться по собственной воле. Ее поймали. Неудивительно, что он предположил худшее. Габриель утешало только одно: теперь, когда вмешался Кэм, можно было не переживать за безопасность, хоть, и не за свободу, Голиафа.

вернуться

57

Короля Георга Третьего называли германцем, потому что Ганноверская династия, к которой он принадлежал, была ветвью древнего германского рода Вельфов. Прозвищем Джорди после восстания якобитов называли жителей Ньюкасла, яро поддерживавших Ганноверскую династию.

Когда кучер наконец остановил лошадей и герцогине помогли выйти, она с любопытством стала вглядываться в лица окружавших ее шестерых всадников, которые сопровождали экипаж.

– Где его светлость? И… и мой друг? – спросила Габриель одного из них.

Всадник отвел взгляд.

– Герцог скоро будет, – уклончиво ответил он.

Спустя мгновение, обнаружив, что они еще не в Данрадене, Габи поинтересовалась:

– Где мы?

Ведя лошадь под уздцы, подошел конюх. Он подставил руки, чтобы помочь Габриель запрыгнуть в седло.

– В каретном сарае, ваша светлость, – ответил он. – Экипаж не сможет спуститься по крутому склону к замку.

Габриель услышала приглушенный рев моря и поняла, что они, должно быть, недалеко от вершины утесов. В другой ситуации ей было бы интересно внимательнее осмотреть каретный сарай мужа. Но сейчас Габи гораздо больше волновало, что происходит между отсутствующими Кэмом и Голиафом.

Слуги в Данрадене подчинялись герцогине беспрекословно, но держались холодно. Это не удивило Габриель. Ей не хотелось даже думать о том, что они предположили, увидев ее в костюме пажа. Только Бетси, казалось, была как всегда радушной.

– Это был просто выпад, – по-своему объяснила Габриель, надеясь, что Бетси не будет допытываться дальше.

– Выпад? – уточнила Бетси, быстро и ловко раздевая госпожу.

– Розыгрыш, проказа.

– Шутка, – исправила Бетси, внезапно осознав что-то. И очень глубокомысленно и непонятно для Габриель добавила: – Вот чего ему не хватало многие годы, только он не понимает этого.

Бетси удалилась. Габриель с замиранием сердца ждала, когда послышатся звуки шагов Кэма. Прошло некоторое время, и она услышала за дверью поступь мужа. Мгновение он колебался, а потом направился в свою комнату. Со всем самообладанием, на какое только была способна, Габриель ждала, что Кэм войдет в двери, соединяющие их спальни. Прошло тридцать минут, и Габи поняла, что герцог лег спать.

Волна облегчения сменилась недовольством. Он наказывал ее. Габриель уверяла себя, что ей все равно, захочет ли он когда-нибудь выслушать ее объяснения. Потакая внезапно нахлынувшей жажде действия, она задула свечи и направилась к большой пустой кровати. Разложив подушки, как ей нравилось, герцогиня скользнула под одеяло.

Габриель твердо решила уснуть. Через пару минут она уже думала о том, что никогда не замечала, какая огромная у нее кровать. Габи подвинулась на середину и вздохнула. Огромная и холодная, решила она и яростно набросилась с кулаками на подушки. Через секунду Габриель забросила одну из подушек под одеяло и скрутилась вокруг нее калачиком. Стало не так одиноко. По телу побежали мурашки. Ноги герцогини были холодными, словно лед. Габриель была уверена, что к утру замерзнет насмерть и ни одна живая душа в Данрадене не посочувствует ее печальной участи. Слеза скатилась по ее щеке. Ну, разве что Бетси, подумала Габриель. И, конечно, Голиаф. Как бы ей хотелось знать, где он сейчас!

Она села на кровати и мрачно уставилась в пустоту перед собой. Вздохнув, Габи отбросила одеяло и встала. Кто-то должен был позабыть о гордости и сделать первый шаг. И этим кем-то, по всей видимости, придется стать именно ей. Габриель на цыпочках подошла к двери в смежную комнату и замешкалась. Собрав в кулак всю смелость, словно перед боем на рапирах, Габриель повернула ручку и шагнула в спальню Кэма.

Глава 16

Комнату окутывал полумрак, но Габриель смутно различала силуэты. Чем ближе она подходила к кровати, тем медленнее становился ее шаг. Смелость, внезапно охватившая Габриель, так же быстро оставила ее. Стараясь не издавать ни звука, герцогиня осторожно попятилась обратно к двери, но вдруг краем глаза заметила тлеющий огонек возле окна. Кэм сделал глубокую затяжку. Габи услышала, как он медленно выдохнул дым сигары. До нее донесся легкий запах табака. Кэм наблюдал за ней.

Его голос был таким мягким, таким спокойным, что Габриель не сразу поняла, какими холодными были его слова.

– Разумнее отложить нашу ссору до тех пор, когда я буду лучше себя контролировать, – сказал Кэм.

Он уже давно не говорил с ней таким тоном. Сердце Габриель сжалось.

– Кэм, – прошептала она, – все не так, как ты думаешь. Ты ведь знаешь, что я никогда не оставила бы тебя, особенно теперь, когда ношу под сердцем твоего ребенка.

Ответом ей был тихий язвительный смех. Габриель, не задумываясь, направилась к мужу и с мольбой в голосе произнесла:

– Я хотела преподать тебе урок. Я собиралась вернуться, но Голиаф случайно нашел меня, и прежде чем я успела вернуться, нас арестовали.

Герцог выругался себе под нос и отвернулся от нее. Срывающимся голосом он сказал:

– Уволь меня от этих лживых оправданий! А теперь оставь меня. Если ты и дальше будешь выводить меня из равновесия, я за себя не отвечаю.

Чувство вины и раскаяния охватило Габриель. Она причинила ему боль, и это было невыносимо.

– Я люблю тебя, – сказала Габи; ей на глаза наворачивались слезы, но она поборола желание расплакаться. – Я хотела доказать тебе это.

– Ради Бога! – Кэм со злостью раздавил окурок сигары в пепельнице. – Не надо, Габи! – его голос прозвучал резко.

Колбурн уклонился от ее протянутой руки.

Габриель заколебалась.

– Прости, – пробормотала она, не зная, что еще сказать.

Сквозь стиснутые зубы он произнес:

– Пожалуйста, оставь меня, пока я еще могу дать тебе такую возможность. Я сам не свой. Пожалуйста. Я не хочу причинять тебе боль.

– Напрасно ты думаешь, что можешь запугать меня, Кэм.

Спокойная уверенность жены задела его гораздо сильнее, чем Габи могла себе представить. Он ничем не мог запугать ее, а самому ему приходилось переживать невыносимые страдания. Кэм вспомнил о риске, которому Габи подвергалась, об опасности, которую она на себя навлекла, и его терпение лопнуло.

Когда герцог схватил жену за плечи, он был уверен, что собирается отшлепать ее как следует по голым ягодицам.

– Ты намеревалась доказать, что любишь меня?! – прорычал он.

– Д…да.

Кэм с такой силой набросился на ее губы, что голова Габриель откинулась назад. С молниеносной скоростью его руки заскользили по ее телу, освобождая Габи от совершенно лишней ночной сорочки. Не успела Габриель опомниться, как она уже лежала на постели на спине. Кэм своим весом, прижимал ее к матрасу.

На его губах никогда еще не было такого привкуса отчаяния, никогда еще его руки не прикасались к ее телу так настойчиво. Ураган его страсти увлек Габи за собой так стремительно, что все ее чувства смешались. Габриель обнаружила, что желание может порождать желание. Кэм требовал, и она отдавала, ничего не утаивая.

Искусный любовник, он играл с самыми уязвимыми точками ее чувственного тела – ямкой внизу шеи, нижней частью груди, спиной, внутренней стороной бедер, – заставляя дрожать от предвкушения момента, когда он овладеет ею полностью, Кэм отклонился, ликуя при каждом судорожном вздохе, каждом стоне наслаждения, каждой мольбе о спасении, которой он добивался от нее.

Пламя разливалось по их коже; движения становились все ритмичнее по мере того, как они приближались к пропасти; слова превратились в негромкие вскрикивания и стоны; сладострастные запахи и вкусы поднимали их все выше на волне удовольствий.

Герцог вошел в жену с такой силой, что у обоих перехватило дух. Ему пришлось стиснуть зубы, чтобы побороть захлестывающее его наслаждение. Он, не отрываясь, смотрел в глаза Габриель, когда перенес вес своего тела на руки и выпрямил их, чтобы сделать проникновение как можно глубже. Он замер, наслаждаясь ощущением безумной дрожи, которая начала охватывать ее.

Тут уж она будет ему повиноваться, пообещал себе Кэм. Тут, в самом древнем и примитивном ритуале, с помощью которого мужчина доказывает свою силу женщине. Кэм хотел сказать это жене.

– Я люблю тебя, – произнес он к собственному удивлению.

Она выгнулась ему навстречу, и он больше не в силах был сдерживаться. Кэм стал двигаться еще быстрее, подчиняя Габриель своему ритму. Он обхватил ее спину; сердца их бились, словно слились в одно; мышцы застыли в напряжении; дыхания смешались. Кэм почувствовал, что это он отдает все. А потом он чувствовал только Габриель…

Они лежали не шевелясь в объятиях друг друга, запыхавшиеся и ошеломленные. Первым пришел в себя Кэм. Нахмурившись, он отодвинулся от жены и сел на кровати. Габриель продолжала лежать, восстанавливая дыхание после неистовых ласк. Кэм зажег свечу рядом с постелью и посмотрел на жену.

Ни капли скромности, решил он. Габриель не пошевелила ни одним мускулом с того момента, как он отстранился от нее, не сделала ни малейшей попытки прикрыться. Она лежала на постели нагая, как в момент рождения, и распутная; ее кожу покрывал румянец, в глазах читалось ошеломление, шелковые волосы в беспорядке разметались по подушкам. Его жена была прекраснее и желаннее, чем имела право быть женщина. Несправедливо, что она насытилась, а он жаждет большего. Кэм опустил голову и прильнул к ее губам, властно целуя их.

Габриель подняла безвольную руку и притронулась к груди мужа.

– Кэм, нам нужно поговорить, – прошептала она, отворачиваясь от его поцелуев.

– Нет.

Убрав одной рукой ее волосы, Кэм повернул к себе голову жены и снова поцеловал.

Габриель оттолкнула его руку и приподнялась на локтях.

– Кэм, ты должен мне поверить. Я собиралась вернуться. Клянусь.

– А Голиаф просто проходил мимо, – не мог не съязвить герцог.

– Да! Нет! Я хотела сказать, что я не знала, что он в Корнуолле, просто случайно наткнулась на него. – Пресвятая Богородица, даже ей самой эти объяснения казались смешными. – Что ты с ним сделал? – потребовала ответа Габриель.

Ее тревога стала быстро нарастать, когда Габи заметила, что в глазах Кэма загорелись искры.

– Он в темнице, – недобрым голосом ответил герцог. Он прочитал по лицу жены, о чем она сейчас подумала – кандалы, тиски для больших пальцев, дыба и кипящее масло, если он не ошибался. Герцог уже проклинал себя за то, что заключил Голиафа в южной башне, в комнате, которую раньше занимала Габриель, снабженной в придачу всеми удобствами.

Габи всмотрелась в его лицо, и ее тревога постепенно угасла.

– Ах, тогда все в порядке, – сказала герцогиня. – Я на минуту испугалась, что ты сурово с ним обошелся.

Кэм стукнул кулаком по столбику кровати, и Габриель отпрянула, широко раскрыв глаза от испуга.

– Я мог бы повесить его как шпиона, – прорычал герцог.

Ее нижняя губа задрожала.

– Но ты ведь этого не сделаешь, правда, Кэм? Голиаф не шпион, и ты знаешь это. Он приехал в Корнуолл, чтобы забрать меня домой, в Нормандию. Только ради этого.

Герцог вспомнил о разговоре, который состоялся между ним и Голиафом после того, как Габриель увезли с заставы. Провалиться ему на месте, если великан не заставит его защищаться, требуя объяснить грубое поведение с Габриель. Она была невинной девушкой, строго напомнили ему, когда ее похитили из дому и увезли из Нормандии. И Кэм, словно неоперившийся юнец, краснел от обвинительного тона Голиафа. Колбурн довольно гневно ответил, что теперь Габриель самая настоящая герцогиня и скоро, возможно, станет матерью его наследника. Более высокого положения в обществе она сможет добиться, только если станет женой Наполеона Бонапарта или принца Уэльского. А поскольку оба эти джентльмена уже женаты, Габриель следовало бы поздравить с тем, что она заполучила одного из самых завидных женихов Англии.

Пламя гнева, горящее в глазах Голиафа, превратилось в нечто подозрительное, похожее на озорной огонек. Только после этого великан согласился ответить на вопросы герцога о том, с какой целью он прибыл в Корнуолл и что было известно Маскарону, и Голиаф стал, конечно, оправдывать Габриель, но этого следовало ожидать.

Ей нельзя доверять, решил Кэм. Он не станет ей доверять, даже если она поклянется в невиновности на целой куче библий! Она была лживой сукой, искусной актрисой. Но в одном он все же мог на нее положиться: Кэм знал один способ, как утвердить свое господство.

– Кэм, в чем дело?

Габриель всматривалась в лицо мужа, не зная как истолковать его полный решимости взгляд. Его глаза стали темно-голубыми и продолжали темнеть. «Страсть, – подумала она, – и немного гнева». Габриель видела в этом взгляде непоколебимую решимость, но не знала, что она означает. А потом она все поняла.

Габриель резко отпрянула от Кэма, но ее так же быстро швырнули на место. Одной рукой он вцепился ей в волосы, а другая сомкнулась вокруг ее талии.

– Я предупреждал, чтобы ты не входила сюда, – его голос был хриплым, дыхание тяжелым. – Но ты не послушалась. Ты никогда не слушаешься. Черт тебя побери, Габриель! За свои поступки надо отвечать. Тебе пора попять это.

Габриель почти мгновенно почувствовала: им руководила не любовь. По иронии судьбы, Кэм учил ее предмету, по которому она сама собиралась преподать ему урок. Ей не было страшно. Ей было тошно. Они могли с таким же успехом наброситься друг на друга с обнаженными рапирами. В том состязании, которое он сейчас навязывал ей, только один мог выйти победителем. И, как всегда, опыт Кэма уменьшал ее шансы на успех.

Но она не была бы Габриель де Бриенн, если бы сдалась без боя. Она не была совсем уж новичком в состязании, в котором неожиданно приняла участие. Словно дуэлянт, знающий кое-что о сильных и слабых сторонах противника, она бросилась в атаку. Кэм до поры до времени сдерживал собственную страсть, строго контролируя эмоции. Габриель проверила этот контроль словами нежности и бархатными ласками. Она покрывала жадными поцелуями его шею и плечи, тихо вздыхала, постанывала и шептала о своем желании, пытаясь выскользнуть из-под его влияния. Габриель почувствовала, что герцог дрогнул, но тут же овладел собой, не дав ей закрепить преимущество.

Кэм сжал ее запястья и поднял ее руки высоко над головой. Контроль. Он обрел его и теперь не уступит ей. Ему не нужна ее любовь. Ему нужна ее покорность. Куда он поведет, туда она и отправится. Она полностью принадлежит ему. И сейчас он ей это докажет.

Медленно прочертил он языком тропинку от ямки внизу ее шеи до грудей, лениво, медлительно облизывая соски, пока они не стали твердыми как гранит. Когда он взял один из них в рот, Габриель вздрогнула. Кэм медлил, улыбаясь своему удовлетворению, когда ей стало тяжело дышать. Она попыталась освободить руки, но он не позволил ей прикасаться к нему. Кэм начал сильно сосать, и она выгнулась ему навстречу.

Не торопясь, он стал опускаться ниже, губами и языком исследуя каждое ребро, ничем не пренебрегая в стремлении заставить Габриель сдаться. Раскрытой ладонью он погладил мышцы на ее животе. Кэм опустил голову и провел губами по тонкой серебристой ниточке шрама на ее бедре. А потом его язык скользнул глубже и прикоснулся к ней в самом интимном и чувствительном месте. Габриель замерла. Он снова прикоснулся к ней языком, и ее охватила дрожь.

Кэм поднял голову. Габриель судорожно извивалась, с большим трудом вдыхая каждую порцию воздуха, бессвязно протестуя против того, что он с ней делал. Неотрывно глядя ей в глаза, он погрузил в нее пальцы. Габриель грубо выругалась. Улыбаясь, Кэм надавил сильнее, ритмично двигаясь, погружаясь все глубже в ее теплую плоть, заставляя повиноваться его требованиям. В глазах жены Кэм увидел, как сопротивление борется со страстью, в тот момент, когда она перестала осознавать что-либо, кроме ощущений, которые он вызывал.

Когда все закончилось и тело Габриель обмякло, она взглянула на мужа. Игнорируя этот обиженный взгляд, он широко раздвинул ее колени, располагая Габи так, чтобы сделать собственное удовольствие как можно более полным. И впервые за все время, он использовал ее быстро и рационально, исключительно как источник удовлетворения своего плотского аппетита.

Габриель не произнесла ни звука, даже не попыталась сопротивляться, когда Кэм повалил ее на спину рядом с собой. Он ожидал слез и упреков или даже ударов кулаком. Она же лежала, словно каменная статуя, подавленная и задумчивая. Он чувствовал себя опустошенным и удивительно неудовлетворенным.

Кэм пошевелился и потянул одеяло, чтобы прикрыть наготу жены. Габриель, казалось, не заметила этого заботливого жеста. Ее взгляд был сосредоточен на балдахине, висевшем над кроватью. Кэму стало интересно, о чем она думает. Ее молчание лишало его присутствия духа.

Повернувшись к жене, герцог обхватил ее рукой за талию и притянул к себе. Габриель вздохнула и отвернулась от него, не сопротивляясь, а так, словно ее не волновало ого присутствие или она просто не замечала его. Кэм привык к тому, что жена старалась расшевелить, вывести его из задумчивости в те моменты, когда они приходили в себя после утоления страсти. Сейчас герцогу недоставало этой близости, и Кэм начинал осознавать, как много он, возможно, потерял.

– Габриель!

Кэм пытался придумать, что сказать.

– Гм-м?

– Расскажи мне о шрамах на твоем теле, тех, что на плече и бедре. Откуда они у тебя?

На мгновение ему показалось, что она не собирается отвечать.

– Поговори со мной, – прошептал Кэм и убрал волосы с ее лица, впервые с тех пор, как она вошла в его спальню, прикасаясь к ней с нежностью.

От удивления Габриель молчала еще несколько секунд. Она испытующе взглянула на мужа, а потом произнесла:

– Пуля попала мне в плечо, когда мы наткнулись на федератов на окраине Лиона. Они напали на нас из засады. – Габриель замолчала, позволяя мыслям перенести ее в прошлое.

– Когда это произошло?

– Я не помню. По-моему, мне тогда было лет десять-одиннадцать. Да, пожалуй, именно столько, потому что той осенью Голиаф научил меня, как пользоваться пистолетом.

Под одеялом Кэм прикоснулся пальцами к бедру Габриель и нижней части одной груди.

– А эти шрамы? – его голос был неестественно спокойным.

– Примерно та же история. – Габриель пожала плечами, показывая, что не хочет вдаваться в подробности. – Мы не искали приключений, сам понимаешь. Но когда нас загоняли в угол, мы боролись изо всех сил.

Кэм немного отодвинулся от жены, чтобы внимательнее рассмотреть ее лицо. Она ответила таким же внимательным взглядом.

– Ты была совсем ребенком, – вкрадчиво произнес герцог. – Тебе следовало бы заниматься вышивкой или учить азбуку.

Габриель усмехнулась.

– Верно. Но в бою рапира гораздо полезнее иголки или ручки. Можешь мне в этом поверить, англичанин.

Легкомыслие жены вызвало в герцоге легкое раздражение.

– Твой дед за многое должен ответить, – сказал Кэм.

– Ты ничего не знаешь об этом, – возразила Габриель и, уловив осуждение в его голосе, ушла в себя.

Только ветер, заставлявший дребезжать оконные стекла, нарушал тишину. Кэм пододвинулся ближе к Габриель и тыльной стороной ладони коснулся ее руки.

– Поговори со мной, – сказал он. – Расскажи мне об этом.

Ее дыхание участилось.

– Мне неприятно вспоминать о тех временах, как ты, наверное, понимаешь. Мы были в бегах. Мой мир был очень маленьким – только Маскарон, Голиаф и Ролло. Лишь этим людям я могла доверять. У нас была тяжелая жизнь. Я не могла вести себя как женщина в этом мужском обществе. Это спровоцировало бы сплетни, подозрения, ты понимаешь, о чем я. Я уже кое-что рассказывала тебе об этом.

– Поэтому ты, очевидно, и приняла мальчишеское обличье.

Габи кивнула.

Кэм зажмурился, вспоминая. Он был так жесток с ней, так открыто выражал презрение по поводу недостатка и ней женственности. Он сказал ей, что она никогда не сможет стать настоящей женщиной. Герцог понял, как ей, должно быть, больно было слышать эти слова.

Когда он открыл глаза, они были ярко-голубыми.

– Меня твой мальчишеский наряд не ввел в заблуждение, – сказал он жене.

Габриель зарделась от удовольствия.

– Ни на одну секундочку? – спросила она.

Он провел кончиками зубов по ее плечу.

– На полсекунды, – признал он. – Но к тому времени, как Голиаф увез тебя из Андели в замок, я был почти влюблен.

Габриель внимательно посмотрела на него.

– Это правда, – мягко сказал Кэм. – Я просто не хотел признаваться в этом, даже самому себе.

– Но ты говорил…

– Я знаю, что я говорил, – перебил ее герцог. – Я был глуп, как осел! Я не хочу, чтобы ты менялась. И никогда на самом деле не хотел. – Кэм подарил жене одну из своих искушающих улыбок. – Я даже стал питать слабость к твоим ругательствам. А теперь продолжи свой рассказ.

Габриель смотрела на него, словно громом пораженная.

– Твой рассказ, Габриель, – мягко напомнил Кэм.

– Что? Ах да. Но рассказывать особо нечего. Как я уже говорила, мы скрывались, переходя с места на место, и всегда были на шаг впереди наших преследователей. Кто-то, не знаю кто, жаждал нашей крови. Нам нельзя было оставаться где-нибудь надолго. Нас столько раз предавали, что мы сбились со счета. Нам повезло остаться в живых. Шрам на бедре? Это след от рапиры часового, охранявшего стены Баланса. Мы пытались сбежать из города, когда узнали, что там появились эти убийцы, representents en mission.[58] Я упала со стены и сломала ребро. А шрам под грудью? Это от ножа контрабандиста, которому не понравилось, что мы составляем ему конкуренцию.

С яростью, поразившей обоих, Кэм выкрикнул:

– О чем думал Маскарон, дьявол его побери?! Ради всего святого! Должен был быть какой-то другой способ защитить тебя – родственники, женский монастырь, какое-нибудь убежище!

– Нет, – возразила Габриель. – Ты не понимаешь, как все было на самом деле. Голиаф поддерживал Маскарона. Они боялись, что тот, кто ненавидел моего дедушку, не колеблясь, использует меня, чтобы отомстить, если я только попаду к нему в руки.

Казалось, Габриель углубилась в воспоминания, недоступные для ее мужа.

Кэм обнял Габриель, словно защищая от всех невзгод.

– Мне очень жаль. Прости меня. Я не знал. Я не мог знать.

Габи постепенно очнулась от задумчивости.

– Я не против, чтобы ты знал об этом, – сказала она, – но только ты.

У Кэма комок стоял в горле, мешая ему говорить. Герцог был рад, что его жена неправильно поняла вырвавшиеся у него слова. Конечно, это он был тем самым человеком, который ненавидел ее деда. Это он с помощью своих агентов гнал Маскарона по стране, словно зверя на охоте. Кэм не знал, сможет ли когда-нибудь простить себя за то, что причинил Габриель столько страданий. Он не знал, как загладить свою вину перед ней.

Кэм крепче обнял жену, притягивая ее ближе, и наклонил голову, чтобы поцеловать в губы.

Габриель уперлась руками в его плечи, не позволяя совершить задуманное.

– Теперь твоя очередь, – сказала она. – Ты никогда не рассказывал мне, что случилось с твоей мачехой и сестрой. Я знаю, что ты ездил во Францию, чтобы вернуть их домой. Что произошло, Кэм? Что пошло не так?

Кэм лежал неподвижно, его лицо стало непроницаемым. Голос Габи был неровным, когда она наконец пробормотала:

– Понятно.

Кэм почти почувствовал ее отчуждение.

– Габриель, – тихо произнес он, – мы такие разные. Именно это, в первую очередь, привлекло меня в тебе. Для тебя естественно раскрывать свои мысли и чувства. Я не знаю, смогу ли… ответить тебе тем же.

Габриель проницательно взглянула на него.

– Чего ты боишься? – спросила она.

Без предупреждения он перевернулся и прижал ее к себе, обнимая с таким отчаянием, будто кто-то хотел вырвать Габриель из его рук. И тогда, укрывшись в крепких объятиях жены, Кэм начал рассказывать о самом трагическом эпизоде своей жизни.

Время от времени герцог умолкал, осторожно подбирая слова. Он не хотел причинить Габриель боль. Кэм не хотел, чтобы она догадалась о том, что он обвинял Маскарона в смерти своей мачехи и сестры. Имя Маскарона ни разу не было упомянуто. Кэм даже не сказал, как называлась тюрьма, в которой держали его близких. Но он рассказал жене достаточно, чтобы удовлетворить ее любопытство. Кэм не мог знать, что с каждым произнесенным словом давал понять, как беспощадно винил себя все эти годы.

вернуться

58

Representents en mission – комиссары миссии; представители (комиссары) Национального Конвента, посланные в различные департаменты Франции для ускорения набора солдат в армию (фр.)

Руки Габриель беспрестанно гладили его шею и спину, успокаивая, утешая, пока рассказ не подошел к концу. Когда Кэм наконец погрузился в молчание, Габриель произнесла удивительно ровным тоном:

– В те дни Францию поразил приступ безумия, который никто никогда не сможет объяснить. – Вспомнив картины прошлого, она вздрогнула. – Жаль, что я не могу забыть. Жаль, что ты не можешь забыть. В этом прошлом есть нечто, не знаю, что именно, заставляющее меня опасаться за будущее.

– Тише, любимая! Не переживай так, – стал успокаивать ее Кэм. – Там нет ничего такого, что может коснуться нас. Я не допущу этого.

Габриель уткнулась лицом в его шею.

– Тогда отпусти Голиафа домой, к моему дедушке. Разве ты не понимаешь? Если ты причинишь вред кому-либо из них, как могу я быть счастлива?

Не в силах больше сдерживать себя, Габи расплакалась, словно всю свою короткую жизнь собирала слезы как раз для этого момента.

Кэму пришлось несколько раз повторить свои слова, чтобы они дошли наконец до ее сознания.

Габриель подняла на него полные слез глаза.

– Что ты сказал? – спросила она, не веря собственным ушам.

– Я сказал, что согласен. Я решил отпустить Голиафа назад, во Францию. Он может сообщить твоему деду, что твое положение изменилось. Маскарон свободен, Габи, и Голиаф скажет ему об этом.

При этих словах лицо Габриель исказилось и плач стал еще громче. Кэму потребовалось некоторое время, чтобы добиться от жены хотя бы жалкой улыбки.

– Так-то лучше, – сказал он, промокнув ее ресницы краешком простыни.

Габриель глубоко и судорожно вздохнула и сделала вялую попытку усмехнуться. Он мягко поцеловал ее. Габриель не возражала, но когда Кэм попытался обнять ее крепче, слабо запротестовала.

Герцог внимательно всмотрелся в лицо жены. Она старалась не выдавать своих истинных чувств.

– Я хочу заняться любовью с тобой, – просто сказал он. – Не так, как в прошлый раз, а так, как это должно быть.

Ее руки медленно расслабились, больше не сдерживая его. Кэм овладел ею нежно, бережно, заполняя ее собой со всей чуткостью и любовью, на какую был способен. И ее щедрость, как всегда, ошеломила его.

Не следовало ожидать, что Кэм сможет избавиться от навязчивого недоверия к Габриель всего за одну ночь. Хотя в глубине души он знал, что жена любит его, хотя ему пришлось признать, что ее объяснения по поводу присутствия Голиафа в Корнуолле в тот вечер были слишком абсурдными, чтобы не быть правдой, он также с болезненной остротой помнил, что Габриель попала к нему не по собственной воле, а в качестве пленницы. В моменты слабости эта мысль не давала герцогу покоя.

Кэм обнаружил, что, к сожалению, ему никогда не удастся избавиться от мыслей о том, что если предоставить Габриель свободу выбора, она, несмотря на свою любовь к нему, может оставить его. Их страны воевали между собой. Габи, в лучшем случае, переживала за обе стороны. И если ей придется выбирать между ним и Маскароном, кто знает, какой выбор она сделает? Герцог успокаивал себя тем, что время было на его стороне. Габриель ждала от него ребенка. Когда дитя появится на свет и Габриель познает радости материнства, она, без всяких сомнений, окончательно смирится с судьбой. Тогда ему больше не придется изображать из себя осторожного мужа.

Со своей стороны Габриель проявляла терпение, которому поразились бы ее близкие. Девушке не исполнилось еще и девятнадцати лет, и хотя в некоторых отношениях Габриель совсем не знала жизни, она превратилась в женщину, обладающую удивительной мудростью. Природа одарила ее способностью хорошо разбираться в людях. Маскарон обычно называл это «нормандской проницательностью». Помноженная на любовь, эта проницательность превратилась в чуткость. Габриель любила Кэма. Она умела быть терпеливой. И хотя ей досаждали ограничения, которые налагал на нее муж, понимала причины его осторожности. Как и Кэм, Габи с нетерпением ждала рождения ребенка, и по тем же причинам: она была убеждена, что тогда все сомнения Кэма рассеются.

А сейчас она была счастлива, как никогда в жизни. Теперь, когда Голиаф вернулся во Францию и безопасность дедушки на время была обеспечена, Габи смогла всем сердцем полюбить Кэма.

Ее счастье было заразительным: хозяин Данрадена всегда сдержанно вел себя со слугами, но новая хозяйка вдохнула в эту сдержанность тепло, которому невозможно было противостоять. Слуги насвистывали себе под нос, управляясь с делами; смех в огромных, продуваемых сквозняками залах стал обычным делом; все шутя поговаривали, что, с тех пор как Габриель ступила на корнуоллскую землю, в Данрадене началась новая эра.

– Второе Нормандское завоевание! – воскликнул, смеясь, Кэм.

Герцог сидел у себя в кабинете. Кэму предстояло вскрыть письмо с королевской печатью, которое только что вручил ему дворецкий.

Дворецкий, которого все звали господином Дворецким, сухо ответил:

– Похоже, что так оно и есть, ваша светлость. В столовой для слуг поговаривают, что маленькой нормандской госпоже стоило только шевельнуть пальчиком, и впервые за всю историю защита Данрадена пала.

Губы Кэма изогнулись в улыбке.

– А что они говорят о хозяине Данрадена? – многозначительно спросил он.

Господин Дворецкий закашлялся. Он мельком взглянул на Кэма. Осторожность взяла верх над доверием, которое с недавнего времени начало зарождаться между ним и его работодателем.

– Боюсь, что не могу этого сказать, – вежливо ответил дворецкий.

Улыбка по-прежнему была на губах Кэма, когда несколько минут спустя господин Дворецкий с достоинством покинул кабинет. Герцог покачал головой и вскрыл королевскую печать.

Когда Кэм отложил письмо в сторону, на лице его была глубокая задумчивость.

Ее величество, королева Шарлотта, призывала его в Виндзор, с тем, чтобы он представил ей свою герцогиню. Это приглашение нельзя было отклонить.

Глава 17

Виндзорский замок не принадлежал к числу любимых резиденций Георга, принца Уэльского. Как только принц входил в продуваемые сквозняками коридоры этого замка, ему сразу же хотелось оказаться в своем доме. Карлтон-Хаус, расположенный на Пэлл-Мэлл, на его взгляд, гораздо больше подходил наследнику Ганноверской династии. Георгу приятно было сознавать, что Карлтон-Хаус начинал приобретать репутацию одного из самых величественных дворцов Европы. Только Версальский дворец, это великое творение Людовика Четырнадцатого, вызывал у принца что-то похожее на зависть.

Пока камердинер туго затягивал шнурки его корсета, принц, как это часто бывало, мысленно устремился к тому дню, когда на его плечи опустится королевская мантия. Эти размышления были очень приятными. В былые времена принцы, размышляя о предстоящем восхождении на трон, могли мечтать о военной славе. Георг, принц Уэльский, уже давно не увлекался такими фантазиями. Его брат Йорк был прирожденным солдатом, военным лидером. Когда-то Георг завидовал ему, но не теперь. Он нашел собственную нишу. Он был эстетом, покровителем искусств, непревзойденным ценителем прекрасного.

Наследие, которое он оставит своей нации, будет не менее значительным, чем битва при Пуатье[59] или при Азенкуре,[60] но в другой сфере. Георг ценил красоту, утонченность и изящество, воплощенные в кирпиче и известковом растворе. Его коллекция произведений искусства все увеличивалась. Однажды, обещал себе принц, у него будет дворец, который составит конкуренцию Версалю.

– О чем задумался, Георг?

Уильям, герцог Кларенс, небрежно развалился на дамасском стеганом покрывале, застилавшем просторную кровать с балдахином, принадлежавшую его брату.

– Я думал о том, – протянул наследник престола, – что делает этот Виндзорский замок таким привлекательным для папа. Матери никогда особо не хотелось здесь жить.

– Ты прав, – согласился Кларенс, тайком сравнивая собственную тучную фигуру с фигурой старшего брата. – Несмотря на все дорогостоящие изменения, которые произвел папа, мама ненавидит замок. Что ж, этому не приходится удивляться. На мой взгляд, это самое холодное, самое продуваемое сквозняками жилище, которое когда-либо существовало на свете. Нам повезло, что мы здесь не живем.

вернуться

59

Битва при Пуатье (1356 г.) – крупнейшая битва Столетней войны, в которой английская армия разгромила войска французского короля Иоанна Второго и овладела центральными районами Франции.

вернуться

60

Битва при Азенкуре (1415 г.) – разгром французской армии английскими войсками короля Генриха Пятого во время Столетней войны.

Принц вздохнул.

– Точно. Но не будем слишком суровыми по отношению к Виндзорскому замку. Просто это скорее музей, чем жилище. Кто в наше время согласится жить в старом холодном замке? Только папа.

– Ты забываешь о герцоге Дайсоне, – заметил Кларенс. – Насколько я помню, он владеет дюжиной поместий от мыса Лендс-Энд[61] до шотландской границы. Однако в качестве постоянной резиденции он выбрал унылую крепость в Корнуолле… забыл, как она называется.

– Данраден. Интересно, не по этой ли причине мне всегда так не нравился Дайсон? – задал принц риторический вопрос.

– Потому, что он живет в замке?

– М-м? Нет. Потому, что ему доверяет наш отец.

Кларенс усмехнулся.

– В чем смысл твоей игры, Георг?

– Игры? – Принц немного приподнял блеклые брови.

– Зачем ты уговорил маму вызвать Дайсона и его супругу в Виндзор?

Принц внимательно осмотрел собственное отражение в длинном псише. Отпустив камердинера, он плюхнулся на позолоченный стул в стиле эпохи Людовика Пятнадцатого.

– Я всегда питал слабость к мебели именно этого периода, – неизвестно к чему сказал Георг. – Почему ты думаешь, что я имею какое-то отношение к приезду Дайсона?

– Тогда зачем мы здесь? Мы оба знаем, что только приказ короля может заставить нас приехать в Виндзорский замок. Но мы оба здесь по собственной воле, исключительно чтобы принять участие в довольно скучной личной аудиенции, на которой супругу Дайсона представят нашей матери.

Его королевское высочество сложил пальцы домиком. Он на мгновение задумался о совете, полученном от самого близкого друга, Чарльза Фокса. Во всем, что касалось герцогини Дайсон, нужно быть особенно осторожным. Георг нахмурился, силясь понять, к чему нужна такая строгая секретность. Кроме того, решил принц, Уильям ведь не человек с улицы.

Наконец он произнес:

– Нам просто интересно познакомиться с этой леди.

– Нам? Это королевское нам как просто множественное число, Георг? – насмешливо спросил Кларенс.

– И то, и другое, – улыбнулся его королевское высочество. – Мы – это я и Фокс, если тебе действительно интересно. Он считает, что в этой леди, на которой женился Дайсон, есть что-то подозрительное.

И принц вкратце описал обстоятельства, побудившие его уговорить королеву вызвать герцогиню Дайсон в Виндзор.

Кларенс громко зевнул.

– Если хочешь знать мое мнение, Фоксу надо проверить голову. «Живи и давай жить другим» – вот мой девиз. Не многие из нас настолько добродетельны, чтобы терпеть такое бесцеремонное вмешательство в личную жизнь. Особенно со стороны Фокса.

Уильям подумал о собственной спутнице жизни, миссис Джордан, и о маленьких Фитц-Кларенсах, которых она подарила ему за годы совместной жизни. Вдруг его осенило.

– Георг! – воскликнул он. – Тебе ведь никогда не удавалось убедить маму принять здесь Фокса! Если отец вдруг узнает о подобном…

Принц жестом заставил младшего брата замолчать.

– Не говори глупостей, Уильям. Ты, должно быть, считаешь меня полным тупицей. Как будто я мог осмелиться на такое!

Как было известно им обоим, Чарльз Джеймс Фокс был персоной нон грата в глазах их отца. Если бы не ограничения английских законов, король с удовольствием повесил бы этого человека на ближайшем столбе. Одного только имени Фокса было достаточно, чтобы вызвать у Георга Третьего приступ безумия.

Кларенс заметно расслабился.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Извини, что говорю так… Но я не понимаю, как может сработать твоя уловка. Дайсон просто представит свою жену, а потом быстро увезет ее обратно в Корнуолл, от греха подальше.

– Он так не сделает, – заявил принц очень уверенным тоном.

– Да? Почему?

– Ее величество не допустит этого. Ну, ты ведь знаешь, что мама души не чаяла в матери Дайсона.

– Да. Они стали лучшими подругами, когда мать приехала в Англию в качестве невесты короля. И что из этого?

– Мама приходится крестной матерью Дайсону.

– И?

– Я убедил ее, что герцогиня Дайсон нуждается в покровительстве, одним словом, что жена ее крестника подверглась социальному бойкоту из-за злых и совершенно безосновательных сплетен, которыми обросла ее свадьба.

– Я не слышал никаких сплетен.

Принц поджал губы.

– Уильям, ты не хочешь думать. Дело не в том, есть сплетни или их нет.

Упрямство читалось в выражении лица Кларенса, когда он нетерпеливо ответил:

– Тогда я хотел бы, чтобы ты наконец объяснил, в чем дело.

Вздохнув, его высочество ответил:

– С самыми что ни на есть благими намерениями мама заставит Дайсона представить свою герцогиню высшему обществу. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что Дайсон никогда по доброй воле не окажет мне услуги. А когда герцогиня станет выходить в свет, Чарльз, конечно, будет тут как тут, чтобы побеседовать с ней.

– Зачем Фоксу беседовать с ней? Почему этого не можешь сделать ты? – упорствовал Кларенс. – Если герцогиня хочет, чтобы ее спасли от Дайсона, как ты, похоже, думаешь, она с таким же успехом может обратиться к тебе или ко мне, как только представится такая возможность. Почему именно Фокс?

Принц, похоже, оказался в тупике. Через секунду его лоб разгладился.

– Откуда мне знать? Кто может проникнуть в тайны мышления политика? У них в головах полная неразбериха. Тем не менее ты подсказал мне хорошую идею. После аудиенции посмотрим, удастся ли разлучить Дайсона с его женой. Если ее нужно спасать, разве это не будет для нее самой подходящей возможностью попросить о помощи?

Его высочество с трудом поднялся на ноги и бросил прощальный любовный взгляд в длинное псише.

– Полагаю, что мы не можем не заглянуть к папе, раз уж мы здесь, – с надеждой в голосе произнес Кларенс.

– Если мы этого не сделаем, мама никогда нам не простит, – прозвучал уничтожающий ответ. – Пойдем, Уильям. Пора познакомиться с герцогиней Дайсон.

Габриель пыталась успокоиться. Даже когда ее впервые представляли первому консулу в Париже, она так сильно не нервничала.

Кэм, подбадривая, накрыл рукой ее дрожащие руки, но не сказал ни слова.

Всему виной это ожидание, решила Габи. Сначала долгая дорога от дома Кэма на Ганновер-сквер – Виндзорский замок находился в добрых шестнадцати милях[62] от Лондона. А теперь это бесконечное ожидание в приемном зале королевы. Почти час Кэм старался помочь ей расслабиться, рассказывая об особенностях комнат, которые Чарльз Второй оборудовал для своей супруги, королевы Катарины Браганза. Несмотря на чудесные расписные потолки и гобелены, интерьер в стиле барокко был, по мнению Габриель, слишком официальным, чтобы можно было чувствовать себя здесь уютно.

Габи ненавидела помпезные церемонии. Кэм обещал ей, что это будет неофициальная аудиенция. Почему тогда ее нарядили в самое блестящее платье, какое когда-либо было и ее гардеробе? Габриель опустила глаза, но они снова широко раскрылись при виде изысканного узора из лозы и роз, рельефно вышитых гладью и французскими узлами. Белое и цвета слоновой кости платье раньше принадлежало матери Кэма. Это был ее свадебный наряд, мимоходом упомянул Кэм. Габриель настолько захлестнули эмоции, что она не в силах была произнести больше, чем просто «спасибо».

Наняли целую армию швей, чтобы распороть старые швы и предать платью его теперешний модный вид. Однако оно не совсем отвечало современной моде. Да, у платья был глубокий квадратный вырез и пышные рукава. Но под верхней газовой юбкой была еще одна юбка из сатина, поддерживаемая обручами. А сзади платья был газовый шлейф, длиной, казалось, в несколько миль.

– Обычная английская юбка, – успокаивал Кэм, когда Габриель запротестовала, уверяя, что юбка слишком изящна, слишком величественна, чтобы можно было чувствовать себя в ней комфортно. Ей никогда не приходилось надевать подобные вещи. Газовая ткань была так густо покрыта вышивкой, что походила на брюссельское кружево.

вернуться

61

Мыс Лендс-Энд – мыс на юго-западной оконечности полуострова Корнуолл; крайняя юго-западная точка острова Великобритания.

вернуться

62

16 миль -25,7 километра.

Больше всего неудобств Габриель причинял шлейф. Она часами тренировалась ходить с ним. Насколько она помнила, с этой задачей ей удавалось хорошо справляться. Габи не могла понять, для чего нужен шлейф. Но Кэм уверил ее, что он de rigueur.[63] Чтобы угодить мужу, Габриель продолжала практиковаться, пока не научилась управляться со шлейфом. Потом Бетси вставила ей в волосы эти штуки, страусиные перья, как она их называла, от которых Габриель почувствовала себя на фут выше, и занятия пришлось начинать заново. Габи ничего не могла с собой поделать: каждый раз, переступая через порог, она пригибала голову.

В этом не было ничего смешного, но Габриель хихикнула. Она искоса взглянула на Кэма, и выражение его глаз согрело ее.

Габриель сделала попытку расслабиться. Виндзор. Это просто замок, сказала она себе, как Данраден, только больше. «Какая ерунда», – произнес голосок у нее в голове. С того момента, как кучер провез их через ворота Генриха Восьмого во внутренний двор замка, Габриель находилась под впечатлением от устрашающих масштабов Виндзора. Девушка была уверена, что целый городок Андели вполне свободно мог бы поместиться внутри стен этого замка.

– Это замок или дворец? – спросила она у Кэма, когда их вели через парадные залы в дальнюю комнату, где они сейчас и ожидали появления королевы. По мнению Габриель, башен тут хватило бы на дюжину замков. Однако роскошь внутреннего убранства превзошла все ее самые фантастические ожидания. Дело было не в богатых гобеленах, украшавших стены, не в золоченых потолках и фресках и не в бесценных картинах и фарфоре. С подобным Габи ожидала столкнуться. Но ей еще никогда не приходилось видеть серебряных канделябров и столов такой тонкой работы. Даже стулья были обиты серебром.

– И то и другое, – ответил ей Кэм.

Габриель очень радовалась тому, что не является членом королевской семьи. Она с дрожью подумала, сколько бесценных вещей могло бы быть испорчено за многие годы, если бы они выскальзывали из ее небрежных рук.

Роскошная обстановка вызвала в памяти grande salle в ее замке в Нормандии. Габриель никогда не чувствовала себя уютно в этой комнате. Зал принадлежал Маскарону и отражал его вкусы. Подобное холодное совершенство только пугало Габриель. Она предпочитала скромное очарование собственной маленькой гостиной, где ее окружали все ее сокровища, или простор и притягательность ее личных апартаментов в Данрадене.

Габриель на несколько минут задумалась над тем, что рассматривает Данраден с такой точки зрения. С каких пор, интересно, она начала относиться к замку Кэма как своему дому, а не как к тюрьме? Девушка не могла дать сколько-нибудь точного ответа. Возможно, с тех пор, как Кэм начал рассказывать ей историю каждого предмета в замке, каждой выбоины и царапины, оставленных предыдущими поколениями Колбурнов.

Кэм дал ей carte blanche[64] менять в Данрадене все по своему вкусу. В то же время он с мальчишеским пылом объяснил ей, почему хочет оставить без изменений тот или иной, иногда просто отвратительный, уголок. Габриель смеясь говорила мужу, что модернизацией Данрадена они будут заниматься только вместе.

В одном девушка была абсолютно уверена: в обстановке их дома не будет ни капли помпезности Виндзора.

Прочистив горло, Габриель оперлась на подлокотник стула и прошептала:

– Долго еще?

– Уже скоро, – успокоил ее Кэм и стал развлекать огромным количеством забавных историй из жизни некоторых прославленных личностей – начиная с Вильгельма Завоевателя, – которые основали, столетиями расширяли и украшали эту крепость, пока она не приобрела свой нынешний величественный вид.

Постепенно Габриель, неожиданно для себя, заинтересовалась рассказом и перестала дрожать. Тем не менее, когда открылась дверь, ведущая в приемный зал королевы, девушка чуть не вскочила на ноги.

– Тише, девочка, – успокаивающе улыбаясь, сказал Кэм. – Тебе нечего бояться.

За последние несколько недель он повторял эти слова сотни раз.

Габриель попыталась ответить мужу улыбкой, но ее губы, казалось, замерзли. Кто-то, – она не была уверена, был ли этот джентльмен слугой в великолепной ливрее или пэром в блестящем церемониальном наряде, – пригласил их подойти к входу в зал. Поддерживая Габриель за локоть сильной рукой, Кэм повел ее по огромному ковру.

– Дыши глубоко, – сказал герцог, и девушка послушалась.

Кэм сделал все, что только мог придумать, чтобы уменьшить страхи Габриель. Он сказал жене – и это была чистая правда, – что королева Шарлотта предпочитала провинциальную жизнь. Если бы королева могла выбирать, она поселились бы в деревне. Она ненавидела церемонии и ограничения, налагаемые на нее королевским статусом. Долг заставил королеву вызвать их к себе. Кэм умолчал, однако, что, независимо от предпочтений королевы, существовали традиции и протокол, которым необходимо было неукоснительно следовать.

Когда герцог и герцогиня Дайсон достигли порога, глаза Кэма одобрительно блеснули при взгляде на Габриель. Официальное придворное платье, которое он приказал сшить специально для нее, выглядело непревзойденно. Только ему и главному портному было известно о специальной юбке, которая обеспечивала его жене, учитывая ее стремительную походку и обязательный кринолин, хоть немного свободы, в которой отказывала современная мода. Изумруды на шее девушки стоили целое состояние, но Кэм, конечно, не сказал об этом Габриель – это только усилило бы ее волнение. Он, конечно, знал, что эти драгоценные камни невероятно подчеркнут цвет глаз его жены.

Она великолепна, подумал герцог. Во всем мире не найдется женщины, которая могла бы сравниться с ней. Габриель не знала, как беременность украшала ее, какой цветущей и очаровательной она выглядела. Но Кэму это было известно, и при взгляде на жену его сердце переполнялось гордостью.

Когда они вошли в приемный зал, Габриель замедлила шаг. Несколько человек, оглянувшихся, чтобы посмотреть на нее, не заметили ее нерешительности. Пальцы Кэма быстро сомкнулись вокруг затянутой в перчатку руки Габриель, и не успела девушка опомниться, как ее уже повели вперед. Герцог и герцогиня остановились перед сидящей миниатюрной леди, одетой в тонкой работы платье из серого атласа. Несколько фрейлин находились неподалеку. Габриель не составило труда разобраться, кто были двое джентльменов, стоявшие по обе стороны от королевы: Кэм предупредил ее, что следует ожидать присутствия принца Уэльского и его брата, герцога Кларенса.

Габриель едва расслышала голос мужа, когда тот просил позволения у королевы представить свою герцогиню. Остро осознавая присутствие длинного шлейфа, развевавшегося где-то далеко за ее спиной, Габриель присела в глубоком реверансе и продолжала, опустив взгляд, оставаться в этой позе, пока королева мягким голосом не велела ей, подняться.

Только через десять минут девушка стала осознавать, о чем ведется беседа. Хотя впоследствии Габриель мало что помнила из того, что ей говорила королева, она знала, что отвечала, вероятно, должным образом, потому что в глазах Кэма горел огонек, красноречиво свидетельствовавший о его одобрении. Тем не менее девушка почти не могла дышать, пока королева не дала знак фрейлинам, что желает удалиться.

Прикосновение к руке Кэма привлекло его внимание.

– Мадам?

– Твоя супруга очень мила, Кэм. Побудь со мной еще минутку. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Кэму ничего не оставалось, как последовать за королевой. Перед тем как дворецкий закрыл дверь у него за спиной, Кэм успел через плечо обнадеживающе улыбнуться Габриель. Он заметил, что к его жене подошли принц Уэльский и Кларенс. Две фрейлины королевы находились неподалеку. Королева Шарлотта была известна своей щепетильностью в соблюдении приличий, и Кэм был рад этому.

Когда они оказались в гостиной королевы, ее величество жестом отпустила сопровождающих. Те послушно отступили в дальний конец комнаты. Только тогда королева объяснилась с Кэмом.

вернуться

63

De rigueur – необходим, обязателен (фр.)

вернуться

64

Carte blanche – карт-бланш (фр.)

Она руководствовалась благими побуждениями, Кэм ни минуты не сомневался в этом. По какой-то непонятной причине королева Шарлотта всегда питала к нему слабость. Да, он был ее крестником, однако существовали десятки людей, которые могли похвастаться такой же связью с ее величеством, но, к своему несчастью, не снискали ее милости. Кэму никогда не приходило в голову, что он нравился королеве потому, что смог завоевать ее уважение.

Цель королевы была очень простой – продемонстрировать свое доброжелательное отношение к Габриеле и таким образом остановить гадкие слухи, которые вызвала их свадьба.

– Принц Георг предложил свою поддержку, – доверительно сказала королева.

– Очень великодушно с его стороны, – иронично пробормотал Кэм.

Он понял, что топор сейчас опустится на его шею.

– Ни одни хоть сколько-нибудь важные двери не должны быть закрыты для твоей жены.

– Возможно, весной… – осторожно начал Кэм.

– Слишком поздно, – перебила ее величество. Она начинала уставать и искала глазами своих фрейлин. Те поспешили к королеве. – Лучше потушить пожар, пока он не разгорелся слишком сильно. – Она поднялась, и Кэм встал вместе с ней. – Георг расскажет тебе, что следует сделать.

Кэму не оставалось ничего другого, кроме как просто сказать:

– Благодарю вас, ваше величество.

– Очаровательная леди, – сказала королева. – Я имею в виду твою матушку. – Она рассеяно похлопала Кэма по руке. – Знаешь, в ней не было злобы. Когда она такой молодой оставила этот мир, я потеряла очень близкую подругу.

Как только королева покинула комнату, Кэм пулей вылетел в приемный зал. Ему казалось, что он легко может задушить принца Уэльского, если Габриель обидели. Звуки смеха, мягкого и доверительного, заставили Кэма ускорить шаг. Он нашел их в парадном вестибюле. Они осматривали великолепные детские доспехи, принадлежавшие когда-то Карлу Первому. Габриель была в своей стихии, и Кэм не знал, почувствовал ли он облегчение или, скорее, раздражение.

– Кэм, – сказала девушка, заметив его, – представляешь, Виндзор постигла та же участь, что и Версаль, когда король лишился головы.

– Прошу прощения? – Хотя вопрос Кэма был обращен к Габриель, он окинул быстрым взглядом всех присутствующих в комнате.

Казалось, все было в порядке. Постепенно Кэм расслабился.

Габриель терпеливо объяснила:

– Революционеры, как в Англии, так и во Франции, казнили короля, а потом им хватило дерзости распродать его личное имущество.

– В Англии, – сухо отозвался его высочество, – революционеров называли парламентариями.

Кэм уставился на Габриель. Фрейлины, прикрываясь кружевными платочками, захихикали.

– Ах, – сказал герцог, поняв наконец, в чем дело, – вы говорите о Карле Первом? Да, конечно. Корнуолл распродал виндзорскую коллекцию короля, чтобы покрыть свои военные расходы.

Повернувшись к принцу, Габриель, не подумав, сказала:

– Мой дедушка был в числе тех, кто остался в выигрыше от распродажи сокровищ Версаля. В нашем замке в Нормандии…

– Габриель! – голос Кэма, мягкий, но предостерегающий, оборвал ее на полуслове. – Уже поздно, – герцог улыбнулся, чтобы смягчить упрек.

Габриель густо покраснела. Она сказала лишнее. Семья мачехи Кэма, Валькуры, не имели ничего общего с Нормандией. Более того, согласно легенде, которую сочинил Кэм, Габриель не помнила родственников, поскольку ее воспитали чужие люди. Девушка в душе проклинала свой длинный язык. Она заставила себя улыбнуться и мило сказала:

– Только не говори, что нам уже надо ехать, Кэм.

Кларенс немедленно поддержал ее.

– Да. Не говорите так, Дайсон! Я пообещал показать вашей герцогине часовню Святого Георгия. Рассказать про рыцарей ордена Подвязки и все в этом роде. Габриель не может поверить, что высший рыцарский орден Англии представлен интимным предметом дамского гардероба.

Твердо решив сгладить свою едва не ставшую фатальной ошибку, Габриель, смеясь, спросила у младшей фрейлины:

– Признайтесь, леди Мэри, что эти джентльмены разыгрывают меня. Дамская подвязка? Это ведь не может быть правдой?

– Это правда, ваша светлость, – ответила леди Мэри. – Но прославляет это Англию или позорит, вопрос спорный.

Улыбка, с которой леди Мэри сделала свое замечание, лишила сказанное и тени осуждения.

– Кажется, я не совсем понимаю, – сказала Габриель.

Принц мягко вмешался.

– Кларенс обожает рассказывать эту историю. Почему бы вам не позволить вашей герцогине прогуляться с ним, Дайсон? Будет жаль, если Габриель, проделав столь долгий путь в Виндзор, не увидит знамен и гербов рыцарей ордена. А мы тем временем разопьем бутылочку портвейна, если вы не возражаете.

Кэм быстро принял решение.

– Габриель?

– О да, пожалуйста! – немедленно ответила она.

Кларенс лучезарно улыбнулся Кэму, предлагая руку Габриель.

– Вот как все произошло, – сказал он, уводя за собой девушку. – На балу, который Эдуард Третий давал в Виндзорском замке в 1347 году… Или это было в сорок восьмом? Не важно, дата не имеет значения. В любом случае бал давали в честь взятия Бордо. Нет, нет! Теперь я вспомнил. Праздновали взятие Кале. Как я уже говорил, во время бала подвязка непревзойденной красавицы Джоан Кент упала на пол. Король…

– Король поднял ее, – рассказывала Габриель Кэму примерно час спустя. Их экипаж направлялся из маленькой Виндзорской деревни в Лондон. – Но, быть может, ты уже слышал эту историю? – с опозданием добавила девушка.

– Напомни мне, – великодушно отозвался Кэм.

Габриель не нужно было просить дважды. История поразила ее воображение.

– Придворные короля и некоторые леди стали комментировать это происшествие не слишком, надо сказать, лицеприятным образом.

– Чего и следовало ожидать, – заметил Кэм. – В легенде говорится, что Джоан Кент была любовницей короля.

– Ты знаешь эту историю, – сказала Габриель.

Девушка не могла скрыть разочарования.

– Я позабыл некоторые подробности, – солгал Кэм. – Умоляю, продолжай.

– Ты уверен, что забыл?

– Абсолютно.

Габриель облокотилась поудобнее на бархатные подушки.

– Надеюсь, она не была любовницей короля. – Габриель задумалась над этим еще на секунду и с еще большим чувством сказала: – Я никогда не поверю, что она была любовницей короля.

– Почему же?

– Потому что Черный принц, сын короля, женился на ней, вот почему. Но все это к делу не относится. Король Эдуард поднял подвязку, взглянул на хитрые, понимающие улыбки придворных и сказал: «Honni soit qui mal у pense».

– Стыдно тому, кто это дурно истолкует.

– Ты все-таки знаешь эту историю! – обвинила Габриель.

– Я вспоминаю ее урывками, – признал Кэм.

Наступило молчание.

– И? – ободрил он.

Грубо фыркнув, Габриель быстро закончила историю.

– Король пообещал, что наступит день, когда эти самые придворные будут мечтать носить такую подвязку. Так был основан орден рыцарей Подвязки. О чем вы говорили с принцем Уэльским, когда я ушла с Кларенсом?

Сдержав улыбку, Кэм уклончиво ответил:

– О том, о сем. Ничего такого, о чем тебе следует беспокоиться.

Спустя некоторое время он задумчиво продолжил:

– Габриель, я вот что думаю. Возможно, нам стоит остаться в Лондоне на пару месяцев. Раз уж мы проделали долгий путь из Корнуолла, сейчас, похоже, идеальный момент, чтобы представить тебя обществу.

Слова мужа повергли ее в шок.

– О Кэм, нет! Пожалуйста! Я еще не готова к этому!

– Не готова? Дорогая моя, ты готова лучше, чем когда-либо. Этим вечером ты была просто великолепна. Я гордился, что являюсь твоим супругом. – Он нашел ее пальцы и сжал их. – Ангел, не в моей власти сейчас покинуть Лондон.

– Тогда отправь меня в Корнуолл.

– Чего ты боишься?

– Ничего! Всего! Ты же видел, что произошло сегодня вечером. Я почти выдала себя.

– Но ты быстро исправилась. Ты не повторишь одной и той же ошибки дважды.

– Но Кэм, разве ты не думал, что кто-то может узнать меня? Ты забыл, что этих английских джентльменов, лорда Уайтмора и его советников, мне представили в замке Шато-Ригон.

– Я не забыл. Это не важно. Я попрошу помощи у Питта. Он придумает что-нибудь. – Кэм улыбнулся и разгладил нахмуренный лоб жены. – Не удивлюсь, если лорда Уайтмора с компанией отправят в Ирландию до тех пор, пока не закончится наша небольшая вылазка.

– Если бы проблема была только в этом!

Кэм услышал, что голос его жены дрогнул, и обнял Габриель, утешая ее.

– Ах, Кэм, я никогда не буду счастлива в высшем обществе.

– Почему?

– Леди! – Это слово было произнесено словно проклятие. – Я не способна стать леди. Ты сам так сказал.

Габриель взвизгнула, когда в тусклом свете экипажа Кэм внезапно протянул к ней руки и перетащил ее к себе на колени.

– Дьявол, я слишком много говорю, – хрипло сказал он, чуть не задушив ее в медвежьих объятиях. – И не очень-то милосердно с твоей стороны, Ангел, бросать мои глупые слова мне же в лицо.

– Но ты говорил серьезно!

– Глупая! Разве ты не поняла, что я просто боролся с твоими непобедимыми чарами? Я был прижат к стене! Нельзя обвинять упавшего воина за то, что он использует любое попавшееся под руку оружие. Клянусь честью рыцаря Подвязки, это неправда от первого до последнего слова.

Ошеломленная, Габриель прошептала:

– Кэм, ты рыцарь Подвязки? Это правда?

– В какой-то степени. Я думал о подвязках своей жены. – Его рука скользнула под модные юбки и прошлась от лодыжки к колену. Габриель убрала ногу. Кэм сомкнул пальцы вокруг подвязки и потянул ее вниз.

– Кэм? – голос Габи прозвучал обманчиво чувственно.

– Гм-м? – его губы задержались на чувствительной точке у основания шеи и на плече.

– Похоже, я все-таки леди! Отпустите меня немедленно, сэр!

– Нет, пока не получу подвязку, – сказал Кэм, и, чтобы слова не расходились с делом, снял туфлю с ножки Габриель.

Секунду спустя он уже овладел своим трофеем.

– У меня чулок спадет, – сердито предупредила Габриель.

– Не искушай меня, – отозвался Кэм и подарил жене одну из своих грешно-сладких улыбок.

– Что ты собираешься делать с моей подвязкой?

Габриель зачарованно смотрела, как Кэм надел подвязку на запястье и стал поднимать ее к локтю до тех пор, пока ее уже невозможно было натянуть выше.

– Вот так, – сказал он, последний раз поправив подвязку. – Я только что основал рыцарский орден Подвязок Габриель.

– По-моему, все англичане слегка сумасшедшие, – холодно произнесла ее светлость.

– А теперь испытание. – Кэм торжествующе потер руки.

– Испытание? – повторила Габриель, с нескрываемым подозрением взирая на мужа. Она никогда еще не видела герцога в таком игривом настроении.

Кэм учтиво осведомился:

– Разве ты не знаешь? Рыцаря Подвязки должны испытать, ну, например, огнем или чем-нибудь еще в этом роде.

Габриель начала понимать, к чему ведет Кэм. В глазах у нее загорелись озорные огоньки, и она заявила:

– Тогда мне должно быть позволено установить собственное испытание, раз уж это мой рыцарский орден.

– Вполне закономерное требование, – сказал Кэм. – Так в чем же будет заключаться испытание?

Габриель наклонилась к мужу и шепнула что-то ему на ухо. Не успела она отодвинуться, как Кэм схватил ее за плечи.

– Согласен, Ангел. Но предупреждаю здесь и сейчас, что только один рыцарь должен проходить это испытание – твой собственный супруг и повелитель.

Герцог быстро задернул занавески.

– Но не здесь, Кэм, – не на шутку испугалась Габриель. – Что подумает кучер?

– Honni soit qui mal у pense, – лукаво улыбнулся Кэм. – Что-то еще? – спросил он и склонил голову, целуя жену.

Спорный вопрос, будет ли Габриель представлена высшему английскому обществу, был, по сути, решен. Об этом знал только Кэм. Возможно, ему следовало рассказать обо всем Габриель, но он не хотел лишний раз волновать ее. Не могло быть и речи о том, чтобы покинуть Лондон, после того как королева ясно дала понять, что желает, чтобы они остались. А после беседы tete a tete с принцем Уэльским стало очевидно, что предстоящий сезон, по меньшей мере, запомнится им надолго. Одна только мысль об этом повергнет Габриель в смятение.

Кэма не так легко было запугать. Он не боялся представить Габриель высшему обществу. Герцога волновало только то, что настоящее имя жены рано или поздно станет известно. Иначе и быть не могло, если только он не собирался навечно сделать ее своей пленницей в Данрадене. Последняя возможность имела свои преимущества, размышлял Кэм. Он сделал потрясающее открытие: его собственнические инстинкты так же глубоко укоренились в нем, как это происходило у животных. Эта женщина принадлежала ему. Он никому ее не отдаст. Она была его собственностью. «Варвар», – подумал Кэм и улыбнулся, представив, как стала бы отчитывать его Габриель, если бы могла прочитать его мысли.

Когда экипаж качнуло на повороте, Кэм крепче обнял спящую жену. Габриель вздохнула и прижалась к нему. Она была его собственностью и в то же время его судьбой. Он никому не позволит омрачить ее счастье или обидеть ее.

Враги заставили его изменить планы, но через несколько недель настоящее имя Габриель не будет представлять угрозы. Кэм с огромным удовольствием откроет его всему миру, начиная с принца Уэльского и мистера Фокса. В данной ситуации никто не станет винить его за маленькую хитрость, к которой ему пришлось прибегнуть, чтобы скрыть имя деда Габриель от французских властей. Но этот день наступит только после того, как Маскарон будет надежно укрыт на английской земле.

Уже сейчас Родьер начал заниматься подготовкой отъезда Маскарона из Франции. Кэм был уверен, что тот отправится в Англию по своей воле, поскольку, когда о положении Габриель станет известно, ее дед, по меньшей мере, окажется под подозрением. Только дурак может предположить, что Маскарону удастся и дальше работать в Морском министерстве, не вызывая вопросов. А Маскарон был далеко не дурак. Он должен понимать, что во Франции ему не на что рассчитывать. Там он может только потерять, и очень многое.

В памяти Кэма всплыли слова Лэнсинга: «Если Фуше начнет подозревать, что Габриель похитили, он может сообразить, что к чему».

Кэм понимал, что было бы ошибкой недооценивать Фуше. Было время, когда герцог думал, что бывший министр сообразит, что к чему. Было время, когда он хотел, чтобы французские власти обнаружили, что Маскарон передает информацию британской разведке. Но это было до того, как счастье Габриель приобрело для Кэма первостепенное значение. Маскарон. При мысли о нем у герцога каждый раз подкатывал ком к горлу. Но ради Габи он решил отказаться от мести. Ни для кого больше он не сделал бы этого.

В конечном счете, решил герцог, все складывалось вполне благополучно. Кэм не сомневался в способности жены занять свое место в высшем обществе. А когда этот короткий сезон закончится, он увезет ее в Корнуолл, где в новом году появится на свет их ребенок. Жизнь никогда не была такой сладкой.

Позже этим вечером принц Уэльский принимал в Карлтон-Хаусе нескольких близких друзей. Ожидали Фокса и Шеридана. Вместе с ними прибыл молодой французский immigre, Жерве Десаз. Принцу не по душе было присутствие этого молодого человека. По какой причине, однако, Георг и сам не мог сказать. Но раз уж мистер Фокс позволил себе расширить круг доверенных лиц, его высочество настоял на том, чтобы его брат, Кларенс, тоже присоединился к ним.

– Я никогда не смогу привыкнуть к пронизывающему холоду Виндзора, – жалобным тоном сказал принц, объясняя пылающий в камине огонь и то, что все окна наглухо закрыты от сквозняков. – Я промерз до костей.

Мистер Фокс огромным льняным платком промокнул пот со лба.

– Какое впечатление на вас произвела герцогиня Дайсон, наше высочество? – сразу переходя к делу, спросил он.

Ричард Шеридан отыскал графин бренди на буфете хепплуайт.[65] Наполнив сначала свой стакан, драматург предложил графин остальным. Слуг не было: немного ранее принц отпустил их в целях соблюдения секретности.

Принц обратился к герцогу Кларенсу:

– Замечательная девушка, ты так не думаешь, Уильям?

– Очаровательная, – ответил герцог.

Он не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то с таким неподдельным интересом внимал каждому его слову. «Билли-дурачок» называли его за глаза, в том числе и присутствующие сейчас в комнате. А эта девушка заставила его почувствовать себя мудрейшим человеком во всем христианском мире. Уильям, несмотря на союз с миссис Джордан, жалел только о том, что Дайсон, а не он увидел Габи первым. Кларенс не питал теплых чувств по отношению к герцогу Дайсону, но Фокса и Шеридана он любил еще меньше.

– Не удивлюсь, если она покорит светское общество, – добавил он с налетом злорадства.

– Все может быть, – сказал Фокс, обратив пронизывающий взгляд в сторону Кларенса. Герцог немного сильнее прижался к спинке кресла. – Но все это предприятие затевалось главным образом для того, чтобы определить, зачем Дайсон фактически сделал ее пленницей в своем замке в Корнуолле.

– Мы не знаем этого наверняка, – мягко поправил Шеридан.

Мистер Фокс вопросительно посмотрел на Десаза. Француз тихонько откашлялся. Именно по его совету, преподнесенному в виде шутки, Фокс уговорил принца Уэльского использовать свое влияние, чтобы заставить герцогиню Дайсон появиться в обществе. Фокс и его соратники только хотели найти способ дискредитировать Дайсона или хотя бы поставить его в неловкое положение. Его собственные намерения были более тщательно завуалированы. Десаз не скрывал своего интереса к герцогине Дайсон. Согласно указаниям Фуше, Десазу следовало подружиться с девушкой. Он прекрасно справлялся с этой задачей: сначала завоевал доверие мистера Фокса, а потом раздул угли подозрений политика, когда костер, казалось, уже совсем потух. С напускной небрежностью француз заметил:

– Как вы, возможно, помните, источником информации невольно стал юнга Дайсона. Похоже, что Дайсон до крайности грубо обошелся с девушкой, когда похищал ее.

– Он никогда и не отрицал, что девушка не хотела покидать Францию, – сказал Шеридан.

– И, – продолжил Десаз, наклоняясь вперед, словно чтобы добавить значимости своим словам, – Луиза Пельтье, любовница Дайсона, проговорилась о некоторых, наводящих на размышления, вещах.

– Каких вещах? – спросил Кларенс.

– О, что эта девушка дика, словно лесной зверь.

– Не могу поверить, что Дайсон мог связать себя с такой женщиной, – сказал Шеридан.

– Он и не связывал, – отозвался принц. – Габриель была… Кларенс, скажи им лучше ты. Ты провел с этой девчушкой больше времени, чем я. Но если вам интересно мое мнение, джентльмены, я думаю, что мы шли по ложному следу.

Принц смолк. Его взгляд стал блуждать по комнате и остановился на некоторых изящных предметах обстановки времен Людовика Пятнадцатого, некогда украшавших залы Версальского дворца. Агенты его высочества не замедлили воспользоваться распродажей личной сокровищницы французского короля. Георг знал, что герцогиня Дайсон не одобрит этого, когда впервые переступит порог Карлтон-Хауса. Эта мысль развеселила принца, но только на мгновение.

Его высочеству начинало надоедать обсуждение герцога Дайсона. Георга сейчас волновали гораздо более важные вещи. Например, будут ли парадные залы в Карлтон-Хаусе расположены на уровне улицы или этажом выше? Принц никогда не смирится с нынешним положением вещей.

Под монотонные звуки голоса Кларенса мысли его высочества полетели дальше, в Виндзор. Однажды он станет королем. Георг размышлял, стоит ли тогда заняться превращением Виндзора в лучший замок Европы. Если он решит так поступить, то начнет с создания комнаты, которая могла бы сравниться с Зеркальным залом в Версале. Нет. Эта комната должна превосходить любое творение французских королей. Он не удовлетворится вторым местом. Но пока не наступил этот час, Георг посвятит всего себя украшению своего павильона в Брайтоне. Потомки оценят его по достоинству.

– Брак по любви, говорите?

Этот насыщенный иронией комментарий прозвучал из уст Ричарда Шеридана.

– Они цвели как апрель и май, – уверенно заявил Кларенс.

– По-моему, все это дурно пахнет, – протянул, миролюбиво улыбаясь, Шеридан.

– Знаете, что я думаю? – спросил Фокс у всех присутствующих. – Я думаю, что запугал Дайсона так, что тот женился на девушке. И по какой-то причине, которой мы пока не знаем, он не хочет, чтобы она появлялась в обществе. Она останется в Лондоне, ваше высочество?

– М-м?

– Я бы хотел взглянуть на эту девчушку.

Принц Георг с трудом заставил себя вернуться к разговору.

– Останется в Лондоне? Ах! Эта девушка! Да, конечно. Дайсон даже поблагодарил меня за участие в ее судьбе. Он вполне охотно согласился с пожеланиями ее величества. Все это вздор, Чарльз. Тебе придется найти какой-нибудь другой путь, чтобы добраться до герцога.

Прошло еще несколько часов, прежде чем завершилась эта маленькая вечеринка. Его высочество настоял на том, чтобы продемонстрировать гостям последние изменения в Карлтон-Хаусе, и попросил их совета по поводу своих грандиозных планов превратить довольно скудную обстановку Холланда[66] в нечто более роскошное. Никто не посмел ему возразить.

За несколько часов до рассвета, когда принц наконец отпустил своих гостей, только один из них не счел вечер убийственно скучным. Жерве Десаз был настолько воодушевлен, что не смог сразу заснуть.

Герцогиней Дайсон была не Габриель де Валькур. Не существовало человека с таким именем, сообщил ему Фуше по самому секретному каналу. Было подозрение, что это внучка Маскарона, которая якобы утонула. И герцог Кларенс, ни о чем не подозревая, упомянул в частной беседе, что у деда герцогини есть замок в Нормандии. Все сходится.

Десаз неподвижно лежал на кровати, вперив взгляд в балдахин. Если он правильно разыграет свою карту, сам первый консул наверняка в знак благодарности пожалует ему такие почести, каких он даже и представить себе не мог. Француз предался любимой грезе – он станет спасителем Франции. Страшно даже подумать, какие государственные тайны Маскарон, занимая пост заместителя морского министра, мог передать британцам. Девушка была ключом к разгадке. Фуше подозревал, что она заложница, хотя это и не было похоже на правду, учитывая то, что рассказал им сегодня вечером герцог Кларенс. В любом случае ее следует вернуть во Францию.

Первые лучи солнца коснулись крыш, когда Десаз наконец отдался сну.

Солнце начинало садиться за черепичные крыши Парижа, его приглушенный свет создавал ощущение загадочности и возвращал самый красивый город Европы к таинствам ночи. Из окна своего кабинета в Морском министерстве Антуан Маскарон наблюдал за игрой света и размышлял над жизненными парадоксами. Его жизнь, с горечью думал он, состояла из одних парадоксов. И вот финальный парадокс – невинность искупает грехи виновного. Он думал о Габриель. Он думал о Дайсоне. И проклинал богов за их каприз.

Казалось, Провидение или Парки[67] снова со злорадным удовольствием вырвали у него победу, когда та была уже почти в руках. Власть ускользнула от него. Богатство не помогло Маскарону. Угроза оказаться в опале всегда преследовала его по пятам. Призрак смерти уже стал его хорошим знакомым. Но Маскарон решил не прятаться больше от судьбы, потому что теперь, как он думал, Габриель была в безопасности в Англии, о ней заботился человек, полюбивший ее. Голиаф вернулся абсолютно убежденным в этом. Господи, как же глупо было с их стороны доверять этому англичанину! Как парадоксально, что он, Маскарон, потерял бдительность именно тогда, когда следовало быть наиболее осторожным.

вернуться

65

Хепплуайт – стиль мебели XVIII века, обычно красного дерева; отличается овальными или веерообразными спинками кресел, изогнутыми ножками и подлокотниками; славится своим изяществом и тонкостью отделки. Название происходит от имени столяра-краснодеревщика Дж. Хепплуайта.

вернуться

66

Холланд (Холланд-Хаус) – лондонский дворец с парком XVII в.; в XVIII – начале XIX вв. стал главным местом встреч политических деятелей и писателей, сторонников вигов.

вернуться

67

Парки – в греческой мифологии три богини, предопределяющие ход развития человеческой жизни.

Антуан не верил, что мог быть настолько слеп. Не верил, что так долго не мог во всем разобраться. На самом деле все было очевидно. Дайсон. Элоиза де Валькур. Тюрьма Аббей. Годы травли. Похищение Габриель. Все это части единого целого. А теперь нависшая угроза разоблачения. Интересно, это Дайсон намеренно выдал его или Фуше сам все разнюхал? В любом случае конечный результат один и тот же. Маскарон надеялся, Господи, как же он надеялся, что перед тем, как его поставят к стенке, Голиаф как-нибудь успеет сообщить, что их последнее отчаянное предприятие увенчалось успехом. Если Габриель все же нужно было спасать, Голиаф должен был устранить англичанина. Маскарон не стал опускаться до молитвы богам, которые никогда еще не прислушивались к его прошениям. Он надеялся только на Голиафа.

Открылась дверь, и вошел его клерк.

– К вам месье Фуше, сэр.

Маскарон улыбнулся застенчивому молодому человеку, чей привычный занятой вид сейчас уступил место тревожной неловкости.

– Успокойтесь, Монтейн, – сказал Маскарон. – Мы с месье Фуше знаем друг друга уже долгое время. Я давно ждал этого визита. Проведите его сюда.

Маскарон не спеша сел за стол. Хотя Антуан ожидал худшего, он очень старался ничем не выдать себя. Однако подобные меры мало что значили, если за дело брался Фуше, и Маскарон прекрасно это понимал. Когда возникала необходимость, Фуше добывал нужные ему доказательства из ниоткуда. И, опять же, Дайсон вполне мог указать бывшему министру путь прямо к его столу. Но это не важно. Теперь только судьба Габриель имеет значение.

Когда Фуше вошел, Маскарон не подал ему руки. Тридцать минут спустя Фуше призвал на помощь клерка. Когда Монтейн вбежал в комнату, то обнаружил, что Маскарон без сознания распластался на собственном столе. Молодой человек старался не выказывать охватившего его ужаса.

– Не понимаю, что случилось, – сказал Фуше. – Все произошло так внезапно. Буквально только что мы распили бутылку рейнвейна, потом он пожаловался на головную боль и потерял сознание.

Монтейн не знал, что сказать. Он поднял пустой стакан, валявшийся у ног Маскарона, и поставил его на стол.

– Он… он мертв? – неуверенно спросил клерк.

– Просто без сознания, – ответил Фуше, положив руку на лоб Маскарона. – Похожему него жар. Позовите привратников. Я позабочусь о месье Маскароне и доставлю его домой.

Когда Фуше сел в свой экипаж и отпустил привратника, не было нужды давать указания кучерам. Они знали, что следует ехать в замок Шато-Ригон. Но они не знали того, что в игре, которую затеял их господин, ставка была гораздо выше, чем жизнь Маскарона.

Если бы дело было только в Маскароне, думал Фуше, он сразу же отвез бы его в Консьержери.[68] И, если бы не удалось найти улик, их легко можно было бы сфабриковать. Но его планы оказались гораздо честолюбивее. Маскарон был приманкой для девушки. Девушка была приманкой для английского герцога. Когда все эти три туза окажутся у него в руках, первый консул наверняка смягчится и возвратит ему прежний пост.

Но не стоит быть слишком самоуверенным, предупреждал себя Фуше. Возможно, Дайсона абсолютно не волнует судьба девушки. По этому поводу информации было недостаточно. Фуше философски пожал плечами. В этом случае в его сетях все равно окажутся две пташки. Но в надежде, что Дайсон приедет выручать свою герцогиню, Фуше очень тщательно продумал свою диспозицию. В Консьержери пробраться невозможно, а Дайсон не должен считать, что задача невыполнима. А вот замок Шато-Ригон… тут герцог может рискнуть. И когда Дайсон начнет действовать, он, Жозеф Фуше, поставит капкан.

Глава 18

Как только Кэм заметил Луизу Пельтье, он понял, что просчитался. И серьезно. Он был слишком самоуверен. И недооценил своих врагов.

Первая мысль была о Габриель. Потребовалось несколько минут, чтобы в этой толпе, втиснувшейся в гостиную Девоншир-Хауса, найти Габи взглядом. Она была с Жерве Десазом. Этот молодой человек входил в круг поклонников, образовавшийся вокруг Габриель за две недели, прошедшие с тех пор, как в газетах напечатали маленькое объявление о том, что герцогиню Дайсон приняла королева. Как и следовало ожидать, приглашения посыпались как из рога изобилия, а посетители регулярно оббивали порог их дома. Десаз был самым преданным почитателем Габриель.

Когда бывшая любовница Кэма стала пробираться к Габриель и ее собеседнику, глаза герцога угрожающе сузились. Ему определенно не понравилась улыбка Луизы – она была слишком уверенной, слишком злорадной, слишком знающей и слишком надменной, принимая во внимание тот факт, что француженка намеревалась обратиться к герцогине. Кэм собирался было прекратить эту ее игру с Габриель, как Луиза вдруг повернулась и примкнула к другой группе.

Герцог почувствовал, что часть напряжения спала с его плеч, но мышцы спины застыли, словно каменные, когда он встретился взглядом с мистером Фоксом. Этот джентльмен беседовал с принцем Уэльским и хозяйкой дома, Георгиной, герцогиней Девонширской. Девонширцы были не только самыми ярыми сторонниками Фокса, но и вносили наибольший вклад в его казну. Кэм находился в цитадели вигов, и, хотя на светских вечеринках и балах политическим взглядам не придавали большого значения, он не мог чувствовать себя комфортно в окружении людей, по его мнению, поровших полнейшую чепуху.

В противоположном конце танцевального зала Фокс подмял стакан в знак приветствия. Кэм ответил тем же и стал осматриваться по сторонам. Он заметил, что Шеридан валял дурака перед леди Бессборо, а ее любовник, лорд Граннилл Леверсон-Говер, ничего не мог с этим поделать. Муж леди, граф Бессборо, словно хищный зверь, притаился рядом. Девоншир прогуливался по залам – воплощение образцового хозяина вечеринки, но все знали, что леди, которую он ведет под руку, ему не жена, а любовница, хотя справедливости ради нужно признать, что Девоншир-Хаус действительно был ее домом. В подобных элитарных кругах этот интересный menage a trois[69] мало кого удивлял.

Здесь были поддерживающие вигов наиболее выдающиеся семьи, которыми могла похвастаться Англия: Мельбурны, Холланды, Оксфорды, Понсонби и множество менее важных персон, чьи имена, тем не менее, были у всех на слуху. Обводя взглядом толпу и мимоходом вспоминая различные скандальные истории, связанные со многими из присутствующих, Кэм поразился мысли, что его собственное поведение по отношению к Габриель будет всеми осуждаться. Герцог снова взглянул на Луизу Пельтье, и подозрение, что француженка пришла сюда сегодня вечером далеко не с добрыми намерениями, переросло в твердую уверенность. Она здесь, чтобы навредить ему. Кэм чувствовал это.

– Какого черта она здесь делает? – резко спросил он.

Джентльмен, стоявший рядом, проследил направление его взгляда.

– Луиза? – спросил лорд Лэнсинг.

– Да, Луиза!

– Ты разве не слышал? Она преуспела. Говорят, что она новая пассия принца Уэльского. Ее повсюду приглашают. Я думал, что говорил тебе об этом.

– Нет, ты мне об этом не говорил. И мне с трудом верится, что ее повсюду приглашают.

Несдержанность Кэма удивила Лэнсинга. Лорд с любопытством взглянул на друга.

– Луиза, возможно, и не вхожа в Виндзор и подобные элитарные места, но почти все остальные двери для нее открыты. Чтобы его королевское высочество принял приглашение на вечеринку, стоит лишь внести имя Луизы в список гостей. В чем дело, Кэм?

Кэм не спускал глаз с Габриель. Гости парами становились на паркете, готовясь танцевать кадриль. Габриель заметила мужа и улыбнулась ему. Невдалеке находились Луиза и ее партнер.

Лэнсинга осенило, и он похлопал друга по плечу:

– Что, Кэм? Тебе решили напомнить о былых грехах? На твоем месте я бы не переживал. Ты ведь рассказал Габриель, что исправился?

– Нет, я не говорил с ней об этом, – рассеянно ответил герцог. – Но как можно скорее я восполню этот пробел.

вернуться

68

Консьержери – тюрьма в Париже.

вернуться

69

Menage a trois – любовный треугольник (фр.)

Он никогда не отрицал, что в его жизни были другие женщины, думал Кэм. С другой стороны, он не стал разуверять Габриель в ошибочном предположении, что исправился уже со дня свадьбы. Кэм вспомнил о доме, который снимал для Луизы в Фалмуте в первые дни после женитьбы, и проклял себя за глупость. Сильное выражение сорвалось с его губ.

Но Лэнсинг не обратил на это внимания.

– Она здесь, – выдохнул лорд.

– Кто здесь?

– Леди Каролина Понсонби, дочь графа Бессборо.

Кэм бросил взгляд на дальние двери. В зал в сопровождении двух молодых джентльменов входила светловолосая девушка.

– Леди Каролина и два ее сторожевых пса, – цинично сказал Кэм.

– Это ее братья, – возразил Лэнсинг.

Кэм поднял брови.

– Саймон! Чем, черт возьми, ты тут занимался в мое отсутствие?

Лэнсинг застенчиво улыбнулся.

– Не только в тебя угодила стрела этого смутьяна Купидона, – заметил он.

Кэм ничего не ответил, но взгляд его говорил о многом.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Лэнсинг.

– Действительно? – пробормотал Кэм.

– Ты думаешь, что семья Бессборо никогда не согласится на это, что они отдадут дочь замуж за человека, который унаследует титул и состояние какого-нибудь знатного рода вигов.

– Так и есть, – согласился Кэм.

На самом деле он подумал о том, что леди Каролина Понсонби была слишком своенравной для человека с таким мягким характером, как у Лэнсинга.

– Уильям Лэмб без ума от нее, – сказал Лэнсинг, не сводя глаз с изящной фигуры девушки, передвигавшейся от одной группы к другой.

– Я думал, что наибольшие шансы на успех имеет наследник Девоншира.

Лэнсинг язвительно фыркнул.

– Он всего лишь мальчишка, – усмехнулся он.

Маркиз Хартингтон был примерно одного возраста с леди Каролиной Понсонби, но Кэм предусмотрительно оставил этот аргумент при себе.

– Не думаю, что Уильям Лэмб имеет шансы на успех, – сказал Лэнсинг.

Спустя мгновение он, как бы объясняя, добавил:

– Их матери, леди Мельбурн и леди Бессборо, явно недолюбливают друг друга.

Кэм снова промолчал. По его мнению, леди Каролина Понсонби сама решит, за кого ей выходить замуж, и никто не станет ей перечить. И, несмотря на уверения Лэнсинга, насколько он слышал, именно Уильям Лэмб был претендентом номер один.

Несколько минут спустя прозвучали последние аккорды и кадриль подошла к концу. Лэнсинг извинился и ринулся по направлению к леди Каролине. Кэм более спокойным шагом направился к Луизе.

Улыбка сползла с лица Габриель, когда она увидела, что Кэм свернул в сторону и ловко отделил Луизу Пельтье от толпы. Габи заметила, как интимно близко склонились их головы, настолько близко, что участие третьей стороны исключалось. Габриель на минуту заколебалась на краю паркета, ища глазами дружеское лицо.

Чарльз Фокс поймал ее взгляд и чинно склонил голову. Габриель вздрогнула и стала искать глазами Кэма. Его нигде не было. Чей-то смех привлек ее внимание. Девушка как раз вовремя повернула голову, чтобы заметить, как ее муж выводит Луизу из бального зала.

Когда у Габриель над ухом прозвучал чей-то голос, она вздрогнула.

– Ваша светлость, – мягко произнес Чарльз Фокс, – позвольте предложить вам руку.

Габриель взглянула на протянутую руку так, словно этот джентльмен предлагал ей змею. Судорожно сглотнув, девушка осторожно положила на нее свою, затянутую в перчатку руку. Кэм обещал не отходить от нее как раз на тот случай, который сейчас произошел. Габриель чувствовала себя покинутой. Хуже, она чувствовала, что ее предали, поскольку Кэм оставил ее, в то время как сам искал общества красивой женщины.

– Бла… благодарю вас, – запинаясь, произнесла Габриель и позволила мистеру Фоксу вывести ее из бального зала.

– Здесь прохладнее, – сказал он, когда они вышли в длинный коридор.

Несколько пар прогуливались, другие сидели друг напротив друга в креслах, удобно расставленных вдоль стен. Кэма и Луизы нигде не было.

Габриель послушно села в кресло, на которое указал мистер Фокс, сложила руки и с некоторым волнением стала ждать начала допроса. Она хорошо заучила свою историю. Кэм позаботился об этом. Да и рассказывать было особо нечего. Чем меньше, тем лучше, как считал Кэм. Ей следовало сказать только, что она Габриель де Валькур, что Кэм насильно увез ее из Франции и стал ее опекуном. А когда и течение нескольких недель они страстно влюбились друг и друга, то решили сразу же пожениться. О своей жизни но Франции Габриель должна была наотрез отказаться рассказывать под тем предлогом, что упоминание некоторых имен и мест может подвергнуть опасности жизнь невинных людей.

Когда мистер Фокс осторожно опустился в кресло, Габриель собрала остатки мужества.

Политик на долгую секунду задержал на девушке внимательный, задумчивый взгляд, а потом сказал:

– Миссис Фокс очень просила поблагодарить вас за услугу, которую вы оказали ей на днях.

Габриель, несколько смутившись, посмотрела в глаза собеседнику.

– Миссис Фокс? – пробормотала девушка.

Насколько Габриель помнила, ей не доводилось встречаться с этой леди.

– Что? Она забыла назваться? Как это похоже на мою Лиз!

– Мистер Фокс, – робко промолвила Габриель, – думаю, здесь какая-то ошибка. Я еще не имела удовольствия познакомиться с миссис Фокс.

– Вы ходили по магазинам в четверг?

В поведении собеседника была теплота и почтительность, которой Габриель никак не ожидала. Этот человек не желал ей зла, все инстинкты говорили ей об этом. Девушка удивленно взглянула на политика.

– В четверг вы ходили по магазинам, – мягко повторил мистер Фокс.

– Да. И что?

– Разве вы не помните? – в свою очередь удивился Фокс.

Габриель мысленно вернулась к событиям того дня. Впервые за несколько дней перестал идти дождь. Тем не менее Кэм настоял, чтобы она взяла экипаж и одну из молодых служанок, поскольку сам он был занят со своим поверенным.

То была памятная прогулка. Кэм приказал кучеру ехать в какой-то фешенебельный магазин на Бонд-стрит. Едва кучер успел остановиться, как Габи уже подал руку главный администратор магазина. Осведомившись, какой отдел интересует ее светлость, он позвал другого администратора, который и проводил Габриель до соответствующего прилавка. Герцогине предложили присесть на стул и в то же время вызвали продавца ей на помощь. Когда она купила все, что хотела, администратор вернулся и проводил ее к следующему прилавку. Габриель весь этот процесс показался тягостным, и она почти ничего не купила, кроме ниток и иголок.

В отделе, где продавали ленты, девушка впервые заметила, что не всех покупателей Бог сотворил равными. Продавец показывал ленты какой-то пожилой даме, когда администратор подозвал его к герцогине Дайсон. Первая покупательница слабо возразила, но ей отказали во внимании. Габриель смутило, что только потому, что она герцогиня, ее должны пропускать остальные покупатели.

– Ах! – воскликнула Габриель, вспомнив, и устремила взгляд на мистера Фокса. – Та леди была миссис Фокс?

– Да, – сказал политик и понимающе улыбнулся.

У Габриель запылали щеки. Она никому не рассказывала об этом неприятном происшествии, тем более Кэму. Все начиналось так безобидно. Она просто предложила свой стул покупательнице, которая пришла раньше нее, и сказала продавцу, что подождет своей очереди. Администратор не желал этого допускать. Габриель настаивала. Произошел небольшой спор, но Габриель одержала верх. Пожилую леди обслужили. Габриель ничего не купила, но прочитала персоналу магазина лекцию о принципах свободы, равенства и братства. Окончив речь, герцогиня предложила руку леди, чьей заступницей стала, и они вместе вышли из магазина. Оказавшись снаружи, на мостовой, они расстались.

– Мне жаль, если я смутила ее, – робко, словно раскаиваясь, произнесла Габриель.

– Смутили! Милая моя, Элизабет была просто очарована!

– Это действительно так? – спросила девушка, недоверчиво взирая на собеседника. Габриель беспокоилась из-за того, что подумает Кэм, если узнает, что она произнесла лозунг революции, да еще на людях!

Словно читая ее мысли, мистер Фокс спросил:

– Знает ли его светлость, что открыл сердце для республиканки?

Глаза политика смеялись, но то был не злорадный смех. Улыбка Габриель была робкой, но не оставляла сомнений в ответе.

– Так я и думал, что нет, – заметил мистер Фокс. – Не волнуйтесь, это будет нашим маленьким секретом.

Габриель ни в коем разе не считала себя республиканкой, но благоразумно не стала дискутировать по этому поводу с мистером Фоксом.

Внезапно становясь серьезным, Фокс сказал:

– Я не друг вашему мужу, вам уже известно об этом. Не знаю, много ли для вас это значит, но вы можете рассчитывать на мою дружбу. Я далеко не каждому такое говорю, ваша светлость. Если когда-нибудь вам понадобится дружеская помощь, вы знаете, к кому обратиться.

Политик посмотрел в глаза Габриель. Энергии его взгляда хватило бы на гром и молнии. В этот момент девушка была очень рада, что мистер Фокс решил стать ей другом, и поблагодарила Провидение за случайную встречу, которая сделала это возможным.

Со сверхъестественной точностью, поразившей Габриель, Фокс снова прочитал ее мысли.

– Миссис Фокс не имеет к этому никакого отношения. Ну, может быть, лишь некоторое, – уточнил политик. – Чтобы порадовать мою Лиз, я готов почти на все. Вы ей нравитесь. И я понимаю почему. Я наблюдал за вами эти две недели, и вам об этом известно. Вы смелая девочка. – Фокс протянул руку и удивил Габриель, похлопав ее по плечу. – Я не собираюсь задавать вам провокационных вопросов, – продолжил он наконец. – Не сомневаюсь, что у вас готовы на них идеальные ответы. Но помните о том, что я вам сказал: я ваш друг. Вы можете рассчитывать на мое покровительство, если оно когда-нибудь вам понадобится. Я больше не буду пытаться дискредитировать Дайсона. По крайней мере, – Фокс плутовато повел косматыми бровями, – по крайней мере в том, что касается его прелестной молодой жены. Но стоит ему оступиться в парламенте, что ж, это другое дело.

Они еще какое-то время поговорили на общие темы. Габриель почувствовала облегчение, когда мистер Фокс отвел ее обратно в бальный зал, где к ней сразу же подошел Жерве Десаз.

– Вы произвели прекрасное впечатление на мистера Фокса, – заметил тот и стал ждать, когда заиграет оркестр.

– А миссис Фокс здесь? Кажется, я ее не видела.

– Нет. Она редко бывает в обществе. Честно говоря, ее не принимают в благородных домах. Вы же понимаете, во всем виноват давний скандал.

Габриель ничего не поняла и сказала об этом французу.

– В прошлом году, – объяснил Десаз, – стало известно, что леди, которую все считали любовницей Фокса, на самом деле его жена.

– Прошу прощения?

– Они долгие годы тайно состояли в браке.

– Но… я думала, что мистер Фокс ведет распутную жизнь.

– Он хочет, чтобы о нем именно так и думали. На самом же деле он предан миссис Фокс. О, нет никаких сомнений, что когда-то она действительно была его любовницей. Но он уже давно женат на ней. Мало найдется джентльменов, способных на такой поступок.

Габриель не сомневалась в этом. Мистер Фокс еще больше поднялся в ее глазах.

– Вы познакомились с миссис Фокс? По этой причине вы произвели хорошее впечатление на мистера Фокса?

Габриель ответила что-то подходящее, но мысли ее были заняты совсем другим. Секунду назад она заметила, что Луиза Пельтье вошла в бальный зад. Она была одна.

Габриель увидела Кэма, когда Десаз вел ее ужинать. Они встретились на лестнице.

– Кэм, твое лицо! – вскрикнула Габриель.

– Я пытался подружиться с кошкой, – уныло ответил герцог.

Он промокнул платком рану, из которой текла кровь.

– Прошу, пойдемте с нами ужинать, – пригласил Десаз.

– Нет, благодарю. Если не возражаете, я займусь своим лицом. Идите. Я присоединюсь к вам позднее.

Они молча смотрели, как Кэм быстро спускается по лестнице.

– Интересно, кто эта кошка? – произнес Десаз.

– Вам действительно это интересно? – отозвалась Габриель.

Она боялась, что прекрасно знает, о ком идет речь. Изводившие ее смутные ощущения камнем легли на сердце. Габриель отмахнулась от них. Она должна быть в приподнятом настроении и не забивать голову глупостями. За две недели, проведенные в Лондоне, Габриель с успехом преодолела все испытания. Так сказал ей Кэм. На приеме у королевы в Виндзоре, на нескольких вечеринках и на сегодняшнем торжественном вечере девушка вела себя как истинная герцогиня. Только небольшая неприятность в магазине на Бонд-стрит осталась маленькой кляксой в ее тетрадке, но даже это событие повернулось к лучшему, потому что позволило завоевать дружбу мистера Фокса. Тогда что с ней такое? Беременность, решила Габриель, но где-то в глубине души она не спешила этому верить.

Когда Десаз отправился к сияющим серебром и хрусталем столам, ломящимся от множества экзотических кулинарных изысков, чтобы выбрать для Габриель лучшие деликатесы, девушка задумалась над постепенно овладевшим ею настроением. Первые тревожные нотки прозвучали, когда Габриель повернулась и увидела, что Луиза Пельтье несется на нее, словно ястреб на воробья.

Габи вспомнила, что была ошеломлена, когда Луиза вскользь упомянула, что большую часть лета провела в Фалмуте. Габриель впервые слышала об этом. Кэм и словом об этом не обмолвился. И к чему француженка упомянула о ее первой брачной ночи? Все это было непонятно и тревожило девушку.

Ее тревожила Луиза. Ее тревожил Кэм. Что-то происходило, и Габи собиралась в этом разобраться.

Во время ужина говорил в основном Десаз. Габриель не сводила глаз с двери, но Кэм так и не появился. Девушка сразу же почувствовала опасность, когда француз коснулся неожиданной темы.

– Где именно на Сене расположен замок вашего деда?

– Прошу прощения? – произнесла Габриель, всем существом осознавая опасность своего положения.

Глядя ей прямо в глаза, Десаз улыбнулся.

– Это где-то рядом с Андели или Тосни, или, – заколебался он на мгновение, – это замок Шато-Ригон?

Последнее слово он произнес шепотом. Когда девушка беспомощно уставилась на собеседника, он вкрадчиво сказал:

– Габриель, вы можете доверять мне. Я ваш друг.

Габриель впервые внимательно посмотрела на своего собеседника. В течение двух недель он неотступно следовал за ней. Ей льстило его внимание. Десаз был молод, красив и имел обширные связи. Кэм не видел в нем никакой опасности. Но в этот момент Габриель осознала, что ей никогда не нравился Жерве Десаз, и теперь ей стало интересно почему.

– Кто вы? – спросила она.

Француз тихонько усмехнулся:

– Вопрос в том, кто вы.

Габриель ровным тоном неторопливо ответила:

– До брака меня, как вам прекрасно известно, звали Габриель де Валькур.

– Да, да! – перебил он, не рассерженно, не нетерпеливо, а словно они повторяли старую, известную только им шутку. – А Дайсон похитил вас из Франции и стал вашим опекуном.

– Да.

– Тогда зачем он женился на вас?

– Это был брак по любви.

– Позволю себе усомниться в этом.

Хотя собеседники говорили почти шепотом и по-французски, они помолчали, пока слуги в ливреях убирали пустые тарелки и наполняли вином бокалы. Как только слуги удалились на безопасное расстояние, Габриель нарушила молчание:

– Почему вы так говорите?

– Что ваш брак заключен не по любви?

– Да.

Десаз пожал плечами, словно извиняясь.

– Поймите, я не со зла это сказал. Вам это известно так же хорошо, как и мне.

Первой терпение потеряла Габриель.

– Что мне известно? – холодно потребовала она ответа.

Глаза француза перестали улыбаться.

– Что после свадьбы ваш муж ради приличия удалил любовницу из своего дома. Но поселил ее неподалеку. В Фалмуте, если быть точным.

Габи очень долго молчала. Когда она наконец заговорила, ее слова шокировали их обоих.

– Это ложь!

Беседа находившихся рядом людей внезапно смолкла. Спустя некоторое время гул возобновился, но был уже не таким громким.

– Габриель, вы же знали это! Вы должны были знать! – умоляюще произнес Десаз. – Вы знали, что ваш брак фиктивный.

– Этот брак был заключен по любви, – повторила девушка, отчаянно пытаясь снова взять себя в руки.

– Дайсон похитил вас! Ради всего святого, вы были заложницей! Ему пришлось жениться на вас. Принц Уэльский собирался взять вас под свое покровительство. Дайсон не мог этого допустить, разве вы не понимаете?

– Он был моим опекуном. Мы полюбили друг друга. Мы поженились, – машинально произносила слова Габриель.

– И влюбившись в вас, он продолжал посещать любовницу? Ах, я понял, в чем дело! По неосмотрительности вы влюбились в него.

Габриель замотала головой, но глаза выдали ее. Все становилось чересчур понятным.

– Дайсон использовал вас, – с жестокой откровенностью сказал Десаз. – Ему на руку было влюбить вас в себя. Так вами легче управлять.

Габриель чуть не вскочила на ноги от волнения, но Десаз крепко схватил ее за запястья.

– Прошу вас! Выслушайте меня! Я не говорил бы вам всего этого, если бы не думал, что вы сами уже все знаете. Понимаете, мне известно, что он привез вас в Англию против вашей воли. Я подозревал, что вы вышли за него замуж, чтобы защитить деда. Маскарона, Габриель, Маскарона. У меня послание от него.

Девушка закрыла глаза и попыталась совладать с эмоциями. Сердце кричало ей, что Десаз лжет, что Кэм любит ее, что он никогда бы не нарушил данных ей клятв с другой женщиной. В то же время разум анализировал обрывки полузабытых разговоров, сцен и впечатлений и делал вывод, что лжет ее сердце. Имя Луизы Пельтье барабанной дробью стучало в голове у Габриель. Постепенно ей нее же удалось заставить себя успокоиться. Десаз произнес только одну действительно важную вещь: у него было послание от Маскарона. Остальное могло подождать.

Габриель открыла глаза.

– Давайте пройдемся, Десаз, – сказала она, силясь улыбнуться. – Мне хочется прогуляться в саду.

Ответная улыбка француза была более естественной.

– Умница. Я знал, что вы правильно поступите.

Позднее тем же вечером Жерве Десаз наблюдал из окна кабинета на верхнем этаже Девоншир-Хауса, как лорд Лэнсинг посадил Габриель в ожидавший ее экипаж. Английский лорд не очень-то обрадовался, когда обнаружил, что жена его друга tete-a-tete беседовала с французским immigre в укромном уголке сада. Лэнсинг повсюду искал Габриель, так он им сообщил, сердито взирая на спутника герцогини. Дайсон, похоже, уже давно уехал. Вызывали врача, чтобы обработать неприятную рану на лице герцога. Супруги должны были встретиться дома, на Ганновер-сквер.

Если у Десаза и имелись какие-то опасения по поводу того, как Габриель поведет себя после беседы, теперь они полностью развеялись. Настоящая герцогиня, подумал француз и усмехнулся.

Он решил, что вправе быть довольным собой. На самом деле он ликовал. Герцогиня Дайсон действительно оказалась внучкой Маскарона, она признала это. И она хочет вернуться с ним во Францию.

Десаз вспомнил о представлении, которое только что разыграл, и не мог не поздравить себя с успехом. Этот спектакль, несомненно, был лучшим в его актерской карьере. Что касается Луизы, она, сама того не зная, неимоверно помогла ему. С его стороны оказалось гениальным ходом стравить между собой женщин Дайсона. Сквозь гул разговоров, царивший во время ужина, Десаз почти слышал, с каким скрипом Габриель соображала, что к чему. Теперь француз был уверен, что Дайсон может клясться в невиновности на пачке библий, но его герцогиня не по верит ни единому слову.

Она смелая девочка. Десаз не мог вспомнить, кто при нем произнес эту фразу по отношению к Габриель, но это правда. Смелая и осторожная. Большинство леди, с которыми Жерве был знаком, сгорали бы от нетерпения воздать по заслугам блудливому мужу. Но не Габриель. Как опытный агент, она отложила в сторону личные соображения и перешла к сути дела.

– Кто вы? – спросила девушка, как только Десаз отыскал укромный уголок, где они могли спокойно поговорить с глазу на глаз. Никаких слез. Никаких упреков. Только прямой вопрос. Он уважал ее за это.

Десаз сказал Габриель, что он человек Маскарона и был им с самого начала. Потребовались месяцы, чтобы вычислить ее похитителей, и почти столько же времени, чтобы найти способ встретиться с ней на нейтральной территории.

Девушка заставила его немного поволноваться, когда спросила о ком-то по имени Голиаф. Фуше ни разу не упоминал о приближенном Маскарона с таким именем.

– Я послала его назад к Маскарону, рассказав об изменившихся обстоятельствах, – сказала ему Габриель.

– По-видимому, он так и не вернулся, – наугад ответил Жерве.

Девушка смертельно побледнела и пробормотала что-то неразборчивое. Десазу потребовалось пару мгновений, чтобы осознать, что его слова окончательно подтвердили сомнения, которые она начала испытывать по поводу искренности мужа.

Десаз придерживался мнения, что герцог в действительности был таким беспринципным, каким он его изображал. И Габриель просто не повезло, что ее окружают мерзавцы, которые бесстыдно ее используют. Десаз сожалел, что ему приходится быть одним из них. Француз вздохнул и после секундного размышления отправился на поиски Луизы Пельтье.

Француз и Луиза были не слишком разговорчивы, преодолевая в экипаже короткое расстояние до дома мадемуазель Пельтье. И когда Луиза пригласила Десаза выпить стаканчик, чтобы согреться, он вспомнил о Габриель и отказался.

– Что случилось с лицом Дайсона? – спросил Десаз, удерживая Луизу за рукав.

– Он оскорбил меня, – сказала француженка и, отмахнувшись от Жерве, поспешила к парадной двери.

Глаза Десаза засияли. Все лучше и лучше, думал он. Усмехнувшись про себя, француз вернулся в экипаж. Ему было интересно, что будет говорить герцог Дайсон в свое оправдание. Жерве не сомневался, что Габриель эти объяснения не растрогают.

Едва за Луизой Пельтье захлопнулась дверь, как женщина дала волю чувствам. Ее взгляд упал на фарфоровую статуэтку дрезденской пастушки, стоявшую на столике в холле – подарок Кэма. Луиза пошла прямо к ней, высоко подняла статуэтку над головой и швырнула на пол. Та, к удовольствию француженки, разлетелась на тысячу осколков.

Прибежали слуги. Луиза криком прогнала их прочь и прошествовала к себе в комнату, с такой силой захлопнув за собой дверь, что с потолка упал кусок штукатурки. Женщина не заметила этого. Она была вне себя. Чтобы Кэм так с ней разговаривал! Чтобы он предпочел ей эту непоседливую уличную девчонку, старающуюся выдать себя за герцогиню! Чтобы он потешался над ней! Чтобы жалел ее! Этого нельзя так оставлять!

Луиза перестала возбужденно шагать взад-вперед и всмотрелась в свое отражение в зеркале. Она была привлекательной женщиной, женщиной в расцвете своей красоты. Тем не менее, она испытала боль отказа, и не один раз, а трижды за сегодняшний вечер.

От принца Уэльского Луиза избавилась с удовольствием. Ей с трудом удавалось подавить дрожь отвращения, когда он обнимал ее. Пусть возвращается к своей дорогой леди Хартфорд. Очень надо. Когда принц занимался с ней любовью, Луиза не могла отделаться от ощущения, что спаривается с китом. И за все эти мучения она получила бриллиантовый браслет. Принц назвал его изящным, когда застегнул у нее на запястье, для изящной розы. Определение «дешевый» подходило гораздо лучше.

Десаз – другое дело. Он был молод, красив. И он был опытным и изобретательным любовником. Десаз отказал ей мягко, но это все равно был отказ. Луиза понимала, что он думает о другой женщине – ей уже приходилось видеть такой взгляд у мужчин. Перед тем как наконец расстаться, Кэм смотрел на нее так столько раз… ей уже не хотелось помнить сколько.

Луиза открыла буфет, стоявший у стены, и достала оттуда графин бренди и маленький хрустальный бокал. Первую порцию спиртного француженка выпила залпом. Привычным движением наполнив бокал еще раз, Луиза взяла его с собой в постель. Женщина удобно устроилась на подушках и стала вспоминать события вечера.

Кэм почти не отрывал от нее взгляда с того момента, как она попала в его поле зрения. Луиза ликовала. И когда он увлек ее прочь из бального зала в укромную комнату для чтения, прямо под носом у жены, не смогла удержаться от маленького торжествующего восклицания.

Луиза до сих пор не понимала, как герцогу удалось разгадать ее замысел. Но он разгадал его. Первые же слова Кэма, сказанные, когда закрылась дверь читальной комнаты, заставили француженку вернуться с небес на грешную землю.

– Я не собираюсь стоять и молча смотреть, как ты пытаешься поссорить нас с Габриель.

Луиза отрицала, что у нее были подобные намерения.

– Я сказала ей всего пару слов, – возразила она.

– Ваше общение и в дальнейшем будет сводиться к этому, если ты не против.

Он хотел знать, что произошло между ней и Габриель в бальном зале Девонширов, но Луиза не посмела рассказать ему об этом.

– Кэм, мы говорили ничего не значащие фразы о платьях, об общих знакомых и о тому подобном.

Луиза по-иному представляла себе их воссоединение. Она была так уверена, что Кэм вернется к ней, что он пожалеет о своем скороспелом браке и разрыве с женщиной, способной подарить ему столько наслаждения. Луиза практически предложила себя для ночных утех. Но он не хотел ее.

В прошлом она всегда сдерживала гнев – любовница на содержании не может позволить себе роскошь выказывать свое неудовольствие. Но в тот момент, когда Луиза поняла, что надежды нет, ее перестало что-либо сдерживать и слова, закипавшие на языке, сорвались с губ.

– Ты использовал меня и выбросил, словно грязную тряпку! – выкрикнула она.

Казалось, Дайсона передернуло от этих слов, но ответил он спокойно:

– Мы заключили сделку. Если я и использовал тебя, то платил хорошенькую сумму за эту привилегию.

Ситуация стала еще неприятнее.

– Ты лицемер! – гневно прокричала француженка. – Все вы мужчины одинаковы. Такие женщины, как я, хороши только для вашей постели, а женитесь вы на чистоте.

Кэм протянул руки, пытаясь утешить, успокоить ее. Луиза подумала, что герцог смягчился, что он собирался обнять ее, но когда Кэм заговорил, его тихий голос таил в себе угрозу.

– Ты права. Габриель действительно досталась мне девственной. Но даже если бы она знала десяток мужчин или больше, это ничего не изменило бы. Она – единственная женщина, которую я хочу видеть своей женой. Я не обязан тебе ничего объяснять. Я говорю тебе все это, чтобы между нами не осталось недоразумений. Держись от Габи подальше, Луиза. Я не позволю тебе навредить ей.

– Кэм, – взмолилась Луиза, – как мог ты предпочесть эту… это существо мне? О, я могу признать, что она способна выдавать себя за леди несколько часов подряд. Но разве ты не видишь, что она ничем не лучше крестьянки, что она обычная poissarde.[70] Она опозорит тебя, Кэм. Она сделает из тебя посмешище.

Герцог долго стоял молча и смотрел на нее. Потом он издал звук, напоминавший не то смех, не то вздох.

– Что еще сказать? – задал он риторический вопрос. – Похоже, ты наотрез отказываешься понимать. – Спустя мгновение Кэм продолжил: – Будет ли Габриель грубой крестьянкой в мужском наряде или леди в самом модном платье, не имеет значения. Я люблю ее, потому что она Габриель. Все очень просто. – И тогда он произнес слова, которые заставили кровь в жилах Луизы вскипеть: – Ты не понимаешь этого, Луиза, потому что ты не знаешь, что такое любовь. Дорогая моя, мне тебя жаль.

Действия Луизы были чисто рефлекторными – она набросилась на него. Она не заметила, что в волнении взяла со стола маленький ножик для вскрытия конвертов. Кэм отпрянул в сторону, но лезвие успело впиться в его щеку. Когда Луиза увидела, что натворила, она пришла в ужас. Женщина уронила нож и попятилась от герцога прочь. Но он сказал только:

– Возможно, я заслужил это. Давай считать, что теперь мы квиты, и разойдемся на этом.

Все было кончено. Как она могла обманывать себя, думая, что возможен другой исход? Уже давно, в Фалмуте, она заподозрила, что Кэм влюбился в эту нормандскую девчонку. И Луиза смирилась с этим. Это Десаз убедил ее, что она может получить любого мужчину, какого только захочет, – Кэма, принца Уэльского, даже Наполеона Бонапарта. И она млела от его лживой лести. Дура!

Но с глупостями покончено. Нужно подумать о будущем. На этой неделе Луиза получила два предложения, ни одно из которых ее особо не воодушевляло. Одно было от мистера Роберта Лесли, джентльмена средних лет, живущего на границе с Шотландией. Он предлагал ей руку и сердце. Второе предложение исходило от Фредди Лэбма, младшего сына лорда Мельбурна. Фредди хотел, чтобы она стала его любовницей.

Со свойственной французам практичностью Луиза взвесила достоинства и недостатки каждого предложения. Перед тем как лечь спать, она написала записку, извещавшую о согласии, джентльмену, которому отдала предпочтение. «Дорогой Роберт», – начала она, потом пожевала кончик пера, сомневаясь в мудрости выбора. Если она выйдет замуж за Роберта, ее дом будет находиться за много миль от цивилизации. Он захочет иметь детей. Ее поведение после брака должно быть безупречным. Но Роберт богат. И ее положение в качестве миссис Лесли будет довольно высоким. Это весомый аргумент.

Луиза обмакнула перо в чернильницу и продолжила: «Я с огромным удовольствием принимаю…» Француженка снова пожевала кончик пера.

Фредди Лэмб жесток, напомнила себе Луиза. И в его карманах часто бывает пусто. С другой стороны, он поселит ее в Лондоне и кто знает, кого она может встретить завтра? Только сегодня вечером ее познакомили с маркизом Лорном, наследником герцога Аргайла. Он заинтересовался ею, Луиза была в этом уверена. Но если она уедет из города, то как тогда сможет снова встретиться с ним?

Отбросив первый лист почтовой бумаги, Луиза начала писать заново: «Дорогой Фредди, ответ – да. Разве ты сомневался в этом?»

Она снова задумалась и пожевала краешек пера. Неприятные события сегодняшнего вечера вмешались с непреодолимой настойчивостью. Кэм. Не стоит жалеть, что она изуродовала его лицо. Он мерзко с ней обошелся. Луиза надеялась, что настанет день, когда она сможет отплатить ему той же монетой. Покачав головой, француженка вернулась к письму.

Глава 19

Габриель оцепенела. Она чувствовала себя преданной. Использованной. Странно, но она не злилась. Если бы можно было одним словом описать ее чувства, то этим словом, пожалуй, было бы «опустошение».

Габриель думала, что в каком-то смысле получила по заслугам. Она с самого начала знала, что англичанин ей враг. Ей пришлось поплатиться за то, что она недооценила его. Как всегда, его опыт сказался не в ее пользу.

Какое-то время ей удавалось держаться. Его жестокое обращение, когда он схватил ее, последующее заточение, страшные угрозы, даже скука – ничто не сломило ее и не умалило твердости ее намерения сбежать от похитителей и вернуться во Францию. Пока англичанин не применил новое для нее оружие – искушение ее чувств. Но если бы только это! Однако Десаз прав: англичанин влюбил ее в себя. Она должна ненавидеть его за это. Но если она вообще что-то чувствовала, то лишь сожаление.

Голиаф поплатился за ее глупость. Десаз не сказал о его судьбе ничего конкретного. Возможно, Маскарон отправил его с каким-нибудь другим поручением. Это была призрачная надежда, но Габриель все равно отчаянно цеплялась за нее. Она узнает больше, когда Десаз вернет ее во Францию. Скоро, он обещал сделать это до конца месяца. Габриель с нетерпением будет ждать этого дня. Теперь и речи быть не может о том, чтобы держаться с Кэмом как обычно. Нет. Теперь она должна думать о нем как об «англичанине». Она должна, насколько возможно, отдалиться от него. Его это конечно, не удивит, ведь она – обманутая жена. Они оба знали это. На самом деле, если делать вид, что она относится к нему с прежней любовью и теплотой, это только вызовет у него подозрения. Нужно аккуратно, но смело разыграть карты, попавшие к ней в руки. Она усвоила урок и дважды не повторит одной и той же ошибки.

вернуться

70

Poissarde – базарная баба, торговка (фр.)

Ошибка! Этот эвфемизм не мог описать масштабы ее глупости. Самое что ни на есть очевидное предательство. Она – гражданка Франции. Он – английский шпион. Их страны воюют. Она все время знала, что нужна ему только для одной цели – принудить ее деда выдать военные секреты. И, зная все это, она сознательно, тупо и преступно бросилась к нему в постель, поддавшись первым его чувственным ласкам. Хуже. В ней его семя. Она носит ребенка.

Ее ребенка. Его ребенка. Габриель почувствовала, как в ней просыпаются эмоции. Ее тело стало оттаивать. Сдавленное рыдание поднялось к горлу. Ее никто не услышит она была одна в комнате. Кэм… англичанин, поправила себя Габриель… просил подождать его. Он хотел обсудить с ней что-то важное. Габриель не хотела ничего с ним обсуждать, находясь в таком настроении. Она до смерти боялась выдать себя какой-нибудь неосторожной фразой. Совсем немного, утешала себя девушка, и эта пытка закончится. Совсем немного, и она со своим нерожденным ребенком навсегда покинет англичанина.

Габриель думала, что, отобрав у герцога ребенка, она таким образом воздаст ему по заслугам. Нет, она не помышляла о мести. Дела приняли слишком серьезный оборот, чтобы лелеять подобные приземленные мечты. Необходимо, чтобы разум оставался холодным, если она хочет вызволить себя и дедушку из сетей англичанина. Нельзя дать слабину, нельзя позволить англичанину обмануть ее бдительность. Она должна быть такой же неразборчивой в средствах, как и он. В решающей схватке пощады никому не будет.

Габриель вспомнила о Луизе Пельтье, и рыдание снова подкатило к горлу. Стиснув зубы, девушка боролась с мучительными картинами, которые рисовало ей воображение, – Кэм и Луиза, разделяющие таинства любви. Габриель предполагала, что они потешались над ней за ее спиной. Девушка закрыла глаза от боли, пронзившей ее при воспоминании о жестоких словах Кэма, с таким презрением брошенных ей в лицо: «Ты никогда не сможешь стать такой женщиной, как Луиза». Но она старалась… угодить ему. Англичанин лепил из нее, что хотел, потакая каждому своему капризу, словно она была куском мягкой глины. Она сама радостно и наивно рыла себе яму. Потому что думала, что он любит ее. Какое непростительное тщеславие с ее стороны вообразить, будто человек с его вкусом и происхождением может влюбиться в Габриель де Бриенн! Разве она не знала об этом с самого начала?

Что было, то было, сказала себе девушка. Это в прошлом. Думай о будущем. Думай о Маскароне. Думай о Нормандии. Габриель закрыла глаза и попыталась вызвать в воображении пейзажи и запахи дома. Но перед мысленным взором предстали корнуоллские красные утесы и в ушах послышался крик белых чаек, несущихся к стенам Данрадена. Усилием воли Габриель изгнала эту картину и сосредоточилась на фруктовых садах Нормандии. Вскоре ей удалось представить бабушкин дубовый буфет и маленькую гостиную, где она хранила самые дорогие сердцу вещи.

Когда Габриель вернется домой, дедушка освободится от власти англичанина. Кэм говорил ей, что французские власти догадаются о происшедшем, если узнают, что она была его пленницей в Англии. Десаз развеял ее опасения по этому поводу. Он сказал, что Маскарон не передавал никакой действительно важной информации и что сам первый консул с самого начала знал о шантаже со стороны англичан. Услышав об этом, Габриель почувствовала огромное облегчение, но в то же время немного расстроилась, осознав, какой доверчивой была. Что бы англичанин ей ни говорил, она все принимала как абсолютную, бесспорную истину.

Габриель снова вспомнила о Голиафе, и что-то глубоко внутри нее задрожало. Только тогда она действительно возненавидела англичанина.

– Вам повезло, – сказал врач. – Лезвие прошло всего в дюйме от глаза.

Маленькими ножницами он обрезал концы швов, которые только что наложил на щеку Кэма.

– Это был ножик для вскрытия конвертов, – сказал Кэм, давая понять, что разговор окончен.

Доктор Харлоу нахмурился.

– Шрам со временем сойдет, – заметил он и стал укладывать инструменты в маленький чемоданчик.

Кэм продолжал молчать, надевая чистую льняную рубашку. Камердинер не прислуживал ему. Когда Кэм ложился с женой в постель, ему неприятно было, если слуги находились в комнате. Он предпочитал сам раздевать Габриель. Герцог отыскал свой парчовый халат и накинул его на плечи.

Лорд Лэнсинг решил оживить беседу.

– Чрезвычайно мило с вашей стороны, сэр, прийти сюда в столь поздний час и помочь нам в беде.

Умоляюще взглянув на Кэма и крепко обхватив локоть доктора Харлоу, Лэнсинг повел врача к выходу.

С опозданием вспомнив о хороших манерах, Кэм добавил:

– Да,