Алмаз

Кэти Хикман

Алмаз

Посвящается моей дочери Мэдди

Желание сердца моего.

Часть I

ГЛАВА 1

1603 г.

Как много рассказов о том, что человек чувствует, когда тонет! Люди вообще создания многословные.

Говорят, эта медленная смерть похожа на погружение в сон. Жизнь проходит перед глазами, и человек попадает в пустоту или в загробный мир. Но когда кошмар заканчивается, вы узнаете, что «там» все не так, как представлялось.

Никто не говорит о том, что, когда тонешь, самое главное — звук. Не шум волн над головой, не треск палуб уходящего под воду корабля, не доносящиеся издалека голоса гребцов: «Подналяжем, ребята! Раньше покончим с этим — быстрее вернемся домой» — и даже не жуткий рев льющейся в уши воды. В памяти навечно остается собственный голос, который кричит, умоляет, плачет: «Только не это, ну пожалуйста, только не так, лучше убейте меня сразу». Голос не стихает даже в воде, и начинает казаться, что именно он лишает вас последних глотков воздуха.

Вот почему она молчит. С тех самых пор она не произнесла ни слова. Даже теперь, когда все закончилось и она попала в загробный мир.

ГЛАВА 2

Южное побережье Италии, 1604 г.

Деревня была поразительно бедной. Хотя женщины уже насмотрелись на вопиющую нищету этой страны.

Они добрались сюда рано утром, после долгого ночного перехода, и сразу же поняли, что ошиблись. Скопище убогих рыбацких лачуг, словно моллюски облепивших открытый всем ветрам скалистый берег, язык не поворачивался назвать деревней. Со стороны моря домишки напоминали кучи плавника, обкатанного волнами, высушенного солнцем и ветром, который попал сюда по воле случая. А присмотреться — голые бревна и известняк.

Наученные горьким опытом женщины остановились возле деревни и устало оглядели цель своего путешествия. Ни церкви, ни даже часовни, хотя придорожный каменный крест походил на ковчежец с реликвиями — там виднелась грубо нарисованная на куске жести Мадонна. На кресте висело несколько заговоренных амулетов — женских фигурок с короной на голове. Они едва слышно позвякивали на ветру. Неподалеку высились развалины когда-то, должно быть, внушительных построек. Крыши обвалились, из соломы, словно осколки костей из раны, торчали почерневшие от времени стропила. Но хаос не стер следов былой роскоши: тут каменная притолока, там резной косяк искусной работы.

Девочки-близняшки лет восьми-девяти спрыгнули с повозки, на которой приехали вместе с остальными, и, шустрые, словно капельки ртути, погнались друг за дружкой по заброшенным дворам. В ярких разноцветных платьях девчушки походили на порхающих бабочек. Следившая за детьми Мариам резким тоном приказала им вернуться.

— О чем ты только думаешь?! Почему позволяешь им бегать где попало?

Эти слова предназначались сидевшей рядом с ней матери девочек, чье бледное печальное лицо напоминало маску Пьеро.

— А какой с того вред? Пусть разомнутся, — ласково ответила она.

— Вели им возвращаться! — отрезала Мариам.

— Но мы же только приехали…

— Сама посмотри! — Мариам указала на деревянную дверь, которая болталась на одной петле.

На двери жженой известью кое-как был намалеван крест. Елена все поняла. В груди тяжело ухнуло сердце.

— Пavayiaµоv![1] Нас посмели привезти в чумную деревню?

— Это многое объясняет… — Мариам указала подбородком на заброшенное поселение.

— Но они сказали, что…

— Забудь! Уезжаем немедленно!

Мариам спрыгнула с повозки. Даже босиком она была на голову выше многих мужчин, да и шириной груди и плеч не уступала. Тяжелая конская упряжь в ее руках казалась детской игрушкой.

— Но мы в пути уже столько дней, так дальше нельзя… Дети притомились. Да и остальные выбились из сил.

Горячий ветер спутал Елене волосы, бросил в лицо песком. Она указала на пеструю группу женщин, потом на лошадь:

— И эта бедная скотинка не сможет вечно тащить нашу повозку. Животному тоже нужен отдых.

Тощая, с выпирающими ребрами кобыла стояла, почти касаясь мордой земли.

— Какое мне до этого дело! Сказано же, мы здесь не останемся!

Подав маленькому каравану сигнал к отбытию, Мариам потянула вожжи на себя, развернула повозку и направила ее прочь от деревни по поросшей кустарником песчаной дорожке между рыбацкими лачугами и морем.

Как только доехали до дюн, лошадь споткнулась и упала. Мариам так отхлестала клячу кнутом, что чуть плечо не вывихнула, но ее усилия пропали даром — кобыла свое отбегала.

Некоторое время спустя путники занялись устройством лагеря в тени двух раскидистых, с причудливо изогнутыми стволами и ветвями олив. Елена увидела, что Мариам, отвернувшись от остальных, сидит на клочке травы, подошла и села рядом. Женщины молча смотрели на море. Ветер стих, слышен был только шорох прибоя. Песка тут не было, лишь узкая полоска гальки. Воздух пропитался запахом водорослей и гниющих сосен.

— Вот, поешь. — Елена протянула Мариам ломоть хлеба с сыром.

Мариам съела немного, ощутив привкус соли на губах, а остаток положила в поясной кожаный мешочек.

— Похоже, мы все-таки останемся здесь, — сказала она хриплым голосом.

О мертвой лошади женщины предпочитали не упоминать.

— Нам нужна работа.

— Работа?! Матерь Божья, да откуда тут взяться работе? — поморщилась Мариам.

— Но… разве ты не говорила… что в деревне скоро праздник? — робко взглянула на нее Елена.

— Не будет никакого праздника!

— Как это не будет?! — воскликнула Елена, изо всех сил стараясь не заразиться от Мариам унынием.

— Где? Здесь? В городе призраков? Какой праздник, если веселиться некому? — Мариам указала на рыбацкие лачуги. — Давай посмотрим правде в глаза: нас надули. Причем не впервые. Труппа акробатов, предоставленная самой себе, — хуже, чем цыганские воры. А если в труппе одни женщины без мужей и отцов, которые бы следили за порядком, — это вообще противоестественно, — с горечью сказала она. — Вот и отправили нас «туда, не знаю куда». Тот мужчина из Мессины небось решил бы, что мы еще легко отделались…

— Мариам, тот мужчина… — перебила Елена, но подруга еще больше насупилась и отвернулась.

Она не могла думать ни о чем, кроме лошади, чей труп уже разлагался под палящим солнцем. Мариам закрыла руками лицо. Съесть ее? Или продать? Прижала пальцы к векам и давила, пока перед глазами не заплясали искры. Потеряна единственная лошадь. Это крах, и Мариам еще не осознала весь его ужас.

Придется вернуться в Мессину. Пешком. А что еще остается? Путь сюда занял три дня. Мариам самая сильная в труппе, троих мужчин одолеет, но вряд ли протащит повозку всю дорогу. «Может, привязаться к оглоблям?..» Словно пытаясь избавиться от гнетущих мыслей, женщина еще сильнее надавила на веки.

— Мариам! — Елена потрясла ее за плечо. — Мариам, ты меня слышишь?

— Что?

— Он здесь.

— Кто — он?

Мариам подняла голову. Убрала руки от лица. Глаза слезились.

— Мужчина, который нанял нас. Тот самый, из Мессины!

— Он здесь?!

— Да.

— И кто из нас после этого видит призраков?

— Это не призрак, — улыбнулась Елена. — Мы даже поговорили. Он в лагере, ждет нас. Я пришла за тобой.

Мужчина из Мессины, синьор Бочелли, отдыхал, с удовольствием уничтожая кусок вяленого мяса, уложенный между двумя ломтями хлеба. Обычно немногословная Мариам не стала тратить силы на реверансы:

— Не знаю, что вам нужно в чумной деревне, и знать не хочу. Но наши страдания должны быть оплачены, capito?[2]

Она надеялась, что мужчина не заметит отчаяния в ее голосе.

вернуться

1

Матерь Божья! (греч.) — (Прим. перев.).

вернуться

2

Ясно? (ит.) — (Прим. перев.).

Синьор Бочелли ответил не сразу. Похоже, Мариам его забавляла. Он достал из кожаного ранца сырую луковицу, размером и цветом похожую на страусиное яйцо, и с наслаждением вгрызся в нее.

— Ух! А я-то уж и подзабыл! — с набитым ртом заговорил гость, соизволив улыбнуться и с притворным изумлением покачав головой. — А ты и вправду великанша.

Изо рта мужчины вылетел непрожеванный кусок лука и приземлился Мариам на ногу. Бочелли посмотрел туда же.

— Ох, ничего себе! Ноги как у циклопа, да и руки не меньше, — продолжал он, ухмыляясь. — И страшна же, прости господи…

«Воображаешь, ты первый? — подумала Мариам, спокойно наблюдая за тем, как луковый сок тонкой струйкой стекает по его подбородку. — Это еще цветочки. Мне и не такое доводилось слышать. И это все, на что ты способен, лживая свинья, змея подколодная, клещ кровососущий? Размозжить бы тебе башку голыми руками!»

Но мыслей своих женщина не озвучила. Просто стояла, как всегда, одетая в бесформенный кожаный мужской жилет и обутая в грубые ботинки, и глядела на него сверху вниз. Бочелли перестал ухмыляться и нервно заерзал.

— Ладно, ладно. — Он громко рыгнул и бросил недоеденную луковицу обратно в ранец.

— Не будет здесь никакой ярмарки. Зачем вы послали нас в чумную деревню? — спросила Мариам.

Синьор Бочелли успел ей изрядно надоесть.

— И впрямь не будет. Но деревня не чумная.

— Что здесь произошло? Мне это странное место совсем не нравится… — Мариам поглядела на одинокого пса, который рылся в пыли меж заброшенных лачуг.

— А в Мессине тебе ничего не сказали?

— Чего не сказали?

— Что это за деревня.

— Вы говорите загадками, — сверкнула глазами Мариам. — Не будет ли синьор так любезен перейти к делу?

— Видела такое когда-нибудь?

Мужчина достал из ранца маленький блестящий предмет и протянул Мариам. Силачка осторожно взяла его в руки.

— Что это? Талисман? Похоже на рыбу…

— Амулет. Смотри внимательней.

Мариам снова взглянула на маленькую серебряную «рыбу» и вдруг поняла:

— Русалка!

Действительно, крошечная русалка на серебряной цепочке плыла на спине и дула в рог. Головка увенчана короной, с хвоста свисают крошечные колокольчики.

— Я видела похожие амулеты, — вспомнила вдруг Мариам, словно вновь услышав позвякивание, — у входа в деревню, на придорожном кресте. Только не поняла, что это.

— Местные издавна верили, что русалки приносят удачу. Такие амулеты можно найти по всему побережью. Странно, что вы не замечали их раньше. А эта деревня всегда считалась особым местом поклонения водным девам. Проблема в том, — с некоторой неловкостью в голосе закончил он, — что недавно они и вправду нашли русалку. Самую настоящую.

ГЛАВА 3

Русалка лежала на конюшне, в стойле. Хрупкое тело, тонкие волосы. Рядом — крошечный сверток. Мариам долго разглядывала странное существо. Решила, что морская дева мертва, но русалка пошевелила белой, как бумага, рукой.

В конюшне смердело испражнениями и гнилой рыбой. Облако толстых черных мух то лениво поднималось над открытыми ранами на запястьях и щиколотках несчастной, то вновь опускалось, чтобы насладиться пиршеством.

Мариам невозмутимо отвернулась от стойла. Хватит, насмотрелась.

— Если бы это была лошадь, то я бы не раздумывая пристрелила беднягу.

Силачка направилась к выходу.

Бочелли загородил дорогу.

— Дайте пройти.

— Забери ее с собой, — прошептал он великанше на ухо, обдав луковым дыханием. — Будешь показывать на представлениях.

— Это вы о чем? — Мариам ощутила во рту привкус желчи. — Мы всего лишь акробаты, синьор Бочелли.

— Такая диковина поможет завлечь публику.

Он положил руку на плечо Мариам, и та едва сдержалась, чтобы не ударить.

— Паноптикум?[3] — задумалась силачка.

— Вот именно! Увидишь, получится отличный номер! — Синьор Бочелли хитро прищурился и потер руки. — На этом можно разбогатеть!

Мариам посмотрела на синьора сверху вниз. Неудивительно: женщина была выше его на две головы.

«Интересно, он видит мои глаза? Надеюсь, нет».

— Не нравится мне эта идея. — Акробатка аккуратно убрала его кисть со своего плеча. — Но все равно спасибо за предложение.

Она вышла на улицу, Бочелли последовал за ней. Из-под ног летела пыль, солнце в зените нещадно палило, лучи отражались от белых стен домов.

— Но это же русалка! Настоящая, живая! — жалобно прокричал он. — Не упускай такого шанса!

С замиранием сердца Мариам поняла: Бочелли и в голову не приходило, что силачка может сказать «нет».

— А почему вы не заберете ее себе?

Не хотелось говорить такое, но… это не русалка, а просто молодая женщина с переломанными ногами, и Бочелли все прекрасно понимает. Одному Господу известно, как страдалица очутилась в этом богом забытом месте.

Силачка, глубоко задумавшись, шла по улице. Уж кто-кто, а она за свою жизнь насмотрелась на таких, как Бочелли. Сейчас лицемер готов валяться у нее в ногах, но это ненадолго. Не стоило слишком резко отказывать. И вообще, надо отсюда убираться, пока он не разозлился на всех сразу, а это неизбежно. Как бы усмирить задетую гордость Бочелли?

Он шел по пятам. Акробатка спиной чувствовала внимательный взгляд.

— У нас нет денег.

— Деньги — ничто. — Мужчина тяжело пыхтел, стараясь поспеть за Мариам. — Забирай бесплатно.

— Прошу прощения, но она мне не нужна.

— Дадим тебе лошадь.

Силачка застыла от неожиданности.

— Что?

— Говорю, лошадь дадим в придачу, — прохрипел он, мучаясь одышкой. — Только возьмите ее с собой.

Мариам ушам своим не поверила.

— Вы дадите мне лошадь?

В голове промелькнула странная мысль: «Почему он говорит „мы“?»

— Ваша кляча издохла, — сказал Бочелли.

У Мариам по виску потекла струйка пота.

— А без лошади труппе отсюда не выбраться, — добавил он.

Тут уж великанша не устояла. Решила принять предложение. С трудом промолчала. У Бочелли снова заблестели глаза. Он пошел рядом, делая вид, что задает вопросы исключительно из праздного любопытства.

— И куда вы направитесь?

— На север, — сухо ответила силачка, — в Серениссиму.

— В Венецию? — внезапно повеселел мужчина.

— В нашем деле все пути ведут в Серениссиму, — холодно пояснила Мариам.

— Знаешь, деревенские просто струсили.

«Интриган поменял тактику, — подумала циркачка. — Хочет втереться в доверие».

— Они не вернутся, пока русалка здесь. — Бочелли показал на пустынную улицу.

— Испугались девчонки с переломанными ногами?

— Девчонки? — Мужчина нервно поежился. — Ах да, девчонка… Нашли в сетях. Думали, утонула, — покачал он головой, — но оказалось, жива. Не умерла даже… после родов.

— Она родила ребенка?

Мариам вспомнила крошечный сверток. Пavayiaµоv! Пресвятая Дева! Лучше их убить, чем оставить на милость мужчин вроде Бочелли. Силачка утерла пот со лба.

— Несчастные…

— Это настоящее чудо! — Бочелли упорно не глядел ей в глаза. — Или работа дьявола. Скорее второе. Неудивительно, что все так испугались. Как она вообще сюда добралась?

Мариам не желала больше слушать, разговор вымотал ее.

— Как? Вплавь, чего тут непонятного?

— Вплавь? — Бочелли недоверчиво отмахнулся. — В таком состоянии? Да и откуда она могла приплыть? До ближайшего острова больше ста лиг.

— Не пытались спросить саму девушку? — съязвила Мариам и почувствовала себя чуть увереннее.

— Она не говорит, — отведя глаза, пояснил мужчина. — Не может.

— Погодите… В этих краях считается, что русалки приносят удачу. Так оставьте ее здесь, — предложила Мариам.

Надо отдать Бочелли должное, ему удалось пробудить в силачке любопытство.

— Оставить? Как? Где? Знаю, амулеты приносят удачу. Люди говорят, дальше на побережье есть священная роща русалок. Но настоящая морская дева… — пожал плечами он. — Деревенские к ней даже подойти боятся. Давно бы убили, если б не поверья эти.

вернуться

3

Собрание, выставка необычных, уникальных предметов, диковинных живых существ. — (Прим. ред.).

— Так вы нас за ней прислали? Чтобы мы забрали ее с собой?

— Да.

Мариам помолчала. Маленький смерч из песка и грязи танцевал на раскаленной от солнца улице. Море за рыбацкими домиками казалось почти черным.

— Заберите ее в Венецию.

Их взгляды встретились.

— Отдам свою лошадь.

Мариам взмокла, жилет прилип к спине. Она пошла к лагерю.

— Двух лошадей, синьор Бочелли! — крикнула через плечо. — Моя цена — две лошади!

— Целых две?

— Младенца ведь тоже надо взять.

Мужчина скривился и что-то невнятно пробормотал.

— Две так две.

Мариам кивнула:

— Сегодня ночью.

Елена посмотрела на девушку. В голове циркачки пронесся табун мыслей, но вслух она ничего не сказала. Акробатки устроили для «русалки» ложе из подушек. Девушка не двигалась, только прижимала к впалой груди грязный сверток, из которого время от времени раздавался тихий писк.

— Там малыш? — Елена удивленно взглянула на Мариам.

— Похоже, что да.

— Бедняжка! Что же с ней случилось?

— Никто не знает. Попалась в сети в открытом море. Если Бочелли сказал правду.

— Ты ему веришь?

— Кому? Этому скользкому типу? Конечно же, нет. Наверное, несчастную бросил муж или любовник, отец ребенка. А эти чушь городят…

— Они боятся?

— Да. Слишком сильно, чтобы оставить ее у себя и перестать кормить сырой рыбой…

Елена присела на корточки.

— Несчастное создание, — прошептала она, осторожно погладив девушку по голове, словно раненое животное, — не бойся, я тебя не обижу.

Но «морская нимфа» не пошевелилась, даже когда у нее забрали грязный сверток, обмыли раны на запястьях и щиколотках и переодели в чистую льняную сорочку. Она не протестовала, не пыталась сопротивляться.

— Боже, помоги ей, — сказала Елена, когда девушку привели в порядок, — у нее мозгов не больше, чем у малыша.

— Лохмотья надо немедленно сжечь.

Мариам подняла с пола тряпье, и оттуда неожиданно что-то выпало. Силачка нагнулась. Крохотная сумочка из розового бархата.

— Это еще что? — Она с удивлением показала находку Елене.

Та пожала плечами:

— Наверно, было спрятано под одеждой или зашито в сорочку. Посмотри, что там.

Мариам открыла сумочку и достала завернутый в ткань твердый круглый предмет размером с большое куриное яйцо.

— Что это?

— Пока не знаю. — Мариам развернула тряпицу и озадаченно посмотрела на Елену. — Камень.

— Что за камень?

— Обычный, галька с берега. Такое впечатление, — Мариам взвесила камень на ладони, — что его подобрали здесь, недалеко. Вот только зачем?

Силачка осматривала сумочку, а Елена взяла малыша на руки, развернула пеленки, больше напоминавшие лохмотья. И вдруг побледнела.

— Что с тобой, подруга?

— Только посмотри, — хрипло прошептала женщина, — это же… это… Синьор Бочелли не солгал.

Младенец был маленьким и хилым. «Чудо, что он до сих пор не умер», — подумала великанша.

Ребенок тихо лежал на руках у Елены. Казалось, жизнь теплится только в глазах, темно-синих, как море, из которого он появился. Крошечная грудка поднималась и опускалась — дитя боролось за каждый вдох, словно раненая птичка.

Там, где должны находиться ноги, у малыша была одна диковинная конечность, а вместо ступней — тонкая дырчатая плоть.

— Видишь! Русалка! Бочелли имел в виду не мать, а ребенка! Это и правда настоящая русалка!

ГЛАВА 4

Венеция, 1604 г.

— Он придет, ты же знаешь.

— Ода…

— Наверно, пьяный.

— А сама как думаешь?

— Кажется, такие вопросы называют риторическими, — донесся из полумрака голос куртизанки Констанцы Фабии.

— Сказал бы я тебе, как называют такие вопросы…

Джон Керью высунулся из окна и глянул на канал, протекавший возле дома.

— Смотри, а вот и он!

Керью молча наблюдал, как из-за поворота, словно разрезая острым носом тягучее черное масло, появилась гондола. Лампа на носу покачивалась, бросая на воду отблески. Но когда лодка подошла ближе, он не увидел на ней герба Левантийской торговой компании.

Над кроватью висел расшитый серебром балдахин, на стенах — гобелены, но комната казалась пустоватой. Пара богато украшенных росписью и резьбой сундуков да огромный резной буфет приютились по углам. Констанца сидела в ногах кровати за накрытым турецким ковром складным столиком. Джон подумал, что в этой поразительно огромной комнате женщина кажется еще миниатюрнее, чем она есть.

— Бога ради, сядь, — попросила Констанца и, перетасовав колоду, привычными движениями разложила карты. — Не поможет, — произнесла она без тени волнения, — и ты это прекрасно знаешь.

— Что не поможет?

Куртизанка посмотрела на Керью и сонно улыбнулась, словно ленивая кошка, но ничего не ответила.

— Давай погадаю, — сказала она чуть позже.

— Предскажешь мою судьбу? — Джон рассеянно дотронулся до длинного серебристого рубца, разрезавшего его лицо от скулы до уголка рта. — Увы, я прекрасно знаю свою судьбу. И твою тоже, если мы продолжим видеться.

Констанца и не подумала ответить. Долгое время тишину нарушало только шуршание карт и тихое потрескивание свечей в тяжелых серебряных канделябрах по обе стороны окна.

— Куда он отправился на этот раз? — спросила женщина.

— В какое-то ридотто[4] над винной лавкой. «Под знаком Пьеро», кажется.

— «Под знаком Пьеро»? — переспросила Констанца.

— Да, а что?

Повар впервые увидел обычно невозмутимую Фабию взволнованной. Они переглянулись.

— Пол в беде, — сказала женщина.

Керью снова отвернулся и вгляделся в канал. Над водой клубился туман.

— Или он убьет себя, или кто-нибудь сделает это за него, — бесстрастно продолжал Джон. — И этим кем-то вполне могу оказаться я.

— О, перестань. — Констанца тихо прищелкнула языком.

— Денег почти не осталось. Ночи напролет, представляешь… Не интеллектуальные состязания, в которые у него есть хоть маленький шанс выиграть, а азартные. Спустил состояние, играя в кости, и ради чего?

Куртизанка вновь перетасовала карты и ловко разложила веером: Башня, Солнце, Маг. Девятка дисков.

— Он несчастен.

— Несчастен? — с отвращением повторил Керью. — Думаешь, мне есть дело до этого? Вот что я тебе скажу, Констанца: он повредился рассудком.

— Сколько времени… — начала было Фабия, но собеседник прервал ее:

— …пройдет, прежде чем я его убью?

— Нет. — Она напряженно улыбнулась. — Долго он так себя ведет?

— Тебе это известно не хуже, чем мне. Три года, может, больше… С тех пор, как мы поселились в Венеции. Вернулись из Константинополя…

— С тех пор, как он потерял ту девушку?

— Девушку? Ну да.

— Сначала ведь все думали, что она погибла в море?

— Да, — мрачно подтвердил мужчина.

— А что случилось на самом деле?

Керью знал, что Констанца слышала все в подробностях. Пиндар сам рассказывал ей тысячу раз. Сейчас она спрашивала лишь из сочувствия.

— Девушку звали Селия Лампри, — ответил Джон. — Ее отец был капитаном одного из торговых кораблей компании. Мы думали, он потерпел крушение в Адриатике, но, похоже, судно захватили корсары. Они убили экипаж и пассажиров, а девчонку продали в рабство. Теперь она наложница турецкого султана.

Керью нажимал на веки, пока перед глазами не заплясали цветные пятна.

— Я видел ее там. Хотя потом тысячу раз казалось, что это был сон… А Пол… так и не встретился с невестой… Мы делали что могли… — Слуга помолчал. — А потом обо всем узнала валиде, мать султана. В общем, длинная история…

— Значит, девушка жива?

— О нет! Она умерла. Для него — умерла.

— Это горе, Джон, — медленно произнесла Констанца. — Все это из-за его тоски по ней.

— Горе? Нет.

— А что же тогда?

— Ярость.

— Как это?

вернуться

4

Игорный дом, казино. — (Прим. ред.).

— Он злится на самого себя.

Слова сорвались с языка Керью прежде, чем он успел додумать мысль:

— Злится, что не смог спасти ее.

— Пожалуйста, отойди от окна и сядь.

В голосе куртизанки звучала усталость.

— Тысячу раз говорила, это не поможет.

Мужчина прижался лбом к стеклу и на мгновение прикрыл глаза.

— Что не поможет?

Кажется, они уже говорили об этом, но Джон слишком устал. С отсутствующим видом он сжал кулак одной руки ладонью другой. Раздалось несколько щелчков.

— Смотреть в окно, ждать, — взглянула на него Констанца, — хрустеть костяшками пальцев. Ради бога, Керью!

Она отложила карты, подошла к сундуку, накрытому льняной салфеткой. Там стояли серебряный кувшин и два хрустальных бокала на тонких длинных ножках.

— Еще вина?

— Благодарю, не стоит. — Слуга Пиндара даже не открыл глаза. — Я в последнее время не чувствую вкуса.

Куртизанка наполнила бокал, поднесла к губам и внимательно посмотрела на мужчину поверх хрусталя.

«Немного вина тебе полезно, carissime[5] Керью», — чуть было не сорвалось с ее губ.

Женщина украдкой взглянула на собеседника: крепкое тело, длинные спутанные кудри, подозрительный взгляд. Таких обычно называют пройдохами. Образ нарушали потрясающе красивые руки, словно посеребренные множеством шрамов и ожогов. Если хотите узнать, что за человек перед вами, посмотрите на его руки. «Не так давно, друг мой, ты сам шлялся по проституткам и игорным домам, — размышляла Констанца, — из одной передряги попадал в другую. Кто бы мог подумать, что ты станешь так нянчиться с собственный хозяином?»

И, как и полагается мудрой женщине, оставила эти мысли при себе.

— Он скоро придет, — повторила Фабия.

— Обязан прийти. Если не доберется сюда раньше Амброза, значит, он… — Керью осекся.

— Что? — Констанца приподняла идеальную бровь.

— Исчез, вот что, — вздохнул Джон. — Погиб.

Женщина собиралась спросить, кто такой Амброз, но не успела открыть рот, как к мосткам под окном со скрипом причалила гондола. Послышались слегка раздраженные мужские голоса, потом всплеск, словно в воду бросили что-то тяжелое.

Констанца вернулась к столику. Вновь посмотрела на расклад: кубки, мечи, диски, жезлы. Маг. Сколько бы ни гадала ему, всегда выпадал Маг. Если Керью и заметил, что сегодня она далеко не такая уверенная, как обычно, то счел за лучшее промолчать. Голоса за окном утихли. Значит, гости прибыли не к ним.

— Dio buono![6]

— Думал, это он.

— Я тоже…

Собеседники посмотрели друг на друга, в глазах у обоих читалось одобрение.

— Тебе нечего бояться, Констанца, — заговорил Джон.

— Знаю. — Куртизанка отвела взгляд.

— Я не позволю ему…

— Полу?! Он никогда… Только не со мной…

Керью хотел было ответить, но передумал.

Меньше всего ему сейчас нужны новые расспросы об Амброзе, и так сболтнул лишнее. Мистер Джонс — часть его собственных интриг. Если все выяснится слишком рано, жди неприятностей. «Ну что ж, теперь ничего не поделаешь, — с содроганием подумал повар. — Амброз может стать моим спасителем или палачом. Или тем и другим, с моим-то везением в последнее время…»

Боже, долго еще ждать? Время от времени доносился знакомый чистый звон колоколов новой церкви Сан-Джорджо Маджоре на острове по ту сторону Гранд-канала. Значит, прошло еще четверть часа. В какой-то момент, уже глубокой ночью, Керью все же уснул. А очнувшись, обнаружил, что так и стоит у окна, а вокруг темно. Свечи догорали. Воск паутинками тянулся с массивных серебряных канделябров к озерцам жемчужной лавы на выложенном каменными плитами полу.

В противоположном углу Констанца склонилась над картами. Неужели она так и не сомкнула глаз? Джон присмотрелся к куртизанке.

Интересно, сколько ей лет? Его хозяин, Пол Пиндар, представитель Левантийской торговой компании, называл Фабию сфинксом, существом без возраста. Керью, человек куда более практичный, понимал, что ей должно быть далеко за тридцать или даже больше. Казалось бы, старуха, но…

Она вновь разложила карты. Констанце очень шел наряд византийской знатной дамы, который Пиндар подарил ей, в первый раз вернувшись из Константинополя: платье без рукавов, из алого дамаста, расшитое золотыми тюльпанами. Куртизанка носила его расстегнутым до талии. Под платьем виднелась легкая рубашка из тончайшего батиста с расшитым воротом и крошечными жемчужинами на рукавах. Никаких драгоценностей. Темные волосы свободно ниспадали на плечи. Керью подумал, что Констанца — единственная женщина во всем христианском мире, которую он уважает, причем с самой первой встречи. Настолько глубоко уважает, что даже не пытается представить, каковы на вкус ее губы, как пахнет ее тело… Ну, почти не пытается.

Женщина почувствовала взгляд и обернулась.

— Уснул все-таки.

— Не знаю, — потянулся он. — А ты?

— Я? Нет, — с улыбкой ответила Фабия.

— Как думаешь, зачем мы делаем это? Вопрос прозвучал неожиданно и для самого Керью.

— Кто знает? Потому что любим его? — предположила Констанца. — Потому что в нравственном отношении чем-то похожи?

Джон будто не заметил ее насмешливого взгляда.

— Не льсти себе, — мрачно ответил он. Констанца от удивления приоткрыла рот, а потом вдруг запрокинула голову и зашлась радостным звонким смехом.

— Вот видишь! За это я тебе погадаю. Куртизанка еще раз перетасовала колоду.

Выложила карты на столик и впилась в них взглядом. Диски. Она щелкнула языком.

— Ну, что там?

Женщина смешала карты, словно с трудом очнувшись от глубокого сна.

— Нет-нет, ничего. Давай попробуем еще раз. Перетасуй.

Керью перемешал карты и вручил ей. Фабия развернула колоду веером.

— Выбери одну и дай мне. Пока не смотри. Он послушно выполнил указания.

— Только не говори, что снова Шут, — попытался рассмешить ее Джон, хотя веселья не ощущал.

— Шут? — Куртизанка одарила Керью томной улыбкой. — Шут — это невинность и безрассудство. Не очень-то похоже на тебя. По крайней мере, что касается невинности. — На щеках Констанцы появились ямочки. Она посмотрела на карты, нахмурилась и протянула: — Любопытно…

— Ладно, не Шут, значит, Повешенный, — высказал повар предположение мрачным тоном.

«Потому что сейчас я себя чувствую именно так, — подумал он. — Как приговоренный к позорной смерти».

— Нет не Повешенный, хотя это далеко не самый плохой аркан. — Фабия держала в руке карту. — Повешенный часто означает перемены.

— К лучшему?

— По-всякому бывает.

— Что может быть хуже? Покажи наконец.

Керью протянул руку, но гадалка отдернула карту.

— Нет, рано. Я еще не решила.

— Что не решила?

— Каков ее смысл.

Некоторое время оба молчали.

— Говоришь, Пол поехал в «Знак Пьеро», — задумчиво сказала женщина. — Уверен?

— Еще как, — удивился вопросу Джон.

— Ладно, может, это ничего и не значит. — Куртизанка вновь смешала карты. — Он упоминал когда-нибудь Зуана Меммо?

— Нет, я бы запомнил, — покачал головой повар. — А кто это, твой друг?

— Друг? — рассмеялась Констанца. — Не думаю, что у Меммо вообще есть друзья. Он владелец дорогого ридотто. Очень дорогого. Там бывают мужчины, мальчики, иногда даже женщины. Слышала, там много чужеземцев. — Куртизанка предостерегающе посмотрела на Керью. — Не было недели, чтобы на его играх не проливалась кровь.

— Ты видела его на картах? — Джон кивнул на колоду.

Он не особенно доверял гадалкам, будь то Констанца или кто-то другой.

— Расклад неясный, — нахмурилась та. И задумчиво продолжила, словно разговаривая сама с собой: — Но почему ты, а не Пол… И Зуан Меммо…

Она вновь глянула на Керью.

— Слышала, в его новом ридотто скоро будет большая игра. Говорят, победитель получит тот самый алмаз, о котором столько слухов.

— Что за алмаз?

вернуться

5

Дорогой (ит.). — (Прим. перев.).

вернуться

6

Боже! (ит.) — (Прим. ред.).

— Последнее чудо Серениссимы, Голубой Султан. На Риальто все только об этом и судачат. Принадлежал то ли падишаху Оттоманской империи, то ли какому-то индийскому правителю, не помню. Его привез сюда торговец из Алеппо и быстренько проиграл в карты. Громкая история. Знаешь, как в этом городе…

Рассказ был грубо прерван настойчивым стуком в дверь. Они так сосредоточились на картах, что не заметили, как к дому причалила гондола и по лестнице кто-то поднялся. На пороге появился мужчина в плаще. Лицо его оставалось в тени.

— Salve![7]

Мужчина молча стоял в дверях. Констанца привстала.

— Salve, — повторила она. — Пол, это ты?

Джон прочистил горло и с трудом выдавил:

— Нет, не он…

— Это дом Констанцы Фабии? — заговорил незнакомец.

— А вы кто такой?

— Хотелось бы задать вам тот же вопрос, — съязвил мужчина на безупречном английском. — Мне сказали, здесь можно найти Пола Пиндара, представителя почтенной Левантийской компании.

— Мистер Джонс? Амброз Джонс? — поперхнулся Керью. — Мы не ожидали вас так скоро.

— Мы? — Мужчина в дорожном плаще переступил порог. — С кем имею честь?

В этот момент две свечи вспыхнули, и Констанца с Джоном наконец-то смогли рассмотреть гостя: мужчина за пятьдесят, зачесанные назад седеющие волосы, высокий лоб, блеклые голубые бусинки глаз, на голове ярко-желтый шелковый тюрбан в стиле Оттоманской империи. Но самым приметным, безусловно, был нос: необычной формы, он занимал большую часть лица. Будто к ним пожаловало мифическое чудище.

Джонс быстро окинул взглядом комнату и помрачнел.

— Как прикажете вас понимать? — Он поставил на пол принесенный деревянный ларец и недобро глянул на собеседников. — Это что, какая-то шутка?

— Керью? — недоуменно посмотрела на юношу Констанца.

Повар не сказал ни слова.

— Это твой друг? — спросила она более резким тоном. — Тот самый, о котором ты так… красочно рассказывал сегодня?

Она повернулась к Джонсу и заговорила ласково, как могут лишь венецианские куртизанки:

— Хочется быть гостеприимной, сударь, но я в затруднении…

Мужчина в тюрбане ничего не ответил, не поддался очарованию. Внимательные глаза оглядывали комнату, будто освещая ее лучом маяка: много места, мало мебели, кровать из резного дерева, пустые бокалы, куртизанка с распущенными волосами и оголенной шеей. Губы Джонса сжались в угрожающую ухмылку.

— Так-так, — обратился он к слуге Пиндара. — Джон Керью, полагаю? Стало быть, вот где проводит время ваш хозяин? Это многое объясняет. А зачем он меня пригласил в бордель?

— Бордель?! — Настала очередь Констанцы угрожающе посмотреть на гостя. — Джон, как это понимать? Что он себе позволяет? Кто этот… этот… — Женщина осеклась, не сумев подобрать слово.

— Констанца, мне очень жаль. Поверь, пожалуйста.

Ножи на поясе Керью зловеще блеснули в сумрачном сиянии дымящих свечей. Фабия внезапно будто стала выше ростом.

— Что все это значит? Ты позвал его сюда намеренно?

— Прошу, поверь, другого выхода не было.

— То есть как это — не было другого выхода? Объясните, что здесь происходит! — заорал Амброз Джонс.

— Джентльмены, джентльмены! Констанца! Прошу вас! — раздался из-за двери вкрадчивый низкий голос.

— Пол!

— Пиндар!

Все трое резко посмотрели на дверь. На пороге стоял высокий стройный мужчина, с головы до ног одетый в черное. Издалека он мог бы показаться аристократом, даже модником: короткий плащ, бархатный камзол, шляпа с высокой тульей. Но любой, кто хорошо знал купца, сразу бы заметил жуткий контраст: впалые щеки, странное сияние глаз, мертвенную бледность лица, присущую людям, редко видящим дневной свет.

— Кон-стан-ца, — медленно выговорил Пол Пиндар по слогам, будто губы и язык плохо слушались его. — А вы, сударь, если не ошибаюсь, Ам-броз Джонс.

Пиндар глянул на Керью, который успел неслышно отойти в сумрак за кроватью.

— И конечно же, Джон!

Купец пошатнулся и начал клониться, но вовремя схватился за ручку двери.

Повар молча смотрел то на хозяина, то на Амброза.

— Не думай, что хорошо спрятался, подлый предатель, — прошипел Пол. — Я вижу, как сверкают белки твоих глаз.

Керью не ответил. Пиндар взъярился и быстрым изящным движением выхватил из-за пояса кинжал.

— Шум, неприятности, неразбериха — и он всегда тут как тут! — провозгласил Пол, обращаясь к остальным. Слегка пошатываясь, показал кинжалом на слугу. — А теперь я убью тебя, чертов урод!

Пиндар наклонился вперед… и вдруг с шумом рухнул, словно срубленное дерево.

Из его кармана выпал твердый круглый предмет величиной с детский кулачок и покатился по полу. Никто этого не заметил, и вещица, ослепительно сверкнув, закатилась под кровать.

ГЛАВА 5

Один из островов Венецианской лагуны, 1604 г.

Аннетта стояла у окна и слушала звон колоколов.

Открывался прекрасный вид на сад: аккуратно подстриженная живая изгородь, с любовью посаженные цветы и травы, каждый сорт на отдельной клумбе. Еще немного, и оазис падет жертвой жары, но пока стояло раннее утро, зелень пахла сладкой свежестью, обдавая все вокруг мятной прохладой. По саду с неизменной маленькой деревянной лейкой в руках шла Аннунчиата. Ее белый силуэт то пропадал среди фруктовых деревьев, то появлялся вновь. Вдали виднелись стены знаменитого ботанического сада при конвенте, кипарисовая аллея, серебристые волны лагуны.

«Красота неописуемая», — довольно подумала девушка. Она была богата и могла позволить себе роскошь.

Аннетта потянулась, вдохнула прохладный, напоенный морем ароматов воздух. День обещал быть чудесным: племянница Франчески выходит замуж, они соберутся вместе, как в старые добрые времена. Счастливой паре приготовили в подарок вино, пирожные и гору сластей. Никаких заносчивых «графинь», которые считают, что салон принадлежит только им, а девушкам попроще остается пойти и повеситься.

«Правда, птенчик?» — подумала Аннетта и взяла с подоконника байку, чтобы аккуратно насыпать зерна в птичью клетку, висевшую на притолоке.

Воробей спрыгнул с жердочки, сверкнув угольками глаз.

Несмотря на предвкушение празднества, одеваться еще не хотелось. У ног стоял таз с водой, лежала льняная тряпица — девушка только что помылась. Подруги считали, что купаться так часто — ненормально, но от старых привычек избавиться сложно. К тому же прикосновение легкого ветерка приятно холодило влажную кожу, заставляя дрожать от удовольствия.

Неподалеку, на острове рядом с Гвидеккой, вовсю трудился звонарь Сан-Джорджо Маджоре. Глухой перезвон медных колоколов… «Такой родной», — неожиданно подумалось Аннетте. Она даже не сознавала, что все эти годы на чужбине ей так сильно не хватало благовеста. И чудесного вида. В том, другом месте, где пришлось провести столько времени, никому не позволено любоваться из окна на такую красоту.

Девушка вздохнула: пора одеваться. Но как же приятно просто постоять у окна! И совершенно безопасно, хоть она и не одета. Аннунчиата шла через сад к дому, то и дело останавливаясь, чтобы срезать увядшие розы. Она несла корзинку, полную собранных в гербарии цветов. «Вот посмотрит наверх, — подумала Аннетта, — и увидит меня голую». Она знала, что Аннунчиате ужасно хочется поднять глаза, но монахиня твердо решила не делать этого. На щеках бывшей узницы гарема появились ямочки. Она уже и забыла, какое прекрасное развлечение — шокировать сестер.

За спиной девушки, на постели, был разложен сегодняшний наряд. День обещал быть жарким, но Аннетта все-таки решила надеть шелковые чулки с вышитыми стрелками. Почти прозрачная сорочка из тончайшего батиста. На воротнике и рукавах — только вошедшая в моду черная вышивка. Она как-то сказала Евфемии, что эта рубашка легче воздуха. Поверх — корсаж, жестче, чем хотелось, но зато с двумя слоями венецианского кружева на вороте. Аннетта сама завязала шнурки, посильнее стянув их на груди, чтобы подчеркнуть округлости.

вернуться

7

Здравствуй! (ит.) — (Прим. перев.).

Можно было попросить одну из конверс зашнуровать, но девушка не любила, когда они совали нос в ее комнату. Охваченная внезапным бунтарством, она привязала кружевными лентами к корсажу расшитую золотом нижнюю юбку из дымчатого шелка, такую прекрасную, что сердце кровью обливалось, когда приходилось прятать се под невзрачной одеждой. Хотела надеть инкрустированные перламутром башмачки: деревянная подошва, каблук высотой девять сантиметров, — но в последний момент передумала и предпочла им мягкие парчовые туфельки.

В завершение туалета убрала волосы наверх. Оставила два локона у висков и аккуратно придала им нужную форму, поплевав на пальцы. Надела на шею две массивные золотые цепи. Талию подчеркивал пояс, с которого свисала цепочка с веером и молитвенником.

Из крошечного проема в стене над изголовьем кровати Аннетта вынула круглый предмет, завязанный в полуистлевшую тряпицу. Развернула ее и достала посеребренное зеркало в раме. Взглянула на свое идеальное отражение. Вот пользоваться зеркалами не разрешалось, но какое ей дело до здешних запретов? Прожив недолгую, но насыщенную жизнь, Аннетта решила, что с нее хватит правил. Говорят, это грех тщеславия. Более тяжкий, чем все ее последние прегрешения: держит в келье воробья — домашнего любимца и кур в плетеной клети за дверью, чтобы к завтраку всегда были свежие яйца; носит шелка и кружева, золотые цепочки, бесстыдно стоит голышом у окна, вводя других в искушение. Еще несколько минут суора Аннетта, послушница монастыря Санта-Клара, которая вскоре примет постриг, смотрела в запретное зеркало, беспечно восхищаясь своей красотой.

Видимо, колокола давно замолкли, потому что тишину вновь нарушил перезвон. Она наверняка опаздывает. Взяла с кровати маленькую сумочку из вышитого розового бархата, аккуратно положила в карман, а затем неторопливо спустилась по лестнице и присоединилась к сестрам в общей молитве.

ГЛАВА 6

Проснувшись, Пол не сразу понял, где находится. Было очень темно. Он лежал на кровати с балдахином. Комната с высокими потолками, стены украшены панелями из тисненой кожи, тяжелые дамастовые драпировки не дают солнечным лучам проникнуть внутрь. А еще кто-то стоит в изножье и смотрит на него.

— Констанца?

— Проснулся?

— Да.

Попробовал повернуться на другой бок, но переносицу пронзила острая боль.

— Как себя чувствуешь?

Плеск воды в тазу. Лба коснулось прохладное полотенце.

— Ай, не надо!

Поднес руку ко лбу и нащупал огромную шишку.

— Господи Иисусе!

— Больно?

Провел кончиками пальцев по лицу.

— Мой нос! Господи, похоже, он сломан!

— Думаю, да, — подтвердила Констанца без тени сочувствия. — Ты упал ничком на пол прямо тут.

— Упал?

Купец облизнул потрескавшиеся губы. Ощутил во рту странный металлический привкус.

Не сразу понял, что это кровь. Черные засохшие комья покрывали его бороду и шевелюру.

О господи!

Откинулся на подушки, закрыл глаза и медленно, с отвращением начал вспоминать прошлую ночь.

— Керью просил кое-что тебе передать. — Куртизанка протянула стакан воды.

— Керью? — Торговец открыл глаза, резко повернул голову и едва не заорал от боли. — Я убил его?

— Нет.

— А жаль, — вздохнул Пиндар, снова закрывая глаза. — Ничего, в следующий раз.

Удивительно, но Констанца промолчала.

— Он всегда был… — медленно произнес Пол, — грязной… лживой тварью.

Перед глазами все еще плавали красные пятна ярости, хоть он и забыл, за что собирался прикончить слугу.

Женщина ничего на это не сказала.

«Ну и черт с вами обоими!»

Пиндар смотрел в темноту. Разговор утомил его, но головная боль мешала уснуть. Может, вина выпить? Одна мысль об этом, обычно столь заманчивая, заставила желудок сжаться. Констанца должна была что-то сообщить, а он никак не мог вспомнить что. Пол лежал в темноте, надеясь на скорый приход Морфея. В голове мелькали обрывочные картинки событий минувшей ночи.

Господи Иисусе! Внезапно сон как рукой сняло.

— Констанца?

— Да?

Морщась от боли, купец повернулся на бок и спросил:

— Прошлой ночью здесь был кто-то кроме Джона?

— Амброз Джонс.

— О боже!

— Не помнишь, как вы разговаривали? Он дал тебе письмо.

— Письмо? Ах да… — Пол лихорадочно пошарил рукой по смятым простыням. — Да, вот оно! Нужен свет.

Куртизанка раздвинула занавески. Мужчина сел, быстро прочитал и вновь откинулся на подушки. Долго лежал без движения, глядя в потолок.

— Он был очень сердит. — Констанца присела на край кровати с бокалом вина в руке. — За что он так злится на тебя, Пол?

— Спасибо, не хочу.

Пиндар внезапно почувствовал себя опустошенным, высохшим, словно выбеленная временем кость.

— Я и не предлагаю, — усмехнулась Фабия. — Кто такой этот Джонс? — добавила она чуть мягче. — И почему вы оба его боитесь?

— Амброз? — Пол не отрывал глаз от потолка. — Не знаю, кого именно ты называешь Амброзом. У него много ипостасей. Думаю, для тебя проще считать его коллекционером.

— Коллекционером?

— Да, помимо прочего. Он работает на моего знакомого из Левантийской компании в Лондоне. Его имя Парвиш. Достает красивые вещи для его собрания раритетов.

— Припоминаю… Ты ведь когда-то ходил у него в учениках?

— Да, было дело. Давным-давно.

Купец провел рукой по лицу: нос опух, глаза заплыли. Показалось, что ему снова восемнадцать лет: Лондон, снег в ботинках, кровь из носа…

Оба помолчали с минуту.

— Он хотел опозорить меня.

— Кто? Парвиш?

— Да нет же, Керью. — Пол откинулся на груду подушек. — Знает ведь, что Амброз доложит обо всем Парвишу.

Резким движением Пиндар схватил гадалку за хрупкое запястье.

— И ты обо всем знала! — Он сжимал руку, пока Констанца не съежилась от боли.

— Поэтому послала за мной? Вы оба знаете, что я не смог бы не прийти.

— Он не объяснил зачем! — Женщина попыталась вырваться, но Пол как пиявка вцепился в кожу. — Я ничего не знала, клянусь…

«Да… для образованного человека он поразительно силен», — подумала куртизанка.

— Уверена?

— Если бы знала, поступила бы так же. С радостью.

— Правда?

Торговец так резко отпустил Фабию, что она упала и ударилась головой о спинку кровати.

— Он всегда был слишком умен, — процедил сквозь зубы Пол, даже не взглянув на Констанцу, — но действовал только в своих интересах.

Купец встал с кровати и вышел на маленькую готическую аркаду, смотревшую на изгиб канала. «Амброз. Господи Иисусе! И о чем только думал Керью?»

Нервно пробежал пальцами по кудрям, по щетине на лице. Стояло раннее утро, но лучи солнца уже ярко освещали палаццо на той стороне водного потока. Оштукатуренные стены дворца покрасили в типичный для Венеции розоватый оттенок. «В нашем деле, — подумал Пол, — цвет можно назвать как угодно: хоть „румянцем леди“, хоть „опунцией“. Но как найти правильное слово, чтобы описать этот оттенок?»

Он вдохнул ставший привычным запах канала. «Сегодня будет жуткая жара». Посмотрел вниз: зеленая пучина манила прохладой. Обычно его зачаровывали и отражения стрельчатых окон в воде, и крики гондольеров, и игра света с тенью, но сейчас купец мог думать лишь об одном. «Моя гондола уплыла, — раздраженно повторял Пол про себя, — и нет смысла гадать, в каком направлении. Джона, конечно, и след простыл».

— Керью считает, ты катишься в пропасть, — заговорила сидящая на кровати Констанца, словно прочитав его мысли.

— Ах, так вот оно что! — ехидно отозвался Пиндар. — Еще есть новости?

— В Венеции об этом знает каждый торговец.

— Продолжай.

— Ты забросил дела. Проиграл все деньги. Или пропил. — Куртизанка словно решила, что терять нечего. — Позоришь уважаемую компанию.

— Это сказал мой слуга?! — возмутился Пол.

— Нет, думаю, это слова твоего друга Джонса, — нервно добавила Фабия.

— Мм… — Пиндара снова затошнило, и он прикрыл глаза.

— Мм? Это все?

— Ну, если тебя интересует мое мнение, Амброз несколько сгустил краски, — мягко произнес Пиндар. — А что он еще сказал? — с неприкрытым любопытством добавил торговец.

— Все в том же духе. Вариации на тему, если можно так выразиться. Мол, ходят слухи, что тебя прогонят из компании.

— Правда?

— Господи, да сколько же ты вчера выпил? — Констанца не могла скрыть нараставшее раздражение. — Что, вообще ничего не помнишь?

Пол промолчал.

— Он был очень зол.

— Это мне и так ясно.

— Потому что ты проматываешь деньги, пьешь, — подлила куртизанка масла в огонь, — а с такими уважаемые торговцы дел не ведут.

— Да еще и знаюсь со шлюхами.

— Да, он сказал именно так.

— Констанца, — Пиндар обернулся, — прости, пожалуйста. Амброз зашел слишком далеко.

Мужчина подошел к кровати, обнял гадалку за плечи — на этот раз очень нежно — и притянул к себе. Она не протестовала, просто прижалась щекой к его груди. Пиндар погладил женщину по волосам. Он часто так делал, пребывая в задумчивости. Куртизанка вдохнула успевший стать родным запах его тела.

— Красноречивый вздох.

— А это я вздыхаю?

Она прикрыла глаза и поняла, что устала как собака: почти две ночи не смыкала глаз. «С радостью заснула бы навечно, — подумала Констанца, — если бы ты, любимый, остался со мной». Но вслух этого не сказала.

— И что ты будешь делать с Амброзом? — немного помолчав, задумчиво спросила Фабия.

— Он меня не волнует. В отличие от Керью.

Пол запустил пальцы ей в кудри.

— Джон тебя любит…

— Бог с тобой! Он не любит никого, кроме себя.

Снова повисло молчание.

— Он думает, ты почти обезумел от горя, — рискнула затронуть скользкую тему Констанца.

— Это правда.

— От горя и ярости.

Пиндар, казалось, ничего не слышал.

— Из-за девушки, которая осталась в Константинополе.

— Керью — мой слуга. Откуда ему знать о таких вещах?

— Он ждал тебя всю ночь. Думаю, не для того, чтобы опозорить. Джон хочет спасти тебя…

— Спасти меня?! Да этот пройдоха просто хочет уберечь собственную шкуру! Если я разорюсь, ему тоже будет не на что жить. Ты знаешь его не так хорошо, как я. А где он?

— Джон? На Гвидекке или где-то на островах. Сегодня свадьба, не помню чья, — с трудом сдерживая зевок, пробормотала Констанца, — в каком-то конвенте.

— Свадьба?

— Какая-то девушка выходит замуж.

— Девушка всегда найдется, — сонно прошептал Пол.

Фабия еще крепче прижалась к его груди, прислушалась к дыханию. Рука любимого медленно скользила по ее волосам. Вскоре женщина уснула.

Пиндар, видимо, спал долго, потому что проснулся с ясной головой и переполненным мочевым пузырем. Кто-то задернул шторы. Между складками тяжелого полотна пробивался одинокий луч солнца. Довольно яркий, кстати. Пол решил, что уже миновал полдень. Обычно в это время приходила служанка, открывала окна, мыла бокалы, собирала куриные кости, оставшиеся от ужина, приносила чистое постельное белье и горячую воду, чтобы госпожа могла совершить утреннее омовение — Констанца всегда щепетильна насчет туалета. Но сегодня, кроме них, в комнате никого не было.

«Может, хозяйка попросила не мешать, иногда такое случается», — подумал купец, но не успокоился. Навязчивая мысль, словно с рванный ветром сухой лист, кружилась в голове. Мужчина прислушался. В палаццо царила оглушительная тишина: ни голосов слуг, ни хозяйских указаний, ни скрипа паркета, ни дребезжания посуды. Даже в ушах зазвенело. Вдали ударил колокол: час пополудни.

Пиндар вспомнил о Керью. Интересно, тот еще на свадьбе? Обвел взглядом комнату. Столик возле кровати покрыт турецким ковром. На нем пустые бокалы и колода карт. Стены облицованы деревом вперемежку с панелями тисненой кожи искусной работы. На них нарисованы цветы и райские птицы. Края позолочены. Панель над кассоне, не такая яркая, как остальные, бросилась в глаза. Когда-то там висело огромное зеркало в богато украшенной резьбой деревянной раме. «Интересно, куда Констанц его дела?» — подумал он.

Память услужливо нарисовала тот день, когда он, еще юноша, впервые пришел в эту самую комнату. Казалось, с тех пор здесь ничего не изменилось. А тогда неотъемлемой частью интерьера была Она. Мадонна не могла показаться прекраснее истомленному паломнику. Он снова ощутил мучительное предвкушение, будто впервые видел диковинное существо — сирену или сфинкса, — слишком прекрасное для большинства смертных.

Хозяйка, слывшая одной из знаменитейших куртизанок Венеции, уделила им внимание, когда они в первый раз приехали в город, угостила цукатами и вином в золотых кубках. Пол вспомнил, как с приятелем Франческо сидел в ее передней. Ждали так долго, что почти жалели о неимоверной сумме, которую отдали за возможность познакомиться с известной особой. Улыбнулся: самонадеянные, избалованные, только что разбогатевшие юнцы три недели с возрастающим чувством тошноты ожидали чуда. И столько заплатили… От воспоминаний у него на лбу аж испарина выступила.

Он и до того не чурался женщин легкого поведения. Найти их в Саутварке не составляло труда (подмастерья и то захаживали), но юный Пиндар глубоко заблуждался, думая, что здесь его ждет нечто подобное. Они с Франческо стояли в передней, наряженные, как дрессированные мартышки, в смехотворные бархатные панталоны, только что вошедшие в моду. Пол теперешний непроизвольно улыбнулся.

Он не помнил, как долго пришлось ждать. Тогда казалось — вечность. Вдруг распахнулись двери в комнату, освещенную множеством свечей, ярких как солнце. И наконец юноши увидели ее в расцвете ошеломляющей красоты: темные волосы, свободно ниспадающие на плечи, сногсшибательное платье тончайшего золотого шитья, кольца на пальцах и драгоценные камни на шее. Девушка встала, поприветствовала гостей. Чудесный взгляд нимфы говорил Полу, что красотой он подобен Парису, а силой и умом — Одиссею и что из всех мужчин мира она выберет только его.

Был ли это специально приготовленный спектакль, купец не знал, но зато вспомнил, что куртизанка говорила о поэзии как ни одна другая женщина: о Данте, Ариосто, даже о непристойном Аретино. Пол и Франческо застыли, не в силах оторвать взгляд от такой красоты. У обоих дрожали ноги.

«Я был молод», — подумал торговец, пытаясь вырваться из объятий ностальгии.

Рядом, положив голову ему на плечо, спала Констанца. Мужчина повернулся, вдохнул запах ее волос: мускус, что-то сладкое (фиалки?) — и резкий аромат женской кожи и пота.

Пиндар словно со стороны наблюдал, как его губы, все еще покрытые кровяной коркой, прижимаются к нежной коже ее плеча. Куртизанка лежала на боку, спиной к мужчине. Подумал: «Не насладиться ли этой красотой прямо сейчас?» Он часто пользовался моментом, когда она, теплая, мягкая и податливая, лежала рядом. Возбудился от одной мысли… Ее ягодицы приятно охлаждали разгоряченное тело. Приподнял ее сорочку, но острая боль в мочевом пузыре заставила отвлечься. Пошатываясь, встал с кровати. Подошел к горшку в углу за ширмой, но вдруг споткнулся обо что-то большое и твердое.

Выругался и нечаянно разбудил Фабию.

— Cosa?[8] — спросила куртизанка, когда он, прихрамывая, вышел из-за натянутых на деревянные рамки гобеленов.

— Споткнулся. Я вчера ничего не ронял?

Пиндар вернулся в постель и притянул женщину к себе.

— Кажется, нет. А что?

— Думаю, нашел кое-что мое.

Он спустил сорочку с плеча куртизанки.

— Пол…

— Лежи, дай насмотреться.

На какое-то время Констанца застыла, задумчиво глядя на любовника.

— А где зеркало, — спросил он, целуя ее грудь, — которое раньше висело на стене?

— Что? Ах да. Отдала подновить позолоту… Ты не можешь просто заявиться и рассчитывать на… Столько времени прошло, — сказала женщина после недолгой паузы.

Куртизанка отодвинулась от него и села. Какое-то время они глядели друг другу в глаза. А потом Констанца грациозным движением перекатилась в дальний угол кровати и, смеясь, взглянула на мужчину через плечо.

вернуться

8

Что? (ит.) — (Прим. ред.).

— Мы так долго не виделись, Пол Пиндар. Мог бы, по крайней мере, справиться о моем самочувствии.

На фоне темных покрывал ее тело казалось роскошно-золотистым. Пол заметил, что каждую ягодицу украшает крошечная ямочка.

— Прекрасно выглядите, синьора Констанца, — парировал он и с наслаждением погладил вожделенные ямочки теплыми сухими пальцами. — Прекраснее, чем когда бы то ни было, если мне позволено подерзить.

Она нежно погладила его по щеке.

— Ты уверен насчет этого?

— Чего?

— Прекрасно знаешь, о чем я… Сначала надо договориться.

— Просто дай насмотреться на тебя.

— Но ты желаешь большего.

Она снова отодвинулась подальше и села, скрестив руки на груди.

— Хочешь знать, смогу ли я заплатить?

— Итак? — Констанца, ничуть не смутившись, вопросительно посмотрела на мужчину.

— Хватит, госпожа? — спросил Пол, показывая ей нечто круглое.

— Что это?

— Драгоценный камень.

— Камень? — Куртизанка притихла. — Что еще за камень?

— Сама посмотри.

Пиндар аккуратно положил на ее протянутую ладонь завернутый в тряпицу кругляш. Фабия держала его, словно не желая прикасаться.

— Не бойся, не укусит, — рассмеялся купец. — Я выиграл его в карты.

Констанца побледнела.

— Не может быть! В карты?

— Да, а что? — Пол озадаченно посмотрел на нее.

— Madonna mia! Поверить не могу! — Констанца осторожно развернула ткань. В полумраке засиял темно-красный огонь. — Ха!

— И все? Это рубин. Очень неплохой. Что в нем ты нашла забавным?

— Я просто на секунду решила, что это… — Женщина прикрыла рот рукой. — Ладно, неважно.

— Что ты подумала?

— Ничего, ничего, правда, — рассмеялась куртизанка. — Просто в последнее время все только о нем и говорят.

— О чем?

— О великолепном алмазе, Голубом Султане, который Зуан Меммо сделал призом в карточной игре.

Закончив фразу, она поняла, что совершила ошибку.

— Алмаз турецкого султана? Ты уверена?

— Султан или шах… То ли на «с», то ли на «ш». Может, его вообще не существует, мало ли какие сплетни на Риальто ходят. А этот вполне реален. — Констанца попыталась сменить тему: подняла камень, чтобы грани засверкали на свету. — Неплохой рубин, плоская огранка. — Она погладила большим пальцем и оценивающе добавила: — Видала и получше, но бывают и намного хуже. А Керью утверждает, что тебе не везет в карты.

— Ну, как сказать… — задумался Пол. — В последнее время меня очень интересуют драгоценные камни.

— Перестань говорить загадками!

— Компания не процветает, как раньше, и на то есть множество причин. А драгоценности всегда в цене.

— Что, расстался с акциями дорогой твоему сердцу Левантийской компании из-за какого-то камня?

— Ты очень сообразительна, синьора Констанца. Нравится подарок?

— Он прекрасен. А цвет… как изысканное красное вино.

— Сегодня отнесу Просперо, он назовет точную стоимость. Знаешь еврея Мендозу?

— Торговца драгоценностями? Ну кто же его не знает.

— Надо расспросить его об этом алмазе.

Пол встал с кровати и подошел к окну. Женщина посмотрела на его ягодицы и подумала: «Все ли англичане такие белокожие?»

Они снова вместе. Он пришел и остался, лежит рядом, как раньше! Душа куртизанки ликовала и пела. Дама отвлеклась от рубина и попыталась сосредоточиться. Надо сказать Пиндару, чтоб и думать забыл об алмазе, предупредить его, как опасно иметь дело с Зуаном Меммо. Но сейчас гораздо важнее не выдать свою радость. Он никогда не узнает, как волнует искушенную соблазнительницу. Матушка научила ее этому много лет назад. Урок обошелся дорого, и Констанца уже не могла иначе. «Что бы ты ни чувствовала к мужчине — желание или отвращение, — никогда не показывай этого. Чувства нужно надежно спрятать за непроницаемой маской куртизанки». Основа основ.

Именно поэтому она — единственный человек, к которому Пол мог бы прислушаться, — так ничего и не сказала. Просто изобразила томную улыбку, откинулась на подушки…

— С превеликим удовольствием принимаю подарок.

…и похлопала по матрасу рядом с собой.

— А теперь иди сюда.

Констанца растянулась на простынях, положив руки под голову. Сорочка упала с одного плеча, словно невзначай обнажив прекрасную грудь. Соблазнительница смотрела на Пола, а гот не мог отвести глаз.

— Иди сюда, дорогой мой! Скоро узнаешь: я тоже умею торговаться.

ГЛАВА 7

Свадебные торжества наконец-то начались.

Аннетта, две монахини из церковного хора, Урсия и Франческа, и послушница Евфемия наблюдали за маленькой флотилией гондол, пересекавшей лагуну.

— Думаешь, они?

— Да, смотри, вот же!

— Их так много, кто еще это может быть!

Четыре девушки собрались в дортуаре на верхнем этаже, который обычно занимали послушницы. Поставили одну на другую три скамьи, чтобы добраться до окна под самой крышей, единственной связи с внешним миром. Все молодые монахини Санта-Клары знали, что отсюда открывался прекрасный вид на северную часть Гвидекки и саму Венецию, а еще — на лодки и гондолы, подплывающие к монастырю.

— Эй, дайте и мне посмотреть! — Аннетта оттолкнула девушек.

Она достала из кармана завернутый в шагреневую кожу цилиндр, похожий на детскую свистульку, и встала у окна.

— Что это? — спросила самая юная из сестер, Евфемия, двенадцати-тринадцати лет, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Подзорная труба. Будь любезна, веди себя потише! Суора Маргаретта вмиг прибежит, если услышит.

Аннетта приложила трубу к глазу и прищурилась. Сначала удалось разглядеть лишь солнечные лучи, играющие в зеленой воде лагуны.

— Ты что, снова побывала в келье суоры Пурификасьон? — благоговейно прошептала Урсия.

— Да она просто украла эту штуку, — вмешалась Франческа, скорчив недовольную рожицу.

— Не украла, а позаимствовала на время, — спокойно возразила Аннетта, продолжая разглядывать лагуну. — Завтра верну богонравной старушке… Ах!

— Что случилось?

— Работает! Вижу их, правда вижу!

— Боже правый, Аннетта! У меня душа в пятках! Послушай, как сердце колотится, — взмолилась Евфемия, прижимая руку к груди.

— Дай-ка поглядеть, она как-никак моя племянница, — попросила суора Франческа, дергая Аннетту за подол.

— Имей терпение.

В крошечный окуляр подзорной трубы девушка разглядела флотилию: разноцветные ленты на гондолах развевались по ветру.

В лодках ехало человек двадцать. Аннетта увидела невесту — племянницу Франчески, Оттавию, которая когда-то тоже была воспитанницей монастыря. Вместе с ней в лодке сидели подружки с распущенными по обычаю волосами. Остальные суденышки заняла свита молодоженов.

— Они здесь! — У Аннетты от волнения засосало под ложечкой. Вдруг девушка вскрикнула и чуть не выронила подзорную трубу. — О! Не может быть!

— Ну, что там? — пропищала смешным голоском малышка Евфемия, все еще прижимая руку к груди.

— Тише, Фемия! Никто нас не поймает! Франка, перестань меня дергать, — потребовала Аннетта, отталкивая подругу. — Скоро твоя очередь. Просто там… Мадонна! — Она резко нагнулась, прижавшись к побеленной стене. — Господи, он посмотрел прямо на меня!

— Кто? Ну кто же? Ты сказала…

— Фемия! Еще одно слово, и получишь затрещину, — прошипела Аннетта. — Нет, не может быть, бред какой-то…

Она выпрямилась и снова глянула на лодки.

Великолепная свадебная процессия подплыла еще ближе, теперь ее можно было разглядеть и невооруженным глазом.

Аннетта снова поднесла к глазу подзорную трубу — и сомнения растаяли как дым. На корме последней гондолы стоял мужчина с точно такой же трубой в руках. Худой и жилистый; копна непослушных вьющихся волос ниспадает на плечи. Неизвестно, как долго он разглядывал окна на верхнем этаже монастыря. Посмотрел на нее и не спеша помахал. Словно убедившись, что его заметили, медленно и многозначительно положил руку себе между ног и непристойно подвигал бедрами.

Труба Аннетты со звоном упала на пол. Девушка слезла со скамейки, ее лицо пылало.

— Что с тобой? Что случилось? — окружив ее, наперебой запричитали подруги.

— Ничего, все в порядке… Надо… вернуть трубу суоре Пурификасьон.

И Аннетта выбежала из комнаты, оставив сестер щебетать, как испуганные воробышки.

Свадьбу проводили в салоп, где ожидало традиционное угощение: домашнее вино, пирожные и бисквиты. Гости были уже навеселе — далеко не первый визит за день, — но не оставили без внимания приготовленные лакомства. Монахини сидели во втором зале за железной решеткой, как требовал устав. Сестры помоложе, среди них Франческа и Урсия, прижались к прутьям, пытаясь привлечь внимание невесты, трогая ее кружевной воротник и вышивку на платье. Через некоторое время отворилась дверь в стене напротив решетки, за которой сидели монахини, и в салон вошли воспитанницы: они не намеревались давать обеты, а просто по настоянию своих семей учились в монастыре вышиванию и зубрили катехизис, пока не выходили замуж. При виде невесты, которая всего несколько недель назад была их подругой, одна из девушек вскрикнула, и они, то смеясь, то плача, обнялись и поцеловались, на радость публике.

Лишь одна из послушниц, похоже, не разделяла всеобщего веселья. Аннетта грустила в дальнем углу зала монахинь. Предложили отведать вина и пирожных, но она отказалась. Через какое-то время подошла Урсия.

— Можно, я тут посижу? — робко спросила она.

Аннетта пожала плечами, но подвинулась.

— Что случилось? — спросила Урсия, взглянув на мрачное лицо подруги. — Суора Пурификасьон застукала, когда ты возвращала на место подзорную трубу?

— Старая Фурия? Меня? Да ни в жизнь.

— Значит, ты что-то увидела. Там.

Аннетте подумалось, что Урсия чересчур прямолинейна.

Бывшая служанка валиде вспомнила того мужчину, его неприличный жест, изгибы его крепких бедер.

— Не твое дело. — Она встала, резким движением отряхнув юбки.

Вокруг было темновато, но Аннетта увидела, как собеседница внимательно посмотрела на нее и отвернулась. Урсия не отличалась особой красотой: грубые черты лица, высокие скулы, — но у девушки были красивые губы и чудесная улыбка. «Интересно, какого цвета у нее волосы», — подумала Аннетта, разглядывая плотно прилегавшее к голове подруги монашеское покрывало. Сложно сказать. Может быть, русые, но уж точно не темные. Долю секунды Аннетта раздумывала, не рассказать ли ей все. Урсия почти так же, как и она сама, пренебрегала монастырскими правилами. Временами даже казалось, что они настоящие подруги. До того как попасть сюда, Аннетта не представляла, насколько ей будет одиноко среди монахинь. И еще она была почти уверена: Урсию история позабавит, а не шокирует. Девушка сама чуть не умерла бы со смеху, если бы это случилось с кем-то другим. Но Аннетта так и не заставила себя рассказать Урсии правду.

Поняв, что из подруги ничего не вытянешь, Урсия встала и вернулась в общество.

«Он ведь не мог разглядеть мое лицо?» Аннетта украдкой изучала гостей, столпившихся в общем зале. «Нет, я же все время смотрела в подзорную трубу. Он увидел отблеск от линзы, вот и все».

Девушка теребила локоны, так тщательно завитые утром. Потом убрала их под покрывало, все еще нервно высматривая среди веселящихся мужчину из гондолы. Но его не было. «Наверное, я ошиблась, он проплывал мимо». Аннетта успокоилась и даже подошла к веселой стайке девушек в центре зала.

В углу салона один из гостей устроил импровизированный кукольный театр за желто-красной ширмой. Аннетта уселась поудобнее и приготовилась смотреть спектакль…

…Но увидела его — и сердце ушло в пятки. Да, вне всяких сомнений, он сидел за сценой. Карие глаза, угрюмый взгляд, каштановые локоны до плеч — можно узнать из тысячи. Пояс мужчины украшала внушительная коллекция кухонных ножей. Вот что сверкнуло на солнце, едва не ослепив ее! Словно завороженная, монахиня наблюдала, как он быстро взглянул на зрителей, убедился, что в его сторону не смотрят, и проскользнул в монастырский сад через вход для послушниц.

Монахини были заняты гостями, в зале шел спектакль, поэтому никто не заметил, как Аннетта вышла вслед за неизвестным.

Решетка не дала Аннетте воспользоваться той же дверью, что и нарушитель спокойствия, поэтому девушка, совершенно не думая о том, что будет делать, если попадется, направилась через трапезную, кухню, буфеты и склады в монастырский огород.

Пришлось бежать, и она уже задыхалась. На кухне Толстуха Анна, глухонемая слабоумная посудомойка, которой не понять даже кукольный спектакль, сидела на ступеньках и чистила морковь. На заднем дворе возле кухни Аннетта остановилась отдышаться, прислонившись к баку с водой.

Любопытная суора давно не была в этой части монастыря, но, осмотревшись, поняла, что здесь ничего не изменилось. Стая белых гусей тихо зашипела ей вслед. На стене из красного кирпича черная кошка грелась на солнышке и вылизывала шерстку. Странно: в бытность конверсой Аннетта жила на кухонной половине, как простая служанка, а теперь, благодаря внушительному приданому, должна принять постриг. Как все изменилось: она стала почти ровней высокомерным «графиням».

Аннетта осторожно огляделась, вышла из внутреннего дворика в огород и на секунду остановилась, чтобы собраться с мыслями. Уже минул полдень. В саду было жарко и тихо, даже кипарисы вокруг монастыря не отбрасывали тени. Немного в стороне от главного корпуса она разглядела вход в фармацию, обрамленный аккуратно подстриженными живыми изгородями, за которыми виднелись замысловатые симметричные клумбы с чудодейственными лекарственными травами. Там ее легко могли заметить, поэтому девушка пошла в розарий: красные, белые, розовые цветы сияли в серебристой дымке, — потом в глубь сада по аллее лимонных деревьев с причудливо изогнутыми ветвями. Едва слышное жужжание напомнило, что близко пасека. Монахиня повернула обратно, прячась за изгородью. Суора Виргиния, из старших сестер, прохаживалась между ульев, нагибаясь то к одному, то к другому; ее лицо скрывала огромная сетка. Девушка решила, что не стоит попадаться ей на глаза, и осторожно двинулась дальше.

И о чем незнакомец вообще думал? Аннетта вспомнила его лицо, угрюмое и надменное, его фигуру. Затеял проникнуть к монахиням, чтобы потом похваляться перед друзьями? Иногда ей даже хотелось вернуться туда, где из года в год мужчины вообще не появлялись в поле зрения, если не считать тех, без coglioni[9], евнухов, хотя некоторые сестры влюблялись и в них.

Разгоряченная Аннетта ускорила шаг. Локоны выбились из-под монашеского покрывала, сорочка прилипла к спине. Рядом, похоже, не было никого, кроме сестры Виргинии в шляпе с сеткой. В дальнем конце сада, недалеко от внешних стен, она вышла на узкую тропинку, с обеих сторон окруженную плотной живой изгородью. Пройдя до конца, увидела крохотную заросшую беседку с каменной скамьей. Боясь упасть в обморок на удушающей жаре, с облегчением присела отдохнуть в тени деревьев. Даже сквозь многослойные юбки девушка чувствовала холод камня. С другой стороны изгороди слышался звук падающей воды. Фонтан или источник, из беседки его не видно. Потом донеслись голоса, тихий смех мужчины и женщины.

Аннетта вскочила и бросилась бежать, приподняв юбки. Обогнула изгородь и оказалась в круглом гроте. В центре пещеры стояла статуя, из которой била тонкая струйка влаги.

И — никого вокруг. «Должно быть, послышалось», — подумала монашка.

И тут что-то цветное мелькнуло перед входом. Девушка выскочила наружу. Сначала побежала обратно по тропинке, но потом передумала и понеслась в другую сторону, в обход изгороди. Удивилась, когда вновь увидела беседку, но так никого и не обнаружила.

Аннетта присела на каменную скамью, совершенно обессилев. Внезапно кто-то схватил ее за горло и грубо зажал рот. Девушка попыталась вскочить на ноги, но держали очень крепко. Хотела повернуть голову, чтобы увидеть пленителя, — ничего не вышло. Чем больше она сопротивлялась, тем крепче становилась хватка. «Неужели это он?»

вернуться

9

Яички (ит.). — (Прим. перев.).

Суора поняла, что обернуться не получится, и решила рискнуть: изо всех сил пнула правой ногой стоявшего сзади человека. Тот вскрикнул и сразу же отпустил ее. Аннетта, спотыкаясь, бросилась бежать.

— Сестра! — послышался голос позади.

— Что?..

— Это я!

Аннетта обернулась. Никакого мужчины и в помине не было — только суора Урсия согнулась пополам от хохота.

— Урсия! Во имя всех святых, какой бес тебя надоумил? — задыхаясь от гнева, спросила жертва.

— Ну конечно же, это шутка! — Суора хохотала от души. — Ты бы видела свое лицо!

Вытирая глаза, Урсия вылезла из-за каменной скамьи. К ее платью пристали листья и паутина.

— И что тут смешного? — спросила Аннетта, нервно щупая горло. — Ты меня до смерти напугала!

Она присела на землю в тени изгороди и сняла с головы покрывало.

— Прости, я не хотела. — Урсия подошла к Аннетте и села рядом. — Ты так раскраснелась! Все в порядке?

— Да, только надо успокоиться. — Аннетта провела рукой по волосам. Ветерок приятно ласкал лицо и шею.

— Ах, Урсия! Я и не подозревала, какая ты сильная!

— А ты сопротивлялась, как тонущая кошка!

— Я думала…

— Что ты думала?

— Что это тот мужчина…

— Какой мужчина?

— Ну, которого я видела в гондоле. У него еще подзорная труба была, точно такая же, как у Старой Фурии.

— Решила, что он здесь?

— Он проник в сад через вход для послушниц. Я пошла следом.

— Видела его в саду?

— Нет, но слышала разговор мужчины и женщины в маленьком гроте рядом с фонтаном. — Аннетта махнула рукой на изгородь. — Ты ведь тоже здесь была, неужели не слышала их?

— Нет, я искала тебя, — пожала плечами Урсия. — Наверно, из-за жары голоса почудились. — Она погладила Аннетту по руке и протянула ей покрывало. — Вот, держи. Лучше надень, и пойдем. Уже давно звонили к молебну, Старая Фурия взбеленится, если опоздаем.

ГЛАВА 8

Аннетта хорошо знала суору Пурификасьон, поэтому не удивилась, когда через некоторое время младшая аббатиса вызвала ее к себе.

— Знаешь, зачем ты здесь?

— Нет, суора.

— Нет, преподобная суора…

— Нет, суора Пурификасьон…

Девушка не сводила глаз с маленького распятия, висящего справа на стене позади монахини.

— Простите, сестра, но я всегда думала, что мы должны обращаться «преподобная» только к аббатисе. Меня ввели в заблуждение? — немного помолчав, почтительно спросила Аннетта. — Если так, то прошу извинить.

Младшая аббатиса несколько минут молчала. Непокорная клирошанка слышала тихий свист, будто та вдыхала через зубы. «Если те еще остались в ее благородном рту», — злорадно подумала девушка. Подняв глаза, она увидела, что губы собеседницы беззвучно шевелятся. Никакие молитвы, поклялась себе Аннетта, не помогут Старой Фурии провести ее.

Суора Пурификасьон продолжала размышлять. Через некоторое время она с напыщенным видом прошла мимо монахини и встала у нее за спиной. Тишину нарушало лишь нетерпеливое постукивание трости с серебряным наконечником по полу.

Когда младшая аббатиса наконец заговорила, Аннетта едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Похоже, сегодня у нас были незваные гости.

— Незваные гости?

— В саду.

— В саду?

— Ты, сестра, ничего не знаешь об этом возмутительном происшествии?

Аннетта молчала.

— В саду побывал монаркино, — продолжила суора Старая Фурия. — Растоптал клумбу сестры Аннунчиаты, сломал несколько веток ее любимой груши, перелезая через стену. И оставил на память вот это.

На каменный пол у ног бывшей карие приземлилась мужская кожаная сандалия.

— Монаркино?

— Да. Уверена, ты не раз слышала это слово, сестра. Мужчина, который склоняет монахинь к плотской связи.

— К плотской связи?

— Ты шокирована? Конечно нет, суора. Только не ты. — Губы Пурификасьон вытянулись в некое подобие улыбки.

Возле ног что-то зашуршало. Аннетта опустила глаза: младшая аббатиса поддела наконечником трости подол ее платья и немного приподняла. Показался край запретных вышитых туфелек. На мгновение воцарилась тишина. С той стороны лагуны доносился колокольный звон. Пробили час.

Суора Пурификасьон обошла послушницу и снова встала перед ней. Монашеское покрывало обрамляло идеальный овал лица, кожа, несмотря на возраст, белоснежная, почти лишенная морщин. «Когда-то и она была красавицей», — с удивлением подумала Аннетта. Черные глаза испанки были прикрыты бледными набухшими веками, такими тяжелыми, что казалось, ей стоит огромных усилий смотреть на мир.

— Появление… монаркино, как вы его называете, никак не связано со мной, — наконец произнесла девушка.

— Тебя видели.

— Где?

— В саду.

— Я хожу туда размышлять и молиться, как все, — сверкнула глазами Аннетта. — Незнакомца там я не встречала. А если кто-то осмеливается утверждать обратное — это ложь.

Суора Пурификасьон долго молчала.

— Знаешь, я на это не соглашалась, — наконец сказала она.

— Не понимаю, о чем вы. — Бывшая служанка валиде решила не поддаваться на провокацию. По крайней мере, пока.

— О твоем возвращении на столь выгодных условиях.

— Что за условия?

— Ты попала в наш монастырь простой конверсой, младшей послушницей. А теперь хочешь принять постриг, стать клирошанкой, как девушки из лучших семей Венеции! Ты! Простолюдинка, которая…

Последние слова были произнесены почти шепотом. Аннетте не хотелось выслушивать оскорбления, поэтому она перебила:

— Прошу прощения, если чем-то обижу вас, сестра, но, как вам наверняка известно, на то есть разрешение самой аббатисы. Я сделала монастырю крупное пожертвование. Сам патриарх повелел… — Девушка осеклась, пытаясь найти подходящее слово. — Сам патриарх напомнил нашей аббатисе, что все равны перед Господом.

— Размеры твоего пожертвования к делу не относятся. А вот твое знание мирской жизни, сестра, не соответствует…

— Что значит — не соответствует? — нахмурилась Аннетта.

Беседа приняла неожиданный оборот.

— А что мне оставалось делать? Я воспитывалась здесь с детства. Вы прекрасно знаете, что мне некуда идти.

— Ты нарушаешь обет бедности…

— И думаю, я в этом не одинока. — Аннетта многозначительно посмотрела на трость с серебряным набалдашником.

— Сбиваешь юных сестер с пути истинного. С тех пор как ты вернулась, они дерзят, не соблюдают субординацию. Даже Евфемия, которая всего лишь конверса. Ты подаешь им дурной пример.

— Но я…

— Нарушаешь все правила: держишь еду и напитки в келье, сестры приходят к тебе шить и читать. Вы спите во время молитвы и перешептываетесь в церкви. Дружбе, суора Аннетта, здесь не место, — закончила проповедь суора Пурификасьон.

— Вы бы запретили и дружбу?

— Дружба с отдельными людьми, разумеется, невозможна. Если ты выделяешь кого-то, это вредит дружбе в целом, доброте ко всем Божьим созданиям, к которой мы стремимся. Это ты понимаешь?

— Ее преподобие всегда…

Младшая аббатиса знаком приказала девушке замолчать.

— Ее преподобие очень стара, дни ее на грешной земле сочтены. А когда она покинет нас, многое изменится.

Женщины долго молчали. В комнату влетел воробушек, сел на потемневшую от времени потолочную балку и замер, тихо наблюдая за людьми.

— Скажи мне, сестра, — с легким нетерпением в голосе заговорила суора Пурификасьон, — какое оно?

— Оно?

— Ну, то, другое место.

Аннетта ненадолго задумалась.

— Оно… большое.

— Большое?

— Да, очень большое.

Черные глаза старшей монахини холодно наблюдали за ней.

— Что значит «большое»?

— Народу там больше, чем здесь, суора Пурификасьон, — с готовностью объяснила девушка.

— Понятно.

— Ну и еда.

— Еда?

— Там по-другому кормили.

— По-другому? Это как? — Младшей аббатисе явно не терпелось узнать побольше: ее вопросы звучали едва ли не простодушно.

— Ну, не так, как здесь. — Аннетта впилась ногтями себе в ладонь, чтобы не рассмеяться.

— Да-да, понимаю, — перебила собеседница, нетерпеливо всплеснув руками. — Конечно, понимаю.

«О нет, совсем не понимаешь, — подумала бывшая служанка. — А так хочется… И… думаю, я знаю, чего еще тебе хочется…»

— Продолжай!

— Я не вполне понимаю вас, суора. — Аннетта сделала вид, что так оно и есть. — Что именно вы хотели бы узнать?

Девушка невинно посмотрела на аббатису. Теперь она зашла слишком далеко. На долю секунды старшая сестра оказалась в ее власти, но ситуация вдруг неуловимо изменилась: то, что было на расстоянии вытянутой руки, ускользнуло. Суора Пурификасьон прикрыла глаза, будто вид девушки причинял ей невыносимую боль, и отступила.

— Будьте любезны подождать здесь, сестра.

— Но я стою уже час, я…

— Вы не сдвинетесь с места, пока я не скажу, — оборвала ее монахиня и вышла из комнаты, постукивая тростью о каменный пол.

Эта простая уловка помогала суоре Пурификасьон без труда вытягивать любые сведения из монахинь. Мадонна! Аннетте хотелось затопать ногами в гневе. Иногда младшая аббатиса заставляла их признаться даже в том, чего они не совершали! Это, конечно, неприлично, но ничего Старая Фурия от нее не добьется. Четыре года в гареме многому научили девушку. Аннетта старалась как можно реже думать о том месте, но теперь… вспомнила, как видела валиде в последний раз. В ту ночь была ее очередь прислуживать матери султана. Аннетта зашла к валиде в опочивальню удостовериться, что все в порядке, и обнаружила ту на диване.

Сафие лежала на спине с открытыми глазами. Руки аккуратно сложены на груди, как будто она с нетерпением ждала этого момента. Аннетта удивилась. Знающие люди понимали, что валиде контролировала все и вся в гареме. Сафие-султан, могущественнейшая женщина в Оттоманской империи, мать Тени Аллаха на Земле, чьей личной рабыней была венецианка.

Говорят, мертвые похожи на спящих, но Аннетте так не показалось. Она вспомнила, как застыла рядом с простертой на диване женщиной, словно разглядывая ее в первый раз. Родинка на мочке левого уха, светлая россыпь веснушек на щеке, темное родимое пятно на руке — маленькие изъяны, которых раньше Айше просто не замечала.

Сафие умерла совсем недавно, но кожа уже начала желтеть. Один глаз слегка приоткрылся, как будто она вот-вот очнется от долгого сна и скажет: «Чего ты ждешь, карие? Принеси мне шаль, кофе, кошку…» Не верилось, что волшебный голос умолк навсегда. Она покорила всех в гареме: даже когда Аннетта наконец позвала евнухов, ей с огромным трудом удалось заставить их прикоснуться к валиде.

Но одно мгновение — всего лишь мгновение — она стояла и разглядывала мертвую царицу. Даже сейчас, уже в монастыре, Аннетта поежилась. Валиде мертва… Не может быть! Она вспомнила, как поняла, что перед ней только пустая оболочка, раковина, из которой ушли сила и красота. Тело, вытянувшееся, словно по струнке, под тяжелыми меховыми покрывалами, казалось куда более хрупким, чем живая валиде. Аннетту сразило наповал: вот так внезапно знакомый тебе человек становится просто иллюзией, цирковым трюком, сгустком духовной энергии.

Распущенные волосы Сафие в странном зеленовато-голубом свете опочивальни напоминали косы русалки. Аннетта дотронулась до ее руки. Мягкая кожа, а под ней отвердевшая, холодная, будто птичья лапка, плоть. Аннетта не чувствовала страха, хотя и была одна. Скорее, любопытство. Вот какая она, смерть. И это все?

Тогда девушка впервые увидела его. Дотронулась до мертвой кисти и почувствовала: валиде что-то держит. Странно! Наклонилась, разглядела. Драгоценный камень. Алмаз! Такой огромный, что даже не помещался в кулаке. Аннетта открыла было рот, чтобы позвать на помощь, но решила повременить.

У валиде было много драгоценностей. Изысканнейшие украшения: изумруды из Нового Света, жемчуга и рубины из Персии и Индии, огромные куски бирюзы с гор на севере. Она накопила немалое богатство, пока была фавориткой султана. Но этого камня Аннетта раньше не видела. Он огранен, но без оправы, к тому же слишком велик, чтобы носить его на себе. Слишком велик даже для Сафие.

Сначала Аннетта просто из любопытства попробовала вытащить камень. «Посмотрю и сразу положу обратно», — решила она. Но пальцы валиде так крепко сомкнулись на сокровище, что девушке не удавалось ухватиться за него вмиг вспотевшей рукой.

В канделябрах мерцали две свечи. Ежедневно служанки ставили новые. В их таинственном свете алмаз казался живым существом. Айше прислушалась, не идет ли кто-нибудь, но повсюду царила мертвая тишина. Рабыня слышала лишь свое дыхание и стук крови в ушах.

Никого. Ни единой живой души.

Она потянула сильнее, слегка расшатывая камень. Когда и это не помогло, зажала кулак валиде меж ладоней и попыталась выдавить сокровище, словно сок из апельсина. Безрезультатно. Мать султана сжимала алмаз, словно от этого, зависела ее жизнь. «Кто знает, — подумала Аннетта, — может, когда-то и впрямь зависела». В темных закоулках гарема творились странные вещи.

Девушка запаниковала. Мертвая валиде, сначала казавшаяся такой умиротворенной, выглядела все более зловеще с каждой секундой. Волосы растрепались и накрыли лицо, голова упала набок в неравной борьбе с карие. Мертвые глаза смотрели прямо на Аннетту, отражая свет свечей. Точнее, смотрел один полуоткрытый глаз. Кожа на губах и подбородке натянулась, слегка обнажила зубы, отчего на лице появилась жуткая гримаса. Служанка потела и задыхалась. О чем она только думала? Сюда в любой момент может кто-нибудь войти, и тогда… ее судьба решится очень быстро. Девушка встала на колени, обхватила кулак валиде, впилась зубами в мертвые пальцы, заставляя разжаться один за другим. Ощутила сладковатый привкус — наверное, перед смертью Сафие ела фрукты, мед или другие сласти. Наконец-то! Один медленно поддался. Внезапно что-то громко щелкнуло. Девушку затошнило.

Дьявольский вой разорвал тишину опочивальни. Меховые покрывала вспучились, словно лежащая под ними женщина забилась в судорогах. Аннетта хотела закричать, но ужас словно выдавил из легких воздух, и она лишь пискнула, будто испуганная мышь. Из-под покрывал выскочило что-то белое и мягкое.

Кот! Противная, облезлая, блохастая тварь!

Аннетта попыталась схватить любимчика валиде, но тот прошмыгнул мимо нее и растворился во тьме.

Кто-то услышал мяуканье. К передним комнатам покоев приближались служанки. Они наверняка немного подождут за дверью, прежде чем войти. Карие быстро выхватила алмаз из разжавшегося кулака. Аккуратно скрестила руки Сафие на груди, осторожно спрятав сломанный перст под другой ладонью. Положила украденную драгоценность в карман, который сразу же отвис под тяжестью.

«Словно камень на шее утопленника», — подумала Аннетта.

ГЛАВА 9

Той ночью, уже перед самой заутреней, кто-то разбудил Аннетту, тряся за плечо.

— Что?.. Кто это?

— Ты говорила во сне, сестра.

— Евфемия! А ты что тут делаешь?

Не успев толком проснуться, клирошанка узнала маленькую конверсу по запаху немытого тела. В отличие от Аннетты с ее роскошными нарядами, Евфемия надевала прямо на голое тело монастырские робы, нечасто попадавшие в прачечную.

— Наверное, тебе опять кошмарное наснилось. Дай залезу рядышком.

Простонародный говор тоже ни с чем не спутаешь. Не дожидаясь приглашения, девочка забралась под покрывало, улеглась спиной к стене и тесно прижалась сзади. В темноте монахиня различала лишь очертания непокрытой головы послушницы. Темные волосы Евфемии, совсем недавно коротко остриженные, отрастали непокорными вихрами. Иногда девочка напоминала Аннетте забавного взъерошенного птенца.

Ставить замки не разрешалось, поэтому дверь кельи была открыта. В коридоре всю ночь горели свечи. Суора Виргиния, одна из самых кротких, старых и уважаемых монахинь, должна ежечасно обходить кельи, чтобы убедиться: у младших сестер все в порядке. Но вскоре после заката, приложившись к бочонку с вином в своей келье, она обычно засыпала так крепко, что, как говорила Урсия, проспала бы даже Судный день.

— Опять тот сон? — спросила Евфемия, гладя подругу по волосам.

— Не знаю. Наверное.

— Не помнишь?

— Никогда не запоминаю снов. Только вот просыпаюсь с этим… ощущением.

— Каким ощущением?

— Не знаю…

Вглядываясь в темноту, Аннетта пыталась найти слова, чтобы описать пугающее чувство: будто на нее давила черная пустота.

— Словно я… потеряла что-то и не найду больше никогда.

— Все закончилось. Не думай об этом.

— Надо попробовать.

Теплое тело Евфемии приятно грело монахиню.

— Наверное, это все из-за пудинга, который мы ели вчера вечером. Кому угодно кошмары приснятся.

— Я отдала свою порцию суоре Катерине, она любит сладкое.

— А я отдала свою коту сестры Маргаретты, хотя он и так толстый, — с улыбкой призналась Аннетта. — Продолжай, это приятно.

Она потянулась, устраиваясь поудобнее на тонком матрасе.

В темноте девушка постепенно начала различать очертания комнаты. Келья, за которую она заплатила кучу денег, состояла из двух смежных комнат в дальнем конце коридора и уступала по размерам только покоям аббатисы. Беленые стены, темные балки под высоким потолком. На этом сходство с комнатами простых монахинь заканчивалось. У стен стояли два расписных кассоне с одеждой, в углу — высокий деревянный буфет, в котором девушка держала тарелки, ножи, кувшины и собственный запас продовольствия. На подоконнике в крохотной клетке дремал воробушек.

— А там как жилось? Ну, в другом месте? — нерешительно спросила Евфемия.

Аннетта задумалась. Вернувшись в Венецию, она держала свое прошлое в строжайшей тайне. Сначала шок от возвращения в монастырь — хотя она сама так решила — просто не давал вспоминать. Постепенно девушка поняла, что загадочность может сыграть ей на руку. Но сейчас, то ли из-за этого сна, то ли из-за резко нахлынувшего чувства одиночества, бесстрашной монахине вдруг показалось, что маленькая послушница — единственный близкий человек на всем белом свете, и захотелось ей обо всем рассказать.

— В гареме… четыре года… я знала одну девушку. Ты очень похожа на нее…

— А что это была за девушка?

— О… — печально вздохнула Аннетта, — англичанка. В гареме ее называли Кейе, но это не настоя идее имя моей подруги.

Из коридора, где монахини держали клети с курами, доносилось недовольное кудахтанье.

— Когда я была послушницей, как ты, и спала в тесной комнатушке за кухней, я думала, клирошанкам вольготно живется! А сейчас… смотрю на всех этих куриц в коридоре — словно на скотном дворе живешь, — улыбнулась старшая сестра.

— Ш-ш-ш! Старая Виргиния услышит! — Евфемия прижала пальчик к губам.

— Суора Виргиния? Ну и что?! Здесь можно жить, как заблагорассудится.

— Ты мне как-то рассказывала, что в том, другом месте правила построже.

— О да, намного! В присутствии султана или его матери нельзя даже говорить, пока не позволят. Повсюду ходят стражники.

— Кастраты?

— Да, евнухи. Обычные и чернокожие.

Евфемии не терпелось узнать о них побольше.

— Чернокожие кастраты! А какие они? — с замиранием сердца спросила девочка.

Аннетта почувствовала, что подруга вся дрожит от любопытства.

— Мужчины без coglioni? — насмешливо фыркнула бывшая служанка. — В основном жутко толстые: грудь свисает до самого живота. Фу! А еще они очень странно разговаривают, вот так, — пропищала она фальцетом. — Но кое-кто из девушек все равно влюблялся. Одна моя знакомая даже вышла замуж за такого, когда ушла из гарема.

— Ушла из гарема? Но вы же там все были пленницы.

— Да, были. Но если девушка плохо работала или долго не привлекала внимание султана, ее отпускали. Как, думаешь, выбралась я? Не сбежала, нет. Мы все были рабынями, все христианки. У каждой своя история. Например, мы с Кейе плыли на корабле через Адриатику и попали в плен к пиратам. Я вместе с монахинями из Санта-Клары направлялась в другой монастырь, он в Рагузе. Ты, должно быть, слышала о нем?

Евфемия кивнула и теснее прижалась к старшей подруге.

— Так вот. Известный английский торговец взял нас на борт корабля, шедшего в Константинополь, и пообещал отвезти в Рагузу. Но судно атаковали турки. Остальных сестер они выкинули за борт. Корабль напоролся на рифы и начал тонуть, поэтому забрать всех они не смогли бы, даже если бы захотели. Команду перерезали, а нас с Кейе позже продали в дом блаженства, — бесцветным голосом закончила Аннетта.

— Оказаться в плену у неверных! Храни нас Мадонна! Лучше вам было утонуть! — возбужденно пролепетала девочка.

Тон голоса совсем не вязался с ее благочестивыми речами.

— Умереть? Чушь! Быть рабыней в гареме лучше, чем быть послушницей в монастыре, вот что я тебе скажу.

— Сестра!

— Чистая правда. Или даже клирошанкой, несмотря на привилегии. Среди нас были женщины, которые сами захотели стать рабынями, надеясь попасть в гарем к какому-нибудь богачу. Лучше так, чем жить на улице.

— А как тебе удалось бежать?

— Я не сбежала, глупышка. Когда валиде умерла, всех ее личных прислужниц отпустили…

— А кто такая валиде?

— Мать султана.

— Понятно. Что было дальше?

— Ну, одни захотели остаться, другие получили приданое и были выданы замуж. Любая женщина, прошедшая обучение в доме блаженства, — лакомый кусочек, знаешь ли.

— Сестра! — хихикнула Евфемия. — А тебе не хотелось замуж?

— Я похожа на сумасшедшую? Прислуживать обрюзгшему паше? Нет уж, увольте! Когда я была еще совсем маленькой, мать попыталась продать меня дряхлому толстяку, любителю невинных девочек. Отвратительный старый козел!

Аннетта с удовлетворением отметила, что малышку затрясло от ужаса, и, упиваясь собственным красноречием, продолжила:

— Мне было десять лет, Фемия. Совсем дитя, младше, чем ты, но уже достаточно взрослая. После этого я поклялась самой себе, что никогда не буду иметь дела с мужчинами.

— А что ты сделала?

— Что я сделала? Ха! Укусила его так больно, что, клянусь, ему разонравились маленькие девочки!

Евфемия захохотала.

— Я сказала Кейе: если султан хоть пальцем до меня дотронется, сделаю с ним то же самое. Мадонна! Она так разозлилась! Сказала, что нас обеих убьют из-за моего длинного языка…

Аннетта резко замолчала. Евфемия терпеливо ждала продолжения рассказа, но не дождалась и осторожно спросила:

— А что стало с твоей подругой Кейе?

— Не хочу о ней говорить, — процедила монахиня тихо.

Маленькая конверса так и не поняла, чем обидела подругу. Аннетта лежала неподвижно, и девочка подумала, что та заснула.

Но она не спала, а вглядывалась в темноту.

Что случилось с Кейе? Не проходило ни дня, ни часа, чтобы она не задавала себе этот вопрос. Ради спасения подруги она отдала самую большую драгоценность.

По щеке Аннетты скатилась одинокая слезинка. Узнать ответ ей, судя по всему, не суждено: смог ли алмаз валиде спасти жизнь Селии Лампри?

ГЛАВА 10

Аннетта и Евфемия еще лежали, когда в коридоре послышался шум.

Секунду-другую они прислушивались, затаив дыхание.

— Что это было? — наконец прошептала девочка.

— Тише! Не знаю.

— Слышишь? Опять!

Из дальнего конца коридора донесся тихий вздох.

— Мадонна! Это Виргиния! Или сама суора Пурификасьон! Если они поймают меня здесь… Скорей, спрячусь в твоем кассоне…

Евфемия в панике хотела вскочить с кровати, но Аннетта удержала ее и беззвучно прошептала: «Подожди». Велела залезть под одеяло, а сама встала с постели и выскользнула наружу.

Свечи возле кельи почти догорели. В ближнем конце коридора виднелись клети с курами. Оттуда шел привычный резкий запах. Девушка подумала: «Может, просто наседки раскудахтались?» Собралась было вернуться в комнату, как вдруг снова услышала звук потише, больше похожий не на вздох, а на ворчание.

Босиком прокралась по коридору, заглядывая в кельи других монахинь. Все как одна лежали на спине, руки поверх одеял, голова — на набитом соломой валике. Из комнаты старой сестры Виргинии доносился слабый запах прокисшего вина, но в остальном ничего примечательного.

И все же девушку не покидало странное неприятное чувство. Может, еще мучили воспоминания о том кошмаре. Тишина в дортуаре вдруг показалась неестественной. Слишком спокойно. Монахини всегда засыпали в одном положении, предписанном строгим уставом ордена, но ночью ворочались, как нормальные люди. А сейчас они напоминали мраморные статуи на могилах. «Суора Виргиния храпит», — вспомнила Аннетта. Та славилась на весь монастырь: сестры помоложе все время подшучивали у нее за спиной. Сейчас из ее кельи не доносилось ни звука. Девушка еще раз подошла к двери и прислушалась. Тишина.

И тут странный звук раздался в третий раз: вздох, мычание, а потом еще один вздох погромче.

Аннетта вдруг поняла: источник звука — дальняя келья над лестницей. Там селились нечастые гости. Монашка поднялась на три ступеньки и, обнаружив, что дверь приоткрыта, осторожно заглянула внутрь.

Стены небольшого помещения были побелены известкой. Никаких окоп, только простое деревянное распятие. Большую часть комнаты занимала узкая и низкая кровать. На ней лицом вниз лежала женщина. Голова прижималась к валику под странным углом, руки крепко держались за изголовье, словно она пыталась не упасть. Непонятное хныканье вырывалось из ее горла. Бледные округлые ягодицы были приподняты. За ней стоял раздетый ниже пояса мужчина. Ритмично двигаясь, он сжимал ее бедра: пальцы погружались в нежную плоть, словно нож в масло. Незнакомец стоял наискосок от двери, но, даже не видя лица, Аннетта знала, какой у него сейчас взгляд: даже десять силачей не смогли бы его остановить. Движения ускорялись, женщина стонала все громче, и явно не от боли. Сначала ночной гость смотрел вниз, словно на себя самого, по вскоре запрокинул голову и тихо застонал.

Аннетта отпрянула и вжалась в стену. Неужели одна из монахинь только что спаривалась, словно самка животного? Santissima Madonna![10] Бывшая служанка поднесла руку ко рту и обнаружила, что улыбается. Она не знала, что и думать. Эго просто скандал! Ждала от себя вспышки праведного гнева, но зрелище Скорее заинтересовало, чем возмутило. Сама постоянно нарушала правила, читать морали — не ее дело. Есть и более интересные темы для размышлений. Кто решился пойти на такую непростительную дерзость: принять любовника здесь, под носом у других сестер? Интересная загадка. А еще интереснее, как можно использовать отгадку? Четыре года в служанках у валиде не прошли даром.

Затаив дыхание, девушка стояла за дверью маленькой кельи и прислушивалась: женский голос вообще едва различим, мужской — чуть громче. Она старалась разобрать слова, но понимала только интонацию. Поразительно: незнакомец говорил очень нежно, словно утешая «подругу». Внезапно дверь распахнулась, дерзкий пришелец вышел в коридор и бесшумно сбежал вниз по лестнице.

Заметил ли он Аннетту? Нет, было еще совсем темно, к тому же любовник монашки не подозревал, что за дверью кто-то есть. Казалось, девушка слышит гулкие удары собственного сердца. А в дортуаре царила тишина. Узнать, кто из монашек сейчас в келье, несложно. А вот кто ее любовник? Нужно действовать быстро. Бывшая карие тихо сбежала по ступенькам вслед за мужчиной.

Внизу коридор раздваивался: проход слева вел в трапезную и кухню, а справа находились оба зала и главные ворота монастыря. Сначала Аннетта побежала в сторону салонов, а затем через двор к воротам. Этот путь проще всего, особенно если монаркино подкупил привратника и тот не запер дверь. Подбежала, задыхаясь. В боку кололо. Массивные железные двери с хитроумной системой латунных замков были заперты.

Не успев отдышаться, она понеслась обратно через двор, через кованые ворота, отделявшие монашескую половину от зала для посетителей. Повернула по коридору направо, мимо кухни. И вдруг поняла: он проник в монастырь через сад! Как и тот, днем. У входа в кухню суора остановилась. И действительно: дверь во внутренний дворик — нараспашку.

Девушка выбежала в ночь.

Точнее, уже не в ночь. Небо заметно посветлело с тех пор, как она вышла в коридор, чтобы разобраться со странными звуками. Темные силуэты окружавших монастырь тополей, которые были хорошо видны из окон ее кельи, выделялись на фоне уже не черного, даже не темно-синего, а жемчужно-серого неба. Девушка поежилась, вдыхая свежий воздух со сладким привкусом влажной земли и душистых трав. Где-то в листве одинокая птица запела утреннюю песню.

До этого Аннетта никогда не бывала в саду на рассвете. Обычно колокол созывал монахинь к заутрене очень рано, а потом те, кто нашел в себе силы выбраться из постели, с радостью спешили обратно под одеяла (кроткая Виргиния с готовностью верила всему, что ей говорили: «Суора, у меня голова болит», «Сестра, у меня регулы»). За ночь выпало много росы. Капли белой как снег воды покрывали каждый листок, цветок, травинку, превращая знаменитый ботанический сад в странное место, обиталище фей или духов, а не простых смертных.

Аннетта замедлила шаг, наслаждаясь моментом. Безмолвная красота поглотила ее внимание, девушка даже не замечала, что босые ноги окоченели, а подол льняной ночной рубашки насквозь промок. Монахиня, как одинокий призрак, шла по аллее лимонных деревьев, которые сплелись ветвями, мимо спрятавшихся за живой изгородью грядок с лечебными травами. Остановилась около пруда с карпами.

Полупрозрачные клочья тумана неподвижно висели над темно-зеленой водой. В центре озера стоял фонтан: маленький мальчик, чье тело покрыл мох, держал в руках перевернутую амфору. Едва заметная струйка воды выливалась из горлышка и, пузырясь, падала.

Почти рассвело. Небо мягко сияло, отражаясь в далекой лагуне. Сад завораживал. Все больше и больше птиц в кронах деревьев выводило трели тоненькими голосками. Аннетта присела на берегу. И зачем она во второй раз, как оглашенная, носится взад-вперед? Будто поддалась странному безумию. Посмотрела на воду, пытаясь различить темные очертания карпов в глубине, но вместо этого увидела отражение незнакомого лица. Прямо за спиной. Мужчина.

Аннетта так резко вскочила, что чуть не упала в пруд.

— Снова ты!

Взмахнула руками, чтобы удержать равновесие. Незнакомец схватил ее за запястье, прижал к себе одной рукой, а другой закрыл рот.

— Ты?

Теплое дыхание коснулось ее уха.

— Суора, мы знакомы? Что-то не припомню, — насмешливо продолжал он.

«Конечно незнакомы, но я отлично знаю, кто ты такой, — чуть было не сказала девушка. — Ты — монаркино, мужчина с подзорной трубой». Она не смогла вымолвить ни слова. И чем сильнее отбивалась, тем крепче ее прижимали. Попыталась укусить руку, закрывавшую рот, но пальцы так крепко стиснули челюсть, что у девушки ничего не вышло. Какое-то время они беззвучно боролись, а потом мужчина вдруг отпустил ее так же внезапно, как схватил. Аннетта упала ничком на мокрую траву и почувствовала во рту металлический привкус крови.

— Ты зачем это сделай? Я губу поранила.

Быстро взглянула на него и сразу же отвела глаза. Узнала по взлохмаченным волосам и дерзким манерам. Одежда скромная, но из дорогой ткани, ножи на кожаном поясе — наверное, работает на какую-нибудь благородную семью или богатого торговца.

— Поможешь встать? — спросила она.

Но Керью, конечно же, не собирался любезничать. Смотрел на темноволосую женщину у своих ног (ее ночная рубашка намокла и пропиталась грязью), будто ничуть не беспокоился о том, что она заметила его и что надо срочно убегать из сада.

— Нет, а зачем? — холодно произнес он. — Ты же шпионила за мной.

Аннетта с удовольствием плюнула в собеседника. Розоватая от крови слюна приземлилась прямо на его туфлю.

Казалось, выходка не расстроила Керью, но и не позабавила. Он медленно покачал головой, будто порицая непослушного ребенка, и неодобрительно поцокал языком.

— Погоди, я тебя знаю. Это ты гналась за мной вчера. Вот непоседа! Или хочешь получше узнать, кто такой монаркино? Да-да, вижу. Вдруг ощутила непонятное томление, как и та, другая. Что ж, посмотрим…

вернуться

10

Пресвятая Богородица! (ит.) — (Прим. ред.).

Он оглядел пустынный сад и снова повернулся к ней.

— Так я и думал. Никого. Совсем никого, — весело подмигнул он. — Ну так что? Вставай, если хочешь.

Керью протянул руку, но Аннетта отпрянула.

— Не прикасайся ко мне, stronzo![11] Только попробуй!

— Я не спрашиваю, я приказываю. — Керью с поразительной быстротой вновь схватил ее за запястье и рывком поднял на ноги.

Мокрая монашка оказалась прижатой к мужчине.

— С радостью окажу тебе услугу, если хочешь, — прошептал он ей на ухо.

— Нет! — Девушка сверкала глазами от ярости.

— Но ты хочешь этого.

И начал медленно покачиваться вместе с ней… Аннетта почувствовала нежное прикосновение его бедер.

— Я же знаю, почему ты следила за мной.

Они стояли так близко… Девушка ощутила его дыхание у своей шеи, а потом — легчайшее прикосновение его губ к нежной коже за ухом.

— Нет!

Мужчина замолчал, словно обдумывая что-то.

— Ладно, на этот раз отпущу. Но ты должна мне кое-что пообещать.

— Что?

— Что никому не расскажешь об увиденном.

Сначала Аннетта вспылила. Лучше заживо свариться в кипящем масле, чем пообещать что-то этому уроду! Но постепенно здравый смысл победил. Пожалуйста, она скажет все, что угодно. Вот дурак! А как только окажется в безопасности, всем-всем поведает, что видела. Если надо будет — заберется на крышу монастыря и заорет оттуда.

— Хорошо, — кротко ответила суора, — никому не скажу о том, что видела.

Не успела она закончить фразу, как поняла, что попалась на уловку Керью.

— Значит, все-таки что-то видела!

Stronzo! Она заметила, как поменялся его тон: неужели улыбается, да нет, он просто смеется над ней!

— А вот и нет! Ничего я не видела! — попыталась оправдаться Аннетта, хотя и понимала, что это бесполезно.

— О нет, ты все видела. Опиши мне, что именно.

— Что?

— Догадаться несложно. Я сказал, опиши, что видела.

— Нет!

— О да, продолжай! Что понравилось больше? Просто поцелуи или нечто поинтереснее? Она очень любит доставлять удовольствие, эта малышка. Вообще-то вы все такие.

— Stronzo, stronzo, stronzo!

— Выбирай выражения! — от души рассмеялся Керью. — Бьюсь о заклад, ты не всю жизнь провела в монастыре. В какой сточной канаве тебя подобрали сестры?

Он наконец ослабил хватку и теперь держал Аннетту на расстоянии вытянутой руки, презрительно глядя на девушку.

В этот самый момент из глубины монастыря донесся нестройный звон колоколов.

— Видимо, я никогда этого не узнаю, — весело сказал мужчина.

А потом так же внезапно, как появился, исчез в дальнем углу сада.

ГЛАВА 11

Растрепанная Аннетта потащилась обратно в келью. Босые ноги покраснели от холода, сорочка насквозь промокла, покрылась пятнами от сока листьев и травы.

Она с ужасом услышала колокольный звон, непохожий на обычный сигнал монахиням собраться в капелле. «Интересно, кто-нибудь заметил мое отсутствие?» — подумала девушка. Внутри все похолодело. Судя по тому, что лучи солнца уже проникли за стены, миновала не только заутреня, но и утренний молебен. Раньше ей всегда удавалось оправдать отсутствие в капелле, но сейчас Аннетта испугалась, что не сможет убедительно объяснить, чем занималась в саду так рано, да еще и в промокшей ночной рубашке.

Она пробралась через двор кухни и обнаружила, что в монастыре царит невообразимая суета. Монахини в кое-как наброшенных на голову покрывалах носились туда-сюда по коридору, словно за каждой гнался осиный рой. На лестнице, ведущей в дортуар младших сестер, Аннетта столкнулась с суорой Пурификасьон. Та была полностью одета. Суоре захотелось развернуться и убежать куда глаза глядят, но за ней поднимались другие монахини. Девушка смирилась с неизбежным. Но, странно, Старая Фурия ничего не сказала по поводу ее неприличного внешнего вида. Посмотрела холодно, словно на пустое место, и пошла мимо в направлении залы для монахинь, постукивая серебряным наконечником трости о каменный пол.

Вернувшись в дортуар, Аннетта увидела, что Урсия мечется по келье, тщетно пытаясь закрепить на голове монашеское покрывало.

— Что тут происходит?

— В смысле? Мы проспали, вот что, — широко зевнув, ответила монахиня. — Уже так поздно! Ну-ка помоги, у меня сегодня все из рук валится.

— Проспали? Все?

— Похоже на то. И кто бы говорил, ты сама еще в ночной рубашке!

Урсия села на кровать, повернулась к Аннетте спиной и застонала:

— Господи, да что со мной такое? Клянусь, все бы отдала, только бы лечь обратно в постель.

Аннетта быстро помогла Урсии закрепить покрывало, а потом помчалась в свою келью в дальнем конце коридора. Захлопнула дверь. Дрожа, переоделась в сухое, достала из сундука стопку шалей и соболиную пелерину — самое дорогое, что у нее было, — завернулась поплотнее и забралась в постель. Немного пришла в себя. Встала с кровати, села на пол, уперлась ногами в тяжелый деревянный кассоне и подвинула его к двери. «Теперь сюда никто не войдет», — подумала Аннетта. Залезла обратно под одеяло и стала напряженно размышлять.

Даже под тяжелой пелериной ее еще трясло от холода.

Кто же тот незнакомец из сада? Наверняка мужчина, которого она увидела в подзорную трубу в день свадебного визита, а потом попыталась выследить. Тот, кто потерял туфлю на клумбе.

Монаркино, как сказала суора Пурификасьон. Тогда Аннетта притворилась, что слово ей незнакомо, но слегка покривила душой. Конечно, монахини рассказывали об «искусителях» множество захватывающих историй.

Говорили, что половина женщин Венеции живут за монастырскими стенами. Господи, среди них всегда находились желающие рискнуть! Плотские отношения. «Что ж, — подумала Аннетта, — кем бы ни был этот незнакомец, у него получилось». Она вспомнила две обнаженные фигуры. Странная геометрия цветов, будто на картине. Похожие на полную луну приподнятые бледные ягодицы женщины. Поразительно чувственное выражение лица мужчины, запрокинутая голова и звук, словно тихое рыдание, будто от горя, а не от наслаждения.

«Это… было красиво», — подумала девушка и поразилась самой себе.

Но тут же встревожилась: пыталась выследить монаркино, а на самом деле угодила в его ловушку. Раз за разом она вспоминала эту сцену: отражение лица в воде, как он схватил ее за запястье, как легко подчинил. К глазам подступили слезы.

Почему она почти не сопротивлялась?

Просто сил не хватило или…

В какой-то момент девушка уснула. А придя в себя, поняла, что уже далеко за полдень: яркое солнце заливало келью. Вдруг раздался настойчивый стук в дверь.

— Суора? Суора!

Ворчливый, скрипучий голос старухи Виргинии. Дверь с глухим звуком ударялась о деревянный кассоне.

— Что случилось? Выходите немедленно!

Аннетта и не подумала открыть. Как она и надеялась, не дождавшись ответа, старая монахиня сдалась и вскоре зашаркала прочь по коридору.

Девушка лежала в постели и смотрела в потолок. Она не смогла бы встать, даже если бы захотела. Нужно обдумать все, что она увидела и услышала. Не подняла тревогу, а пошла за незваным гостем в сад. Беседовала с ним, хоть и против воли. И даже тогда не позвала на помощь. Да, вляпалась…

Аннетте безумно повезло, что утро в монастыре началось с такой неразберихи и никто не заметил, в каком виде она вернулась в келью. Или все-таки заметил? Суора Пурификасьон, кажется, не обратила внимания, будто, как и Урсия, еще не до конца проснулась. Но это не означает, что остальные монахини тоже потеряли бдительность. И по крайней мере одна из них знает, что произошло сегодня ночью: любовница монаркино, кем бы она ни была.

В дверь снова громко постучали.

— Суора Аннетта? Суора Виргиния сказала, что вы нездоровы.

Голос с сильным испанским акцентом. Суора Пурификасьон.

Аннетта молча лежала в постели и думала, что делать.

вернуться

11

Дерьмо (ит.) — (Прим. ред.).

— Немедленно откройте дверь! Вы прекрасно знаете, что устав запрещает сестрам запираться.

— Мы беспокоимся за вас, — вмешалась суора Виргиния.

«Говор как у деревенской бабы. Беспокоитесь? Ну конечно, две старые клячи, которым до всего есть дело. Не желаю слушать». Девушка отвернулась к стене и с головой укрылась пелериной.

Под покрывалами было темно, мех щекотал нос, но тело наконец-то начало согреваться. Дверь билась о кассоне, но строптивой монашке было все равно. «Да пусть они все повесятся, мне-то что».

Стараясь не обращать внимания на стук и голоса, она задумалась о незнакомце. Почему никак не удается выбросить монаркино из головы? Это поразительно — мужское тело рядом. Худощавое, ни унции лишнего жира. «Странно, — подумала Аннетта, — впервые за долгие годы, практически за всю жизнь, ко мне прикоснулся мужчина».

Той ночью она сказала Евфемии чистую правду: однажды дочь проститутки поклялась себе никогда не иметь дело с противоположным полом. Она вспомнила клиента матери, старика с отвисшим животом. Как гнусно от него воняло! Фу! Никакие помады не могли скрыть запах гниющих зубов и пота. Вспомнила, как он судорожно задышал и трясущимися руками ущипнул ее за соски, как забрался к ней под камизу[12] и попытался засунуть затвердевшее орудие в ее потайное место — даже сейчас тошнить начало.

Но этот мужчина совсем другой. Суора не могла объяснить, чем он отличался, но все же… «Самое странное, — с удивлением подумала она, — я его совсем не боялась». Даже когда он схватил и удерживал ее против воли, девушка разозлилась, но не испугалась. Она на минуту разрешила себе вспомнить его дыхание около ее шеи, губы, которые целовали ее волосы, его запах, крепкое тело.

Но тревога все же взяла свое. Мужчина посмеялся над монахиней, как будто она — пустое место. А взгляд! Неужели в его глазах действительно плескалось отвращение? Аннетта сжалась, вспомнив об унижении. Он презирает ее. Бешеная ярость поднялась и заклокотала в груди. Это она должна презирать его: всего лишь монаркино, простой слуга, судя по одежде, к тому же иностранец.

На минуту прояснившееся сознание снова угасло, и Аннетта заснула.

ГЛАВА 12

Мастерская Просперо Мендозы находилась на верхнем этаже семиэтажного дома в еврейском гетто, в крошечной комнатушке размером едва ли с корабельную каюту. Обычно в таких случаях Пола сопровождал Керью, но от него не было вестей с той самой ночи в палаццо Констанцы, поэтому Пиндар пошел туда сам, прихватив выигранный в карты рубин.

Солнце село уже два часа назад, гетто закрыли на ночь, но караульщики хорошо знали купца, и нескольких монет оказалось достаточно, чтобы пройти через кордон. Поднявшись по узкой лестнице в крошечную мастерскую Просперо, Пол постучал условным стуком — четыре коротких, потом два длинных, — толкнул дверь и вошел в комнату.

Несмотря на позднее время, Просперо сидел за рабочим столом с ювелирной лупой в руках, перекинув через плечо длинную бороду, которая почти коснулась пола, когда старик встал.

— Чем могу быть полезен, англичанин? — спросил он, не отрываясь от созерцания драгоценного камня.

— И тебе доброго вечера, друг мой.

— Друг? С каких это пор мы стали друзьями?

Просперо отмерил кусок золотой проволоки и перерезал ее миниатюрными кусачками.

— Ты приходишь сюда, как и все остальные, только для того, чтобы продать или купить драгоценности. Ты мне не друг, — он взглянул на Пола через лупу, — и пусть кто угодно со мной поспорит.

— Если настаиваешь…

Торговец улыбнулся крошечному старичку с длинной бородой и глазами-бусинками, напоминавшему сказочного героя.

— Итак, англичанин, — слегка смягчился Мендоза, — что ты принес сегодня?

Пол достал из кармана красный камень и положил его перед ювелиром.

— Очень хорошо. Взгляну чуть позже, если хочешь.

Просперо указал подбородком на занавеску, разделявшую комнату на две половины.

— Ты опоздал, он уже ждет.

Торговец зашел за штору. У окна, спиной ко входу, стоял невысокий, коренастый мужчина в ярко-желтом тюрбане. Купец посмотрел на восточные одежды и нелепой формы нос размером с баклажан. Амброз Джойс.

— Так-так, Амброз.

— Ну наконец-то, Пиндар. Не похоже на тебя заставлять человека ждать.

Мужчины оглядели друг друга.

— Да, неплохо тебя украсили, — произнес Джонс. — Дай-ка взглянуть. Сломал?

— Нет, просто синяк, — поморщился Пол, прикоснувшись к ноющему носу.

— Хорошо играешь роль, — заметил Амброз, видя бледность Пола и глубокие тени под глазами. — Слишком хорошо, если тебе интересно мое мнение.

— Могу лишь ответить комплиментом на комплимент.

— Ты слишком добр ко мне, братец.

Воцарилось неловкое молчание.

— Полагаю, я опозорил достопочтенную компанию.

— Ну, я сделал все, что смог, за столь краткое время, — сухо ответил носатый. — Хотя, должен признать, твой Джон Керью меня удивил. Наш маленький спектакль дался ему нелегко. Очень изобретательный юноша.

— Изобретательный?! Керью, как всегда, зашел слишком далеко. Видеть его больше не желаю, — с горечью сказал Пол.

— Он не подозревает об истинном положении дел?

— Он не знает о том, что ты осведомитель Левантийской компании. И что я знаком с тобой так же долго, как и с Парвишем.

— А в остальном, что ему известно?

— Ничего.

— Уверен?

— Он кое-что слышал о недавно возникших у Левантийской компании затруднениях. Думает, ты один из посредников Парвиша, собираешь редкости для его коллекции. Не знает, что ты приехал сюда по моей просьбе, чтобы обсудить секретные дела компании. Откуда ему знать все это? Иначе его маленький трюк не сработал бы.

— Правда? А я думаю, еще как бы сработал.

— Нет, Джон обожает сюрпризы, поверь.

— Но ты зол на него… страшно зол. Почему? — Амброз буравил Пиндара взглядом.

— И ты еще спрашиваешь? Он же от моего имени послал тебе записку назначил встречу в доме Констанцы, прекрасно зная, что…

— Что?

— Что я могу засидеться допоздна.

Вот как это теперь называется? «Засидеться допоздна»? Прекрасно. В мое время говорили «напиться как сапожник».

— Дело не в этом. Керью — чертов подлец, предатель…

— Но, дорогой мой Пиндар, — прервал его речь коллекционер, — ты же заставил его поверить, что почти обанкротился! Откуда ему знать, что ты просто… Ну, как бы это сказать…

— Диверсифицирую капитал.

— То есть предпочитаешь называть это диверсификацией, — мрачно взглянув на собеседника, протянул Амброз.

Пол сделал вид, что ничего не заметил.

— Мы пытаемся перевести средства, вложенные в Левантийскую компанию, в другую форму… которая никогда не потеряет ценность. В драгоценные камни. — Пол с крайней осторожностью подбирал слова.

— По крайней мере, эту часть истории я понимаю. — Джонс достал из кармана огромный шелковый платок и вытер им лоб. — И если никто из венецианских торговцев еще не раскусил тебя, чего ждать от простого слуги?

— Что он не будет совать нос куда не следует! — Пол, казалось, готов был свернуть Джону шею. — Отправлю его в Лондон на следующем же корабле. Лучше бы на галере.

— Ты слишком жесток к нему. Не торопись.

— Констанца сказала то же самое. Но вы оба ошибаетесь. Наоборот, я слишком мягок с этим пройдохой. Он думает, что может… Он ровным счетом ничего для меня не значит. Он — слуга! Слуги не должны думать.

— Ну-ну, оставим эту тему. — Амброз немного сдвинул назад тюрбан и нахмурился. — Значит, я всего лишь один из коллекционеров Парвиша? Приятно! Спешу довести до твоего сведения: эта коллекция доставила мне больше неприятностей, чем все, что я делал для почтенной компании. Если не считать того случая, когда они пропилили дыру в потолке зала аудиенций дожа… но это совсем другая история. И поверь мне, положение дел вряд ли изменится к лучшему из-за твоей затеи…

вернуться

12

Нижняя полотняная туника с длинными рукавами. — (Прим. ред.).

— Постой. — Пол увидел, что собеседник выходит из себя. — Тебе не кажется, что мы немного забегаем вперед? Давай присядем, забудем на некоторое время наши разногласия. Какие новости ты принес?

— Боюсь, нерадостные для тебя. Голландцы продолжают посылать суда по новому морскому пути, и небезуспешно.

Амброз достал из мешочка на поясе нарисованную от руки карту.

— Они закупают специи вот здесь. — Он указал большим пальцем на скопление островов в верхнем правом углу карты.

— Мы доставляем их на место по суше… — Палец описал круг по грубо нарисованному треугольнику Индии, а затем прочертил траекторию до порта Омруз, через залив, в Басру, а потом через пустыни Персии.

— Откуда караваны везут их в Алеппо, а потом — в Венецию и Константинополь. Они поступают по-другому: плывут на юг, он прочертил по карте вторую траекторию, вниз к Африке, — огибают мыс, который самодовольно называют Buena Esperanza, мыс Доброй Надежды. Боюсь, эта надежда добрая для них, но не для нас. Несмотря на то что новый путь в десять раз длиннее, он гораздо безопаснее, чем наши старые дороги по суше. И ты прекрасно знаешь, как это уже сейчас влияет на наши цены.

— Парвиш прислал цифры?

— Разумеется.

Амброз вновь порылся в сумке, достал еще один лист бумаги, а потом водрузил на огромный нос очки с зеленоватыми стеклами и, щурясь, просмотрел написанное.

— Ну-ка, где они… Ага, вот: последняя партия бумаги продана в Алеппо по два шиллинга за фунт, а на Востоке такой же вес идет всего лишь по два с половиной пенса.

— Можно взглянуть? — Пол забрал у Джонса бумагу. — То же самое с гвоздикой. В последнее время в Алеппо мы покупали ее по четыре шиллинга, а на Востоке она стоит всего девять пенсов. Корица, мускатный орех — та же история…

Пол просмотрел список.

— Без сомнений, мы практически разорены, — нахмурился Амброз.

— Разорены? Конечно, — задумчиво протянул Пиндар и отдал документы. — Цены упали ниже, чем я предполагал.

— А скоро появятся еще конкуренты помимо голландцев. Читал письмо Парвиша о нашей собственной Ост-Индской кампании, которое я оставил у… той дамы?

— Да, читал.

— Если наши торговцы добьются хотя бы половины успеха голландцев…

Амброз замолчал, но Пол все прекрасно понял:

— То от него будет такой же толк, как Афинам от сов.

Пиндар встал и подошел к окну. В окнах дома напротив, выходивших во внутренний двор, мерцал свет.

— Афинам от сов?

— Так говорили греки. В древности те места изобиловали совами, их даже изобразили на гербе города. Когда в установленном месте и так переизбыток определенного товара, нет никакого смысла везти туда еще.

— Я как раз в Афины направляюсь, — мрачно добавил охотник за редкостями. — Напишу, если увижу там сову.

— В Афины? А зачем?

— Коллекция Парвиша. Говорят, там объявилась русалка.

— Так у него есть русалка.

— Русалочий кошелек, — раздраженно ответил Амброз. — Это просто комок морских водорослей, такие у многих есть. А там настоящая русалка.

— И ты веришь? А вдруг окажется, что это череп обезьяны, приделанный к высохшему рыбьему хвосту, или еще какое-нибудь противоестественное чудище? И кто тебе рассказал эту небылицу?

— Я свои источники не раскрываю. У меня огромная сеть информаторов (в которую, кстати, входит наш добрый друг Просперо) по всему миру, отсюда до Лайм-стрит.

Джонс убрал бумаги в узелок, а потом сердито посмотрел на Пиндара поверх очков.

— И вообще, кто ты такой, чтобы сомневаться в правдивости моих Слов? Кто достал Парвишу египетского крокодила? А странные птичьи клювы с Востока? Не говоря о роге единорога. Ходят слухи, такой есть только у герцогов Медичи.

— Амброз, Амброз! Я ничуть в тебе не сомневаюсь! Всем известно, что если кто и сможет найти такую редкость, то это будешь ты. Коллекция диковинок Парвиша, лучшая в Англии, — твоя и только твоя заслуга.

— В Англии?! Во всей Европе!

— В Европе, — послушно повторил Пол. — Как поживает наш старый друг?

— А как ты думаешь? Он очень стар. — Амброз поправил тюрбан.

— Да нет, я серьезно, — смягчился купец. — Как дела у Парвиша?

— Говорю тебе, он очень стар. Как и я. В этом мире слишком много новинок. Сначала король, теперь — торговые пути. Что будет дальше? Перемены не радуют ни его, ни меня. К тому же я не в том возрасте, чтобы носиться туда-сюда.

— Мы знакомы двадцать лет, и ты все время это твердишь, — рассмеялся Пол.

— Сейчас это не просто слова. Слишком много кораблей с пробоинами. Слишком много торговцев… с течью, если можно так выразиться, — грустно заметил коллекционер и положил Пиндару руку на плечо. — Показался бы ему на глаза в таком виде, разбил бы старику сердце. И если интересно мое мнение (хотя я прекрасно знаю, что оно тебя не волнует), именно поэтому ты так зол на своего Керью. Твоя жизнь — не просто игра, по крайней мере, не настолько, как ты пытаешься мне внушить. Он просто твое зеркало, Пиндар, и отражение тебе не очень-то нравится.

— Я знаю, что делаю.

— Правда?

Джонс показал на застекленное окошко рядом с ними. Пол обернулся и посмотрел на свое отражение. На переносице расплывался синяк, глаза налились кровью. Утомленное, несмотря на ночь у Констанцы, лицо светилось мертвенной бледностью, будто он вообще не спал.

— Проницательный человек, почти благородных кровей, всегда готовый дать мудрый совет, — сурово продолжал Амброз, сжав плечо друга с неожиданной силой. — Так раньше о тебе отзывались наши глубокоуважаемые торговцы. Вот кого они избрали посланником в Константинополь. Ты идешь на дно, — мягко добавил он. — Что случилось, Пиндар? Давно смотрел в зеркало? И не говори, что это входит в план.

— Я знаю, что делаю. — Пол попытался сбросить руку носатого со своего плеча, но тот держал крепко. — И Парвиш тоже. Если Ост-Индская кампания окажется успешной, они будут закупать те же специи, что и мы, но практически из первых рук. Если им удастся воспользоваться новым морским путем, Левантийская компания разорится. Мы распродаем остатки товаров… и переводим все, что есть, в эквивалент, который не потеряет ценности, пока мы строим планы на будущее.

— Драгоценные камни — прекрасная идея. Маленькие, легко перевозить, сохраняются в любом климате куда лучше, чем перец и корица. Тебе всегда в голову приходят умные идеи. А как насчет игры в карты?

— О чем ты?

Пиндар взял в руки сияющий круглый предмет, похожий на часы. Провел пальцем по золоченой латунной крышке компендиума, касаясь гравировки: два тесно переплетенных существа, напоминающие миног.

— Парвишу известно о твоей пагубной страсти? — строго спросил Амброз. — Что? Язык проглотил? Нет, думаю, вряд ли. Ты болен, дружище. Стал заядлым игроком.

— Болен? Не понимаю…

Пол с отсутствующим видом щелкал крышкой компендиума.

— А я думаю, понимаешь. Ты не справишься сам. Не сможешь остановиться.

— Неправда.

— А зачем так нервно щелкать крышкой? Ты с детства был пронырой. Парвиш говорил, что ему всегда удавалось разгадать твои уловки. Дай-ка взглянуть. — Коллекционер оценивающе оглядел компендиум. — Чертовски никудышная работа. Удивительно. Хамифри Коул, наверно, в гробу перевернулся. А где старый?

— Другу отдал, — бесстрастно ответил торговец.

— Другу? Если не ошибаюсь, это миноги.

Амброз открыл крышку и разглядел гравировку, потом вернул Полу компендиум и с тяжелым вздохом опустился на стул. Снял тюрбан и со злостью швырнул его в пыльный угол.

— Послушай, — почесал он лысину, — я знаю о твоей потере.

— Надо быть полным дураком, чтобы верить россказням Керью, — раздраженно ответил купец.

Но у него мгновенно вспотели ладони.

— Надо быть полным дураком, чтобы решить, что я поверю слуге, а не фактам, — парировал охотник за диковинками. — Дело всей жизни: коллекционирую рога единорогов, русалок, сведения. Поэтому я и здесь.

— Вынюхиваешь подробности обо мне? — рассмеялся Пол.

Снова заболели ребра:

— Это Парвиш тебя послал? — спросил он, осторожно потирая грудь. — Не мели чепухи.

Пиндар глянул на Джонса, понял, что тот говорит серьезно, и решил блефануть:

— Что ж, желаю удачи в нелегком деле. И кто же твои информаторы?

— Сказал ведь, что не выдаю источники. Завязывай с картами. Если ты не болен, то легко сдержишь обещание. Даешь слово?

Приземистый и тучный Амброз, казалось, заполнил собой всю комнату.

Пол помедлил, а затем коротко кивнул.

— То есть обещаешь?

— Даю слово.

Занавеска отдернулась, и в комнату вошел взволнованный Просперо.

— Простите за вторжение, джентльмены, но к вам посетитель, — начал он. — Крайне назойливый юноша, который не понимает слова «нет»…

Не успел еврей договорить, как в комнату протиснулся Керью.

— Так вот вы где. Констанца оказалась права. Я вас повсюду ищу… — Он заметил Амброза и осекся.

Некоторое время мужчины молча смотрели друг на друга.

— Так-так, — сверкнул глазами повар, — очень мило.

— Все в порядке, Просперо, мы как раз заканчиваем, — успокоил ювелира Пол.

— Иди, Пиндар. Мне надо еще кое-что обсудить с хозяином.

Амброз с надменным лицом отошел в угол комнаты и поднял тюрбан.

— К тебе есть еще пара вопросов, но это может подождать, — задумчиво сказал он торговцу.

Они вышли из комнаты. Просперо отдал Пиндару рубин.

— Ваш камень. Хороший экземпляр, поздравляю, но много я за него предложить не могу. — Он назвал цену в дукатах.

— И это все?

— Прошу прощения, англичанин. Сейчас на рынке много драгоценных камней. За рубин никто не даст больше.

— Почему же?

— Говорят, камни продавала дама, живущая в одном из конвентов.

— Монахиня?

— Возможно, — пожал плечами Мендоза. — Я мало знаю о ваших монастырях. Хотя маловероятно: откуда у религиозного человека драгоценности?

— Вдовье наследство или приданое новенькой послушницы.

Пол задумался над происхождением камня.

— А вдруг именно она продала алмаз, о котором столько разговоров, Голубой Султан. Слышал о нем?

— Голубой Султан? Конечно, слышал! Принесешь его, англичанин, будет совершенно другой разговор. Готов хорошо заплатить просто за возможность подержать его в руках. Около ста каратов. Представь, какого он размера! — Сверкая глазами, Просперо сжал кисть. — Почти с мой кулак. А цвет! Настоящий бело-голубой, то есть идеально белый с легким голубоватым блеском.

— Подумай, англичанин, какая красота: алмаз из лунного света! — шумно вздохнув, воскликнул Мендоза. — Но торговцы интересуются камнем совсем не из-за этого. Уже год по лагуне ходят слухи, что у него почти в два раза больше граней, чем у любого известного бриллианта! Какая игра света! Что за гений создал его?

— Так откуда взялся этот алмаз?

— Сам камень? Наверняка из Индии, из знаменитых копей султаната Голкоида. Говорят, когда-то он был вставлен в глаз идола в древнем храме, но кто его знает, — всплеснул руками Просперо. — Алмазы появляются и исчезают, меняют имена. Никто не может сказать наверняка.

— Бабушкины сказки.

— О нет, англичанин, — еврей понизил голос, хотя рядом никого не было, — не сказки. У алмазов множество мистических свойств, это давно известно. А Голубой Султан — самый таинственный.

Ювелир перешел на шепот.

— Слышал, алмаз, отданный добровольно, защищает нового владельца, хорошим людям делает добро, а злым приносит несчастья. Говорят, на нем выгравировано заклинание на языке моголов.

Просперо взглянул на Пола, увидел скептическую ухмылку и, замахав руками, воскликнул:

— Ты никогда не слушаешь меня, англичанин! Зачем я тебе все это рассказываю?

— Так ты готов предложить хорошую цену, Просперо, если этот камень попадет ко мне в руки?

— Нет, англичанин, мне не нужен Голубой Султан. Ни за что! — резко ответил еврей. — Мало кто из ювелиров согласится прикоснуться к нему.

— И почему же?

Мендоза нервно поежился.

— Этот камень сам выбирает путь, — ответил он, не глядя Полу в глаза.

— Что?!

— Я сказал, он сам выбирает путь! — Старик нетерпеливо перекинул бороду через плечо и повысил голос: — Что, не слышал ни слова?! Думаешь, волшебный камень можно запросто купить или продать? Нет. И горе тому, кто попробует заполучить его!

Мендоза собирался уйти обратно в мастерскую, но остановился в дверях.

— Если тебе действительно интересно, я слышал, что драгоценность продавал мужчина, не женщина. Говорят, он из Константинополя.

— И где он теперь?

— Исчез в неизвестном направлении. Привозил алмаз к нам в гетто на оценку. Но даже если кто-нибудь захотел бы приобрести его, цена смутила бы любого. Не думаю, что кто-нибудь решился бы торговаться. Один мой знакомый предложил взять алмаз на хранение (никому ведь не хочется расхаживать по городу с таким сокровищем в кармане) и замолвить за него словечко нашим в Антверпене и Амстердаме. Всегда можно найти дурака, который решится купить камень, просто надо потратить на это время. Он сказал, что вернется, но…

— Так и не вернулся?

— Слышал, этот дурак, пусть его имя навеки сотрется из людской памяти, проиграл камень в карты!

Ювелир отвернулся и плюнул на пол.

— Я прав, англичанин, у камня свой путь. И нет смысла спрашивать почему или пытаться это изменить.

ГЛАВА 13

Пол и Керью ушли из мастерской Просперо уже за полночь. Ярко светила луна. Купец не стал брать гондолу, чтобы не привлекать лишнего внимания, и они шагали по набережным маленьких каналов.

Наконец Пиндар нарушил молчание:

— Думаю, нет смысла спрашивать, где ты пропадал последние два дня? — Он старался говорить тихо, но не смог скрыть язвительности. — Хотя нет, ничего не говори. Свободен, Керью. Basta![13] Мне все равно, где ты проводишь время.

— Не горячитесь, ухожу. Но перед этим хочу спросить, что вы с Амброзом Джонсом обсуждали наедине. Впрочем, вы вряд ли ответите.

— Ты добился чего хотел.

Керью проигнорировал издевку и спросил:

— Кто такой Амброз?

Пол молчал.

— Вы же с ним уже знакомы? Я ни на секунду не поверил, что он просто один из коллекционеров Парвиша.

— А еще он осведомитель Левантийской компании, чтоб ты знал, блудливый тощий болван! — Пиндар поморщился от боли в ребрах и остановился перевести дыхание. — Ты хоть представляешь, что наделал? Очернил меня перед Парвишем, а еще и…

— Никого я не очернял, — перебил его Джон. — Просто хотел, чтобы вы пришли в себя!

— Не знаю, чего ты хотел, но теперь Амброз Джонс может выставить меня идиотом в глазах всей Левантийской компании!

— Вы и так выставляете себя дураком! Всем известно, что вы обезумели от этой… меланхолии! И сами на себя не похожи!

Крики повара отражались от стен узкой калле.

— Замолчи, мерзавец! — Торговец схватил слугу за плечо и оттащил в темный угол. — Напоминаю, что в отличие от тебя у меня есть разрешение ходить по улицам так поздно. Если нас услышат караульные, я отшвырну тебя в сторону, словно крысу!

Они протиснулись между домами и подошли к мостику. Купец часто и тяжело дышал, грудь его нещадно болела. Прислонился к стене, запрокинул голову, попытался отдышаться и определить, где они. Умудрились свернуть не в ту сторону и заблудились.

Пиндар и Керью стояли на набережной очень узкого канала. Поток раздваивался: слева виднелся мост, от которого две улочки убегали в глубь Каннареджо, справа канал почти сразу переходил в следующий, чуть пошире. Луна висела низко и серебрила крыши двух купеческих домов. Свет отражался в полосах темной воды с обеих сторон построек. В арочном окне горела одинокая свеча.

Есть ли на свете столь же прекрасное и одновременно печальное место? Купец прожил здесь большую часть жизни, но только сейчас осознал, что ненавидит его. Какая неведомая сила заставляла его возвращаться в этот город? Неужели все из-за того, что когда-то именно здесь они с Селией познакомились, полюбили друг друга и обручились? Затем Пиндар уехал в Константинополь по делам Левантийской компании, а корабль, на котором плыла к нему Селия, потерпел крушение. По крайней мере, сначала все так решили. Керью показалось, что один раз он видел ее в гареме султана. Селию так и не удалось найти… Осталась лишь бесконечная неизвестность.

вернуться

13

Хватит! (ит.) — (Прим. перев.).

А может, слуга прав? Купец и сам не узнавал себя в последнее время. Селия навсегда потеряна, но все в городе напоминало о ней. По какой бы улице он ни шел, чудилось, что любимая вот-вот выйдет из-за угла и побежит навстречу. Пол просто не мог выкинуть ее из головы. Пару раз Пиндару почудилось, что он видел невесту. Сначала — бледная девушка с золотисто-рыжими волосами. Она сидела у окна, склонившись над рукоделием или книгой. Потом — в проплывающей мимо гондоле. Девушка сидела вполоборота к нему и касалась пальцами воды. Но затем видение оборачивалось, говорило что-нибудь, и Пол сразу понимал: это не Селия, он никогда не увидит ее. Казалось, мир вокруг гниет, распадается на части.

Внезапно на другой стороне моста мелькнула странная тень.

— Видели? В арке слева? — прошептал Керью.

«Значит, не померещилось». Пол кивнул, наклонился к Джону и собрался шепнуть ему что-то на ухо, но тут они увидели мужчину в плаще с капюшоном. Незнакомец остановился на середине моста.

— Пол Пиндар?

Торговец велел Керью оставаться на месте и подошел к мужчине, положив руку на висящий на поясе кинжал.

— Кто вы?

— Пол, это я! — Незнакомец поднял руки, показывая, что безоружен. Потом снял капюшон, и в лунном свете Пол действительно разглядел знакомые черты. — Это же я, Франческо.

— Франческо?! — изумился Пиндар и подошел ближе. — Боже правый! Не сойти мне с этого места, неужели?!

Друзья обнялись.

— Франческо! Сколько мы с тобой не виделись?

— Долго, слишком долго.

— Несколько лет. — Пол с любопытством и восхищением вгляделся в лицо старого друга. — Франческо Контарини! Да мы не виделись лет десять, если не больше!

— Десять, пятнадцать — какая разница? Все равно не сосчитаешь, — улыбнулся мужчина.

— Ты ничуть не изменился.

— Ты тоже.

Оба понимали, что говорят неправду. У Пола вокруг носа и глаз расплылись синяки, в темных волосах и бороде появились седые пряди.

Когда-то красивое лицо Франческо осунулось, воротник и манжеты истерлись и запачкались, словно он не переодевался несколько месяцев. Но приятели смотрели друг на друга и улыбались.

— Слышал, ты уехал из Венеции. — Контарини осторожно похлопал Пиндара по плечу.

— Да, несколько лет провел в Константинополе. Был там представителем Левантийской компании, послом к Великому Турку. Торговые права, понимаешь ли…

— Ну конечно же, Пол Пиндар — великий торговец.

Несмотря на добрые слова, в голосе Франческо угадывалась ирония. Он улыбнулся, и Пол увидел, что нижние зубы друга превратились в черные обломки.

— И почему меня это не удивляет? Тебе уготована великая судьба. Ты всегда был любимчиком Фортуны.

— Этой ветреной дамы? — отшутился Пол.

— Слышал о Томе Лампри и его дочери. Сочувствую.

— Спасибо. Это дела давние. Расскажи, как ты, — попытался сменить тему Пиндар.

— Я? Тоже уезжал. Слыхал об этом? — Франческо издал странный звук: нечто среднее между кашлем и смехом.

— Конечно.

Пиндар попытался вспомнить. В деле была замешана женщина, произошла драка то ли за игрой в кости, то ли за картами. Но он точно кого-то убил.

— Обычная шлюха. — Франческо заметил его растерянность и беспечно пожал плечами. Правда, взгляд его при этом помрачнел. — Ты же знаешь, как это бывает. Она стоила мне четырех лет изгнания. А теперь… даже лицо забыл. А та, другая, помнишь? К которой мы ходили в юности? Как ее звали?

Воцарилось неловкое молчание.

— Констанца.

— Ну конечно! Я и ее забыл.

— Констанцу?

Неужели такое возможно? Много лет назад они не раз дрались из-за куртизанки. Эта история даже подорвала их дружбу.

— Ты все еще посещаешь ее?

— Иногда.

— Она, наверно, постарела. А что может быть отвратительнее старой шлюхи?

Пол не ответил.

— Ну что ж, как ты говоришь, все в прошлом. Не хочешь прогуляться?

Контарини взял Пиндара за плечо, и вскоре бывшие друзья уже шагали рядом по извилистым узким улочкам и пустынным калле. Тишину вокруг нарушали только их тихие голоса. В сиянии луны воды каналов напоминали мазут.

— Что ты делаешь на улице в столь поздний час?

— А ты не догадываешься? — хрипло закашлялся Франческо.

— В ридотто я не пойду. — Пол поразился твердости своего голоса.

— Больше не играешь? — быстро взглянул на друга Контарини. — А говорят…

— И они правы.

— Когда решил бросить?

— Сегодня вечером.

— Сегодня вечером? — рассмеялся Франческо. — Теперь понятно, где ты заработал такие синяки.

Он шел так близко от Пола, что тот чувствовал перегар и кисловатый запах пота, будто старый приятель не спал и не мылся несколько дней.

— Может, вина выпьем?

— С вином я тоже завязал.

Перспектива провести эту ночь так же, как вчерашнюю, вызвала у Пиндара отвращение, заставив желудок сжаться. Но Франческо будто ничего не слышат.

— Я знаю отличное местечко. Один знакомый кавалер недавно открыл совсем рядом маленькое ридотто. Знаешь его?

— Думаю, нет.

— Честное слово, заведение прекрасное, не чета новым казино. Кавалер пускает всех, кого ему представляют завсегдатаи. Конечно, если у гостей есть деньги. Пойдем, познакомлю вас. Это самое малое, что я могу сделать для старого друга. — Контарини обнажил в улыбке почерневшие зубы.

Но Пол сейчас мог думать только о двух вещах. Во-первых, что слышал Керью, который все еще ждал его в темном закоулке узкого passaggio[14]; во-вторых, как избавиться от знакомого. Друг изменился: стал жестче, грубее. «Ладно, со слугой разберусь позже, — решил он, — а вот сбежать от Контарини будет не так-то просто». Он дал Амброзу слово больше не играть, но почему бы не выпить со старым другом? А потом уйти, соблюдя приличия.

— Только для тебя, — с неожиданной радостью в голосе ответил торговец. — Всего один бокал за нашу дружбу.

«Один, только один бокал вина в новом ридотто. Ну что в этом плохого», — подумал Пол.

ГЛАВА 14

Ридотто находилось над винной лавкой на калле дель Асролого, сразу за Гранд-каналом.

Много лет назад, будучи агентом Парвиша в Венеции, Пол побывал в доброй дюжине подобных мест, всегда расположенных над гостиницей или магазином. Мужчины приходили поиграть в карты, в другие азартные, иногда опасные игры и теряли огромные деньги. Поэтому его совсем не удивило, когда Франческо провел их с Джоном в дальний угол безлюдного магазинчика, открыл дверь за прилавком и пригласил подняться по узкой лестнице.

Контарини пошел первым. Пиндар и Керью последовали за ним. Залитая лунным светом комната, куда они попали, была почти пуста, только в дальнем углу стояла обшарпанная деревянная панель, за которой скрывалась еще одна крошечная дверь. Полу сначала даже показалось, что за ней чулан или мансарда. Франческо постучался, дверь беззвучно открылась (словно петли только что смазали маслом), и мужчины зашли в некое подобие прихожей площадью всего несколько ярдов. В дальнем углу комнаты — еще одна дверь, значительно больше первой, а за ней потайной ход. «Наверняка в соседний дом», — догадался купец.

Все трое остановились перед дверью. Франческо указал на Джона, словно впервые заметив его присутствие.

— Твой слуга умеет держать язык за зубами?

— Да, могу поручиться. Куда ты нас привел?

Вокруг царила зловещая тишина, и на какой-то момент Полу показалось, что их завели неизвестно куда. В этой комнатушке они с Керью — словно две крысы в крысоловке. Пиндар почувствовал, как участился его пульс. Странное место. И почему он поддержал эту безумную идею?

— Такого ридотто, друг мой, ты не видел за всю свою жизнь, — прошептал Франческо ему на ухо.

Так же бесшумно, как первая, открылась вторая дверь, и их ослепило сияние свечей.

Они стояли на пороге пиано нобиле какого-то палаццо: стены покрыты расписными панелями, окна задрапированы занавесями роскошного бархата с кистями, с потолка свисает огромная люстра из муранского стекла тончайшей работы. Но больше всего поражало то, что зал был переполнен людьми.

вернуться

14

Проход (ит.) — (Прим. ред.).

Мужчины и женщины, некоторые в масках, молча собирались группками или ходили между столиками. Джентльмены — в основном молодые аристократы или торговцы, а почти все дамы — куртизанки с накрашенными кармином губами и щеками, как принято в городе.

Несмотря на духоту, гости разоделись по последней моде: складки блистающей, как драгоценные каменья, парчи ниспадали с жестких корсажей; лифы обнажали грудь до самых сосков, что особенно выгодно смотрелось в сочетании с высокими воротниками; накрахмаленные венецианские кружева казались почти прозрачными; шлейфы развевались, как павлиньи хвосты. Женщины расчесали волосы на прямой пробор по центру и закрутили с двух сторон в валики, похожие на рога. Пол узнал одну из куртизанок, подругу Констанцы. Заметив его, она поцеловала краешек веера и, смеясь, махнула ему.

За каждым покрытым плотным бархатом столом сидели не менее четырех игроков в масках. Управляющий сдавал карты. Рядом с каждым игроком стояло по две свечи, было несколько колод и две чаши: одна с золотыми дукатами, другая — с серебряными. Зрители какое-то время наблюдали за игрой из-за спин участников, а затем переходили к следующему столу. Иногда слышался сдержанный шепот или покашливание, раздавался звон бокалов, по деревянному паркету шуршали юбки, но это не разрушало тишину, которая делала все происходящее похожим на странный сон.

Слуга с подносом предложил вина. Пол взял бокал и последовал за Франческо. Народу было так много, что приходилось протискиваться через толпу. За разными столами играли в разные игры: в примеро, в бессано. Пиндар глянул на кучи серебряных и золотых монет на сукне и понял, что ставки здесь очень высоки.

Игра за центральным столом привлекала больше всего внимания. Франческо не собирался задерживаться на одном месте, но купец на минуту остановился полюбопытствовать. Играли четверо мужчин, но взгляды зрителей были прикованы лишь к одному. Маска незнакомца изображала улыбку. Изысканный наряд, стройная фигура — Пиндар решил, что юноше лет восемнадцать-девятнадцать. По алчным взглядам толпы торговец догадался: ставки взлетели до небес. Но молодой человек был элегантно небрежен, будто ускользающая фортуна значила для него не больше, чем осколки цветного стекла.

Пол завороженно наблюдал за игроком. Опустошил бокал и едва заметил, как слуга принес полный. Купец поклялся не играть и был абсолютно уверен, что сдержит слово. Но когда Франческо похлопал его по плечу и увлек дальше, в толпу, Пола захлестнуло разочарование. Мужчины прошли во второй зал, поменьше, в дальнем конце пиано нобиле.

Это оказалась не комната, как сначала подумал торговец, а еще одна «прихожая». В углу — тяжелый занавес из черного, расшитого золотом бархата. Купец уже собирался последовать за Контарини, но тут кто-то тронул его за плечо.

— Синьор Пиндар?

— С кем имею честь?

Пол обернулся и увидел смуглого мужчину с испещренным то ли глубокими оспинами, то ли шрамами лицом.

— Кавалер Меммо, к вашим услугам, — сухо улыбнулся мужчина.

Меммо? Купец где-то слышал это имя. Но где же?

— Кавалер, — учтиво поклонился Пол.

— Добро пожаловать, вы для нас — желанный гость, — продолжал хозяин ридотто, жестом приглашая торговца в комнату. — Окажите честь, присоединяйтесь.

— Спасибо, но я не играю.

— Простите великодушно, синьор Пиндар, но я слышал иное.

— Сожалею, но вас неверно информировали, кавалер Меммо.

Произнеся имя во второй раз, Пол вспомнил: Констанца рассказывала об этом человеке.

— Как скажете. — Кавалер развел руками, словно желая показать, что для него это неважно, а затем указал на черную бархатную драпировку. — Однако спешу сообщить, что в этой комнате происходят самые… скажем так, самые интересные игры. Но не будем об этом. Желаете бокал вина перед уходом?

В каморке стоял столик с несколькими кувшинами. Меммо взял один, наполнил бокал. Пол старался не показывать, как ему интересно.

— На что играют?

— На право пройти в следующий тур. Но оставим эту тему, а то вы сами захотите, — улыбнулся Меммо и поставил на место кувшин.

— Позволю себе повториться: я не играю. — Слова будто застревали у Пола в горле. — Но скажите, пожалуйста, это та самая игра, о которой столько слухов, — на Голубой Султан?

— На Голубой Султан? — переспросил Меммо, даже не повернувшись.

— Я слышал, что приз в большой игре — алмаз Голубой Султан.

— Позвольте полюбопытствовать, кто рассказал вам об этом? — Зуан со звоном заткнул графин стеклянной пробкой.

Упоминать Констанцу или нет? Шестое чувство подсказало Пиндару: не стоит.

— Думал, об этом известно любому торговцу на Риальто, — ответил он небрежным тоном. — Один продавец драгоценностей сказал, что путешественник, который привез камень в Венецию, проиграл его в карты. Думаю, это произошло здесь.

Полу показалось, что хозяин ридотто едва заметно кивнул Франческо. Но тут же к кавалеру подошел слуга и что-то прошептал на ухо.

— Прошу простить, синьоры, я отлучусь ненадолго.

В «чулан» зашел еще один игрок в маске. Меммо отдернул бархатную драпировку, пригласил его и вновь плотно закрыл занавеси.

Возле дверей кто-то тихо закашлял. Пол обернулся и удивился, увидев Керью. Пиндар совсем забыл о слуге.

— Ну? — нетерпеливо уставился торговец на Джона. — И что ты тут до сих нор делаешь?

— Жду вас, сударь, чтобы сопроводить домой, — подчеркнуто вежливо отчеканил тот.

Купец повернулся к Контарини, напрочь забыв о намерении сбежать и из ридотто, и от старого друга.

— Так это правда, насчет алмаза?

— Конечно. — Франческо развалился в кресле, потягивая вино.

— Слышал, его привезли из Константинополя.

Пол вдруг вспомнил восхищение Просперо: Голубой Султан, волшебный камень, сотня каратов лунного света.

— Не знаю. Прежний хозяин сокровища не очень-то смахивал на турка, скорее на беглого раба. Хотя, припоминаю, говорили… — Франческо осекся.

— Что говорили?

— Он был в услужении у матери султана.

— У бывшей королевы? Которая умерла в прошлом году? — поразился купец.

— По-моему, да. Ее еще по-особенному называли…

— Валиде?

— Да, точно.

— А алмаз ты видел? — Пиндар нервно взъерошил волосы.

— Да, лицезрел. — Франческо быстро взглянул на бархатный занавес.

Пол заметил и воскликнул:

— Боже! Он здесь?

«Алмаз совсем близко, его можно выиграть… Нет! Я не должен даже думать об этом, я дал слово!» Пиндар почувствовал, будто кто-то схватил его за горло.

— Он здесь? — сдавленно прошептал торговец.

— Да.

Непонятно почему оба перешли на шепот. От двери вновь донеслось покашливание. Господи, неужели Керью все еще ждет? Пожалуй, это одна из главных загадок мироздания: почему, когда слуга не нужен, он всегда рядом, а понадобится — ищи его неизвестно где?

— А кавалер позволит взглянуть на него? — спросил Пиндар у Франческо, не обращая внимания на докучливого повара.

Почему-то Полу сегодня казалось: нет на свете ничего важнее этого алмаза и надо увидеть его во что бы то ни стало.

— Он — для самых высоких ставок в Венеции. — Даже в свете свечей лицо приятеля было серым от усталости. — Здесь проигрывают состояния. Власти уже пытаются закрыть ридотто. А за большую игру Зуана могут даже изгнать.

У торговца зашумело в ушах.

— А я увижу камень, если решусь сыграть?

Купец совсем забыл о дотошном слуге.

— Меммо никогда не даст тебе попробовать, — покачал головой Франческо. — Только не в эту игру.

— Но почему? — У Пола вспотели ладони, заколотилось сердце.

— Не будь дураком, Пиндар. Все знают, что ты уже банкрот. — Контарини казался с каждой фразой все более взволнованным. — Уходи отсюда, возвращайся домой, пока еще можешь. Тебя ждет слуга. — Он стряхнул руку торговца со своего плеча.

По сигналу Франческо Керью вошел в комнату и попробовал взять Пола под локоть, но вино сделало свое дело, и хозяин грубо оттолкнул его.

— Ну пожалуйста, старый друг! Замолви за меня словечко!

Пиндар схватил его за руку. Контарини отшатнулся, но вдруг успокоился и спросил:

— Если увидишь алмаз, обещаешь пойти домой?

— Да.

— Слово чести? — с сомнением в голосе уточнил мужчина.

— Слово чести.

— И ты сдержишь обещание, как подобает человеку чести?

— Сдержу! Во имя Христа, чего тебе еще надо?

— Пойдем.

Франческо откинул бархатные драпировки и поманил Пола за собой. Керью пошел следом. Восьмиугольная комната без единого окна. Здесь любой бы потерял счет времени: яркий свет множества свечей отражался в зеркалах от пола до потолка на каждой стене. Казалось, они попали внутрь шкатулки, искусно украшенной драгоценными камнями.

В центре — стол, за которым сидели двое мужчин и женщина. Четвертый лежал на полу, завернувшись в плащ. Заснул, наверное. Стол и стулья были сделаны из темного, почти черного дерева и богато инкрустированы перламутром.

Хозяин стоял спиной к игрокам. Заметив Пола, обернулся и медленно кивнул. У стены застыл мужчина в маске. В отличие от главного зала, где царила полная тишина, здесь допускались разговоры, пусть и вполголоса.

— Смотри на Меммо, — прошептал на ухо Полу Франческо.

Тот достал из шкафчика крохотный сверток розового, расшитого серебром бархата, похожий на дамскую сумочку, открыл и аккуратно перевернул над раскрытой ладонью. Оттуда вывалился камень размером с кулак ребенка.

— Все-таки правда! — прошептал мужчина в маске.

— А вы чего ждали? Это настоящий Голубой Султан, — ответил кавалер.

Он взял камень двумя пальцами и поднял, чтобы все могли рассмотреть сокровище. Игра остановилась, повисла тишина. Камень сверкал в сиянии свечей, голубой огонь и голубой лед отражались в каждом зеркале на стенах. «Такая красота не может быть созданием нашего мира», — подумал Пол.

Человек в маске наклонился, чтобы поближе рассмотреть алмаз.

— На нем что-то написано.

— Гравировка. Говорят, на языке моголов.

— Знаете перевод?

— Куда уж мне? — с улыбкой ответил Меммо. — А знатоки древних наречий пока не заходили.

Хозяин уже собирался положить камень обратно в шкафчик, как вдруг от входа послышался голос Пиндара:

— Позвольте взглянуть поближе. — Торговец чувствовал, что в ушах шумит все сильнее.

Кавалер вопросительно посмотрел на него.

— Позвольте взглянуть, — повторил Пол.

Меммо секунду помедлил, потом вдруг расслабился и протянул купцу камень.

— Пожалуйста, синьор Пиндар. Редкая удача! Не знал, что вы ученый.

Пол взял алмаз. Кончики пальцев защекотало, словно бы прикоснулся к живому существу. Самоцвет подошел по руке, словно сшитая на заказ перчатка. Пиндар поднес камень к свече, как Меммо, полюбовался странным тусклым блеском. Рассмотрел причудливые грани. Одна из множества — чуть больше остальных. Крошечными буквами — гравировка, как и рассказывал Просперо.

Пиндар медленно разобрал надпись по слогам — волосы встали дыбом.

— Что там написано?

— А-аз ма ютлаб.

— Что это означает?

— «Желание сердца моего».

Камень выполнит самое заветное желание своего хозяина.

«Алмаз должен стать моим. Любой ценой», — понял Пол в ту же секунду.

ГЛАВА 15

В наказание за то, что заперлась в келье, Аннетте устроила головомойку не суора Виргиния и даже не сестра Пурификасьон, которая обычно занималась дисциплиной, а сама ее преподобие аббатиса Бонифация.

После заточения в гареме девушка беседовала с суорой Бонифацией, лишь когда та официально приветствовала ее в день прибытия. С того момента она пару раз видела аббатису на церковных торжествах, когда старая монахиня находила силы посетить молебен в капелле. Суора Бонифация была уже так слаба, что редко покидала свои покои. Большинство молодых монахинь считали, что она совсем отошла от дел, а злые языки называли аббатису слабоумной. Старушку все уважали, хотя, как очень скоро поняла Аннетта, больше за родовитость и мирское богатство, чем за мудрость.

Личные покои аббатисы находились в глубине монастыря, напротив дортуара. Девушка постучалась в дверь, и ей тут же открыли. Аннетта изумилась, увидев женщину, одетую не по-монашески и даже не в платье послушницы, а в ливрею. Служанка проводила ее в большую комнату с несколькими высокими окнами, выходящими в сад. В углу, несмотря на жару, пылал огромный камин.

— Пожалуйста, входите, суора.

Только сейчас Аннетта заметила аббатису: маленького роста, похожая на птичку, та сидела в кресле у открытого окна. Служанка помогала госпоже с утренним туалетом: монахиня была полностью одета, но голова оставалась непокрытой. Бывшая карие отметила, что волосы суоры Бонифации не были коротко пострижены, как полагалось по уставу ордена. Локоны, убранные в тончайшую, как паутинка, серебряную сеточку, доходили до лопаток.

— Не бойтесь, дитя мое, присядьте рядом.

Старушка пододвинула ближе второе кресло, нисколько не смущаясь своего внешнего вида. Аннетта уважительно склонила голову и села на указанное место. Служанка встала за спиной аббатисы и продолжила расчесывать ее волосы.

Девушка огляделась: комната обставлена как салон благородной дамы. На стенах — гобелены, яркие украшения из дамаста и бархата. Над камином — картина, изображающая Благовещение. Крылья ангела покрыты сусальным золотом. Рядом на столике — несколько книг в кожаных переплетах с золотым тиснением, перья, бумага, печати и сургуч. Два расписанных сценами охоты кассоне, побольше, чем у клирошанки-модницы, разместились в углах кельи.

— Любуешься кассоне, как я погляжу. — Степенные речи суоры Бонифации не вязались с одобрительными взглядами, которые она бросала на молодую монахиню. Несмотря на преклонный возраст аббатисы, голос ее звучал чисто и мягко — хозяйка монастыря привыкла отдавать приказы. — Мне говорили, у тебя тоже такой есть.

Аннетта готовилась к встрече, собиралась защищаться до последнего. Но мягкость старушки настолько обезоружила ее, что неожиданно для самой себя бунтарка кротко ответила:

— Да, ваше преподобие.

— Суоре Пурификасьон это не по нраву.

Аннетта не знала, как истолковать эту фразу, поэтому приготовилась слушать нравоучения о грехе гордыни и повторила:

— Да, ваше преподобие.

Но аббатису, похоже, не тревожило непослушание младшей сестры. Старая женщина посмотрела в окно.

— Отсюда открывается прекрасный вид. Если знать, куда смотреть, то сквозь ветви тополей можно разглядеть лагуну.

Аннетта глянула в окно и подумала: «А она знает, что я тоже наслаждаюсь видом из окон кельи? Голько мои выходят на юг острова, на огород и сад возле кухонь, а из этих видны геометрические клумбы фармации».

Чуть в стороне виднелась аллея лимонных деревьев, обнесенная живой изгородью дорожка, грот с фонтаном и пруд с карпами, возле которого девушка видела монаркино. Стоило вспомнить о нем, как сердце забилось чаще.

— Знаешь, сколько я уже здесь сижу? — Аббатиса махнула шишковатой рукой, напоминавшей дубовую ветвь, в сторону сада.

Нужно ли отвечать на вопрос? Аннетта растерялась.

— Шестьдесят лет! Я появилась здесь раньше всех, кроме, может быть, Виргинии и Маргаретты. А их привезли восьмилетними девочками. Вся моя жизнь прошла в этих стенах. Ни мужа, ни детей — только сад, — улыбнулась старая женщина.

Словно по мановению волшебной палочки, в саду появилась суора Аннунчиата с помощницами: одни несли корзины, другие — мотыги и лопаты.

— Тогда, в самом начале, ничего этого не было. Первые растения привез мой брат, граф. Наши торговцы уже ездили в дальние края. Знакомый подарил брату несколько саженцев, и тот отдал их мне. Он видел ботанический сад в Падуе и решил, что мы тоже сможем устроить здесь нечто подобное. Редчайшие растения проходили через множество рук, прежде чем попасть сюда с берегов Адриатики и Черного моря, из Оттоманской империи, Сирии, Греции, Александрии, Триполи, Туниса и даже Нового Света. Фритилярия империалис, рябчик императорский, — видишь, помню название — наш первый цветок. Вроде маточный куст жив до сих пор. Постепенно сад стал известным. Я видела, как разрастался этот великан, — вздохнула аббатиса, наблюдая за работницами, — а суора Пурификасьон думает, меня заботит, что у какой-то девчонки в комнате стоит кассоне! Они все словно дети малые, никак не могут наиграться.

Казалось, эта мысль позабавила ее.

Воцарилась тишина, лишь дрова потрескивали да служанка ритмичными движениями расчесывала госпожу. Аннетта осторожно подняла глаза: суора Бонифация задремала, хоть се лицо и освещали яркие лучи солнца. Через некоторое время девушка решила, что о ней забыли, и подумала, не пора ли идти, но старушка открыла глаза.

— Basta, Джованна.

Длинные серебристые волосы делали ее больше похожей на колдунью или провидицу, чем на монахиню.

— Si[15], графиня. — Служанка тихо вышла.

— Я бы хотела спросить, суора.

У Аннетты сердце ушло в пятки. Неужели ее видели в саду вчера утром?

— Да, ваше преподобие?

— Вас поместили сюда против воли? — Аббатиса внимательно посмотрела на молодую монахиню. — Слышала, нынче так не делают, но все же, пожалуйста, ответьте честно. Джованна нас не слышит. Считайте это исповедью.

Девушка помедлила с ответом.

— Я никогда не хотела становиться монахиней. А вы? — продолжила Бонифация.

— Впервые я попала сюда ребенком, не зная ничего другого. — Аннетта засомневалась, помнит ли аббатиса странную историю ее появления в конвенте. — А во второй раз… Нет, суора… то есть, ваше преподобие, я здесь по собственной воле.

— По собственной воле? — Старушка удивленно приподняла бровь. Клирошанка отметила, что лицо собеседницы гладкое, несмотря на возраст: щеки как наливные яблочки. Аббатиса снова погрузилась в воспоминания. — Большинство монахинь, с которыми я выросла, давно мертвы. Я тоже скоро покину грешную землю. Долго ждала — целых шестьдесят лет! — улыбнулась старая монахиня. — Достойных мужей на всех не хватало, а родители скорее бы согласились убить нас, чем выдать за кого попало. Поэтому помещали сюда, запирали дверь и выкидывали ключ.

Закончив монолог, суора Бонифация взглянула на опешившую Аннетту и рассмеялась:

— Удивляться нечему. Я стара, поэтому говорю, что думаю. Имею право, что бы там ни утверждала… как ее называют молодые?.. Старая Фурия?

Аннетта не удержалась от смеха. В глазах старой аббатисы сверкнул огонек лукавства.

— Джованна все докладывает, — прошептала она и откинулась на спинку кресла.

Старушка снова закрыла глаза, не обращая на младшую сестру никакого внимания, и подставила лицо солнечным лучам.

— Я могу идти, ваше преподобие?

— Мм, думаю, так будет лучше всего, — пробормотала пожилая женщина, не открывая глаз. — И будь добра, позови Джованну.

Аннетта дошла до двери, обернулась, чтобы попрощаться как положено, и увидела, что монахиня сидит с идеально прямой спиной и смотрит ей вслед. Седые волосы струятся по плечам. Словно в одночасье помолодела.

— Суора, еще кое-что…

— Да, ваше преподобие?

— Думаю, скажу Пурификасьон, что отныне вы будете работать в саду под началом суоры Аннунчиаты. У нее найдется, чем вас занять.

— Ваше преподобие? — Аннетта не поверила своим ушам.

— Не сомневаюсь, что вы все прекрасно расслышали, суора.

— Но…

— Жизнь духа, которую вы избрали, не всегда… как бы это сказать… дает необходимую поддержку. Другими словами: невозможно шестьдесят лег просидеть у окна, какой бы великолепный вид из него ни открывался. Доверьтесь мне. Я знаю, о чем говорю.

— Но я не думала, что…

— На сегодня все, суора Аннетта. — В голосе аббатисы впервые прозвучали стальные потки. — Думаю, это наилучшее для всех решение проблемы. Я пока еще настоятельница. Ну или, по крайней мере, так люди говорят.

ГЛАВА 16

— И как вы находите ее преподобие?

Суора Аннунчиата, жизнерадостная, бодрая, с загорелым и обветренным от долгих часов работы на солнце лицом, казалось, не замечала мрачного настроения Аннетты, когда та пришла к ней в сад на следующее утро.

— Она в добром здравии, насколько возможно, — угрюмо ответила девушка.

— Неужели? — Садовница покачала головой. — Ну конечно, бедняжка уже в таком возрасте, да и… понимаете… — Женщина покрутила пальцем у виска.

— Нет, суора, ее преподобие в добром здравии. — Аннетта слегка повысила голос. — И далеко не так проста, как все думают, — пробормотала девушка себе под нос.

— Да неужто? — покачала головой монахиня. — Чего еще ожидать от дряхлой старушки?

— Нет же, говорю вам… — начала было бунтарка, но суора Аннунчиата уже бодро зашагала вперед, не скрывая восторга от новой помощницы.

— Вы были послушницей в нашем монастыре много лет назад. — Женщина лучезарно улыбнулась, демонстрируя крупные, слегка выдающиеся вперед зубы. — Работали в саду?

— Да, суора, — ледяным тоном ответила Аннетта.

Раньше ей, как и всем послушницам, часто приходилось трудиться в саду, но вспоминать об этом не хотелось.

— Прекрасно, замечательно, — как ни в чем не бывало продолжала болтать сестра-садовница, — следуйте за мной.

Дошли до огорода. У стены лежала куча кабачков и тыкв.

— Пожалуйста, подождите минутку. — Аннетта одной рукой приподняла юбки, из-под которых показались крошечные вышитые туфельки.

— М-да, так-так, — пробормотала Аннунчиата. Монахиня неодобрительно посмотрела на бархатную обувь, кружевной воротничок и вышитую сумочку, которую девушка всегда носила на поясе. — Господи боже мой, так дело не пойдет! Надо срочно раздобыть вам подходящую одежду, суора.

— Ну что вы, не стоит.

Придерживая юбки, Аннетта пробиралась по мощеному дворику. Можно было, конечно, надеть обычные туфли (в сундуке нашлось бы что-нибудь подходящее), но бывшая карие вознамерилась сделать садоводство невыносимым и для себя, и для других.

— Ладно, — проворковала суора Аннунчиата, — не будем сегодня заниматься огородом. Суора Вероника сейчас в гербарии, у нее наверняка найдется для вас занятие. Пойдемте, дорогая, поищем ее.

Работа в монастырском гербарии всегда считалась сложной: там сушили и сортировали лекарственные растения из ботанического сада. За годы жизни в конвенте Аннетта всего пару раз заходила в длинное здание с низкими потолками, которое примостилось за кухонными постройками. Пол там был земляной, в прохладном воздухе витали ароматы лаванды и розмарина, ромашки и руты душистой.

Несколько монашек деловито разбирали травы и цветы: подвешивали букеты к балкам или раскладывали на бумаге по узким полкам вдоль стен. Другая группа осторожно отделяла нужные части сушеных растений: семена из стручков и цветочных головок, закрытые бутоны, лепестки, стебли, или корни. Остальные упаковывали собранный материал, подписывали и помещали каждый сверток в деревянную шкатулку. В таком виде его продавали травникам и аптекарям Венеции.

Аннетта шла за суорой Аннунчиатой, которая то и дело останавливалась отщипнуть листик или цветок от очередной связки, разминала пальцами, нюхала, довольно кивала или неодобрительно щелкала языком и жестом приказывала выкинуть весь пучок.

Монахини расторопно выполняли указания. Среди них было лишь несколько клирошанок, остальные — послушницы. Все в одинаковых грубых домотканых рубашках и башмаках на деревянной подошве. Сестры работали тихо, сосредоточенно. Спокойствие бальзамом проливалось на израненный тревогами разум Аннетты. Здесь не было строгости салона, где суора Пурификасьон и «графини» то и дело одаривали остальных пренебрежительными взглядами. К тому же среди этих невинных агнцев в широкополых шляпах может прятаться та, к кому приходил монаркино. Бывшая служанка валиде не могла забыть ощущение его дыхания на коже, поцелуи. Одна мысль о ночном незнакомце взбудоражила ее чуть ли не до потери сознания.

— С Божьей помощью, сестра, — улыбнулась розовощекая Аннунчиата, заметив выражение лица спутницы, — вам у нас понравится.

Аннетта не собиралась работать ни здесь, ни где-то еще, поэтому отвернулась от растений.

— Я здесь не потому, что хочу, а но приказанию ее преподобия. — Она разозлилась из-за того, что потеряла самообладание.

Но наставница ни капельки не смутилась.

вернуться

15

Да (ит.) — (Прим. ред.).

— Все мы трудимся во славу Господа. Суора Вероника не исключение, скоро убедитесь. Идите, дорогая, передайте, что вас прислала я. — Монахиня слегка подтолкнула Аннетту в нужном направлении.

Келья суоры Вероники отделялась от гербария небольшой крытой верандой. Девушка прошла сквозь раздвижные двери в большую комнату с высоким потолком. «Наверно, раньше тут был амбар». Деревянная галерея. Три стены, где только можно, завешаны полками с книгами. Четвертая — почти целиком окно. По танцующим на потолке солнечным зайчикам Аннетта догадалась, что оно выходит на лагуну. На другом конце — миниатюрная винтовая лестница. В центре — странная деревянная конструкция, слегка похожая на кафедру. Непонятный резкий запах.

За кафедрой, спиной к окну, сидела искомая суора. Вытянутое лошадиное лицо, римский нос. Женщина без возраста. На переносице — очки, в одной руке чернильная ручка, в другой — что-то вроде стеклянной сферы. Так погрузилась в работу, что не заметила гостью.

— Да-да, в чем дело? — спросила Вероника, не отрываясь от занятия.

— Простите, что беспокою… Меня прислала суора Аннунчиата.

— А зачем?

Монахиня окунула перо в чернильницу и начала аккуратно выводить крошечные буквы на бумаге.

— Ее преподобие приказала мне работать в саду. — Аннетта не знала, как реагировать на странное поведение собеседницы.

— Бонифация? Но здесь не сад.

Суора Вероника говорила задумчиво, будто мысли ее витали далеко отсюда. Монахиня продолжала сосредоточенно писать. Девушка даже подумала, что о ней забыли. Ученая сестра подняла глаза и крайне удивилась, обнаружив, что непрошеная гостья еще не ушла.

— Прошу прощения, но вы заблудились. Это не сад, — терпеливо повторила монахиня тихим и приятным, хоть и немного шуршащим голосом.

Аннетта тоже так думала. Комната похожа на библиотеку или скрипторий. При чем тут овощи, травы и цветы? Но, хоть желание работать и не появилось, девушке стало любопытно, чем занимается Вероника.

— Аннунчиата сказала, вам нужна помощь.

Суора отложила перо и внимательно посмотрела на сестру поверх очков.

— Вы были у нас послушницей и скоро примете постриг. Выжили после кораблекрушения и несколько лет провели в оттоманских землях.

Обычно Аннетта не любила вспоминать о своих приключениях, но прямота суоры Вероники застала ее врасплох.

— Да, — недолго думая, ответила она. — А можно посмотреть, что вы делаете?

— Конечно. Многие из этих цветов попали сюда из Порты.

Младшая монахиня подошла к кафедре. На самом деле женщина не писала, а рисовала. «Чернильная ручка» при ближайшем рассмотрении оказалась кисточкой. На наклонной столешнице — две одинаковые бумаги. На каждой изображены цветы. Длинные, тонкие стебли, похожие на веретено, занимали почти весь лист. Головки цветов — размокшие под дождем тюрбаны. Освещенные солнцем лепестки переливались малиновым и багряным, оранжевым и фиолетовым, ярко-розовым и нежно-коралловым.

Аннетта внимательнее рассмотрела каждый цветок. Один — почти круглый, как чаша; бутон раскрылся, обнажив нежные тычинки. Тончайшие, почти невесомые лепестки другого по форме напоминали мандолину. Его будто сорвали на заре: лепестки слегка загибались, прикрывая друг друга.

— Какая красота! — воскликнула девушка.

— Узнаете? — довольно взглянула на нее суора Вероника.

— Конечно, — кивнула молодая монахиня, — в садах султана росло множество таких цветов. Вот только названия я так и не узнала.

— Это тюльпаны. — Суоре польстила любознательность Аннетты. — Из Оттоманской империи, как и другие прекраснейшие растения нашего сада.

— Аббатиса сказала, что первым их привез ее брат.

— Да, но уже много лет наши торговцы продолжают дело. Сюда попадают самые красивые растения из Оттоманской империи: гиацинты, анемоны, фритилярии империалис; а еще из Индии, Китая, с островов, из Нового Света — со всех уголков мира. Сначала мы считали их просто диковинками, но теперь они пользуются спросом. Богатые любят красивые сады: одним они добавляют престижа, другие, как наш благодетель, брат Бонифации, хотят создать ботанический сад, как в Пизе и Падуе.

Аннетта вновь посмотрела на рисунки.

— Этот нравится мне больше всего. — Она указала на бело-розовый тюльпан, нижние стороны лепестков которого ближе к стеблю окрашивались в нежнейший серебристо-зеленый цвет.

— Все они стоят немалых денег. Но пестрые — самые дорогие. Посмотри через это, — Вероника протянула Аннетте стеклянную сферу, — сможешь разглядеть детали. Такими стеклами пользуются наши кружевницы.

Молодая клирошанка взглянула на рисунок через лупу.

— Ой, смотрите! — радостно вскрикнула она. — Муравьи!

По стеблю карабкались два крошечных труженика.

Девушка осторожно передвигала устройство по картинкам, восхищаясь мельчайшими деталями. На одном — капли росы сияют на «корне» листа. На другом — над нежными лепестками кружится маленькая бабочка, будто собранная из драгоценных камней. На третьем по цветку, изгибаясь, ползет мохнатая гусеница.

— Они как живые! Кажется, протяни руку — и сорвешь! — восхищенно сказала Аннетта, оторвавшись от рисунков. — Но разве это не весенние цветы?

— Да, рисункам уже много месяцев. Заказал торговец-коллекционер из Англии. Его агент приезжал несколько лет назад, а теперь он снова в Венеции. Недавно пришел снова и заказал еще один рисунок. Сегодня забирает. Когда ты появилась, я наносила заключительные мазки. — Суора Вероника сняла очки и потерла переносицу.

Несмотря на строгий взгляд, так она будто помолодела.

— Воистину права Аннунчиата: вы занимаетесь богоугодным делом. — Аннетта говорила искренне, но художница зыркнула так яростно, словно ее ужалила пчела.

— Мы делаем все, что можем, — сухо ответила она, водрузив очки обратно на нос, — и я действительно считаю свою работу богоугодной, что бы некоторые там ни говорили.

— Простите, я вовсе не хотела…

— Кто-то выращивает растения в саду, кто-то сортирует и высушивает цветы в гербарии, а я… их рисую. И это не тщеславие, — добавила Вероника, сверкнув глазами.

— Кто осмеливается говорить такое? — ужаснулась девушка.

Но Вероника не слушала ее.

— Это богоугодное дело, и я никому не позволю смеяться.

— Конечно, конечно, — попыталась заверить се Аннетта, но старшая монахиня не собиралась менять гнев на милость.

У края кафедры выстроились крошечные горшочки и склянки с минеральными пигментами, из которых мастерица делала краски. Аннетта потянулась за одной и случайно уронила на пол. Стеклянная бутылочка разбилась, и молотая киноварь превратилась в кровавое пятно на полу.

— Что ты наделала! — закричала суора Вероника, отталкивая Аннетту. — Уходи, уходи немедленно!

— Но меня прислали помогать вам!

— Ты ничем не сможешь помочь. Никто не может! — Монахиня встала на четвереньки и попыталась собрать осколки стекла.

— Пожалуйста, позвольте. — Девушка опустилась рядом с ней на колени. — Вы можете порезаться!

— Нет! — Суора Вероника села на пол, вытерла лоб и махнула рукой в сторону винтовой лестницы. — Поднимись туда. Скоро придет посетитель. Я постараюсь навести порядок, а ты подай знак, если кого-нибудь заметишь, — сказала она, как и раньше, бесстрастно.

Аннетта поднялась по винтовой лестнице. В конвенте запрещалось держать при себе книги, но здесь их было просто море. Девушка подумала, что никогда не видела столько томов в одном месте. Некоторые были старыми, другие, казалось, только что переплели в светлую телячью кожу с золотым тиснением на корешках.

Наклонив голову, молодая клирошанка с трудом разбирала иностранные названия: «De Historia Stirpium»[16], «Der Gart der Gesundheit»[17], «Herbarum vivae eicones»[18]. Как эти книги попали сюда? Может, их подарили богатые заказчики? Наверное, дорого стоят. Аннетта никогда не питала к чтению особой склонности, хоть и умела, а немногие научные труды, которые ей доводилось держать в руках, были написаны на непонятной латыни.

вернуться

16

«Известные комментарии об истории растений» Леонарда Фукса. — (Прим. ред.).

вернуться

17

«Сад здоровья» Иоганна Грюнингера. — (Прим. ред.).

вернуться

18

«Изображение растений» Брюнфельса. — (Прим. ред.).

Девушка посмотрела вниз и увидела, что старшая монахиня все еще стоит на коленях, пытаясь оттереть тряпкой пятна с пола. Руки и платье суоры Вероники запачкались в алой краске. Аннетта задумалась: что значил этот внезапный порыв?

Молодая клирошанка быстро поняла, насколько работа захватывала старшую сестру. Ничего удивительного, что она так разозлилась от одной мысли, что кто-то попробует запретить ей рисовать. Какое все-таки необычное занятие для монахини! В гареме — похожем на монастырь, населенном и управляемом женщинами — могли притеснять физически, но душа оставалась свободной. В конвенте все наоборот. Аннетта подумала о суоре Пурификасьон и аббатисе Бонифации, о неизвестной монахине и ее любовнике, об Аннунчиате и ее саде — и о суоре Веронике с ее рисунками. Несмотря на прошлый богатый опыт, девушка только начинала понимать интриги, соперничество и амбиции монастырских насельниц.

И тут она услышала лодочника, вспомнила приказ высматривать агента коллекционера и подошла к окну.

Солнце светило так ярко, что лучи немного ослепили бывшую карие. Лагуна мерцала бледно-зеленым, неподалеку виднелись сады и купол Сан-Джорджо Маджорс, а за ним — золотисто-розовое облако Венеции. Воды были переполнены лодками всех мастей, от торговых галер до яликов.

Весельное суденышко с двумя мужчинами на борту направлялось в сторону монастыря. Один пассажир — старый, приземистый, в желтом тюрбане, а другой…

Аннетта замерла на месте. Santa Madonna! Не может быть! Сначала глазам не поверила. Снова он? Кудрявые каштановые волосы до плеч, холодные камни глаз, поставил одну ногу на борт. Таким же она видела его в первый раз, через подзорную трубу из окна дортуара, в день свадебного визита.

Незнакомец из сада.

ГЛАВА 17

Наутро после ночи в ридотто Зуана Меммо Джон отправился в монастырь с Амброзом, предчувствуя приключение совсем иного рода. От сияния бледно-зеленых вод лагуны аж глаза болели, поэтому Керью прищурился, наблюдая, как лодка медленно приближается к конвенту. То тут, то там виднелись верхушки тополей, кипарисов, лимонных деревьев. Молодой человек с легкостью представил знаменитый ботанический сад, с которым так близко познакомился за последние недели, что мог выбраться оттуда даже с закрытыми глазами. Слуга Пиндара беспокойно расхаживал по корме лодки. Воспоминания о недавней авантюре должны были бы вызвать у него улыбку, но мысли о монахине, которую он причастил, уже не доставляли удовольствия. Она была благодарна, спору нет. Оказалась даже слишком сговорчивой, на его вкус. По настоянию Джона они сделали это прямо под носом у молодых сестричек, что придало процессу хоть какую-то пикантность, но в остальном было скучно. Что это? Тоска? Отвращение? Джон грустно взглянул в зеленые глубины. Да кому какое дело? Уж точно не ему. Он просто поможет навести справки о даме из гарема — и наконец-то избавится от Пиндара, Амброза, Зуана Меммо, Франческо и даже от Констанцы. С него достаточно. Нестерпимо захотелось уехать домой. Джон погрузился в размышления и не сразу понял, что Амброз, сидевший на носу лодки, пытается привлечь его внимание.

— Да, мистер Джонс?

— Далеко, не слышно! — Коллекционер знаком велел Керью подойти. — Постарайся не усесться ненароком мне на колени.

Но Джон уже ловко пробрался на нос.

— Да, сударь?

— Сядь, прекрати раскачивать лодку. Скачешь тут, как обезьяна, — взмолился Амброз, прижимая к себе шкатулки и пытаясь удержать равновесие.

Керью послушно сел и безо всякого энтузиазма взглянул на собеседника. Слуга Пиндара уже пожалел, что согласился сопроводить Джонса в конвент. Амброз в восточном наряде и желтом тюрбане напоминал гигантского птенца. Джон подумал, что вблизи нос его спутника кажется еще огромнее: достоин любой коллекции диковинок, которые так усердно собирал его обладатель. Керью быстро отвел взгляд. Позади, на горизонте, в розовой дымке мерцала Венеция.

— Знаешь, зачем я взял тебя с собой?

Джон тихонько вздохнул: последнее, что сейчас хотелось слушать, — нравоучения.

— Черт побери, сударь, даже не догадываюсь!

— А куда делось твое хваленое любопытство? — с хитрецой взглянул на него Амброз. — Попробуй угадать.

— Слышал, там есть монахиня, которая рисует, — предположил юноша, глядя прямо перед собой.

— Да, сестра Вероника — одна из причин. Мы давно знакомы, она божественно пишет пастелью и красками. Изумительно тонкая работа, изумительно… — Джонс довольно потер руки, как делал всегда, обсуждая свои сокровища. — Теперь ее услугами пользуются многие коллекционеры, но я нашел ее первым.

— Она тоже ваш осведомитель? — Керью решил не стесняться в выражениях. — Должно быть, ей многое известно, — тихо добавил он.

Если Амброз и заметил насмешку, то вида не подал.

— А ты сообразительный малый, Джон.

— Долгие годы практики, мистер Амброз. — Керью и бровью не повел. — Стараюсь не отставать от хозяина.

Молодой человек посмотрел через плечо Джонса на остров в форме полумесяца. Гвидекку облюбовали вельможи: то тут, то там высились их загородные дома. Фруктовые сады спускались к самой воде, на узком песчаном пляже охотились за крабами мальчишки. «Господи Иисусе, не надо было соглашаться на эту поездку, но путь к отступлению уже отрезан».

— От хозяина? — Амброз прикрыл рукой глаза от солнца. — К этой теме мы скоро вернемся, а пока…

— Думаете, монашка-художница может что-то знать о даме из гарема? — перебил его Керью.

— Скорее всего. — Джонс поудобнее устроился на подушках. — Если кто и знает что-нибудь о таинственной леди и ее драгоценностях, так это сестра Вероника. К ней все время приезжают, она в курсе всех событий на лагуне. Правда, сильно сомневаюсь, что она действительно существует, как бы ни надеялся на это Пиндар.

— Кто, сбежавшая из гарема дама с драгоценностями?

— Конечно.

— Но ведь Просперо говорил…

— Ох уж мне эти ювелиры! — всплеснул руками Амброз. — Таких выдумщиков еще попробуй отыщи! Камни краденые, вот ловкачи и придумывают сказки, чтобы оправдаться. На Риальто ходят совершенно дикие слухи, и большинство из них — полная чушь, тебе ли не знать!

— Возможно, вы правы.

А возможно, нет. Слышал ли Джонс, как Просперо рассказывал им о бриллианте? Керью подвела память. Зато он отлично помнил все, что произошло час спустя в ридотто Зуана Меммо. Голубой Султан — не полная чушь. Знал ли Амброз, способный добывать информацию из воздуха, об их тайном визите? Ситуация и правда любопытная.

— А Голубой Султан — тоже легенда с Риальто? — бесстрастно спросил Керью.

— Почти наверняка, — твердо заверил его коллекционер. — Хотя Пиндар не желает в это верить. Он словно одержимый. И нам совсем не нужно, чтобы он считал, что этот камень — даже если он существует — связан с Селией Лампри.

Джонс хитро взглянул на Керью, но тот молчал, переваривая услышанное.

— Так вы все знаете? — спросил он наконец.

— О судьбе Селии Лампри? — довольно хохотнул Амброз. — Благослови тебя Господь, я знал ее совсем крошкой, знал ее отца, капитана, да упокоятся их души с миром. О кораблекрушении слышали все торговцы Лондона. Девушка утонула, а вместе с ней пошло на дно огромное богатство. И если Пол думает, что она может оказаться пресловутой дамой из гарема, то жестоко ошибается. — Коллекционер окинул Керью долгим проницательным взглядом. — Говорят, ты видел ее.

— Да. Или думаю, что видел.

— То есть ты не уверен?

— Нет, конечно, уверен. По крайней мере, тогда… был.

— Сколько лет прошло?

— Четыре… А кажется, гораздо больше… по разным причинам.

Джон отвел взгляд. Каждый раз, вспоминая о том дне, он обнаруживал, что картинка теряет четкость, словно отражение лунного света в воде.

— Тогда я был с Томом Даллемом, — неожиданно для самого себя добавил повар.

— Органных дел мастером?

— Да.

Томас Даллем! За все эти годы Керью впервые упомянул его имя. Вспомнил день, когда они вместе пошли во дворец. Во дворике, вымощенном мрамором, Даллем строил орган — подарок султану от торговцев Левантийской компании. Охранники дали им знак приблизиться к маленькой решетке, и они увидели потайной дворик, где около тридцати наложниц Великого Турка играли в мяч. Джон вспомнил, как страж затопал ногами, отгоняя мужчин.

— Но я не мог сдвинуться с места. Там была… девушка, непохожая на остальных.

Картина вновь ожила у него перед глазами. Наложница в богатом наряде сидела чуть в сторонке. На шее сияло, кажется, жемчужное ожерелье. Бледная кожа, золотисто-рыжие волосы. Даллем потянул его за рукав, умоляя поторопиться. Но Джон узнал пленницу. Потер глаза. Вспомнил, как, задыхаясь, произнес: «Боже правый, это Селия Лампри! А мы считали ее мертвой!»

— Я бы узнал ее из тысячи.

— Лично я считаю, что девки в шароварах все на одно лицо, — внезапно хохотнул Амброз. — Змеиное гнездо! Невеста Пиндара — в курятнике султана. С ума сойти!

Похоже, охотника за редкостями история позабавила.

— А тебе не приходило в голову не болтать об этом? Ну да ладно, чего теперь говорить, — вздохнул он.

Джонс приподнялся над подушками.

— Была еще одна причина взять тебя с собой. Теперь я вижу, что не ошибся с выбором спутника. Ты сможешь разузнать все, что надо. Пол говорит, ты здесь неплохо ориентируешься. — Амброз указал на остров.

— Неплохо ориентируюсь? — Керью хрустнул пальцами. — Что вы имеете в виду, сударь?

— О, я прекрасно осведомлен о твоих невинных шалостях, — пропел собеседник. — Не беспокойся, мне нет до этого ровным счетом никакого дела. Целый дом незамужних женщин, предоставленных самим себе… Вот они, плоды торга между еретиками и католиками. — Амброз заговорил вполголоса: — А чего еще можно было ожидать? Сам-то я не держусь за старые порядки. Ты совсем молод, не застал роспуск монастырей, а я помню те времена и не осуждаю старину Генриха. Конечно, будь ты моим слугой, я бы взял кнут и хорошенько тебя выпорол, но, к счастью, твое воспитание — не моя забота. А почему он этим не занимается? — Окунув пальцы в воду за бортом, Джонс задумчиво смотрел на оставляемый ими след.

— Почему не бьет меня кнутом?

— Да у тебя острый язык, как я погляжу, — благодушно улыбнулся коллекционер.

Керью посмотрел на Амброза, а потом снова быстро отвел взгляд. Разговор принял неожиданный оборот, и Джону это совсем не нравилось.

— Слуга, который не прислуживает. Повар, который не готовит. Так похоже на Шута. И это только начало. — Агент Парвиша взглянул на Джона. — Ничуть не лучше, чем запереть толпу женщин в монастыре. Противоречие законам природы. Это про-ти-во-ес-тест-вен-но, — проговорил Джонс, подчеркивая каждый слог, — совершенно противоестественно. Ну хватит, — нетерпеливо продолжил он, — ты что, язык проглотил?

Если до этого Керью и хотел поделиться с Амброзом некоторыми мыслями, то сейчас предпочел бы гореть в аду.

— Не знаю, сударь, полагаю, вы мне объясните. — Джон посмотрел коллекционеру в глаза.

Но Амброз внезапно потерял к нему всякий интерес.

— Что ж, это может подождать. Рано или поздно я все узнаю. — Он сиял тюрбан и задумчиво почесал внушительный нос. — Но факт остается фактом: твой хозяин впал в меланхолию. И наш долг — помочь, пока он не нанес себе еще больший вред.

Тем временем лодка достигла острова. Амброз задумчиво втянул носом воздух.

— Говорят, летом здесь снова будет эпидемия чумы. Боже милостивый, еще бы, в такую жару! Но ты уже уедешь. Или это слухи?

— Отправлюсь домой на первом же торговом корабле.

Это Керью мог и не скрывать.

— Окончательное решение?

Джон ничего не ответил.

— Многое в его жизни сокрыто от тебя, но твой хозяин действительно блуждает в потемках.

ГЛАВА 18

Наконец-то лодка пристала к берегу. Как и договаривались, гостей подвезли не к главным воротом, а со стороны сада, где находилась мастерская суоры Вероники.

Керью думал, что этот причал заброшен, и частенько пользовался им в последние недели, а теперь понял, что именно так, минуя главную часть монастыря, Веронику посещали клиенты. Джон, и раньше видел мастерскую монахини-художницы в самом старом здании конвента. Крышей постройка напоминала амбар, но, войдя внутрь, юноша оказался в прохладной, освещенной отблесками от вод лагуны комнате, стен которой не было видно из-за книжных полок.

К ним подошла хозяйка. В руках женщина держала выпачканную в краске тряпицу — пыталась оттереть от пола пятно. Ее пальцы и подол окрасились в великолепный алый цвет.

— Доброе утро, сестра, надеюсь, вы не порезались, — поздоровался Джонс.

— Нет, просто краска разлилась. Проходите, пожалуйста, — монахиня неловко теребила платье, — синьор Амброз. Я как раз собирала для вас рисунки.

Суора провела гостя в центр комнаты.

Керью уселся недалеко от входа, чтобы наблюдать за художницей. Ну откуда, лениво размышлял он, у сестричек это странное очарование? Молодые или не очень, полненькие или стройные, коротышки или высокие — совершенно не важно. Джон уже позабыл о недавней скуке и отвращении.

Монаркино посмотрел на сестру Веронику, пытаясь представить себе, какая она на самом деле. Амброз считает ее гениальной художницей. А вот Джон не находил привлекательной: под монашеским одеянием не угадаешь возраст; да, тело стройное, но похоже на мешок с костями; лицо приятное, умное, но вытянутое, как лошадиная морда.

Размышления прервала резкая боль в ребрах. Керью поднял взгляд: Амброз сердито тыкал носком туфли в грудь слуги.

— Хватит ворон считать, молодой человек. Мои дела много времени не займут. Проваливай, найди себе занятие подальше отсюда.

— Как скажете, сударь. — Повар медленно встал и чересчур любезно поклонился. — Подождать у лодки?

— Он может погулять в саду, если хочет! — крикнула суора Вероника из мастерской.

Из недр сонного, утомленного жарой монастыря донесся звон колоколов.

— Только если никому не помешает, — нахмурился коллекционер. — Не хочется, чтобы мой слуга, — бросил он многозначительный взгляд на Керью, — совершил что-то непристойное.

— Уверена, он никого не потревожит. Колокола призывают на службу, сестры будут в молельне. Суора! Где же вы, суора? — позвала Вероника кого-то. — Странно, она была здесь минуту назад. Ах вот она где! Вы от кого прячетесь? Пора идти в молельню. Не стесняйтесь, дорогая.

Вероника повернулась к Керью, указала на клирошанку, которая медленно спускалась по винтовой лестнице.

— Молодой человек, суора Аннетта проводит вас. Только не срывайте цветы, — улыбнулась художница.

Повар вышел из комнаты вслед за молодой монахиней. Теперь она неслась так стремительно, что Джон едва успел разглядеть спутницу.

— Подождите, сестра!

Но монахиня не сбавляла шаг, стараясь все время держаться впереди, смиренно склонив голову и спрятав ладони в широких рукавах платья.

— Да я не кусаюсь, правда! — крикнул Керью, пытаясь не отставать.

Но женщина, похоже, смущалась еще больше, чем поначалу Вероника.

— Не расслышал, как вас зовут… Бенадетта?

Она быстро взглянула на него через плечо, но ничего не ответила.

— Ну ладно, — вздохнул молодой человек, — не очень-то благочестиво с вашей стороны, сестра Бенадетта, так себя вести с гостями.

Некоторое время Джон разглядывал монахиню со спины: молодая, намного младше первой; тонкая талия, но попка что надо, бедра при ходьбе плавно покачиваются. Точно пока не готова к умерщвлению плоти.

Последняя мысль придала Керью бодрости. Скука, разочарование, желание покончить с опасными вылазками рассеялись, словно утренняя дымка над водами лагуны. В воздухе запахло приключением.

Они миновали гербарий, прошли в ботанический сад. Аккуратно подстриженные изгороди симметрично окаймляли дорожки. Молодая монахиня резко остановилась и прикрыла лицо рукой, словно прячась от полуденного солнца.

— Это сад. По окончании молебна снова зазвонит колокол, и тогда, что бы ни говорила суора Вероника, вам лучше уйти отсюда, — бросила она через плечо.

Голос показался Керью неожиданно низким и мягким. Мужчина подумал: видимо, художница не очень-то строго следует монастырскому уставу. Вдруг появилось чувство, что он не должен здесь находиться. Но почему? Сегодня он — слуга Амброза, так что это не его проблемы. Ожидал, что монахиня скажет еще хоть слово (обычно они радовались любой возможности пообщаться с новым человеком), но эта, судя по всему, была исключением. Когда скромница попыталась пройти мимо, Джон преградил ей дорогу, решив сменить тактику.

— Постойте! Пожалуйста, не уходите! Расскажите… — ласково попросил он и зашарил взглядом по клумбам в поисках предлога, — что это за растения?

— Что?! — переспросила монахиня уже далеко не таким приятным голосом. — Даже не пытайтесь, со мной ваши штучки не пройдут!

Керью удивила внезапная перемена тона. Но мужчина быстро взял себя в руки… и вспомнил, где слышал этот голос.

— Постойте-ка, сестра, мы ведь с вами встречались?

Она не ответила. Джон потянулся убрать ладонь девушки от ее лица, но та резко отвернулась.

— Вам сказали ничего не трогать! — с трудом прошептала она, словно запыхавшись после долгого бега.

— Ага!

Как же он сразу не понял: девчонка до смерти испугана. Однажды в детстве Джон поймал в силки кролика. Зверек сидел не шевелясь, словно ручной, и мальчик не сразу заметил, как быстро поднимается и опускается пушистая грудка.

Огляделся: с одной стороны — сад и стена, выходящая на лагуну, с другой — северное крыло монастыря. Проверил окна — похоже, чисто.

Девушка, должно быть, следила за его взглядом.

— Там наверху живет ее преподобие, поэтому лучше не трогайте меня, capito? — прошептала она, будто каждое слово причиняло боль.

— Это вы бегали за мной по саду в ночной рубашке?

«Да, без сомнений, это ее я чуть не задушил, ей предлагал „причаститься“ прямо там, потому что хотел напугать. Господи Иисусе, неудивительно…»

Клирошанка опустила голову, чтобы скрыть лицо. А потом взглянула на здание, словно пытаясь рассмотреть кого-то в одном из окон. Неужели аббатиса все знает?

Девушка повернулась к нему в профиль. Джон увидел лишь темный локон, выбившийся из-под покрывала, тонкую переносицу, изящный носик и маленькую родинку на правой скуле и вдруг почувствовал, что совсем не хочет оставаться один. Нужно что-то сказать, но как найти слова?

Солнце нещадно палило. Лучи, как кинжалы, рассекали Керью спину, шею, непокрытую голову; в полдень сад просто сиял. Яркие цвета перетекали один в другой, будто во сне. Стояла особая тишина, которая бывает лишь в середине жаркого дня в тихом уголке, — словно природа затаила дыхание. Джон попытался вспомнить, как девушка выглядела в то утро, но только вновь ощутил маленькое хрупкое тело у себя в объятиях.

Монахиня повернулась и посмотрела в глаза причине своих тревог.

— Бенадетта… — выдохнул Керью.

— Аннетта. — Она сердито покачала головой. — Меня зовут Аннетта.

Возможно, первый раз в жизни монаркино не нашелся что сказать.

В следующую секунду она прошла мимо, а он стоял как истукан, даже не попытался остановить мечту. Руки соприкоснулись, пальцы на мгновение переплелись — или Джону показалось?

Керью смотрел ей вслед. Где он раньше видел эту странную походку?

Девушка обронила что-то на дорожку. Он наклонился и поднял маленькую сумочку из расшитого серебром розового бархата. Если память не подводила, точную копию той, в которой хранился великий алмаз, Голубой Султан, в ридотто Зуана Меммо.

ГЛАВА 19

Все лето, страдая от удушающего зноя, женщины ехали на север. Останавливались в городках и деревнях, давали представления на ярмарках и праздниках. Днем скрывались от солнца, а ночью продолжали путь. Иногда дорога выводила к берегу моря, и случайно встреченный корабль подвозил их вдоль побережья. Мариам считала каждый грош, но после нескольких дней на суше, где можно было испечь яйца, положив их между камней, прохладный бриз казался пределом мечтаний.

Представления акробаток на деревенских площадях — зрелище поистине великолепное. Начинались они какофонией литавр, тамбуринов, барабанов и дудочек. Илькай, голос которой был даже громче звучного баритона Мариам, шла впереди, приглашая людей не хуже городского зазывалы: «Встречайте! Женщины из Салоников, знаменитейшая труппа, удостоившаяся чести выступать перед пашами, визирями и даже самим Великим Турком! Всего одно представление!»

За ней, выделывая неимоверные прыжки и кульбиты, — остальные в ярких разноцветных куртках и облегающих брюках, похожих на мужские бриджи. Следом гордо шагала великанша Мариам в красной бандане и бесформенном жилете, подпоясанном кожаным ремнем. Женщина везла тележку с реквизитом — горшками и сковородками, поленьями, пушечными ядрами, — которым пользовалась для демонстрации своей недюжинной силы. Иногда дочурки Елены, Нана и Лейя, сидели у нее на плечах, а иногда бежали впереди, становились на руки, делали сальто, изгибались назад и ходили как крабы. Шествие замыкала их мама: густо намазанное белилами лицо напоминало грустную маску, шутовской наряд в полоску весь расшит блестками, сверкавшими при каждом движении, — будто это и не человек вовсе, а покрытое инеем волшебное существо из другого мира.

Чаще всего люди радостно приветствовали труппу, забывая о ее сомнительной репутации. Но иногда против акробаток ополчались священники, а сельчане от страха не смели им перечить. Попы звонили в набат, швыряли в женщин камни, спускали собак — и несчастным приходилось идти дальше под палящими лучами солнца.

Несмотря на все опасения, русалка и ее малыш поначалу не доставляли особых хлопот. Недолго думая, Мариам окрестила молодую мать Фессалой, по названию моря, из которого ту выловили, но женщина на это не отзывалась. Похоже, она не могла смириться ни с именем, ни с одеждой, которую ей дали, ни с местом для сна. Остальные циркачки с самого начала подозрительно относились к загадочной сумасшедшей и звали ее просто «она».

Так и не набравшись сил, русалка вместе с малышом неподвижно лежала под самодельным навесом в углу повозки. Раны на запястьях и щиколотках заживали очень медленно, но Бог избавил страдалицу от лихорадки, которая наверняка бы убила ее. Что же до ног, стало ясно: кости срослись; но никто не верил, что она сможет ходить.

Женщина никогда не говорила, даже с малышом. Похоже, она вообще плохо понимала, что делать с ребенком, кроме как заворачивать в тряпье и держать рядом. Молока оказалось слишком мало для младенца, но Мариам выменяла одну из лошадей синьора Бочелли на дойную козочку. Елена пробовала говорить с русалкой на венецианском, испанском, греческом, даже на языке Оттоманской империи, но усилия пропадали втуне. Калека просто смотрела на нее странным немигающим взглядом.

— Может, она глухая? Или глухонемая? Или вообще слабоумная? — спросила Мариам.

— Нет, не думаю. Скорее, она просто… Не знаю, как сказать… — нахмурилась Елена. На языке вертелось слово «призрак», но произнести вслух… — Ее… будто нет. Просто нет.

Ночь выдалась безлунная, слишком темная, чтобы продолжать путь, поэтому женщины разбили лагерь: расставили полукругом в тени редких деревьев маленькие яркие шатры вроде тех, которыми пользуются кочевники.

Уложив малышек, Мариам и Елена растянулись на голой земле, взялись за руки и стали смотреть на звезды, слушая голоса товарок.

— Ты уверена?

— Да, уверена. Она умеет разговаривать. Вчера сама слышала, правда только одно слово.

— И что она сказала?

— «No!»

— И все? Маловато, — разочарованно протянула Мариам, вглядываясь в темноту. — Это может быть итальянский, испанский, французский… А почему она это сказала?

— Помнишь бархатную сумочку, которую мы нашли в ее одежде? Которую она все время открывает и закрывает?

— Да, помню.

— Так вот, моя Нана стащила ее поиграть. Когда «она» поняла, что произошло, разволновалась, приподнялась на локте и закричала: «No!» Нана тоже слышала, так что мне не померещилось.

Некоторое время женщины лежали молча. С холмов вдалеке доносились лай собаки пастуха и тихий звон овечьих колокольчиков.

— Интересно, откуда она родом? — Они уже потеряли счет подобным разговорам. — И как попала в зачумленную деревню?

— Она не похожа на крестьянку. Видела руки? Кожа такая бледная. Клянусь, она в своей жизни и дня не работала, по крайней мере в поле.

— Так она что, из благородных?

— Из благородных? Пavayiaµоv! Теперь уж точно нет, благослови ее Господь. И вряд ли когда-нибудь вновь станет аристократкой, — грустно добавила Елена.

— Бочелли сказал, что она попалась рыбакам в сети.

— И ты веришь? — Фокусница повернулась к Мариам.

— Думаю, такой пройдоха не скажет правды, даже если дать по яйцам, — презрительно фыркнула силачка. — Скорее всего, ее, на сносях, бросили неподалеку, а Бочелли нашел…

Чем больше великанша раздумывала над своей версией, тем менее правдоподобной она казалась.

— Какие скоты это сотворили? Только подумай, через что бедняжке пришлось пройти. Одна, без друзей, без близких… И при чем тут вообще Бочелли? Почему он так жаждал от нее избавиться? Не понимаю. Совсем. Мариам, он дал двух лошадей… Больше, чем султан за выступление в доме блаженства!

Минуло уже две недели, но Елена не перестала удивляться щедрости неприятного типа.

— Я хорошо торговалась, а он — дурак, — как ни в чем не бывало ответила великанша, хотя у нее самой душа была не на месте.

Да, цена была непомерно высокой. А еще, с тех пор как они взяли с собой русалку, в деревнях стали замечать странности. Сначала акробатка никак не могла понять, в чем дело: то внезапный порыв ветра, то клубы пыли появлялись из ниоткуда на пустынной улице. Ночью, несколько дней назад, они обнаружили неподалеку от лагеря еду: корзинку яиц, фрукты, несколько буханок пресного хлеба, ветку оливок. Угощение — или подношение — было аккуратно разложено на листьях. Возможно, Бочелли не такой уж и дурак. Мариам сунула руку в карман, нащупала русалочий амулет из чумной деревни и крепко сжала в кулаке. Наверное, стоит рассказать Елене и остальным о том, что поведал ей синьор. Только чуть позже…

«В этих краях считается, что русалки приносят удачу. Их рисуют везде на побережье… Странно, что ты не видела». Силачка почти ощущала запах лука. «Но настоящая морская дева!.. К ней не осмеливаются даже подойти. Они бы просто убили ее, если б не боялись навлечь несчастья».

«Если мы хотим добраться до Венеции в целости и сохранности, удача не помешает», — подумала Мариам.

Ее подруга смотрела на небо, усеянное яркими звездами. Даже голова закружилась, и на минуту Елене показалось, что она летит навстречу созвездиям. Женщина очень боялась, но рано или поздно придется все сказать. Она решила не ходить вокруг да около.

— Мариам? — шепнула фокусница, прикрыв глаза.

— Да?

— Девочки считают, что она приносит несчастье.

— Несчастье? — странным тоном переспросила силачка.

Елена не обратила внимания.

— Они не хотят подходить ни к ней, ни к ребенку. Ты что, не замечаешь?

В ответ — невнятное мычание.

— К тому же у нас сейчас так мало работы… Люди в деревнях словно… Странные, не могу объяснить, — с трудом проговорила мать близняшек.

«Она тоже заметила», — подумала Мариам.

— Они нищие, вот и все. Это я виновата, не надо было идти этой дорогой.

— Послушай, она должна отрабатывать пребывание с нами. Я знаю, что ты не захочешь меня слушать, но…

— Зачем говоришь, если знаешь? — резко оборвала подругу великанша.

Елена отпрянула, но быстро взяла себя в руки.

— Остальные считают, что русалка и ребенок — обуза.

— А ты как думаешь? — спросила Мариам и, не дождавшись ответа, продолжила: — Нам заплатили за то, что мы взяли ее с собой. И очень щедро, ты сама говорила.

— Она не может работать и вряд ли когда-нибудь поправится. А у нас и так мало еды…

— Она ест как птичка!

— Мы не можем съесть ни лошадь, ни козу. Если ты хотя бы…

— Что?

Елена открыла глаза.

— Мы эго уже не раз обсуждали. — Фокусница заставила себя договорить.

— Выставлять ее напоказ? Нет. И точка.

— Знаю, у тебя есть причины так делать.

— Причины? Да, есть. И уж ты-то должна их понимать. Вы ведете себя ничуть не лучше негодяя Бочелли.

Несколько минут подруги лежали молча. Мариам почувствовала, как узкая кисть протиснулась в ее кулачище, и расслабилась.

— Совсем необязательно поступать, как… как раньше делали, — заикаясь, сказала Елена.

— Думаешь? — спросила силачка, глядя в небо.

Уже долгие годы она не уставала поражаться наивности подруги.

— Если ты не заметила, девушке ноги переломали. Ты понятия не имеешь, на что способны мужчины.

Мариам покачала головой, стараясь отогнать страшные воспоминания, отпустила руку товарки и рассеянно потерла свои голые предплечья, изуродованные знакомыми на ощупь рубцами размером с пулевое отверстие.

В ту ночь великанша не могла уснуть. Мысли кружились в голове, словно дервиши в бесконечном танце.

Она возглавляла женскую труппу и давно привыкла к ответственности. Постоянно была начеку, с лёту угадывала, кто о чем думает, что значит взгляд или жест, и всегда знала, как поступить: остановить, утешить, забыть и двинуться дальше. Чувствовала их настроение, как моряки ощущают малейшую перемену погоды. Уже семь лет они изо всех сил старались сохранить независимость, не позволить мужчине управлять. Но сейчас великаншу не оставляло странное предчувствие…

С тех пор как они уехали из Мессины, Мариам казалось, что вокруг опасно. Или сельская местность всегда страшнее города? Люди здесь мрачные, суеверные и не очень любят артистов. Силачка прекрасно знала, как дорого можно заплатить за одну-единственную ошибку. Она неловко заерзала под одеялом.

На холмах позади лагеря не замолкала собака. В шатрах — тишина, Елена уснула рядом. Обычно они не засыпали, не выяснив до конца все разногласия. Лошадь жевала сено, рядом на привязи копошилась коза. Мариам нравились эти тихие звуки, но сегодня даже они не успокоили силачку. Она медленно распрямила неуклюжее тело, стараясь не обращать внимания на боль в суставах и немеющие пальцы.

Под самодельным навесом в углу повозки спали Фессала и малыш. В руке молодая женщина сжимала розовую сумочку. Ребенок лежал так спокойно, что сначала Мариам решила, он в стране снов, и собралась уходить, но заметила, что младенец смотрит в ночное небо.

Рядом всхрапнула лошадь. Младенец медленно повернул голову и сморщил лобик, будто это был первый звук за всю его жизнь. От движения тряпица распахнулась, обнажив крошечные сросшиеся ножки. Великанша поднесла палец к ручке ребенка, и тот обхватил его кулачком. Прикосновение — легче перышка. Сердце Мариам сжалось.

Правильно ли она поступила, взяв их с собой? Но разве можно было бросить? Тяжесть на сердце никуда не делась. Что ждет впереди? Есть ли у младенца шансы выжить? Вряд ли. Может, оно и к лучшему. Но русалчонок стоит целое состояние. Елена это прекрасно знала, остальные тоже.

Под усыпанным звездами небосклоном великанша и малыш смотрели друг другу в глаза. Слабая женщина молилась бы Господу Богу, Святой Деве и апостолам о защите и покровительстве, но Мариам плохо верилось, что кто-то услышит ее молитвы. Бог, как и мужчины, наслаждался ее мучениями издалека…

ГЛАВА 20

Силачка заснула — и ей снова привиделся кошмар.

Ее, пятнадцатилетнюю девочку, ведут в медвежью яму. Рычание собак из-за частокола…

В тринадцать она ростом и весом не уступала крепкому юноше. Родители с радостью продали уродку первому встречному. Торговец с юга, имени которого она так и не узнала, заявил, что хочет взять Мариам в жены, но на деле вышло не совсем так. Точнее, совсем не так.

Когда ему надоел секс с крепкой девочкой, хозяин стал предлагать ее любому, кто готов заплатить. Рабовладельцу жилось вполне вольготно. Он перестал торговать безделушками, купил палатку — ширму, за которой на соломенном тюфяке Мариам приходилось обслуживать клиентов, — и с таким «товаром» продолжил кочевать. Однажды утром, через несколько лет, вспомнил о жене и детях, оставленных где-то на Пелопоннесе. Собирался бросить ненужную теперь великаншу на произвол судьбы, дав ей лишь несколько сольдо, но последний клиент, предводитель труппы бродячих акробатов, купил Мариам.

Девушке исполнилось пятнадцать, она переросла самых высоких мужчин. Широкая грудь, предплечья обхватом с две ляжки, ладони и стопы как лопаты — не женщина, а племенной бык. И внешность соответствующая: черные волосы, черные глаза, тонкие черные усики над верхней губой, как у подростка.

Увидев ее, лидер труппы сразу нашел способ сторицей окупить потраченные деньги. Он выставлял девушку напоказ, как насмешку природы. Назвал Дочерью Минотавра. Теперь Мариам работала постоянно, и ее клиентами были не только мужчины.

Следующие несколько лет силачка прожила еще хуже, чем у прежнего хозяина. Акробаты, семья Гриззани из Генуи, поступали с ней почти так же, как торговец, только ездили дальше, появились зрители, а Мариам запихнули в клетку. Настоящую, с железными прутьями, с запахом и засохшими фекалиями предыдущего жильца — танцующего медведя. Каждый день девушка часами сидела там с коровьими рогами на голове, а зеваки платили несколько монет, чтобы вдоволь посмеяться, кинуть камнем или гнилым яблоком или просто потыкать в «чудище» палкой.

Великанша потеряла счет времени. Однажды труппа заехала в предгорье, где люди говорили не на греческом или языке оттоманских повелителей, а на гортанном наречии, которое Мариам первое время совсем не понимала. Бедный городишко затерялся в глубине сосновых лесов. Обычно в такое захолустье не ездили. Женщины на улицах почти не показывались, а дети лишь украдкой таращились из окон.

Труппа разбила лагерь на окраине селения, у опушки пахнущего сыростью леса. В тот вечер представление собрало множество зрителей, но вид Мариам за решеткой разозлил мужчин. Некоторые даже предложили хозяину выкупить ее, чтобы отпустить на свободу. По крайней мере, девушка так решила. Тот поначалу наотрез отказался, но в глубине души Дочери Минотавра затеплился огонек надежды. На закате, против обыкновения поздно, к двери медвежьей клетки подошел синьор Гриззани.

— Что случилось? Что такое?

— Скоро узнаешь. — Он снял с пояса ключ и отпер решетку.

— Вы отпустите меня?

Вспоминая эти слова много лет спустя, Мариам чуть не плакала от жалости к наивному ребенку, который произнес их. Неужели тогда она еще не до конца поняла, кто такие мужчины?

— Отпустить? Тебя?

Предводитель труппы уставился на связку ключей. Потом так грустно посмотрел на Мариам, что великанша с трудом сдержалась, чтобы не броситься «освободителю» на шею.

— Меня выкупили? Спасибо, спасибо, синьор…

Как она мечтала о свободе! Каждый час, каждую минуту! Теперь силачка была вне себя от радости.

К ним подбежала синьора Гриззани, акробатка с гибким телом и холодным взглядом.

— Серджио, не отдавай им ее!

— Все обойдется, — мрачно пробормотал Гриззани.

— Как? Она, конечно, великанша, но еще совсем ребенок!

Мариам и сейчас помнила, как ее поразила горячность женщины. Ведь та не давала силачке лишнего ломтика хлеба, считала каждую съеденную ею ложку водянистого супа. Она почти жалела жену Гриззани. Не знала, как сможет выжить, но верила, что справится.

— Синьора, со мной все будет хорошо.

— Заткнись, толстая идиотка! Я не с тобой разговариваю! — Женщина взглянула на нее с презрением. — Серджио! С ума сошел? Послушай! Да эти собаки ее просто разорвут! — закричала она, дергая мужа за рукав.

Слова радости, распиравшие Мариам, застряли на языке.

— Какие собаки, синьора? — ошарашенно прошептала она. Земля под ногами закачалась, и девушка схватилась за решетку. — Какие собаки? — повторила тихо.

Но никто ее не слушал. Синьора Гриззани набросилась на мужа с кулаками.

— От нее останутся одни ошметки! Что мы тогда будем делать? — верещала акробатка.

Мариам стояла возле клетки и смотрела на драку — трогательная, неуклюжая, в промасленном кожаном жилете и брюках, с нелепыми рогами на голове. В глубине души она понимала, что те мужчины вовсе не так добры. Город, еще недавно бывший для нее оплотом свободы, теперь казался зловещим: темные мощеные улочки, полуразвалившиеся дома с соломенными крышами. С гор за селением спускалась легкая дымка. Клочья тумана просачивались через сосновый лес, как жуткие призраки. Ее собирались убить.

— Basta! У нас нет выбора, capito? — побледнев, заорал синьор Гриззани и двинул жене кулаком. Та отлетела к стене. — А ты пойдешь со мной.

В руках мужчина держал палку с металлическим острием вроде тех, которыми пастухи погоняют скот.

— Куда? — обмирая от ужаса, спросила великанша.

Хозяин лишь молча подтолкнул ее палкой в сторону деревни. Его руки дрожали. Почему Мариам не скрылась в чаще леса, пока была возможность?

Ну почему? Почему?

Долгие годы рабства — у родителей, у торговца, у цирка — сломили волю. Дочь Минотавра даже не подумала о побеге.

Она брела по улицам, склонив голову, словно осужденная на казнь. Разум был парализован страхом, и девушка едва понимала, куда идет. Женщины украдкой глазели на нее из-за дверей и занавешенных окон и в ужасе убегали, стоило великанше повернуть неуклюжую голову, все еще украшенную рогами. От нее, словно от опасного зверя, прятали малышей. «Неужели меня и правда считают чудовищем?» — думала Мариам, вглядываясь в лица прохожих. В глубине души девушка понимала, что для этих людей она монстр из чащи, который пожирает овец, крадет детей, прячется на недоступной горной вершине в заваленной костями пещере.

Чудовище, о котором долгими зимними вечерами у очага рассказывали их прадеды и которого сами они видели в ночных кошмарах.

Когда они подошли к медвежьей яме, почти стемнело. Острый частокол, суровые мужчины с пустыми глазами. Где-то вдали рычали собаки.

Синьор Гриззани подтолкнул остолбеневшую от ужаса девушку вперед.

— Все будет хорошо, — мрачно проговорил оп.

Их окружили мужчины. Мариам умоляюще посмотрела на хозяина, но тот даже не обернулся. Шум, неразбериха, громкий лай, крики… Чья-то рука вложила в ладонь великанши твердое и холодное. Нож.

Не успела Мариам и глазом моргнуть, как оказалась в яме с тремя боевыми собаками. Одна, небольшая, но крепкая и приземистая, тотчас взвилась в воздух на два-три фута и бросилась на девушку, норовя перегрызть горло. Силачку спас рост — тварь смогла допрыгнуть только до груди. Дочь Минотавра подняла руку для защиты. В нее впились острые зубы. Великанша отшвырнула зверя с такой силой, что гот, скуля, отбежал в дальний угол.

Не успела Мариам прийти в себя, как на нее накинулись два других пса. Она пыталась отбиваться кулаками, но была вынуждена отступить и выронила нож. Наклонилась поднять его — первая собака короткими бросками атаковала ноги, рыча и щелкая зубами. Крики мужчин. Местные наблюдали за боем. Дочь Минотавра возблагодарила судьбу за то, что на ней тяжелые кожаные сапоги.

Ягодицу и бедро пронзила боль — две собаки намертво вцепились сзади. Мариам попыталась скинуть их, но не смогла ударить достаточно сильно. Несколько раз треснула кулаком по головам и сообразила, что слабые места псов — глаза и уши. Ткнула большим пальцем собаке в гляделку — будто раздавила крупную виноградину. Тварь истошно завизжала и уползла. Из глаза хлестала кровь.

Собак осталось две. Мариам слабела, по ногам и рукам струилась кровь. Псы, почуяв запах, обезумели и кидались с новой силой. Девушка закрылась руками, и твари вцепились в нее. Взревев от боли, она сбросила одну, но та накинулась сзади.

Великанша без сил упала на колени. «Вот и все, — подумала она, — смерть пришла». Далее легче стало. Вопящая толпа почуяла, что конец близок. Гладиаторша не слышала криков, только биение собственного сердца. Она не видела лиц, но знала, что взгляды полны ненависти, болезненно-бледная кожа туго обтянула скулы, рты приоткрылись, обнажая гнилые зубы, слюна разлетается вокруг.

Девушка с трудом шевелила руками и ногами. Ударом кулака достала еще одну собаку. Та убежала, припадая на лапу и пытаясь зализать рану.

Оставался последний враг, самый большой и злобный. В отчаянной попытке выжить Мариам поднялась на ноги, но слишком медленно и неуклюже. Собака атаковала. Словно поваленное дерево, силачка рухнула и скорчилась на боку, прикрывая голову. Не было боли, только рычание, вой и зловоние клыкастой пасти. Во рту — металлический привкус крови.

И вдруг под щекой — что-то твердое и холодное. Нож! Челюсти собаки сомкнулись на предплечье, но девушке чудом удалось высвободить вторую руку, схватить оружие и, собрав остатки сил, вслепую ткнуть. Внезапно повисла тишина. Животное покачнулось, упало ей на плечо и забилось в судорогах. Из горла торчала сталь.

ГЛАВА 21

В следующей деревне странности повторились.

Труппа разбила лагерь на окраине небольшого прибрежного селения, у оливковой рощи. Подношение обнаружила на рассвете сестра Илькай, Иоанна. Она чуть не наступила на еду: фрукты, пресные хлебцы, покрытый глазурью кувшин оливкового масла. Поспешила рассказать Мариам.

Эти продукты тоже были аккуратно разложены на подстилке из свежих листьев.

Великанше это не понравилось. В лагерь вела узкая тропинка. Неизвестный нашел дорогу даже под покровом темноты. Это что, слежка?

Но Иоанна с сестрой сочли находку хорошим знаком. Они поделились новостью с остальными, которые едва успели выйти из шатров. Начались споры, как делить провизию. Елена наблюдала за происходящим из-за тонкого муслинового полога шатра. Только она могла разгадать мысли Мариам.

Женщина взяла причитавшуюся им буханку, сбрызнула маслом, подошла и присела под деревом рядом с силачкой. Солнце едва просачивалось сквозь листву древней оливковой рощи, ветерок приятно холодил кожу. В поселке запели петухи. Между беленых домиков блестело море.

— Что служилось? — ласково спросила Елена. — Опять приснился кошмар? Ты плакала во сне.

Великанша молчала. Фокусница разломила хлеб, отдала половину подруге вместе с пригоршней оливок. Посмотрела на море. Ярко-синие волны, белые стены домов, желтая пыль тракта резали глаза. Вдалеке, по ту сторону селения, на выпас вели стадо коз. На горизонте появился кораблик, белые паруса раздувались на ветру.

— Эти люди такие бедные. Зачем они приносят нам еду? — попыталась Елена разговорить подругу.

Но Мариам слишком нервничала, чтобы отвечать на вопросы. Она встала и спустилась с холма. Елена посмотрела вслед. Женщина привыкла к перепадам настроения подруги. Не стоило задавать лишних вопросов. На юге народ славится гостеприимностью. «Голод не тетка», — подумала циркачка и со вздохом откусила хлеба. Масло было зеленоватое и, как положено, слегка горчило, оливки оказались свежайшими и сладкими. «День начинается хорошо», — с улыбкой подумала мать близняшек.

Судьба смилостивилась над ними. Женщина чувствовала это нутром.

И тут совсем близко она услышала тихий звон. Огляделась: наверное, козочка отбилась от стада. Но нет, звон совсем другой, тише и нежнее.

Елена пошла на звук в глубь рощи и с удивлением обнаружила, как быстро вокруг стемнело.

Некоторые деревья будто росли здесь не одну сотню лет. Стволы опутывала паутина зеленых и серебристо-серых лишайников. Акробатка с трудом пробиралась по толстому слою сухих листьев, то и дело спотыкаясь о корни и ветки. Там, откуда она ушла, уже жарко, а в лесу еще прохладно. Из лагеря слышались женские голоса. Елена даже могла разглядеть товарок сквозь плотные ряды деревьев. Вон ее малышки, Нана и Лейя, в ярких платьицах, желтом и красном, порхают, словно бабочки. Женщина уже решила вернуться, но тут снова раздался звон. Близко, совсем близко!

Заставила себя идти дальше. Лес сгущался и темнел. Стало холодно.

Елена вздрогнула и остановилась. Ветки хрустнули, словно на них кто-то наступил. Сердце подпрыгнуло в груди. Женщина обернулась, ожидая увидеть кого-нибудь из подруг. Ни души.

Ни души?

Она краем глаза заметила, как что-то сверкнуло на солнце. Приглядевшись, с облегчением рассмеялась. Пресвятая Дева, ну как можно быть такой идиоткой! Прижала руку к груди, пытаясь успокоить гулко бьющееся сердце. Солнечный луч отразился от блестящей листвы! Крошечные пылинки танцевали, сверкая, словно алмазы. В мрачной чаще солнце показалось самым прекрасным из виденного в жизни.

И тут Елена обнаружила святилище.

С виду — обычный камень на середине поляны, но даже издалека на нем заметна искусная резьба: полумесяц, ладонь и что-то вроде растения с тремя стеблями. Елена робко шагнула вперед. Камень показался таким древним, что местные наверняка о нем забыли.

Быстро перекрестилась.

Снизу камень зарос толстым слоем зеленого мха и травы. «Наверное, из-под него бьет источник», — догадалась акробатка. Любопытство пересилило страх: медленно, почему-то на цыпочках Елена подошла ближе. Из дырки в скале действительно сочилась вода. Сквозь деревья снова пробрался лучик, и влага засверкала, как россыпь кристаллов. Отблески плясали среди мха, переливаясь всеми цветами радуги.

Фокусница наблюдала, слегка приоткрыв рот. Игра света околдовала. Она даже не заметила, что в лесу стало тихо до звона в ушах, женские голоса больше не слышны, а ее дочерей уже не видно.

Елена не могла думать ни о чем, кроме внезапно охватившей ее жажды. Во рту так пересохло, аж горло болело. Но женщина все-таки боялась приближаться к камню. «Пavayia pou, — вновь повторила она самой себе, — и совсем это не страшно». Подошла к лужице рядом с камнем, наполненной чистейшей водой, какой она в жизни не видела. Зачерпнула, попила. Влага была такой ледяной, что заныли зубы, но, господи, какой вкусной! Неужели на свете еще остались чудеса? Фокусница никак не могла напиться, зубы и губы онемели. И тут — снова звук. Тот самый тихий звон.

Только на этот раз — за спиной.

Акробатка обернулась. Блеск. Пригляделась. На ближайшей ветке покачивается серебряное украшение. Подошла ближе и увидела, что это амулет. Не стала его трогать, но хорошо рассмотрела. Русалка с раздвоенным хвостом, украшенным колокольчиками.

Звон раздался вновь. Потом еще и еще. Солнце уже высоко, лучи освещали дерево, на котором висел амулет. И тут оказалось, что он не один. В лучах жидкого солнца покачивались, сияли десятки таких же русалок, привязанные к ветвям цветными нитками. Одни плыли на спине, другие трубили в рог. Большинство — женские фигуры со струящимися по спине волосами, но попадались и тритоны с крошечными коронами на голове. Со всех хвостов свисали колокольчики. В лесу не было и намека на ветер, но фигурки покачивались, крутились, как живые. Елена забеспокоилась. Ей здесь не место. Женщина испуганно перекрестилась, оглянулась по сторонам — показалось, за деревом кто-то кашлянул. Но кто там? Что, если ее застукают? Она пила из источника! Тишина, совсем недавно такая умиротворяющая, стала зловещей. Глаза, отовсюду смотрели глаза! Кто-то подглядывал из кустов!

Циркачка бросилась бежать.

ГЛАВА 22

— Вот так, давайте сюда…

— Осторожно, придерживайте голову…

— Ради бога, уведите малышек…

— Аккуратно, аккуратно, нет, не сюда… туда, да, так лучше…

Елена пришла в себя, лежа в тени маленького навеса возле шатра.

— Что случилось? — сдавленно прошептала Мариам, наклонившись к подруге. — Кто-то пытался тебя обидеть?

Обретя дар речи, фокусница поначалу не могла вспомнить, что произошло. Потом в ее сознании всплыли маленькие серебряные амулеты, русалки и тритоны на цветных веревочках, тихо качающиеся в безмолвии леса. На секунду женщину охватил ужас, будто за ней вновь наблюдали невидимые глаза. Содрогаясь, она схватила великаншу за руку.

— Не бойся, рассказывай. Кто осмелился дотронуться до тебя? — Мариам крепко сжала кисть подруги.

Обычно бронзовое от загара, ее обветренное лицо сильно побледнело.

— Нет-нет, ничего такого. Просто было темно, и я перепугалась, — слабо улыбнулась Елена.

— Ох уж мне этот лес, — силачка нервно оглянулась, — терпеть не могу.

— Послушай, Мариам, мы не можем здесь оставаться.

Фокусница рассказала подруге о происшествии в чаще. Та долго молчала, а потом достала из кармана серебряный амулет Бочелли.

— Похож?

Елена взяла фигурку и осторожно ощупала длинными пальцами.

— Прости, надо было рассказать раньше, — расстроилась Мариам.

Женщина-Пьеро посмотрела на великаншу, и та с облегчением увидела в ее глазах не гнев, а любопытство.

— И что все это значит?

— Не знаю, Бочелли на эту тему не откровенничал. Сказал, местные жители верят, что русалки обладают волшебной силой. А такие амулеты встречаются по всему побережью.

— Но почему тогда они хотели избавиться от Фессалы? — нахмурилась Елена. — Почему он не пожалел целого состояния, чтобы мы увезли ее…

Мариам вспомнила отвратительную конюшню, где держали мать и младенца. Неужто мерзавцу так легко удалось убедить великаншу из-за того, что это место напомнило ей о жутких годах в медвежьей клетке? Хотя какая разница, она уже навлекла несчастье на головы всей труппы.

— Значит, они приносят подношения младенцу?

— Я знаю не больше, чем ты. Амулеты амулетами, а живая русалка — совсем другое дело. По крайней мере, так считал Бочелли.

Силачка забрала у подруги амулет, и колокольчики тут же зазвенели на ветру.

— Но как они узнали? В смысле, местные. Ведь ребенка никто не видел.

Великанша пожала плечами, уставилась на свои ногти, а йотом глянула вниз, на прибрежный городок.

— Мариа-а-ам? Что-то случилось? — Елена попыталась подняться.

— Да… Кажется, я…

— Что?

— Видела его.

— Кого???

— Бочелли.

— Снова?! Где? — Изумленная фокусница захлопала ресницами.

— Когда ходила в деревню за хлебом. Сначала решила, что показалось. А сегодня спустилась и снова увидела его. Вернулась, а тут такое… Я правда собиралась тебе все рассказать.

— И что же он тут делает?

— Думаю, следит за нами.

— Следит? — рассмеялась Елена. — И чего ему от нас надо?

— От нас — ничего.

Женщины подошли к русалке. Калека и странный ребенок неподвижно лежали в дальнем углу повозки, под навесом, который Мариам соорудила из куска старой парусины, выброшенного волнами.

Елена заговорила мягко, мелодично, будто успокаивая диких зверей. Она взяла с собой тряпицу и воду и, когда Мариам отнесла русалку справить нужду в сторону от лагеря, развернула пеленки и начала отмывать малыша. Вернулась силачка.

— Что случилось? Ребенок заболел? — спросила обеспокоенно.

Женщина-Пьеро не сводила глаз с лежащего у нее на коленях младенца.

— Нет, не заболел. Но с ним что-то не так. Посмотри — совсем крошечный, будто только родился. Легкий, как пушинка. — Она взяла русалчонка на руки и грустно покачала головой. — Боюсь, он не выживет.

Некоторое время женщины молча разглядывали малыша.

— Он никогда не плачет, — шепнула Елена, чтобы мать ребенка не услышала.

— Почему?

— Думаю… слишком слаб.

Крошечная грудка быстро поднималась и опадала, будто маленький изо всех сил боролся за каждый вздох.

— Как ты думаешь, это мальчик или девочка? — смущенно спросила Мариам.

Елена присмотрелась. Крошечные, идеальной формы ножки срослись лодыжками, ступни смотрели наружу, напоминая рыбий хвост.

— Ни то ни другое. А может, наоборот… Какая разница, если… — Акробатка печально покачала головой. — Посмотрим, что будет дальше. Давай сделаем, что собирались.

Великанша положила русалку под деревом, чтобы та немного погрелась на солнышке. Земля была каменистой, но приятно пахла мятой и тимьяном. В траве лежал кусок мрамора, часть колонны древнего храма. Елена присела на него, достала из кармана щетку и начала расчесывать молодой женщине волосы.

— Ей нравится, — мягко прошептала циркачка. — Тебе приятно?

— Думала, мы хотим заставить ее говорить, а не расчесать ей волосы.

— Терпение, Мариам. Она заговорит, вот увидишь.

И правда, через некоторое время русалка расслабилась, закрыла глаза и подставила лицо теплым лучам. Подул бриз, внизу на море появились легкие волны, белая пена сияла на фоне синего горизонта. Похожие на красное золото волосы «морской нимфы» развевались на ветру. Елена перестала расчесывать и взяла ее за руку.

— Фессала! — попыталась она привлечь внимание несчастной, подергав ее за руку.

— Фессала? — «Морская дева» подняла глаза цвета морской волны, взглянула на Елену, потом — по сторонам.

— Как тебя зовут? Тебя ведь как-то называли раньше? Πώςλέγε?[19] — переспросила она, снова подергав «морскую деву» за руку. — Oνομα?[20]

— Какое нам дело до ее имени? — проворчала Мариам, засовывая руки в карманы. — Тебя все равно не слышат. Может, отпустим их в море? Она вообще будто спит наяву. Попробуй это. — Силачка протянула Елене амулет.

Та покачала фигуркой у русалки перед глазами. Серебро заблестело на солнце, колокольчики тихо звенели.

— Смотри! Это тебе и малышу, — ласково шепнула Елена.

Вложила кулон молодой женщине в руку, сжала ее пальцы, но та, казалось, ничего не заметила. Амулет выскользнул и упал.

— Никакого толку. Она слабоумная. Может, даже от рождения.

Силачка нетерпеливо швырнула камень с обрыва. Но фокусница не сдалась: подняла кулон и снова показала русалке.

— Смотри, Фессала, это быстро амулет. — Вдруг она быстро зажала фигурку в кулаке. — А теперь его нет! Пропал! А что у нас тут? — Улыбаясь, достала вещицу из-за уха молодой женщины.

— Зря стараешься. Она никогда не заговорит. — Великанша взяла еще один камень, высоко подбросила и долго смотрела, как он катится по склону холма.

— Мариам…

— Она ничего не расскажет ни о Бочелли, ни о себе…

— Мариам! — испуганно оборвала ее Елена. — Только посмотри!

— Куда?

— На нее!..

Силачка обернулась и сразу заметила: в русалке что-то изменилось. Мариам опустилась на колени рядом с женщинами.

— Что ты с ней сделала?

— Ничего, клянусь! Просто фокус…

— Покажи еще раз, быстрее!

Амулет мелькнул в руках фокусницы, словно рыбка. Фессала снова заинтересовалась. Грустная женщина доставала фигурку из-за ее уха, потом из сапога Мариам, с ветки дерева, под сенью которого они сидели.

— Глаза! Посмотри на ее глаза!

Казалось, молодая женщина медленно просыпается после долгого сна.

— Скорее дай ей попить.

Великанша сняла с пояса кожаную фляжку и протянула русалке, но та оттолкнула ее, изящным движением положила руку Елене на плечо и недоуменно огляделась, словно прозрела. Губы едва заметно шевелились.

— Пavayiaµоv! Она пытается что-то сказать!

Сначала Фессала не могла произнести ни звука. Быстро заморгала, озадаченно дотронулась рукой до горла. Фокусница подошла поближе, поднесла ухо ко рту бедняжки. И — расслышала! Всего одно слово, произнесенное хрипло, но отчетливо.

— Имя…

— Она сказала «имя»! Хочешь сказать, как тебя зовут?

«Морская дева» едва заметно кивнула.

Елена ободряюще улыбнулась.

— Oνομα? Как тебя зовут? Ка-кое у те-бя и-мя? — по слогам протянула женщина.

Казалось, прошла вечность, прежде чем русалка шепнула несколько слов, которые тут же унес морской ветер, будто их никогда и не было:

— Меня зовут… Селия Лампри.

Часть II

ГЛАВА 23

Чего только люди не рассказывают об ощущениях утопающего…

Жизнь проносится перед глазами, и ты уходишь в пустоту или… куда-то еще.

Внезапно все кончилось. Теперь Селия Лампри знала, что эти рассказы — вранье. Когда тонешь, остаются только крошечные фрагменты мозаики жизни: замешательство, бессмысленный лепет, ужас.

Эхо собственного крика: «Нет, только не это… только не в мешок!» Приглушенные голоса мужчин: «Давайте, парни! Раньше сядем — раньше встанем, отработаем и пойдем домой». Шум воды в ушах…

И вдруг откуда ни возьмись — глоток воздуха, темные глубины исчезли, яркий свет пробился сквозь пенистые волны.

Похоже на крещение.

Как будто рождаешься заново.

ГЛАВА 24

Она сидела под деревом на нагретой солнцем скале. Горячий воздух пах травами. Небо переливалось всеми оттенками фиалкового, а внизу сверкало бескрайнее синее море. На земле — обломок колонны. Чей-то голос проникал сквозь соленый бриз:

— Меня зовут Селия Лампри.

Лишь через несколько минут до сознания дошло: это сказала она сама.

вернуться

19

Как тебя зовут? (греч.) — (Прим. перев.).

вернуться

20

Имя? (греч.) — (Прим. перев.).

Рядом — две женщины. По крайней мере, ей так показалось. Одна — выше и крепче любого из знакомых Селии мужчин, другая — бледная и хрупкая, с вытянутым грустным лицом. В их взглядах читалась тревога.

— Меня зовут Селия Лампри. — Она ощутила привкус соли на губах.

Женщины пораженно переглянулись, будто лицезрели чудо. Селия переводила взгляд с одной на другую, чувствуя скорее любопытство, чем страх.

— Мы… знакомы, кадин?

Собственный голос казался таким странным, что «русалка» чуть не расхохоталась.

— Χριστού![21] — растерянно перекрестилась женщина с печальным лицом. — Очнулась! Скорее, Мариам, дай ей воды! — добавила она шепотом.

— Не понимаю, — нахмурилась Селия. — Я что… спала?

Как она вообще очутилась на этой скале?

— Пavayiaµоv! — Женщина взглянула на великаншу, прикрыла рукой рот, но Селия успела заметить, что у нее задрожали губы. — Благословенная Дева!

— Елена, Елена… Перестань, ты ее напугаешь. — Силачка положила руку подруге на плечо.

Фокусница, чуть не плача, поднесла флягу с водой к губам Селии. Дотронулась до лица бедняжки, будто хотела погладить по щеке, но смущенно отдернула руку.

— Я вас где-то видела, — уверенно произнесла Лампри.

Молодая женщина оглядела маленький серебряный амулет с колокольчиками. Еще один фрагмент мозаики. И вдруг слова будто ручьем полились:

— Вы акробатки из Салоников, выступали перед султаном и валиде. С вами были две девчушки, я их хорошо запомнила — они всех кадин сразили наповал. А ты заставляла цветы появляться и исчезать так же, как этот амулет…

Селия резко замолчала, словно мысли оборвались. Воцарилась тишина.

— Храни нас Бог! — в один голос воскликнули Елена и Мариам.

— Ты была наложницей… в гареме? — поразилась силачка.

Лампри задумчиво взглянула на нее.

— Да. То есть нет. Не знаю. Наверное, была. В гареме? — озадаченно протянула она.

Как раз вовремя, хоть и неожиданно, силачка договорилась с капитаном небольшого двухмачтовика, того самого, который они видели утром на горизонте. Судно встало на якорь, чтобы пополнить запасы воды, и его владелец собирался продолжить путь на северо-восток, в Далмацию.

Подношений больше не было, Бочелли не появлялся, и великанша грешным делом подумала, что, наверное, ей это все померещилось. Женщины с легким сердцем отправились в путь по морю.

Селия — теперь все циркачки выучили имя — постоянно искала взглядом Елену. «Нимфа» побаивалась матросов, но в остальном выглядела жизнерадостной, спокойной, пока рядом был кто-то из группы. Похоже, бедняжка смирилась и с увечьем, и с ребенком. Она беспокоилась, только когда фокусница уходила слишком далеко, будто та была тонкой нитью, связывавшей ее с забытым прошлым — как вышитая сумочка, с которой бывшая наложница никогда не расставалась.

У Мариам, непонятно почему, на душе было неспокойно. Она с самого начала догадывалась, что Лампри — благородная дама. Нежные руки явно никогда не касались земли, бледное лицо казалось почти неестественным по сравнению с дочерна загорелой кожей акробаток. И еще она жила в гареме султана… Это уже слишком. Какие превратности судьбы искалечили ее тело и душу? Мариам чувствовала себя воровкой, похитившей бесценное сокровище. И от этого становилось не по себе.

Великанша сидела, прислонившись к бизани. Елена подошла и устроилась рядом.

— Кажется, наша Фессала счастлива. Как ты думаешь? Она вспомнила свое имя. Даже нас не забыла! Правда, больше ничего. Не знает даже, что без конца ищет в этой своей сумочке. А малыш? Что с малышом? — Мариам вспомнила ту ночь, когда они с русалчонком смотрели друг другу в глаза.

Елена лишь молча развела руками.

Женщины наблюдали, как Селия обращается с младенцем: кормит, моет — но, как и прежде, без малейшего оттенка чувств. Она никогда не брала малыша на руки, если не было необходимости, и не пела колыбельных. Ребенок, похоже, не доставлял матери ни радости, ни страдания.

— Никакой материнской любви… Уверена, что это ее ребенок? — покачала головой силачка.

— Да, ее.

Когда глава труппы принесла русалку в лагерь, Елена осмотрела ее и вымыла. Сама мать, она не могла ошибаться.

— У нее несколько разрывов в тайных местах, да и регулы обильные…

— Это как-то противоестественно, — нахмурилась Мариам, ковыряя дырку в кожаной жилетке.

— Такое бывает. — Фокусница притянула к себе одну из дочурок и крепко поцеловала. — Но знаешь, с этим ребенком… Может, так задумано природой.

— Что значит «задумано природой»?

— Ах, Мариам, Мариам, — вздохнула Елена, — младенец вряд ли выживет. Мы с тобой прекрасно это знаем. Он слабеет с каждым днем. Пора смириться.

— Я подумала… вдруг теперь все изменится.

— Оттого, что мать вспомнила, как ее зовут? Вряд ли. Но мы должны сделать все, чтобы помочь ей.

Елена поцеловала извертевшуюся на ее коленях Нану и неохотно отпустила.

Судьба молодой женщины казалась ужасной: словно плывет в открытом море, где совершенно не за что зацепиться. Ее ничего не удерживает в этой жизни.

— Возможно, — поежилась великанша. — А может, ей лучше было вообще ничего не вспоминать?

Мариам оглянулась на собственную жизнь: страх, боль, унижения. Она бы отдала все на свете, лишь бы забыть прошлое. Нутром чувствовала, что молодая женщина стала жертвой насилия: переломанные ноги, ребенок! Горло артистки словно сжала невидимая рука. «Увижу негодяя Бочелли, выбью из него правду, — подумала она. — Клянусь Наной и Лейей. Даже если это положит конец моей жизни. Не сойти мне с этого места, если вру».

Селия проснулась от собственного крика. Сердце бешено колотилось. Ей привиделся мужчина. Лица не разглядеть. Она пытается убежать, но не может, хочет закричать, но голос отказывается служить. Что-то бешено давит; она, обездвиженная, едва может дышать, а потом между ног се пронзает острая, резкая боль, будто плоть терзают когтем, железом, костью или просто разрывают пальцами. Щека прижата к деревянному полу, она лежит на чем-то жестком, вроде свернутого каната. Какой-то смутно знакомый запах, чего-то сгнившего, протухшего. Может, рыба? «Давайте, парни, разберитесь с ней…» То ли плоть, то ли кость — Селия не видит что — неуклюже тычется между бедер, пытаясь раздвинуть их… «Давайте, парни, чем скорее справимся, тем лучше…» Подбирается к ее тайному месту, изодранному и кровоточащему, но все время промахивается, а потом вдруг попадает в цель. От него несет рыбой. Запах проникает ей в уши, нос, рот. О ужас! Он лижет ее лицо с той стороны, где оно не разбито в кровь. Беспощадно проникает внутрь. О боже, как больно, больно! Помоги, Господи! Он стонет ей в ухо, погружаясь все глубже, проникая все дальше. Если это сейчас не прекратится, если после него в нее войдет кто-то еще, ее просто разорвут пополам…

Лампри резко села. Ночная рубашка насквозь пропиталась потом.

Молодая женщина не сразу пришла в себя и поняла, что лежит на палубе корабля вместе с новыми подругами. До утра судно встало на якорь в небольшой бухте. Пологий берег до самой воды зарос раскидистыми соснами. Воздух до сих пор горячий. Цикады затихли, но вокруг полно звуков: едва слышный скрип дерева, стоны якорной цепи, шуршание живности в лесу. Светит полная луна. На вбитом в бизань гвозде висит красная бандана Мариам.

Лежа на спине, Селия старалась стряхнуть жуткое оцепенение сна. Услышала всплеск неподалеку. Подползла к борту, глянула вниз. Поодаль, на глубине, в серебряном свете луны играла пара дельфинов.

Она завороженно смотрела на морских красавцев… Вдруг мир закрутился с бешеной скоростью, и из водоворота сознания выплыл еще один кусочек мозаики.

Жаркой летней ночью, совсем как сейчас, их повезли на Мраморное море смотреть на дельфинов.

Плыли на маленькой лодке — нет, на целой флотилии лодок, украшенных фонариками, словно светлячками. Все вокруг пахло розами, играла музыка, кто-то смеялся. Впереди шел баркас валиде: корма богато инкрустирована драгоценными каменьями, слоновой костью, жемчугом, клыками моржа и золотом. В их суденышке сидели Гюльбахар, Тюрхан и Фатима. И конечно, Айше! Сердце Селии радостно забилось. Айше!

вернуться

21

Христос! (греч.) — (Прим. ред.).

Но у Айше ведь было другое имя?

Айше. Аннетта.

Аннетта. Айше.

Прекрасное видение растворилось в ночи. Лампри хотела вернуть его, Но не смогла. Снова заскрипел такелаж, волосы и одежда загрубели от соли, вокруг ровно дышали во сне акробатки.

Рядом пошевелился и запищал, как котенок, завернутый в рогожку младенец.

«Не просыпайся! Ну пожалуйста, не просыпайся!»

Селия осторожно взяла сверток на руки, но не прижала к сердцу, как мать. Надеялась, что ребенок заснет и так, хотя бы ненадолго.

Посмотрела на залитое лунным светом море, на маленькую бухту, на сосны у воды. Ни ветерка. Взглянула на малыша, на воду и опять на малыша.

Утихомирился. Селия положила комочек с другой стороны, на краю палубы. Слишком близко от борта. Огляделась: в кромешной тьме едва различимы силуэты спящих женщин. Никто не шевелился.

Вдруг показалось, что, кроме нее и ребенка, на всем белом свете нет никого. Навалилось невыносимое чувство одиночества. Морские волны мягко ударялись в обшивку.

Несчастная мать с трудом подползла к борту и посмотрела вниз. Там, под серебристой поверхностью, скрывалась таинственная глубина. Завернутый в тряпье младенец так близко от края… Под пеленками Селия различила очертания сросшихся ножек, похожих на рыбий хвост. Потянулась, чтобы отодвинуть малыша на безопасное расстояние, но рука на мгновение замерла.

«Если он упадет, никто не увидит и не услышит. Надо вернуть тритона туда, откуда он взялся», — подумала она и представила, как кроха будет плескаться в море, свободный и счастливый. Совсем как дельфины.

Мариам проснулась на рассвете. Место, где обычно спала Селия, пустовало. Покалеченной непонятно как удалось перебраться на нос корабля. Она сидела там с розовой вышитой сумочкой на коленях. Великанша часто видела ее в такой позе. Акробатка с трудом встала, заскрипев костями, подошла к «русалке» и села рядом.

— Что ты все время ищешь? — спросила шепотом.

— Не знаю, — грустно взглянула на нее Селия. — Кажется, в сумочке было что-то очень ценное. Я должна была сберечь любой ценой. А теперь там пусто. Не знаешь, что там было?

Мариам покачала головой и взяла сумочку. В огромных руках вещица казалась игрушечной.

— Она была с тобой с самого начала. — Силачка вывернула сумочку наизнанку и рассмотрела черную шелковую подкладку. — Внутри лежал булыжник. Помнишь, откуда она?

— Конечно помню, — улыбнулась бывшая наложница. — Такие были у всех женщин в гареме, от последней карие до самой валиде. Их носят на поясе. Мы хранили там жалованье…

Селия замолчала, будто внезапно вспомнила что-то.

— Значит, там были деньги? — предположила Мариам. — Турецкие асиеры?

— Может быть, — тихо произнесла «нимфа».

Подумала, стоит ли рассказывать об игре дельфинов, и внезапно вспомнила еще один эпизод из прошлой жизни. Селия еще побаивалась немногословной великанши в грубом кожаном жилете.

Взошло солнце. В неверном свете утра Селия разглядывала Мариам. Без привычной банданы жирные черные волосы падали ей на лицо, над губой виднелась тонкая темная полоска. Лампри вдруг показалось, что в уродстве силачки ощущается своеобразное величие: «Каково это, быть ошибкой природы?»

Рядом на палубе послышался писк. Калека даже не пошевелилась.

— Можно мне? — спросила глава труппы.

Несчастная мать кивнула. Великанша взяла ребенка на руки. Абсурдное зрелище: огромная женщина держит такого кроху. Мариам до того осторожно взяла сверточек, что Селия подумала, сейчас силачка уронит ребенка размером почти с ее ладонь. Но рябое, круглое лицо засветилось неописуемой нежностью, и Лампри внезапно стало стыдно. Маленький пискнул еще раз, выпростал из пеленок ручонку и помахал ею. Мариам, чуть дыша, протянула ему палец, младенец крепко обхватил его крошечным кулачком.

— Смотри! У него ручка дрожит, словно крылья мотылька! — завороженно прошептала великанша.

Ее лицо вдруг засияло неожиданной красотой.

— У него? — нахмурилась Селия.

— Ну конечно. Это ведь мальчик? — Мариам не сводила глаз с малыша.

Пеленки разболтались, обнажив «рыбий хвост». Бывшая наложница не сдержалась и отвела взгляд.

— Не знаю… трудно сказать, — пробормотала она.

— Тебе нечего стыдиться, — попыталась утешить ее великанша.

— Мне ни капельки не стыдно…

— Почему же ты покраснела?

Щеки Селии действительно залились румянцем. «Но я чувствую не стыд, — подумала она, — а скорее отвращение. Даже глянуть на уродца без дрожи не могу… Знаю, Господь накажет, но я каждый день борюсь с желанием кинуть его за борт, вернуть туда, откуда он взялся…» Горло сдавило, и вслух она не сказала ни слова.

Мариам не подала виду, что разгадала мысли молодой женщины.

— Я всегда была большой. Родители стыдились меня, считали уродиной. Наверное, так и есть. В одиннадцать я переросла отца — а он не был низкорослым — и стала сильнее его. Меня пытались прятать даже от соседей, не пускали играть с другими детьми. — Она говорила ровным, спокойным тоном, медленно водя ножищей туда-сюда, словно пытаясь отбросить неприятное воспоминание. — А тут чего стыдиться? — Великанша бережно поправила пеленки, прикрыв хвост.

Ребенок начал вертеть головой и пищать.

— Он голоден, — сказала Мариам.

— Он ничего не ест. — Селия печально взглянула на малыша.

— Дай-ка попробую. — Великанша ушла и вскоре вернулась со стаканом молока.

Положила малыша на сгиб локтя, обмакнула палец в белую жидкость и принялась терпеливо кормить его, капля за каплей. Лицо женщины просияло.

— Смотри! Ест!

Несчастная мать взглянула на крошечное тельце, лежащее в огромных руках бывшей Дочери Минотавра. Такой маленький и слабый. Кожа до сих пор красная и морщинистая, как у новорожденного. Селия поняла то, о чем Елена уже давно догадалась.

— Прости, но мне кажется, уже поздно…

— Лучше поздно, чем никогда. — Мариам снова поднесла смоченный в молоке палец к ротику ребенка. — Видишь, ест. Наберется сил, а в Венеции отнесем его к доктору. — Она нежно взглянула на малыша. — В ospedale[22], о которой матросы рассказывают. Вот увидишь, я всегда буду заботиться о нем.

Всегда.

Жизнью клянусь.

ГЛАВА 25

Керью вернулся в палаццо Констанцы за несколько часов до заката.

Они с Амброзом распрощались у моста Риальто, дальше Джон пошел пешком. После свежего воздуха и бриза на лагуне узкие улочки казались еще теснее и зловоннее, чем утром. Солнце сияло в зените, от домов с обшарпанными стенами шел жар, словно от печки. На веревках в окнах сохло белье. Повар вдохнул вонь канала, запах жареной рыбы, ужина слуг какого-то богача. Мимо пробежали два мальца. Они гнались за собакой, сжимая в руках калач, который у турок называется «симит».

Джон в отличие от Пиндара, который ездил по городу на гондолах, знал эти места как свои пять пальцев: мостики и тупиковые калле с выкрашенными розовой и желтой краской домиками, узкие проходы, арки, потайные дворики и, конечно, вечное зловоние каналов. Но сейчас даже он заблудился.

В руке мужчина сжимал оброненную монахиней бархатную сумочку. Покинув остров, он все время думал об одном и том же: неужели алмаз лежал в такой же? Керью видел драгоценность всего несколько мгновений, да и то в тусклом свете ридотто. Но если даже сумки одинаковые, как такая могла оказаться у монахини? «Неужели, — юноша пораженно провел рукой по волосам, — она и есть та самая дама из гарема?»

В монахине было что-то знакомое, но слуга Пиндара никак не мог понять, что именно, и это тревожило.

Наконец Керью добрался до задней двери палаццо Констанцы. Поднял руку, чтобы постучаться, но с удивлением обнаружил, что железные ворота приоткрыты. Аккуратно толкнул створки и прошел внутрь.

Небольшой двор казался запущеннее, чем раньше. Повсюду раскиданы обычно аккуратно сложенные дрова. У стен валялись обломки старой мебели; плиты и мраморная лестница в пиано нобиле поросли травой. По кирпичной стене упрямо карабкался плющ, свешиваясь на узкую калле по ту сторону.

вернуться

22

Больница (ит.). — (Прим. перев.).

В центре — старый каменный колодец. Женщина, спиной к Джону, набирала воду. Деревянные башмаки защищали туфельки от уличной грязи, платье подвернуто, открывая нижние юбки. Мужчина даже не сразу узнал ее.

— Констанца? Это я…

Фабия обернулась, устало потерла лоб.

— Джон Керью! — воскликнула она, недоуменно посмотрев на гостя. — Ты меня напугал!

Повар молча взял тяжелое ведро и отнес на кухню. Фабия пошла следом.

На кухне царил такой же беспорядок: изразцовый пол покрыт жирным налетом, повсюду громоздятся грязные тарелки и бокалы, очаг остыл. Джон с первого взгляда понял, что здесь давно никто не готовил.

— Ascoltami…[23] — начала было Констанца, но мужчина остановил ее.

— Ты не обязана ничего объяснять.

— Обычно оттуда входят только слуги, — сбивчиво заговорила женщина.

— Где же они? — Керью посмотрел на встревоженное лицо Фабии.

— А бог их знает, — пожала плечами Констанца и оправила юбки. — Помнишь Туллию? Иногда заглядывает, сегодня вот не появилась. Остальных не видела уже месяцы.

Джон не смог припомнить, как выглядит Констанца при свете дня. Они вообще никогда не встречались за пределами роскошной комнаты с видом на канал, где она принимала гостей, раз за разом возрождаясь, как феникс.

Здесь и сейчас куртизанка выглядела иначе: лицо постарело, вокруг глаз собрались морщинки, кожа на шее обвисла. «Наверно, она специально принимает клиентов только при свечах», — подумал Керью. Многим, слишком многим из них вряд ли понравилось бы то, что видел он.

В ушах зазвучали злые слова Франческо: «Что может быть отвратительней старой шлюхи?» Но даже теперь мужчине казалось почти богохульством наблюдать, как она ищет хлеб и сыр на собственной кухне.

Наверху, в полумраке роскошной спальни, Констанца немного успокоилась. Широкая кровать в центре, покрытый турецким ковром столик — комната напомнила Керью огромный пустой храм.

Днем окна занавешивали льняными полотнами, чтобы уберечь покои от палящего солнца. Констанца отдернула занавеси, вдохнула вечерний бриз.

— Che caldo![24] — Протерла горло и виски платочком. — Мадонна! Слышал? Летом опять будет чума.

Лучи заходящего солнца отражались от канала, на потолке плясали цветные пятна. Куртизанка отвернулась и посмотрела на воду. Темные волосы заплетены в толстую косу, одета в то же турецкое темно-красное платье без рукавов, в котором Керью видел ее в прошлый раз.

— Как думаешь, — прижалась Фабия лбом к холодной каменной колонне, — он придет?

— По-моему, ты об этом уже спрашивала, — улыбнулся Джон.

— Спрашивала, — закрыв глаза, прошептала Констанца. — И что ты ответишь сейчас?

Мужчина помолчал.

— Надеялся, — произнес нехотя, — ты расскажешь.

— Тоже ищешь? Ну вот, история повторяется. В точности. Мы ждем Пола Пиндара, — тихонько вздохнула женщина. — Ты себе не представляешь, друг мой, как я устала от вечного ожидания.

На шее гадалки сверкала золотая цепочка с красным камнем, который она все время рассеянно крутила в руках.

— После визита этого Амброза Пол провел тут несколько ночей. Но с тех пор я его не видела, если тебе интересно.

Неловкое молчание.

— Он все еще любит ее?

— Кого?

— Эту Селию Лампри.

— Мертвых нельзя любить, — ответил Керью резче, чем хотел. — Это бред.

— А ты уверен, что она не выжила?

— Для него она мертва, — холодно взглянул на куртизанку мужчина.

— Ответ истинного философа. — Констанца повернулась к нему, с усилием отгоняя мрачные мысли. — Браво, Джон Керью! Выпей бокал вина перед уходом! — воскликнула она и подошла к столику возле кровати. Там стоял поднос с хлебом и сыром, кувшин вина. Юбки тихо шуршали по голому каменному полу. — А ты? — Фабия протянула слуге Пола бокал на высокой тонкой ножке. — Ты когда-нибудь любил?

На лице юноши отразилось удивление. Женщина рассмеялась.

— Да-да, наслышана о ночных визитах в конвенты… Не бойся, никому не скажу. Но знаешь, Джон Керью, — одарив его ленивой кошачьей улыбкой, продолжала куртизанка, — горе девушке, которая полюбит тебя!

Керью подошел к столу. Среди бумаг и перьев, чернильниц и канцелярских ножей лежала та самая колода Таро: Маг, Луна, Шут, Повешенный — да, последняя карта будет кстати, если он тут задержится.

— А Пол тоже разрешает без спроса брать свои бумаги? — Констанца попыталась выхватить листок.

— Не знал, что ты пишешь стихи.

— Один из патронов требует этого. Ну и гадания, конечно. Это стихотворение для завтрашнего праздника в его садах на Гвидекке.

Женщина взяла листок и аккуратно отложила его в сторону.

Керью снова посмотрел на карты, разложенные на турецком ковре.

— Помнишь, я пыталась гадать тебе? — спросила куртизанка, заметив его интерес. — Никак не пойму… — Она присела за столик, собрала колоду, перетасовала несколько раз и раскинула веером. — Вытяни одну.

Внезапно игривое настроение женщины показалось Керью неестественным.

— Констанца, моя судьба мне известна.

Но он все-таки вытянул карту, чтобы доставить даме удовольствие. Затем еще одну. Положил их рядом рубашкой вниз.

— Вторая — для тебя.

Констанца взглянула на Джона, потом на карты.

— Желаешь знать, что там?

— Я пришел не за этим. — Керью хрустнул пальцами. — Вообще-то я просто хочу передать кое-что. Для Пиндара.

— Но, как видишь, его здесь нет. — Куртизанка сосредоточенно глядела на Таро, словно не решаясь прикоснуться.

Мужчина достал из-за пояса нож и отрезал себе кусок сыра. «Надо сказать ей, иначе может быть поздно». Аккуратно отправил еду в рот.

— Пол видел алмаз. Я тоже.

Фабия замерла.

— Голубой Султан?

— Точно.

Джон вспомнил потрясающий камень: голубой лед, голубой огонь. Будто из потустороннего мира.

— Видел его? Своими глазами? Значит, все эти истории — правда. Где же? О нет, только не говори, что…

— Именно. Тот парень, о котором ты рассказывала. Меммо, если не ошибаюсь?

— Зуан? Зуан Меммо? — Констанца сжала в руке рубин.

— Там еще был один неприятный тип, Франческо. Похоже, его приятель.

— Франческо, — побледнела женщина. — Франческо Контарини?

— Знаешь его?

— О да, как и Пол. Все хуже, чем я думала. Пиндару от него ничего хорошего ждать не стоит, помяни мое слово. Но они же, — привстав, воскликнула Констанца, — не уговорили его играть?!

Играть на алмаз? Нет. Пока — нет.

— Слава богу! Франческо и Зуан! Господи, ну почему я не остановила безумца, пока была возможность?! — простонала Фабия, опускаясь в кресло.

— Не обольщайся. Пиндар собирается участвовать, — с горечью оборвал ее Керью. — Как только найдет деньги.

— Тогда у нас еще есть время.

— На что?

— Остановить его, конечно.

— Остановить? — Джон посмотрел на собеседницу как на сумасшедшую. — Пола уже никто не сможет остановить.

Керью быстро пересказал Констанце разговор его хозяина с Просперо Мендозой: историю о женщине из гарема, которая распродает драгоценности, слухи о таинственном незнакомце из Константинополя, который проиграл алмаз в карты и бесследно исчез.

— Пол думает, они как-то связаны? — озадаченно спросила куртизанка. — Не понимаю…

— Он не уверен. Как тут можно хоть в чем-то быть уверенным? Но для простого совпадения это чересчур. И есть еще кое-что… Просперо сказал, Голубой Султан обладает магической силой. Пиндар прочитал надпись на камне, которую никто до него не смог расшифровать… Он убежден, что самоцвет приведет его к Селии… Или поможет узнать о ее судьбе.

— Значит, незнакомец из Константинополя исчез?.. — помолчав, спросила Фабия. — А дама из гарема?

— Похоже, она привыкла к уединению и предпочла укрыться в конвенте. Это я и хотел передать Полу. Смотри. — Керью пошарил в карманах рубашки и достал сумочку монахини. — Думаю, я нашел ее.

вернуться

23

Послушай меня… (ит.) — (Прим. ред.).

вернуться

24

Как жарко! (ит.) — (Прим. перев.).

— Вы разговаривали?

Куртизанка внимательно осмотрела крошечную сумочку из розового бархата, расшитого серебряной нитью в оттоманском стиле. Сверху затягивается на веревочку, подкладка из черного шелка, длинные ручки, чтобы прикрепить к поясу Ткань очень жесткая, будто подбита бумагой или пергаментом.

— Не совсем.

— Знаешь хоть, как ее зовут?

Джон уставился в пол.

Аннетта. Он запомнил имя, но почему-то не смог произнести. Беседа в саду… Сколько раз он вспоминал? Темный локон, мушка на скуле. Что на него нашло? Почему он просто стоял и смотрел, как девушка навсегда исчезает из его жизни?

— Джон Керью, ты меня слушаешь? — Голос Констанцы вырвал его из-под власти грез. — С чего ты взял, что это она?

— Сначала сам не был уверен.

Он осторожно понюхал сумочку. Зачем? Надеялся, что там остался ее запах, аромат ее духов?

— Уверен, — разочарованно протянул мужчина, — Меммо хранит алмаз в такой же.

— И все? Да таких вещиц сотни!

— Еще… Я не сразу понял… Ее походка.

— Походка? — Фабия уставилась на повара как на умалишенного. — Что такого особенного в ее походке?

— В Константинополе я однажды видел наложниц султана. Через отверстие в стене. Это долгая история…

— Мадонна! — Констанца откинулась на спинку кресла. — Так ты уже тогда был монаркино? — весело спросила она, но, увидев выражение лица Керью, посерьезнела. — И что, эти женщины как-то по-особенному ходят?

— Да. Они так покачивают бедрами… Сложно объяснить, но, если увидишь, на всю жизнь запомнишь. Я заметил еще в монастыре, но только потом понял, в чем дело.

— Доказательств все же маловато.

— Да, мало. Но Пиндар может заинтересоваться. Отвлечем его, выиграем немного времени. А то он окончательно свихнется.

— Ты действительно думаешь, он не совладает с собой?

— Видела, как мой дражайший хозяин играет в карты?

Констанца коротко кивнула.

— Как одержимый. Это болезнь, — продолжил Керью. — Не может остановиться, пока не проиграет все, что принес. Так что если он до сих пор не разорен, то шанс не упустит.

Куртизанка встревоженно подошла к окну, словно не зная, куда деться.

— Я во всем виновата. Не надо было отпускать его той ночью…

— Ему бы все равно рассказали и об алмазе, и об игре…

— Ты не понимаешь. — Она повернулась к Джону. — Я могла рассказать ему… Если бы подумала хорошенько…

— Что рассказать?

— Один из моих патронов, тот самый, любитель поэзии… питает страсть еще и к картам — примеро, бессано… Мужчины иногда… как бы это сказать… засыпая, выдают секреты, — робко улыбнулась женщина. — Он сказал, что не станет играть даже на Голубой Султан. У Зуана не самая хорошая репутация, знаешь ли. А у Франческо и того хуже, — всплеснула руками куртизанка. — Недавно на его так называемых играх кого-то убили.

— Но почему?

— Слишком много чужестранцев.

— И что это означает? — удивился Керью.

— Что игрока легко обмануть.

— Хочешь сказать, они мошенничают?

— Не думаю, — нахмурилась Фабия. — Это было бы не так просто скрыть. Слишком много свидетелей. Но, помяни мое слово, так или иначе, Пола обманут.

Джон посмотрел на свои испещренные серебристыми шрамами и ожогами ладони.

— Если расскажем, Пиндар решит, что это просто ложь во спасение. Чтобы отговорить его от игры. Ему нужен алмаз, Констанца. Теперь Пола ничто не остановит.

Женщина печально посмотрела на товарища по несчастью. Carissime Керью. С ним не поспоришь…

— И что ты собираешься делать?

Теперь Джон отошел к окну. Сколько времени прошло с той бесконечной ночи, когда они ждали здесь Амброза? Надо признать, попытка пристыдить Пиндара не увенчалась успехом. Какие злые силы ополчились на него? Может, спросить Констанцу, что за карты он вытянул? Внезапно Керью охватила усталость. Он не собирался ничего говорить куртизанке, но все же…

— Через неделю в Англию отплывает торговый корабль.

— Уезжаешь?

— Да.

— Не бросай его сейчас!

— Пиндар сам приказал оставить его. — Повар задумчиво поглядел в темную воду канала. — И вообще, я уже сделал все, что в моих силах.

— Съезди в монастырь! Поговори с той монахиней, может, она что-то знает!

— Не могу, — сдавленно прошептал Керью.

— Что?!

— Я не могу вернуться туда.

— Но почему?

Мужчина не ответил.

— Боишься? Не похоже на тебя, — поддразнила его Констанца. — Знаю, для монаркино у нас предусмотрено суровое наказание, но никогда бы не подумала, что…

— Боюсь? Я? — сердито оборвал ее Джон. — Конечно, не боюсь. Просто… сложно объяснить… Пусть Амброз съездит. Он знает одну из монахинь. Сегодня мы были там, и он собирался расспросить ее…

Керью вдруг спохватился: он позабыл выведать у Амброза, что тот узнал от сестры-художницы.

— Амброз Джонс? — воскликнула Фабия в изумлении. — Это надутый индюк в желтом тюрбане, этот… павиан! Ты правда думаешь, что ему можно доверять?

— Джонс мне нравится не больше твоего. Но оказывается, он собирает информацию для Левантийской компании. Они с Пиндаром давно знакомы. Помочь Полу — в его интересах, — объяснил юноша, хотя ему до сих нор было нелегко вспоминать об унизительном промахе.

— А ты уверен, что правильно разгадал синьора Амброза? — процедила женщина. — Можешь доверять ему, а я не собираюсь. Поверь, я знаю таких мужчин. Им интересна только avarizia. Жадность. Для кого еще он собирает сведения? И что он собирает, кроме сведений? Подумай об этом! Наверняка не только для Левантийской компании или старого друга Пола.

Она взволнованно схватила Керью за руку.

— Ты должен поехать, Джон! Должен вернуться на остров и поговорить с монахиней!

Тот молча отдернул кисть, но куртизанка поняла, что своего добилась.

— Только пообещай, что не полезешь через стену, — смягчилась Констанца. — Ради всего святого, Джон Керью, войди на этот раз через ворота.

— Через ворота? — натянуто улыбнулся монаркино. — Я сам найду способ попасть в конвент, а ты пока…

— А я пока поеду в Гвидекку и тоже постараюсь что-нибудь разузнать.

— И если получится…

— Пришлю посыльного.

Джон ушел. Констанца молча смотрела ему вслед. Вдруг почувствовала себя одинокой. Подошла к столику налить вина и заметила нетронутые Таро. Одна для него, другая — для нее.

По спине куртизанки пробежал холодок. Она замерла.

Встряхнулась. Глупая женщина! Это же просто забава! Детская игра.

Фабия не помнила, которая из карт предназначалась ей, поэтому быстро перевернула обе. Снова они.

Ни с чем не спутаешь.

Любовники.

Смерть.

Какие любовники? И чья смерть?

Констанца содрогнулась и снова перетасовала колоду.

ГЛАВА 26

— К вам посетитель, суора.

На следующий день Аннетту пригласили в салон. Странно, что не привратница. Оторвавшись от мытья кисточек суоры Вероники, девушка с изумлением увидела сестру Катерину. За глаза она таких называла «графинями»: аристократка без малейшей склонности к духовной жизни. Недавно бывшая наложница узнала, что такова и сама аббатиса Бонифация. К этой же группе относилась суора Пурификасьон и еще с полдюжины монахинь.

Красота ботанического сада, относительная мягкость, если не сказать распущенность управления делали конвент очень популярным среди благородных семей Венеции.

Когда Аннетта вернулась в монастырь, суора Катерина, почти ее ровесница, роскошно одетая, вечно в золоте, благородная до кончиков ногтей, поразила девушку. Как и другие монахини-аристократки, Катерина обращалась к себе подобным — среди которых были ее тетка и несколько кузин — «синьора» или «моя дорогая», а не «суора» или «сестра». Никто из них не носил монашеские одеяния из общего гардероба, как требовал устав. Всю одежду Катерина привезла с собой в кассоне: шелка, кружева и превосходное белье, украшенное монограммами и достойное приданого невесты.

Но Аннетту удивляло не столько качество ее одежды, сколько то, как «графиня» ее носила: черное покрывало сдвинуто на затылок, личико обрамляют светлые локоны; башмаки на высоком каблуке; глубокий вырез платья подчеркивает округлости небольшой груди; на поясе — украшенный изумрудами и рубинами крест.

Увы, в первые дни после возвращения из Константинополя бывшая конверса совершила непростительную ошибку: не только почти затмила Катерину (кружева, башмаки, шелковые чулки с непростительной золотой нитью), но еще и хотела с ней подружиться. Дворянки дали ей понять, что такой выскочке не место среди клирошанок, не то что в их благородной компании. Даже самое большое за всю историю конвента пожертвование, три тысячи дукатов, не изменило их отношения к девушке. Поэтому она научилась не замечать безжизненных глаз, в которых плескались гордыня и вздорность.

Но сейчас «графиня» неуверенно застыла на пороге комнаты суоры Вероники.

— К вам посетитель, суора.

Гордячка придерживала двумя пальцами подол платья, чтобы не испачкать его в пыли, а другой рукой прижимала к носу кружевной платочек, чтобы не вдыхать запах краски. Мастерскую разглядывала с таким любопытством, будто впервые видела. Аннетта иногда по вечерам замечала, что Катерина гуляет по аллее лимонных деревьев под ручку с какой-нибудь кузиной, но в гербарии и уж тем более в мастерской Вероники клирошанка не появлялась никогда.

— Вас ожидают, сестра, — повторила она. И добавила, заметив недоумение во взгляде Аннетты: — Есть известия от некоего Просперо Мендозы.

Катерина была на полголовы ниже Аннетты, но всегда умудрялась смотреть на девушку сверху вниз. Под черными одеяниями богатой клирошанки тихо шуршали отделанные кружевами шелковые нижние юбки, волочась по каменным плитам. «Даже в такую жару на ее платье ни пятнышка, — с завистью подумала бывшая наложница, — будто тело постоянно обдувает бриз с лагуны».

Следуя за провожатой, Аннетта удивлялась, почему ее позвала на встречу не привратница суора Кьяра. Обычно «графини» считали такие мелкие поручения ниже своего достоинства и всеми правдами и неправдами старались от них отделаться. Богачки посещали обязательные молитвы в капелле, а остальное время проводили, нанося друг другу визиты: сидели у кого-нибудь в келье, кушали фрукты и сласти, присланные родственниками с материка. Их совершенно не интересовал сад, а сестер вроде Вероники и Аннунчиаты, с огрубевшими от земли руками и испачканными краской платьями, «графини» открыто презирали. Устав конвента соблюдать они даже не пытались, и все это знали.

Девушка не имела ни малейшего понятия, кто такой Просперо Мендоза, но интуиция подсказывала, что другим об этом знать необязательно. Монахиням позволялось принимать гостей, но в глубине души Аннетта была уверена, что привратница визит бы не одобрила.

— А где Кьяра? — Суора скромно опустила глаза, чтобы не встречаться с Катериной взглядом.

— У нее лихорадка, — процедила та, — как, впрочем, и у синьоры Бонифации. Ты разве не слышала?

Они свернули на узкую тропинку.

— А что понадобилось от меня Просперо Мендозе?

— Понятия не имею. Это же ювелир из гетто? — «Графиня» окинула Аннетту ледяным взглядом. — Ты, наверное, продала драгоценности, чтобы насобирать денег на пожертвование?

Язвительное замечание прозвучало небрежно, но попало в цель. Бывшая служанка склонила голову и дальше шла молча.

Ювелир? Аннета встревожилась. Что ему нужно? Если бы суора Катерина вдруг смогла прочитать мысли девушки, то ее ждало бы разочарование. Бывшая конверса сохраняла непроницаемое выражение лица.

Но «графиня» права: когда-то у нее было много драгоценностей. Кое-что досталось от валиде, которая всегда щедро одаривала верных слуг. Но большинство украшений досталось ей после смерти хозяйки.

Все богатство Аннетта продала через надежного посредника, которого нашел архиепископ Торцелло. Бывшая служанка валиде никогда не оплакивала потерю драгоценностей. Она любила роскошь, но золото и камни были ей ни к чему. Айше (тогда — Айше) презирала насельниц гарема, для которых каменья были вечным поводом к раздорам и интригам. Дурочки были готовы потратить все заработанные тяжелым трудом деньги на сверкающие безделушки — единственное утешение. Венецианка же столько лет пробыла доверенным лицом Сафие-султан, и рубины, топазы, бирюза, жемчуг оставались для нее лишь средством достижения цели, своеобразной валютой гарема. На них можно было купить сведения и власть.

Аннетту интересовал лишь восхитительный алмаз, Голубой Султан. Но он бесследно исчез. Девушка отдала за самоцвет слишком много: человеческую жизнь. Но что может о нем знать простой венецианский ювелир? Такое совпадение просто невероятно.

Просперо Мендоза. Что же ему надо?

К счастью, суора Катерина, по-видимому, не ждала ответа на вопрос. До полудня оставалось еще несколько часов, но на улице уже стояла жара. «Графиня» будто источала прохладу, как листья кувшинки в прудах ботанического сада. Она так быстро шагала по вымощенному темными камнями коридору, придерживая юбки, что Аннетта практически бежала следом.

Миновали гербарий, вдохнув экзотические ароматы трав и цветов, затем прошли через внутренний дворик кухни. В одной из арок — грядки с лекарственными травами. У стены — алые и оранжевые тыквы размером с колесо повозки. На лестнице, как всегда, Толстуха Анна лущила горох. Из кухни пахло луком и мясом.

Подошли к боковой двери салона. У Аннетты от яркого света болели глаза, и она с трудом различила силуэт мужчины по ту сторону решетки.

— Этот глупец настаивает, что должен передать послание лично тебе. Что ж, иди. — Катерина подтолкнула сестру в спину. — Только смотри, чтобы это не заняло целый день.

Клирошанка медленно подошла к незнакомцу. После уличной жары воздух в салоне казался прохладным. Таинственный посетитель стоял в тени, девушка не видела лица, но чувствовала на себе его взгляд. По напряженной позе мужчины Аннетта поняла: боится, что она поднимет тревогу. Если выдавать его, то сейчас. Перед ней стоял незнакомец из сада, монаркино, который потерял туфлю на клумбе. Даже за попытку соблазнить монашку сорвиголову ожидало суровое наказание. Одно ее слово — и ему конец.

— Сестра, все в порядке? — донесся с противоположного конца салона голос Катерины, которая выполняла обязанности компаньонки в отсутствие привратницы. Аннетта открыла рот…

— Не беспокойтесь, суора, то есть синьора, уже иду!

И все же девушка не могла сдвинуться с места. В полумраке постепенно проступили черты лица посетителя. Мужчина был бледен, взгляд лишился привычной жесткости. Аннетта вдруг поняла, что до сих пор его не рассмотрела: ни в подзорную трубу, ни в темных коридорах конвента, ни по отражению в пруду. Даже вчера, когда они шли по саду и юноша пытался завязать разговор, она отводила глаза. А теперь они стоят лицом к лицу.

Вспомнив о Катерине, Аннетта поняла: кто-то из них должен заговорить.

— У вас для меня послание? — Слова гулко отразились от стен.

— Да, леди. От моего хозяина, Просперо Мендозы.

Оба прекрасно знали, что это ложь.

— Думаете, я в это поверю? — понизила голос Аннетта. — Вы приходили к суоре Веронике с тем коллекционером из Англии, а это не Мендоза, насколько мне известно. Но все же кто такой этот Просперо?

— Торговец драгоценностями, — быстро зашептал мужчина. — Простите, но это лучшее, что я смог придумать за столь короткий срок.

— Не понимаю. Вас сюда не звали. — Девушка сделала шаг назад. — Кто вы? Что вам нужно?

— Подойдите ближе, и я все объясню.

— Почему я должна вам доверять? Если есть что сказать, говорите так.

— Воля ваша. — Он быстро взглянул на монахиню в противоположном углу салона. — Меня зовут Джон Керью. А вас — Аннетта.

— Я и без вас знаю, как меня зовут, — отрезала суора, отметив про себя, что голос у монаркино приятнее, чем казалось.

Внезапно девушка разозлилась. Неужели он думает, что ее так легко завоевать? Захотелось плюнуть собеседнику в лицо, но она сдержалась. Есть и другие способы отомстить. Можно позвать на помощь и рассказать всем о его ночных похождениях. Клирошанка не стала этого делать просто из любопытства. Безумие какое-то… Что заставило Керью пойти на такой риск? Точно не дешевая попытка соблазнить ее.

— Ну что ж, Джон, — холодно процедила Аннетта тоном «графини», заметив, как он смотрит на «графиню», которая, в свою очередь, разглядывает свои пальчики, — объясните, в чем дело, и уходите.

Мужчина отошел от решетки и грустно уставился в пол. Но триумф бывшей наложницы продолжался недолго. Керью прочистил горло.

— Что ж, леди, будь по-вашему, — ответил он громко, чтобы Катерина расслышала. — Хозяин приказал передать, что у него, похоже, есть нечто, принадлежащее вам.

— Глупости! Никогда не слышала о вашем хозяине. У него не может быть ничего интересного для меня.

— Уверены? — выдержав паузу, спросил Керью.

— Совершенно, — ответила Аннетта. — Думаете, я не понимаю, — добавила она шепотом, — что это очередная ваша глупая шуточка!

— То есть вы не хотите получить обратно эту вещь? — Повар достал из кармана вышитую сумочку.

Монашка тут же просунула руку сквозь прутья и попыталась выхватить ее.

— Ladro![25] Откуда она у вас? Отдайте!

Джон ловко убрал розовый бархат так далеко, чтобы Аннетта видела, но не могла дотянуться.

Катерина услышала возню и привстала со скамьи.

— Суора? Что случилось?

Собеседники замерли.

— Все в порядке, синьора! — крикнула бывшая карие, не оборачиваясь.

— А почему так долго?

На лице «графини», обрамленном черным покрывалом, была написана крайняя скука. Казалось, дама не знает, что делать. Аннетта решила, что Катерина не должна слышать их разговор.

— Дело запутанное, насчет моих драгоценностей. Вы были правы, синьора. Пожалуйста, еще минутку, мы почти закончили.

Природная лень компаньонки победила: она снова села на скамейку.

— Прекрасно, суора, но поторопитесь, не могу же я потратить на вас целый день!

Керью протянул Аннетте сумочку.

— Вы обронили ее вчера в саду. И так быстро убежали, что я не успел вернуть.

Девушка молча взяла «сувенир» из гарема, погладила вышивку, поднесла сумочку к уху, словно морскую раковину.

— Я ничего не брал, там было пусто, — поспешил оправдаться Джон, заметив ее выражение лица.

— Пусто? Плохо искали. — Аннетта с трудом развязала шнурок дрожащими пальцами и растерянно взглянула на Керью. — А я весь монастырь вверх дном перевернула!

Потянула за нитку, вытащила шелковую подкладку, двумя пальцами достала сложенный в несколько раз крошечный листок бумаги и показала мужчине.

— Бумажка…

— Не просто бумажка. Стихотворение.

— Стихотворение?

И все эти хлопоты — из-за клочка бумаги с несколькими строчками на нем?! Керью разглядел бисерный почерк, будто пером водило бестелесное существо. Но промолчал, чтобы не тревожить девушку. Времени в обрез, еще надо успеть выведать то, за чем пришел. Вернуться в конвент среди бела дня, да еще под столь неубедительным предлогом — затея рискованная. Вторая «сестричка» могла в любой момент узнать монаркино. Джон в панике пытался придумать, что сказать, лишь бы еще немного побыть рядом с Аннеттой.

— Это вы написали?

— Нет. — Девушка вздрогнула.

— Позволите прочесть? — Керью чувствовал себя полным идиотом.

Суора поднесла листок к губам и аккуратно убрала в тайник за подкладку. Джон не мог оторвать от девушки глаз: лебединая шея, крошечная родинка, похожая на мушку, изгиб скул. Необычный разрез глаз: чуть раскосые, почти миндалевидные.

— Похоже, эти стихи вам очень дороги.

— Их написала подруга, которую я потеряла навсегда. И просила сохранить.

— Она тоже была монахиней?

— Ну что вы, — съязвила клирошанка, склонив голову набок. — Я должна была передать стихи ее возлюбленному.

Она говорила так, словно никогда раньше не думала о подобном.

— Но вы храните их?

— Пока. Он живет очень далеко. А я…

Аннетта многозначительно положила руку на разделявшую их решетку. Керью не сдержался и накрыл ее ладонь своей. Девушка будто со стороны услышала свой собственный резкий вдох.

Они молча смотрели друг другу в глаза.

Аннетта знала, что надо убрать руку, но не смогла. Его взгляд ласкал ее… щеки, волосы, слегка приоткрытые губы.

— Прекратите!

— Что?

— Просто перестаньте, — зажмурилась она.

А когда размежила веки, Джон не отвел взгляда. В его глазах — голод и нежность.

— Клянусь, я не причиню вам вреда… ни за что на свете.

Они стояли так близко, что клирошанка чувствовала его дыхание кожей. В дальнем углу зашуршал соглядатай. Аннетта подпрыгнула, будто ее ужалила оса. Суора Катерина, снова на ногах, спиной к ним, беседовала с кем-то, стоящим за дверью.

— Мне надо идти…

Аннетта обернулась и увидела очертания двух фигур. Появление второй монахини, тихое перешептывание встревожило девушку.

— Нужно уходить…

— Подождите, прошу! — Керью понял, что упускает последний шанс. — Позвольте задать один вопрос…

— Нет времени. Пожалуйста, уходи, пока тебя никто не заметил. — Суора отвернулась.

— Алмаз, Голубой Султан, — вырвалось у Джона.

Вообще-то он собирался спросить, не мог ли видеть ее в гареме в Константинополе. Аннетта резко обернулась, глядя на него широко открытыми глазами.

— Что тебе известно о Голубом Султане? — Она обеими руками вцепилась в решетку, аж костяшки пальцев побелели.

Но, увы, было уже поздно. Вдалеке раздался скорбный звон колоколов капеллы.

— Суора! — зашуршала накрахмаленными юбками Катерина.

Девушка даже не обернулась.

— Суора Аннетта! — резко повторила монахиня. — Звонят к молитве, вы что, оглохли?

Но подруга Селии не отпускала решетку. «Это она, — подумал Керью. — Но откуда ей известно об алмазе?»

Джон беспомощно смотрел, как «графиня» увлекает прочь его подспудную мечту.

ГЛАВА 27

Аннетта, будто в тумане, шла за суорой Катериной. Она не скоро поняла, что для полуденных молитв еще рановато. Придя в себя, обратила внимание, что колокола звучали необычно: долгие, скорбные удары.

Полумрак капеллы наполняли резкие запахи. Обычно здесь бывшей узнице гарема было очень спокойно, но не сегодня. Девушка вместе с другими одетыми в черное женщинами прошла внутрь, не замечая, что творится вокруг, и заняла привычное место рядом с самыми молодыми клирошанками Франческой и Урсией.

«Голубой Султан! Невероятно, невозможно!»

Франческа сразу же заметила тревогу Аннетты и сочувственно положила ей руку на плечо.

— Уже знаешь?

— Что? — не поняла та. Потом, немного придя в себя, переспросила: — Что знаю?

— Об аббатисе, конечно. По-моему, тебе нехорошо, сестра. Ты такая бледная.

Аннетте пришлось напрячь волю, чтобы продолжить разговор.

— А что с ней случилось?

— Ты правда не знаешь? Ее преподобие, — быстро перекрестилась Франческа, — отошла в мир иной. Всего полчаса назад. Пусть земля ей будет пухом.

— Суора Бонифация? Умерла? Нет, мы же беседовали всего несколько дней назад! — Девушка с трудом воспринимала происходящее.

— Это случилось так внезапно… Poverina![26] — вздохнула монахиня. — Говорят, лихорадка. У суоры Кьяры та же самая болезнь. Наша добрая матушка была святой! Да упокоится ее душа с миром.

— Бонифация была уже стара, — шепнула менее впечатлительная Урсия. — Интересно, кто станет новой аббатисой?

Урсия выразительно посмотрела на преклонившую колени в молитве суору Пурификасьон.

— Будет голосовать весь орден. Так обычно поступают?

— Вот уж кого я никогда не поддержу…

Остальные клирошанки тоже возбужденно обсуждали новости, но Аннетта почти ничего не слышала — так звенело в ушах. У нее не было времени на досужую болтовню. Следует все обдумать. Сейчас никакой разницы, кто станет новой аббатисой.

Она даже не могла оплакивать суору Бонифацию. Девушка опустилась на колени и спрятала лицо в ладонях, словно молилась.

Но думала только о Голубом Султане. Откуда Джон Керью узнал о нем? И что конкретно ему известно? Неужели ее выследили? А бывшая карие уже решила, что здесь безопасно.

вернуться

25

Вор! (ит.) — (Прим. перев.).

вернуться

26

Бедняжка! (ит.) — (Прим. перев.).

Клирошанку охватила паника.

В капеллу вошел священник, встал у алтаря и начал читать молитву, призвав монахинь вспомнить об ушедшей сестре. Голоса молящихся звучали то громче, то тише.

Аннетта всеми силами пыталась сосредоточиться, представить суору Бонифацию на смертном одре. Вспомнить ее прекрасное, несмотря на возраст, лицо, седые волосы, разметавшиеся по подушкам. Но, как ни старалась, перед глазами стоял образ другой мертвой женщины — валиде. Девушка вспомнила, как испугалась, когда почудилось, что полуоткрытый мертвый глаз подмигнул ей в сине-зеленых тенях спальни. Вспомнила похожую на птичью лапку, твердую, холодную руку Сафие, крепко сжимавшую алмаз. Вспомнила, как в отчаянии кусала мертвую плоть, чтобы завладеть камнем, и как позднее он оттягивал карман, словно шею утопленника.

Но оказалось, что это только начало.

ГЛАВА 28

Аннетта проснулась среди ночи. Кто-то тряс ее за плечо. Она вздрогнула и привстала, дико озираясь.

— Гусыня? Это ты?

— Ты кого гусыней обзываешь? — прошептал сонный голос. — Это я, Евфемия. Ты снова говорила во сне.

— Прости, что разбудила.

— Опять снилась Кейе? Та, похожая на меня?

Недолгое молчание.

— Ее звали по-другому.

— Но ты же говорила…

— Да, говорила. Ее настоящее имя Селия Лампри.

— Иностранка?

— Да.

— Это она тебе снится?

— Да.

— Значит, не кошмары?

— Все… так запутано, — сбивчиво ответила Аннетта.

Маленькая конверса, обладавшая чутьем простолюдинки, тихо лежала, ожидая продолжения истории.

— Это… воспоминание. О нашей последней встрече, — наконец заговорила бывшая Айше.

— Произошло что-то плохое?

Клирошанка не ответила. Лежала на спине и смотрела в темноту, забыв о сонливости. Проснувшись, девушка решила, что снова очутилась в том месте. Белые стены кельи превратились в зеленые и красные изразцы комнаты, которую занимали семь кисляр. Долгие месяцы Аннетта боролась, чтобы их не разлучали, и — чудо! — ей удалось.

И, сама себе удивляясь, в тихой келье, освещенной лишь отблесками горевших в коридоре свеч, начала рассказ:

— Как помнишь, нас с Селией взяли в плен пираты, которые захватили наш корабль. Мы не знали своей дальнейшей судьбы, но решили быть всегда вместе. У меня темные волосы, а Селия — истинная английская роза, как у них говорят: белоснежная кожа и золотисто-рыжие локоны высоко ценятся в Турции. Иногда я обнимала ее, прижимала к ее щеке свою и говорила: «Посмотри на нас, подруга. Темненькая и светленькая. Мы почти двойняшки». Уловка сработала — обеих купила торговка из Константинополя. Она дала нам новые имена: Айше и Кейе — а затем продала фаворитке султана, хасеки. А та подарила нас валиде, матери Великого Турка. В гареме мы были ее личными прислужницами.

Аннетта на минуту задумалась.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, — продолжала девушка, — но там было не очень плохо, но крайней мере для меня. Совсем неплохо. Я с детства была конверсой в этом монастыре. Я не особо переживала из-за этого, но все же приходилось нелегко. Ты лучше, чем кто-либо, знаешь, как клирошанки обращаются с конверсами. В гареме все было по-другому. Там никому не было дела до твоего происхождения: даже если твое имя занесено в Золотую Книгу или твой дедушка был членом Совета Десяти — все это гроша ломаного не стоит. Все кисляр равны.

И я неплохо устроилась, — улыбнулась Аннетта, — по крайней мере, сама так считаю. Я не так красива, как Селия, но быстро учусь. Валиде полюбила меня. Я изучила ее вкусы и привычки, наловчилась угадывать любое желание — и вскоре стала одной из четырех доверенных служанок. Работа была несложной: я с детства привыкла прислуживать. Но там все было так не похоже на наши будни! В серале эта должность очень важна. Мне дали красивую одежду и даже драгоценности. Другие девушки завидовали. Меня все уважали, даже управительница гаремом и старшая над кисляр, потому что я стала глазами и ушами валиде. Судьба Селии сложилась иначе. Она никак не могла привыкнуть к новой жизни, все время думала о доме, о погибшем вместе с кораблем отце-капитане и женихе, английском торговце. Мадонна! Особенно о нем, — нахмурилась Аннетта. — Постоянно плакала, мучилась из-за того, что он, видимо, считает, что невеста упокоилась на дне морском рядом с богатым приданым. — Девушка сердито прищелкнула языком. — Иногда так хотелось дать ей пощечину! Суженый снился моей подруге каждую ночь. Я говорила: «Тогда лучше вообще не спать. Забудь фантазии. Забудь обо всем, глупая девчонка. Здесь тебе не помогут воспоминания о прошлом, capito? Думай о будущем, глупая гусыня. Только так ты сможешь выжить». Но толку от моих увещеваний было мало. Даже когда Селия стала гёдзе.

— А что это такое?

— По-турецки «свет очей». Свет очей падишаха.

— То есть когда султан хотел…

— …совокупиться с какой-нибудь карие, она становилась гёдзе. Я их называла «новенькими свежими куло для старого толстяка». Это место похоже на бордель для единственного клиента. Однажды… он выбрал Селию.

— И что было дальше?

— Моей подруге это не пришлось по душе, — процедила Аннетта. — Я отдала ей свой заработок за целый месяц, подкупить одну из старых карие, чтобы та хорошо ее подготовила. Думаешь, Селия меня поблагодарила? О нет, нет и еще раз нет! Сжалась в комок, будто одна мысль о встрече с султаном причиняла ей боль. «А ты не можешь пойти? — твердила она. — Занять мое место?»

Евфемия завороженно глядела Аннетте в глаза. А та вошла во вкус.

— А я ей говорила: «Ты что, с ума сошла? Не понимаешь, что это значит? Не видишь, как все стали на тебя смотреть? Нам выпал редкий шанс, и все в твоих руках, carissima[27]. Поэтому ты уж постарайся».

— Она понравилась султану?

— Да, но недостаточно. Он дважды приглашал ее к себе, но соперница переходила дорогу…

Аннетта замолчала, не зная, как объяснить то, что произошло дальше.

— Ну? — не стерпела Евфемия.

— Потом одно событие положило конец всем нашим надеждам.

— Что же случилось?

— Селия узнала, что ее возлюбленный живет в Константинополе. Торговец был здесь с английским послом незадолго до того, как мы отправились в то роковое плавание. Но дела затянулись, и ее жених все еще не вернулся в Англию. — Аннетта недоверчиво покачала головой. — Мало того — santissima Madonna! — мужчина узнал, что его невеста не утонула, как все думали, а заточена во дворце султана, прямо под носом! Он, наверное, каждый день смотрел на крыши и верхушки деревьев гарема с другого берега Босфора, где живут иностранные торговцы.

— Но как она узнала об этом? Возлюбленный прислал записку? — нетерпеливо перебила ее Евфемия.

— Записку?! От мужчины, тем более христианина, одной из женщин падишаха! Нет, это безумие. Он знал, что ни записку, ни послание на словах передать не удастся. Поэтому прислал предмет, который могла узнать только Селия. И она все поняла.

— Что же он прислал?

— Странный инструмент, который всегда носил с собой. По-моему, Селия называла его компендиумом. В нем был тайник с портретом моей подруги. Она открыла вещицу, — Аннетта печально покачала головой, — увидела миниатюру. И я тоже.

— Poverina! Несчастная! — вздохнула Евфемия.

— Да, несчастная. Я предупреждала Селию, но она не слушала. С того момента она совсем потеряла покой. Только о женихе и думала. Я испугалась, что теперь подруга совсем зачахнет. А потом она совершила самую большую ошибку в своей жизни: показала компендиум еще одному человеку. И не кому-нибудь, а валиде! Боже мой! Думаю, еще и рассказала всю правду. — Аннетта закрыла руками лицо, сильно потерла глаза.

— Но почему? Что эта женщина могла сделать?

— Валиде? — Клирошанка отняла ладони от лица и посмотрела на девочку, расширенные зрачки которой в темноте казались огромными. — Ты ничего не поняла? В тот день мы с Селией случайно столкнулись во дворе валиде. Остальные ушли смотреть на подарок султану от английских торговцев. Я так волновалась! Знала, что гусыня беседовала с Сафие, но понятия не имела, о чем. Мы ушли поговорить в ее старую комнату. Девушка, казалось, места себе не находит. Все время держалась за бок, будто у нее что-то болело. Я поняла: плохие новости. Сначала подруга не хотела рассказывать. Бедняжка Селия слишком хорошо знала, как я отвечу. Сказала, что ей разрешили в последний раз увидеться с женихом. Вечером у Двери в Птичник. «Что? — спросила я с замиранием сердца. — Валиде разрешила тебе?» Но она ничего не хотела понимать. «Только бы посмотреть на него, — повторяла дурочка, — услышать его голос. Я уже буду счастлива». Именно тогда несчастная показала компендиум: «Она благословила меня». Валиде позволила ей встретиться с посторонним мужчиной! Бедняжка, как же она заблуждалась! Я говорила, что это ловушка, но меня и слушать не хотели. «Тебя провоцируют, понимаешь, — кричала я, — проверяют на преданность! Валиде больше ничего не волнует!» — «Но это единственный шанс. — Селия сняла с шеи цепочку с ключом от Двери в Птичник. — Валиде сказала, он будет там…» Потом я часто думала: понимала ли «английская роза», что это ловушка? Скорее всего, понимала. Только вот ей самой этот вопрос так и не задала. Я знала: это дорога в один конец. А мы так старались быть вместе! Казалось, я сойду с ума. «Не ходи туда, не оставляй меня, пожалуйста… — рыдала я в ужасе. — Прошу! Не смогу жить без тебя…» Но она не желала слушать.

вернуться

27

Дражайшая (ит.) — (Прим. ред.).

Из комнаты был виден лишь маленький лоскут неба, который из розового постепенно становился серым. Над головой носились летучие мыши. Мы долго сидели обнявшись, и я повторяла: «Уже пора? Что, уже пора?» А Селия смотрела на небо и отвечала: «Нет, у нас еще есть время».

Аннетта резко замолчала, будто поняла нечто важное.

— Думаю, она была счастлива. Это мне казалось, что впереди только смерть. Наконец час пробил. Помню, как девушка остановилась на пороге. Я подумала: будто птичка собирается взлететь. «Порадуйся за меня», — сказала она с сияющим лицом. А потом достала из кармана бумажку. «Это для Пола, — так звали ее торговца, — пообещай, что передашь».

Аннетта вновь остановилась, будто говорить невмоготу. Достала из сумочки листок, осторожно развернула и показала Евфемии в мутном свете утра.

— Я до сих пор храню его. Это стихи. Любовное послание. Но это и ответ на мой вопрос. Селия знала, что не увидится с возлюбленным, поэтому не взяла стихи с собой. Понимала, что если сделает хотя бы шаг навстречу свободе, то по другую сторону решетки ее будет ждать не Пол, а евнухи с ятаганами наготове. Похоже, она лишилась рассудка. Когда я вновь подняла глаза, подруги уже не было рядом. И тогда я поняла, что должна ее остановить.

ГЛАВА 29

— Я бросилась за ней. Бежала со всех ног, спотыкаясь и падая на камни, наступая на платье. Волосы растрепались, лезли в рот и глаза, я почти вслепую неслась к Двери в Птичник в дальнем конце садов.

Предположила, что Селия обогнет покои валиде, где ее могли увидеть и остановить, и пойдет через двор, а затем по Золотому Пути — огромному коридору, где евнухи водили в опочивальню султана выбранных им женщин.

Уму непостижимо, но так оно и оказалось. Добежав до коридора, я увидела, как ее силуэт растворился в темноте. «Еще можно догнать», — подумала я.

А потом произошло ужасное: я зацепилась за плиту и упала, в кровь разбив колени. Ну как можно быть такой неуклюжей идиоткой? Зарыдала, не столько от боли, сколько от отчаяния. Шанс был упущен.

И тут… Боже… Голоса, шаги… Я даже не успела встать на ноги, когда подбежали двое евнухов с факелами. Madonna! Не знаю, что они обо мне подумали, но я решила воспользоваться моментом. Закричала: «Остановите ее, остановите! Кадин решила сбежать!» И показала, в какую сторону направилась Селия. Удивительно, но скопцы послушались. Пробежали мимо, словно я была джинном-невидимкой.

Я с трудом встала на ноги и, прихрамывая, поспешила следом. В садах ждало поразительное зрелище. Луна той ночью спряталась за облаками. Я осмотрела каждый темный закоулок, но Селию не нашла. А потом, слава богу, увидела ее возле роз! Еще не все потеряно! Девушка казалась хрупкой, почти бесплотной: ее выдали лишь светлые волосы и рукава. «Если удастся остановить прежде, чем дурочка добежит до ворот, ее будет не в чем обвинить».

«Вон она, вон она! — закричала я. — Держите беглянку!» Но евнухи и так уже заметили кадин. Я с удивлением обнаружила еще двоих стражников, бегущих с другой стороны сада. И еще двоих. Шестеро кастратов с факелами. Для того чтобы попасть в ловушку валиде, Селии не надо было даже открывать Дверь в Птичник.

Аннетта поежилась.

— Это были высокие, огромные мужчины без coglioni. «Английскую розу» быстро догнали. Я хотела закричать, но тут показалась луна и стали видны новые грани коварства матери султана. Стоявший рядом с Селией евнух обнажил меч.

Монахиня схватила девочку за руку и сжала так крепко, что конверса чуть не вскрикнула.

— Евфемия, что я наделала! Господи, прости меня! — заплакала она. — Лишь тогда я поняла, что подругу не собирались спасать.

Ее убьют прежде, чем несчастная добежит до ворот.

«Подождите! — Я побежала к ним, забыв о разбитых коленях. — Не прикасайтесь! Она ничего не сделала!» А потом случилось чудо…

Аннетта обвела келью невидящим взглядом.

— Он поймал добычу, но, услышав мой крик, опустил ятаган. Я бежала, рыдая и вопя. Скопец обернулся посмотреть, кто шумит, будто не решался выполнить приказ. Лицо англичанки перекосилось от отчаяния. Она посмотрела на меня и закричала: «Ты!»

Никогда не видела ее такой. Сначала я пришла в ужас, не понимая, что подруга имеет в виду. «Это ты позвала стражу!» — закричала Селия. «Нет!» — «Это все-таки была ты!» — «Прошу… Позволь все объяснить…» Я говорила с трудом, а она и слушать не хотела: вырвалась из рук евнуха и бросилась бежать. Другой стражник взмахнул ятаганом — и подрубил ей ноги, словно мясник. Лезвие сверкнуло в лунном свете. Два быстрых взмаха.

Сначала я даже не поняла, что случилось. Она просто упала.

Аннетта встала на колени. Ее лицо напоминало маску.

— Упала как подкошенная, словно поваленное дерево. У меня на глазах. Евнухи ударили ее сзади. Рассекли сухожилия. Так иногда поступали с рабами, чтобы те не сбежали.

В комнате повисла напряженная тишина. Вдалеке зазвонил колокол. Из других келий доносилось шуршание — монахини готовились к первым утренним молитвам. Но ни Аннетта, ни Евфемия не пошевелились, словно по безмолвной договоренности.

Через некоторое время на ведущей в капеллу лестнице раздались последние удаляющиеся шаги, и девушки остались одни.

— Что же было дальше? — нетерпеливо спросила девочка.

Рассказ о судьбе Селии заворожил маленькую конверсу. Аннетта легла в постель, укуталась в одеяло, чтобы унять дрожь.

Я не скоро узнала правду. Подруга не умерла. Я бы услышала выстрелы. Никто не знал, что с ней стало. Девушка просто исчезла. Растворилась в воздухе, будто никогда и не существовала.

Воробышек в клетке, на подоконнике проснулся, зачирикал и стал чистить перышки.

— Жизнь в гареме не изменилась. Никто не вспоминал о Селии, или Кейе, как ее там называли. Не вспоминали даже ее подруги, кисляр Гюльбахар и Тюрхан. Я знала, валиде наблюдает за мной. Думаю, она терялась в догадках, что произошло. Неужели я предала подругу? Пришлось смириться. Я должна была позволить ей считать меня предательницей. Ни единым словом не выдала, как скучаю, как отчаянно хочу узнать, что с англичанкой, где она. Я держала глаза открытыми, а язык — за зубами. Носила идеальную маску. Но поклялась, что однажды найду влюбленную дурочку и мы вместе выберемся на волю.

Прошло четыре года. Каждый из них был как две капли воды похож на предыдущий. А потом, практически в один день, произошло два поразительных события. Во-первых, я наконец-то узнала, где Селия.

— Как же тебе удалось?

— Удивительно, но мне рассказала сама валиде. — Аннетта недоуменно покачала головой. — Она ездила в старый дворец, его еще называют Домом слез. Когда умирает падишах, его женщины переезжают туда жить. Я пришла в покои валиде, и она в какой-то момент сказала: «Сегодня видела твою подругу, Кейе». Спокойно, словно рассуждала о погоде. Можешь представить, что я почувствовала? Сначала решила, что ослышалась. «…Видела… Кейе». Неужели уши мне не врут? Закружилась голова.

Но я привыкла к уловкам Сафие — на старости лет у нее совсем испортился характер, — поэтому опустила глаза, чтобы та не могла разглядеть моего лица.

«Ваше величество?»

«Я сказала, что сегодня видела твою подругу Кейе в старом дворце».

Видела Кейе?!

«Да, ваше величество».

Слова будто не желали вылетать изо рта. Селия жива! И совсем рядом! Все эти годы! Оставалось надеяться, что дрожь в голосе не выдаст меня.

Я подала валиде шаль и помогла усесться у окна. Она очень любила там сидеть. Вдруг я вспомнила, как впервые ожидала ее приказаний в той же комнате. Тоска смертная! Нас было четыре, ее любимых прислужниц. Мы все время стояли. Как болела спина! Валиде могла часами смотреть на корабли в бухте Золотой Рог — мечтала, строила планы. В тот день, после стольких лет, уже казалось, что я никогда не знала другой жизни.

«Жаль, — задумчиво сказала валиде, глядя в окно. — Она всегда нравилась падишаху».

Я знала, что должна быть начеку. Непостижимо как, но Сафие видела все даже у себя за спиной. Поэтому я не решалась поднять глаза.

«Ты сегодня необычно молчалива, Айше», — сказала она чуть погодя.

Молчалива? Господи! У меня нещадно саднило горло. Я не знала, люблю ее или ненавижу. Открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

«Не плачь, — мягко сказала валиде. — Я знаю, что такое любить подругу».

На какое-то время крошечная беленая келья наполнилась тишиной. Евфемия сидела неподвижно, словно боясь нарушить волшебство момента.

— Это были ее последние слова, — спокойно заговорила Аннетта. — Через два дня она умерла.

— Кто, королева?!

Клирошанка улыбнулась, заметив нотки ужаса в голосе конверсы.

— Да, валиде. Мы тоже долго не могли прийти в себя. Казалось, это невозможно. Она скончалась ночью. Тело обнаружила я.

Аннетта перевернулась на спину и стала разглядывать потолок. Вспомнила, как смотрела на мертвую валиде в опочивальне. Кожа матери султана уже начала желтеть, челюсть отвисла, аккуратно сложенные на груди руки окостенели и остыли. Будто неизвестный колдун снял заклятие. Служанка впервые по-настоящему рассмотрела госпожу, будто живая королева была лишь иллюзией сильной воли.

«Вот что такое смерть, — подумалось ей. — И это все?»

Неужели она решила украсть алмаз именно из-за этого?

Даже сейчас у Аннетты вспотел затылок. Камень с трудом помещался в кулаке валиде. Голубой Султан!

Она вновь и вновь переживала ужасные минуты борьбы за сокровище с уже разлагающимся телом. Дрожа, вспомнила, как впилась зубами в сладковатую плоть, как хрустнули костяшки пальцев, когда ей наконец удалось отнять у валиде камень…

Пытаясь отогнать тягостные воспоминания, Аннетта села на кровати и прислонилась спиной к стене.

— Личных прислужниц валиде после ее смерти отпустили. Она подарила мне свободу. — Монахиня осторожно подбирала слова. — И еще кое-что ценное. Алмаз.

— Алмаз?

— Его называют Голубой Султан.

— Подарила?!

— Да нет, глупая. Сафие же умерла, — процедила Аннетта резче, чем собиралась. — Я украла его.

— Украла?!

— Старуха украла у меня Селию, — сверкнула глазами клирошанка. — А я стащила ее главную драгоценность! И правильно сделала!

— А где он теперь? Все еще у тебя?

— Нет! Я хотела вытащить гусыню из старого дворца. А для этого нужны были деньги, много денег! — Аннетта прижала пальцы к глазам. — Я доверяла одной кире, еврейке, которая иногда выполняла мелкие поручения обитательниц гарема. Написала Селии письмо и спрятала вместе с алмазом в кувшине из-под масла. Кира, конечно, ничего не знала и за немалую плату согласилась передать посылку англичанке лично.

Девушка положила руку на грудь, словно пытаясь унять боль.

— Прошло больше года, а от нее не было вестей. До сих пор не знаю, жива ли «английская роза» и что стало с камнем. Но сегодня… мужчина, о котором я рассказывала, Джон Керью, что-то знает! Ты должна помочь отыскать его!

ГЛАВА 30

Вернувшись в палаццо Констанцы, Керью обнаружил, что дома никого нет. Прошел через двор, кухню, склады на первом этаже и поднялся по внешней лестнице в пиано нобиле.

Роскошные покои Фабии пустовали. Льняные занавеси опустили, чтобы защитить комнату от палящего солнца. На столике — тарелки с недоеденным сыром и хлебом, едва пригубленные бокалы вина, колода Таро в лужице воска. Свечи догорели, и в полумраке воздух казался наполненным черной вонью канала. Комната выглядела совсем заброшенной. По полу катались клубы пыли. «Видимо, слуги так и не вернулись», — подумал Джон.

Самой куртизанки тоже не было. Он подошел к окну, чтобы впустить в покои свет, и вдруг понял, что не один.

На краю кровати полулежал Пол: грязная льняная рубашка расстегнута до талии, борода не стрижена несколько дней.

— Поглядите-ка, кто это! — Он с прищуром посмотрел на Джона. — Ты здесь прямо как у себя дома.

— И вам доброго дня, мастер Пиндар. — Керью сердито отдернул штору и недоуменно огляделся. — А где Констанца?

Торговец пожал плечами. Мужчины напряженно разглядывали друг друга.

— Думал, ты уехал, — нарушил тишину Пол и откинулся на кровати.

В мутных отблесках грязных вод канала, плясавших по потолку, он выглядел бледнее обычного, но был хотя бы почти трезв.

— Амброз сказал, ты отплыл в Англию на торговом судне компаний.

— Сожалею, что разочаровал, — обиделся Керью.

Слуга стоял напротив хозяина в дальнем углу комнаты.

— Похоже, его сеть информаторов не так хороша, как он считает. По-моему, Джонса интересует только детеныш русалки для коллекции Парвиша. Тьфу! — поморщился Джон.

— Когда мы виделись в прошлый раз, он только об этом и говорил. «Это про-ти-во-ес-тест-вен-но». — Керью очень похоже передразнил Амброза.

— Плевать на Парвиша и его драгоценную коллекцию, — раздраженно оборвал его Пол. — И на Джонса тоже, если уж на то пошло. Тебе удалось узнать что-нибудь полезное? Как поживает маленькая монашка, чью сумочку ты подобрал?

— То есть вы уже говорили с Констанцей?

— Она была так добра, что передала мне твое послание.

— Да, я встречался с той монахиней. И это не Селия, — медленно проговорил Керью.

Как же объяснить Полу, да и самому себе, что произошло в тот вечер в саду конвента?

— Ты что-то узнал. — Пиндар не сводил с него глаз.

— Нет, я…

— А я думаю, что узнал.

С удивительной прытью купец вскочил с кровати и в два счета оказался рядом со своим слугой.

— У меня не получилось…

— Решил обмануть? Я слишком хорошо тебя знаю. Не смотришь в глаза — у нас неприятности. Знаешь что-то, чертов крысолов, но не хочешь говорить!

Пол выхватил из-за пояса кинжал и провел острым холодным кончиком по длинному белому шраму на щеке Керью.

— Говори, или на этот раз точно отрежу ухо!

Дыхание Пиндара — еще одна бессонная ночь и слишком много вина.

— Все в порядке, у меня есть второе… Ай! Черт! — Повар резким взмахом отбросил кинжал. По щеке потекла теплая, липкая струйка. Поднес руку к уху — с него свисал отметок кожи. — Зачем?! Господи, вы же мне ухо отрезали!

— Думал, я шучу? Спешу напомнить, я никогда не шучу. — Пол аккуратно вытер лезвие о край рубашки. — Не дури, это всего лишь мочка. И вообще, сам заявил, что обойдешься и одним.

— Господи… — простонал Корью и подошел к столику, чтобы смочить вином льняную салфетку и прижать ее к ране.

Торговец спокойно присел на край кровати.

— Что, больно?

Джон молча достал из-за пояса кухонный нож и показал лезвием на кровоточащее ухо.

— Вам никогда не удастся сделать мне больно, Пиндар.

Твердой рукой, словно разделывая мясо, он отсек кусок мочки размером с фартинг. Плоть упала Полу под ноги.

— Мне жаль. — Купец равнодушно взглянул на мочку Керью.

— Нет, совсем не жаль. — Тот медленно сполз по стене на пол.

Солнечные лучи били прямо в окна, освещая голую стену, на которой когда-то висела панель из тисненой кожи, и обтрепанный полог из дамаста.

— Посмотрите на себя. — Слуга прижимал тряпицу к кровоточащему уху. — Что бы сказал ваш отец, если бы увидел вас сейчас?

— Оставь моего отца в покое.

И снова воцарилась тишина.

— Амброз считает, у вас меланхолия.

Пол улегся на кровать.

— Плевать я хотел на всех вас, вместе взятых, — устало произнес он.

— Но почему? Меня вы за что ненавидите?

— Нет, я не испытываю к тебе ненависти. Ну, по крайней мере, не постоянно.

— Так почему же?

— Ты видел ее. А я нет. Ты должен был разнести стену голыми руками!

— На такое никто не способен.

— Знаю. Думаешь, от этого легче?

Снова повисло молчание.

— Давайте вернемся в Англию, — попытался Керью уговорить хозяина. — Корабль отплывает со дня на день. Может, даже завтра, если будет попутный ветер.

Пол задумчиво уставился на потолок.

— Не могу, — резко произнес он, — показаться там в таком состоянии. Еще рано… К тому же… мне предложили сыграть.

Джон устало прикрыл глаза.

— И что это за игра? — спросил он, хоть и прекрасно знал ответ.

— А ты как думаешь? Большая партия у Зуана Меммо, конечно.

— Но я решил… он вас не пригласит. Разве ставки не слишком высоки?

— Неужели ты и правда поверил, что я пропущу такое? За дурака меня держишь?

— За дурака, но не за полного идиота, — оборвал его Керью.

— Как думаешь, чем я занимался последние несколько дней? — спросил Пол. — Не хочешь узнать, как мне удалось получить позволение на игру?

— Не особенно.

— Я отдал в залог камни, — тихо, как на исповеди, заговорил Пиндар. — Чтобы купить их, продал все акции Левантийской компании. А теперь сокровища в руках Меммо.

— То есть вы отдали все за возможность сыграть?

— Голубой Султан того стоит. И он будет моим, — нервно сглотнул Пол. — Все или ничего. Мне нравится, а тебе?

— Почему вы не послушали Констанцу?

— Да-да, она все рассказала. Это ведь ты ее подговорил? — отмахнулся купец.

Керью хмыкнул.

— Но вы разоритесь!

— На этот раз нет.

— Откуда знаете?

— Откуда знаю? — Пол стиснул зубы. — Чувствую… повезет.

— Вы разоритесь, — повторил Джон.

Пол наконец повернулся к слуге. Глаза торговца горели, будто он не спал спокойно несколько месяцев.

— Ты не понимаешь! Это помогает мне жить!

К лестнице палаццо подплыла гондола Амброза. Еще одна лодка появилась из-за поворота и преградила ей путь.

Маслянистые воды невыносимо воняли. Джонс в отчаянии прижал к огромному носу батистовый платок, смоченный розовой эссенцией.

— Простите, синьор, это палаццо синьоры Констанцы Фабии? — спросила монашка лет двенадцати-тринадцати.

Информатор Левантийской компании безразлично посмотрел на нее. Монахини интересовали его только тогда, когда могли предложить что-нибудь редкое для библиотек и коллекций. Например, искусную акварель сестры Вероники, или реликвию вроде обломка берцовой кости святого Джона, или капли грудного молока Богоматери (одно из достойнейших приобретений за последнее время).

Но даже в этом насквозь порочном городе не каждый день монахиня разыскивает куртизанку.

— Куртизанка Фабия? — удивленно переспросил Амброз.

— Si, signore. La cortigiana honesta[28].

— Простите мою дерзость, но кто ее разыскивает?

— Евфемия. — Высокий пронзительный голос с венецианским акцентом резал слух. — Суора Евфемия, — гордо добавила девочка.

Когда она сказала, к какому ордену принадлежит, густые брови коллекционера едва заметно дернулись вверх.

— Вы далеко забрели от дома, дорогая моя. — Амброз прекрасно знал конвент на острове, много раз бывал в садах и в мастерской суоры Вероники, но решил не говорить об этом девочке. — Вы ведь не должны выходить за пределы монастыря? — подмигнул он собеседнице. — Думал, в вашем ордене строгие предписания на этот счет.

— Господь с вами, сударь, я всего лишь конверса, — улыбнулась та. — Только клирошанкам нельзя. Хотя если Старая Фурия… то есть суора Пурификасьон станет аббатисой, то запретят всем без разбора… Она говорит, это прямая дорога к тяжкому греху, но нам все равно, особенно теперь, когда преставилась святая суора Бонифация, да упокоится ее душа с миром…

— Так-так, достаточно, благодарю за столь подробный ответ, думаю, я все понял, — процедил Амброз, не отнимая от носа надушенного платка. — Скажите, сестра…

— Можете звать меня просто Фемия.

— Мило с вашей стороны, Фемия. — Джонс растянул губы в некоем подобии улыбки. — Как вы сюда попали?

Бойкая монахиня в арендованной на скорую руку гондоле явно наслаждалась неожиданным выходным.

— Мне подсказал Просперо Мендоза, синьор.

— Мендоза? — Амброз нахмурил брови и медленно опустил платок. — Ювелир из гетто?

— Точно. Он ваш друг?

Охотник за диковинками так пристально воззрился на суору, что у нее внутри все бы похолодело, если бы девочку не грела важность миссии.

— Он сказал, что здесь я, скорее всего, смогу найти иностранного джентльмена. — Евфемия с нескрываемым изумлением уставилась на огромный нос мужчины, но потом взяла себя в руки и прислушалась к его акценту. — А вы ведь и сами нездешний?

— Да, Фемия. Поэтому позволь помочь тебе.

Если девочка и заметила, как пристально рассматривает ее собеседник, то виду не подала. Амброз сделал над собой усилие и улыбнулся, словно добрый дядюшка.

— Тебе повезло, я знаю всех в округе. Кого ты разыскиваешь?

Услышав ответ, Джонс театрально всплеснул руками.

— Святые небеса! — возопил он, обратив на Евфемию полный восхищения взгляд, и девочка наверняка решила, что их случайная встреча — исключительно ее заслуга. — Кто бы мог подумать? Джон Керью — мой близкий друг. Я всегда считал его интересным мужчиной. Побудь со мной немного. — Он похлопал по соседнему сиденью в маленькой каюте гондолы. — Расскажи, зачем он тебе нужен.

Амброз быстро взглянул на окно Констанцы, но льняные занавеси были плотно задернуты.

— О нет, синьор, не могу! — решительно замотала головой Евфемия.

— Не дури, дитя! Что значит «не могу»? — с плохо скрываемым раздражением спросил Джонс.

— Я передам ему послание сестры, покажу письмо, которое ее подруга-англичанка написала своему торговцу из Константинополя, и сразу поеду домой. — Девочка осторожно похлопала по складкам сутаны, словно до смерти боялась не оправдать доверия. — И тогда он поймет, что это действительно она.

Лицо коллекционера, и так раскрасневшееся от солнца, побагровело еще сильнее. Казалось, сейчас он то ли разразится руганью, то ли запоет песню, а возможно, сделает и то и другое одновременно. Мужчина шумно выдохнул, словно выпустил газ из воздушного шара.

— Значит, свидание? Что ж, понимаю, — как ни в чем не бывало протянул Амброз, потрогав зловонную воду за бортом. — А ты умница, девочка. Вот бы и мне таких исполнительных слуг. — Джонс начал лениво обмахиваться веером. — Свидание. Как банально! Речь ведь идет об этом? — хитро взглянул на нее мужчина. — Подумать только, я ведь мог бы помочь ему. Poverino! Бедняга Джои! — Громко вздохнув, Амброз деловито зашарил по ящикам на полу. — Что ж, мне пора.

— А почему poverino?

— Ну, потому что уехал. Отплыл на корабле. Испугался разговоров об эпидемии, — тихо бормотал коллекционер, суетясь на корме. — Я посоветовал, ради его же блага.

— Как отплыл? — Девочка окончательно пала духом.

— Что ж, — носатый выпрямился, поднял багровое лицо и печально взглянул на Евфемию водянистыми глазками, — корабль вряд ли уже отчалил, но боюсь, дорогая, ты опоздала. Разве что тебе поможет добрый человек вроде меня.

— Опоздала? Почему?

— Моряки не любят пускать женщин на борт. Говорят, они приносят неудачу…

— Да вы что! — с подозрением нахмурилась конверса. — Никогда не слышала.

— Это же англичане, у них свои порядки.

— Бедная, бедная суора! Она так и не узнает, что стало с ее подругой и с алмазом… Ой, господи! Проболталась! — Девочка с ужасом прикрыла рукой рот.

— С алмазом? — изумился Амброз.

— Мадонна! Я не должна была говорить этого! — Евфемия закатила глаза.

— Да, дорогая. — Интриган медленно покачал головой и строго посмотрел на маленькую монашку сверху вниз. — Твое дело важнее, чем показалось сначала. Вообще-то я не собирался вмешиваться, но, полагаю, теперь обязан помочь, — вздохнув, заверил он конверсу. — Это, конечно, полный бред, но у меня нет выбора. Боже, если бы Джон не был мне столь близок…

В этот момент сверху раздался какой-то резкий звук. Оба одновременно подняли головы: кто-то отдернул занавески. Евфемия хотела заговорить, но Амброз прижал палец к губам.

— Тише, дитя! Здесь даже у стен есть уши, — прошептал он. — Подойди. Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? — Джонс показал на окна Констанцы и похлопал рукой по сиденью рядом. — А теперь, думаю, стоит начать сначала.

— Синьор, не уверена, что… Я сказала «нет», сударь!

вернуться

28

Да, синьор. Честная куртизанка (ит.). — (Прим. перев.).

Монашка отшатнулась, но Амброз успел схватить ее за руку и больно ущипнуть даже сквозь грубое домотканое платье.

— Что за глупости, девочка! Хочешь, чтобы я помог, или нет?

— Si, signore, — прошептала она.

— Тогда пошевеливайся! Не могу возиться с тобой целый день. Для начала покажи письмо. Оно наверняка спрятано у тебя в укромном месте.

Керью услышал разговор перед входом в палаццо. Потом отчалила гондола. Крики лодочника. И знакомый бойкий голос. Говорили по-английски. Джон с трудом поднялся на ноги и подошел к окну. Амброз! Черт! Слуга отпрянул, надеясь, что его не заметили, но успел разглядеть, с кем беседовал Джонс. Странно. Кажется, женщина. Повар осторожно выглянул с балкона, чтобы разглядеть получше. Неподвижный силуэт охотника за диковинами возвышался над низкими бортами гондолы, а вот его собеседницу заслонял навес, защищавший пассажиров от солнца.

Керью снова отошел.

— Это ваш друг, информатор Джонс. — Юноша скривился, словно проглотил что-то кислое. — Отгадайте загадку: чем он отличается от дохлой рыбы? Ответ: ничем. От обоих с каждым днем все сильнее несет гнилью.

— Амброз? — холодно спросил Пол, вставая с кровати. — Не торопится. Я послал за ним. Есть одно дело. Не сможешь догнать?

Керью положил салфетку на столик. Кровотечение наконец прекратилось.

— И это все?

— Если ждешь извинений за ухо, то прости, но ты прав — я не жалею.

— То есть окончательно? Я имею в виду игру.

— Стану ли я играть у Меммо? — насмешливо посмотрел на него Пиндар. — Да, конечно.

На лестнице раздались шаги.

— И ни слова Амброзу, — быстро добавил купец, — а то второе ухо подрежу.

Тут в комнату ворвался Джонс.

— Ах! Друзья мои! Дорогие мои друзья! — Он устремился к собеседникам с раскрытыми объятиями и широкой улыбкой. — Какая удача: застал обоих, кого прямо-таки мечтал увидеть!

— Есть новости, Амброз? — спросил Пиндар. — Твое появление как всегда неожиданно.

— Ах, Пол, дорогой мой, — соловьем заливался информатор, нежно обняв Пиндара, — новости просто великолепные!

— Во имя всего святого, что случилось? Весь португальский флот сел на мель у мыса Доброй Надежды? — Купец то ли удивленно, то ли раздраженно оттолкнул коллегу. — Или ты отыскал гусыню, которая несет золотые мускатные орехи?

Амброз улыбнулся и снял тюрбан, демонстрируя вспотевшую лысину.

— Ничего подобного! Неужели не догадались? Мы же ищем ее столько лет!

Хозяин и слуга в оцепенении уставились на него.

— То есть вы даже не заметили, как я приехал? И не слышали разговор кое с кем у причала? — Джонс внимательно поглядел на одного, потом на другого. — Просто не хочу портить сюрприз.

— Побойся бога, выкладывай уже!

— Как вам будет угодно. Думаю, ее нашли. — Он поднес к губам дрожащую руку. — Боже, самому не верится после стольких лет!

— Ты о ком? — побледнел Пол.

— О русалке для коллекции Парвиша, конечно! А кого еще я так долго искал? — со слезами счастья на глазах воскликнул Амброз. — Она здесь, Пиндар. Моя русалка добралась до Венеции!

ГЛАВА 31

Керью направился к себе домой. Задумался о разговоре с Полом в палаццо Констанцы, поэтому не заметил, как дошел почти до Риальто.

Людей на рынке было на удивление много для этого часа. Джон перешел через мост и стал продираться сквозь толпу: разносчики, заморские купцы, евреи торгуют золотом и драгоценными камнями, труппа бродячих акробатов зазывает народ на представление. Он почти пересек площадь, когда вдруг столкнулся с шедшим навстречу стариком.

— Эй, смотри, куда идешь! Что так спешишь, дом горит?

Голос показался знакомым. Низкорослый бородатый человек сердито таращился. Ну конечно, Просперо Мендоза!

— Просперо!

— Снова ты, англичанин! — Старик неодобрительно поглядел на Керью. — Как всегда, волком смотришь. Надеюсь, никто не умер? А что с твоим ухом? — спросил близорукий еврей, когда пригляделся. Глаза не через ювелирную лупу — яркие, блестящие. — Будто собака откусила!

Похоже, эта мысль изрядно повеселила Просперо.

— Собака? — Джон дотронулся до шрама на левой щеке и соскреб запекшуюся кровь. Он так глубоко задумался, что забыл об увечье. — Ну да, можно и так сказать.

— Англичане! Да что с вами такое? Все время деретесь, все время в крови, — недоуменно пожал плечами Мендоза. — Куда направляешься?

Керью сказал, что идет домой. Ювелир шел в ту же сторону.

Миновали рыночную площадь, перешли на южный берег Гранд-канала, прошагали мимо прилавков с яркими пирамидами фруктов и овощей, срезали через колоннаду рыбного базара, миновали ящики с живыми крабами, деревянные полки, ломившиеся от сардин и макрели, бочки с крошечными анчоусами, издалека похожими на серебристый бульон.

— А как поживает торговец Пиндар? Заходил вчера, просил оценить все его драгоценные камни. Помнишь, я тебе их в мастерской показывал? Те самые, из сейфа?

Керью был не в настроении разговаривать.

— На этот раз Пол привел венецианца — никаких манер, чего и следовало ожидать. Скользкий тип. Представил его как старого друга, но он мне сразу не поправился. — Старик покачал головой. — Он забрал все драгоценные камни. Почему, англичанин? Твой хозяин ничего не объяснил. Что происходит?

— Скользкий тип, говоришь? — усмехнулся Джон. — Зуб даю, это Франческо.

— Ах да, точно! Теперь и я вспомнил.

— Ну, в таком случае неудивительно, что он ничего не объяснил. Больше ты камни не увидишь. Неужели еще не слышал? Этот болван торговец собирается играть в игру Зуана Меммо.

— А-а-а! — протянул Просперо, оглаживая бороду, будто это все объясняло. — Значит, ты видел алмаз?

Старый еврей почти бежал за молодым англичанином.

— Алмаз? О да, видел, — грубо отрезал Керью. — И будь проклят тот день, когда его увидел мой хозяин.

— Значит, он все-таки болен? — Ювелир печально взглянул на Джона.

— Никаких сомнений.

Мужчины шли по набережным узких каналов и боковым улочкам в сторону беднейших кварталов. Народу становилось все меньше, и вскоре закоулки опустели, но Керью так глубоко погрузился в невеселые думы, что не заметил и этого. Бледно-розовая и красная штукатурка осыпалась со стен, хозяйки кричали друг на друга из верхних окон, развешивая белье. Стайка детей в едва прикрывающих тела лохмотьях играла в пыли. В дверях показалась женщина с нарумяненными щеками и в обуви на абсурдно высоких каблуках. Простая куртизанка. Один из мальчишек швырнул в нее камнем. «Puttana, puttana!»[29] — заверещали дети. Камень в куртизанку не попал, но задел Просперо по плечу. Старик хотел проскочить мимо, склонив голову, но его уже заметили. «Ebreo, ebreo!»[30] Мальчишки, приплясывая, окружили Мендозу, словно орда бесенят, но Керью быстро отогнал их.

— Кстати, она нашла тебя?

— Кто «она»?

— Маленькая монахиня, которая утром заходила ко мне в мастерскую.

— Какая такая монахиня? — Керью остановился как вкопанный.

Дышалось с трудом, будто ударили прямо в солнечное сплетение.

— Понятия не имею почему, но она была уверена: я знаю, где ты. Я предложил поискать в доме Констанцы Фабии…

— Но я только что оттуда и не видел никаких монашек! — прокричал Джон, тряся Просперо за плечи. — Как она выглядела?

Слуга боялся поверить в очевидное: она отправилась искать его.

— Как выглядела? Они все одинаковые: черные одежды, черное покрывало. Как монахиня, идиот!

— Да ладно, старик, ты способен на большее! — Англичанин почти оторвал еврея от земли. — Старая? Молодая? Волосы темные или светлые?

Керью вдруг понял, что весь день не мог забыть ее лицо. Вспомнил слова Констанцы: «Горе девушке, которая полюбит тебя!»

— У нее была мушка на скуле? — Джон дотронулся до своей щеки.

— Что? Монашка с мушкой, где это видано! — взвизгнул Просперо. — Теперь ясно, где ты лишился уха! И убери руки, молодой человек!

вернуться

29

«Шлюха, шлюха!» (ит.) — (Прим. перев.).

вернуться

30

«Еврей, еврей!» (ит.) — (Прим. перев.).

Мендоза попытался вырваться.

— Ты неправильно понял, — отпустив его, тихо произнес Керью. — Прости. Чего она хотела?

— Откуда мне знать? — презрительно заявил ювелир, пожав плечами. — Монашка сказала, ее зовут Евфемия. И никакой мушки на щеке у нее не было.

Мендоза сердито взглянул на юношу.

Они собирались свернуть на маленькую кампо, но Просперо схватил Джона за рукав.

— Постой, англичанин, — прошептал он, — не ходи туда.

К ним медленно приближался мужчина, несмотря на жару одетый в длинный плащ, с тростью в руках. Его лицо скрывала маска с клювом, похожим на вороний. Керью всегда считал этих птиц предвестницами несчастий.

Он собирался повернуть на площадь, но Просперо держал крепко.

— Да что с тобой? — прошептал старик. — Жить надоело? Ты разве не знаешь, что этот врач лечит больных чумой? — Он указал на зловещую фигуру в маске. Зараза все-таки добралась до города, не зря люди шептались! — Голос Мендозы дрогнул от ужаса. — Идти в ту сторону — чистое безумие!

— Но мне надо забрать вещи.

— Забудь. Не ходи туда.

— Корабль скоро отплывает. Зайду всего на пару минут.

— Тогда скорее! Покажу другую дорогу, безопаснее, — вздохнул еврей.

Не говоря ни слова, они быстро зашагали в другом направлении, и теперь Керью удивлялся проворности Просперо.

На узких улочках не было ни души, многие дома казались заброшенными, в нищих лачугах захлопнули деревянные ставни, будто это могло спасти от испарений. Страх, как пот, покрывал кожу липким слоем.

Неподалеку раздался скорбный звон колокола, призывавший к заупокойной мессе. Мужчины еще раз свернули и вышли на кампо побольше. В центре стояла церковь (скромный, лишенный украшений фасад), но площадь выглядела заброшенной. На мостовой между булыжниками пробивалась трава.

У входа в храм столпилась странная компания: три женщины, из них одна очень бледная, и две девочки. Чуть поодаль огромный мужчина держал в руках очень маленький квадратный ящик. Детский гроб.

Просперо остановился как вкопанный.

— Дальше не пойду, англичанин. Уверен, что туда стоит соваться?

— Не беспокойся. Я должен вернуться в дом Констанцы, это не займет много времени.

— Тогда иди вдоль того канала до Ospedale degl’ Incurabili…[31]

Торговец драгоценностями вдруг понял, что все внимание Джона обращено на маленькую похоронную процессию.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Да, слышал. Посмотри! Быть того не может! Амброз! Вон там, рядом с церковью!

Двое мужчин с другой стороны кампо пристально наблюдали за входом в храм. Второй нес огромный кожаный заплечный мешок.

— Я стар, как я могу разглядеть?

— Клянусь кровью Спасителя, этот человек вездесущ! — Керью был поражен. — Я встретил его у Констанцы всего несколько минут назад!

— Что ж, прощай, думаю, больше не увидимся.

Просперо пошел было прочь, но вдруг остановился, будто вспомнил нечто важное.

— Послушай, англичанин…

— Что? — Керью уже успел дойти до середины площади.

— Та монахиня. Вспомнил! Она из конвента на острове, ну, знаешь, где…

Мендоза не был уверен, что Джон услышал его. Еврей смотрел, как тот со всех ног бежит по щербленной булыжной мостовой. Торговец нутром чуял, что юношу ждут большие неприятности.

— Ох уж эти англичане, — пробормотал он, неодобрительно качая головой, — все время дерутся, все время кровь!

Кровь! Старик не ошибся. Как только Керью увидел хитро улыбающегося, самоуверенного коллекционера, он подумал: «Кровь! И лучше — кровь мистера Амброза».

Джон вдруг четко вспомнил, как выглянул с балкона палаццо Констанцы. В гондоле, спиной к нему, сидел крупный мужчина в желтом тюрбане, а рядом — неизвестная женщина. Он слышал ее голос и теперь больше чем уверен, что это была та самая монашка, Евфемия, из конвента на острове. Охваченный странной смесью радости и отчаяния, повар подумал, что ее наверняка послала Аннетта. А Амброз даже не упомянул о встрече с ней и, скорее всего, специально направил посланницу по ложному следу.

За что Джонс так ненавидит его? И какие дела привели охотника за редкостями в бедный квартал, где свирепствует чума? Такие мелочи сейчас мало волновали Керью. На бегу он мог только предвкушать, как сомкнет пальцы на шее Амброза и оторвет жирной сволочи голову, расквасит наглую рожу о мостовую, навсегда стерев с нее хитрую улыбочку.

Но мстителя ждало разочарование — кое-кто добрался туда раньше его. Уже возле церкви Джон увидел, что вокруг коллекционера и его спутника начали собираться люди. Удивительно, но толпа почему-то невзлюбила несчастных женщин, оплакивающих младенца. Кампо стремительно заполнялась зеваками. Напряжение в воздухе неумолимо росло.

Керью, не раз принимавший участие в уличных драках, понимал, что мирно все не окончится.

ГЛАВА 32

Ворота церкви были наглухо закрыты.

Держа под мышкой крошечный гробик, Мариам била в дверь кулаком.

— Откройте! — кричала она. — Мы всего лишь просим, чтобы вы помолились за душу умершего.

Ответа не последовало.

— Только благословение, святой отец! — Великанша постучала еще раз. — Для умершего ребенка!

Из церкви послышался тихий голос, но дверь так и не открылась. По толпе пронесся шепоток.

Мариам возмущенно взглянула на высокие створки.

— Бесполезно, Елена, — сказала она подруге, — нам не откроют.

— А чего ты ожидала? — раздался знакомый мужской голос за ее спиной. — Это же не человеческое дитя.

К женщинам подошел спутник Амброза. Великанша отшатнулась, словно увидела привидение.

— ?! — Силачка закрыла своим телом Елену и девочек. — Во имя Господа Бога, что ты тут делаешь?

Мужчина довольно приосанился и, нагло улыбаясь, подошел ближе.

— Говорил же вам, сударь! — со смехом обратился он к Амброзу. — Страшная, как гиппопотам! Усы и все дела! А я уж и забыл эту красавицу!

— Бочелли! — К силачке вернулся дар речи.

У нее в груди все сжалось. Значит, подонок все же был в деревне. Плохо, очень плохо.

— Что тебе нужно?

— Что, не любишь ходить вокруг да около? — рассмеялся он, показав почерневшие обломки передних зубов. — Сама-то как думаешь? — Бочелли указал на гробик, а потом громко добавил: — Я пришел забрать то, что принадлежит мне.

— В каком смысле? — не поняла Мариам.

— Слышала, что я сказал? — надменно произнес синьор. — Он мой.

Великанша попыталась собраться с мыслями. Вокруг накапливались зеваки. Она слишком хорошо знала, что такое толпа, поэтому отступила к Елене и девочкам.

— Не понимаю, о чем ты, Бочелли.

— Ты доставила содержимое этой коробки в Венецию, а теперь я забираю его.

— Неправда! — Мариам изо всех сил старалась сохранять спокойствие, хотя стук сердца гулко отдавался в ушах. — Ты просил забрать их. Дал мне за это лошадь. Двух лошадей. Помнишь?

— Да, я щедро заплатил. — Бочелли взглянул на Амброза и подошел к великанше поближе. — Чтобы ты заботилась о нем всю дорогу до Серениссимы.

— Нет! Мы так не договаривались!

— Ты сказала, что вы собираетесь в Венецию и готовы доставить его сюда живьем. Сама подумай, смог бы я ухаживать за младенцем? Я видел, что матери осталось недолго, — равнодушно заметил мужчина. — А потом встретил вас в Мессине. Мало того что женщины, так еще и уроды! Такие же, как он! Идеально! Да ладно, ты сама сказала, что он вам пригодится для представлений.

— Я такого не говорила. — У Мариам начало покалывать в ладонях, и она крепче прижала гробик. — И ни за что не поступила бы так.

— Слушай сюда, уродливая кобыла! — заорал Бочелли, которого толпа напугала гораздо больше, чем хотелось показывать, и подошел так близко, что женщину окутал запах лука. — Пока оно было живо, вы отлично делали на нем деньги, — яростно зашептал он. — А теперь оно умерло, и на нем заработаю я, capito? Отдай, оно — мое…

Мужчина потянулся, но Мариам, выше на три головы, не позволила даже притронуться к ящику. По толпе пробежал вздох. Зеваки еще не решили, смеяться над чудовищем или злобно улюлюкать.

вернуться

31

Больница для неизлечимо больных (ит.) — (Прим. перев.).

— Оно? — глухо прорычала акробатка.

— Ты знаешь, о чем я. Не делай из себя большую идиотку, чем ты есть! — взвизгнул Бочелли и едва заметно мотнул головой в сторону Амброза. — Видишь того, в тюрбане? Он щедро заплатит. Очень щедро. Я могу раскошелиться еще за всю эту мороку. — Он почти умолял Мариам, в отчаянии пытаясь дотянуться до гробика. — Ни тебе, ни мне не будет лучше, если он начнет разлагаться, capito?

— Синьор Бочелли! Что этот человек собирается сделать с нашим мертвым малышом? — выкрикнула она, с отвращением глядя на охотника за наживой.

— Да-да, с мертвым ребенком! — подхватила фокусница, обращаясь к растущей толпе. — С крошечным младенцем, да упокоится его душа с миром!

Малышка Лейя расплакалась.

— Мы принесли его сюда для последнего благословения, — продолжала Елена, — чтобы похоронить как положено. Отпустите нас с миром!

— Позор! — крикнула из толпы женщина в зеленом платке, показывая пальцем на Бочелли.

— Да-да, отпустите несчастных, дайте им спокойно похоронить ребенка! — Из окна высунулась прачка с загрубевшими красными руками.

Кто-то кинул в Бочелли гнилым яблоком.

— Стойте!

Все это время Амброз молчал, держась подальше от толпы, не скрывая отвращения к грязным оборванцам. Он прижимал к носу саше, льняной мешочек с сушеными травами, которые, как считалось, помогали отвадить болезнь. Только блеск голубых глаз выдавал напряженное внимание к происходящему.

— Стойте! — Его голос громко и бесстрастно, как всплеск от брошенного в воду камня, прозвучал над заросшей травой площадью. — Достойные жители Доросдуро, какое вам дело до этих бродяжек? Они ничуть не лучше цыганок, а мы-то с вами знаем, кто такие цыгане!

Несмотря на английский акцент, он говорил почти как итальянский аристократ. Ледяной голос заворожил толпу.

— Это лгуны и мошенники, — продолжал охотник за редкостями. — Они крадут…

— Крадут детей! Это все знают! — крикнул из толпы мужчина с огромным нарывом на шее.

— Вот именно. — Джонс едва заметно растирал между пальцами саше. — Не удивлюсь, если они крадут даже младенцев!

Он помолчал, давая толпе время понять ход его мыслей.

— Откуда вам известно, — продолжал Амброз, — что младенец — если в ящике действительно младенец — не краденый?

Он снова поднес к лицу саше и замолчал. Толпа зашумела, но крики быстро стихли.

— Кто из вас мать ребенка? — Джонс смерил Елену и Мариам пронизывающим взглядом.

Зеваки буравили взглядом женщин, которые молча сбились в кучку на ступеньках церкви. Амброз медленно покачал головой.

— Боюсь, что никто… — с притворной грустью вздохнул он.

Толпа зароптала, на этот раз с плохо скрываемой злостью.

— Цыгане разносят грязь и заразу! — вскричал коллекционер. — Кто знает, может быть, даже… чуму!

— Мадонна!

— Что он сказал?!

— Чуму?

— Да-да, чуму…

Людей переполняли страх и ярость. Мариам чувствовала ее запах, ощущала ее всем телом. Едва дышала, так сдавило грудь.

— Да, они разносят чуму! — Амброз чувствовал близкую победу. — Разве эти дикарки достойны жалости?

Джонс почти кричал, упиваясь собственным красноречием.

— Цыганки? — Из-за его плеча неожиданно прозвучал знакомый голос с английским акцентом. — Они совсем не похожи на цыганок, мистер Амброз.

Тот обернулся и застыл от удивления, узнав Керью.

— Ты шпионил за мной! Вечно лезешь не в свое дело!

— Вот-вот, вам я как раз хотел сказать то же самое.

Джону была глубоко безразлична судьба незнакомок и их умершего ребенка, но он прекрасно понял, куда клонит информатор Левантийской компании.

— Эти женщины не цыганки! — закричал Керью. — Разве они хоть чуточку похожи? Посмотрите же!

Чернь дрожала от ужаса.

— Кого вы слушаете? — Слуга Пиндара показал пальцем на Амброза. — Он же иностранец, чужак! Может, это он привез в город чуму?

— Керью! — вытаращился на него Джонс. — Ты что, с ума сошел? Похоже, что да!

Дорогая одежда и аристократическая уверенность Амброза, бесспорно, внушали толпе уважение, но Джона они принимали за своего. Оборванцы вновь беспокойно загудели. Джонс явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я знаю этого человека, — провозгласил Керью, — он сам лжец и мошенник!

— Молодой человек, — торопливо зашептал коллекционер ему на ухо, — ты что творишь? Они же разорвут нас!

Джон понял, что Амброз изрядно напуган.

— Что же, — прошептал повар ему на ухо, — если тобой не займутся они, займусь я, не сомневайся.

— Что? Ты переходишь все границы! Придется рассказать Пиндару! Да тебя выпорют! Четвертуют! Я прикажу…

Керью не обратил на его слова никакого внимания.

— Почему ты не передал послание?

— Какое послание? — недоуменно воззрился на него Амброз. — О чем ты?

— А мне кажется, ты прекрасно знаешь, — безжалостно отрезал Джон. — Констанца с самого начала была права на твой счет. Торгуешь чужими тайнами, и непонятно, на чьей ты стороне.

Керью так разозлился, что едва сдерживал желание свернуть Джонсу шею. Но если уж лишаться удовольствия разбить огромный нос пройдохи или размозжить его лысую голову, то только для того, чтобы подвергнуть его куда более мучительному наказанию.

Джон уже понял, почему Амброз так отчаянно хотел получить гробик: там тело детеныша русалки. Значит, надо действовать быстро.

— Я догадался, кто в этом гробу. От вас останутся рожки да ножки, мистер Джонс, — прошипел повар на ухо интригану, — но сначала я сделаю кое-что еще похуже…

— Подожди, не так быстро… Ты не понимаешь. Не представляешь, чего мне стоило доставить это сюда! — Коллекционер взглянул на трясущегося от ужаса Бочелли. — Это самая настоящая русалка! Чудо! Детеныш стоит кучу денег! — Лицо Амброза исказили страх и алчность. — Больше, чем Голубой Султан!

— А на остальное, мистер, вам наплевать? И что же вы собирались делать с мертвым ребенком?

— Каким ребенком? О чем ты? Там всего лишь уродец, ошибка природы…

— Эти несчастные считают иначе! — Керью указал на женщин, которые жались друг к другу у дверей церкви. — Они хотели достойно похоронить его. А вы чего желаете? Засунуть малыша в банку, как маринованный огурец? Закоптить, как свиной окорок? Может, засолить? Интересно, что об этом скажут достойные горожане? Не думаю, что им известно о ваших странных коллекциях и необычных пристрастиях. О! А давайте спросим у них!

— Не смей! — закричал Амброз дрожащим голосом, будто гусь загоготал.

Но Джон уже быстро зашагал к церкви. Коллекционер понял, что может потерять сокровище, и встрепенулся, словно на него вылили ведро холодной воды.

— Видишь того человека? — спросил он у ошеломленного Бочелли.

Тот кивнул.

— Избавься от него!

— Но, синьор…

— Без разговоров! Все равно как, — прошипел Амброз. — Можешь даже убить.

Мариам с недоверием смотрела на стремительно приближавшегося Керью. Силачка пыталась следить за перепалкой, но мужчины говорили на непонятном ей языке.

Она насторожилась, крепко прижимая к себе гробик. Хотя деревянный ящик весил не больше мешка с зерном, держать его было почему-то труднее. Плечо и пальцы занемели. Елена дергала ее за рукав, но Мариам не обращала внимания. Попыталась заговорить — язык не слушался. В ушах гудело.

Кампо заполнилась людьми: уродливые лица, глаза горят от страха и злости, губы кривятся, на шеях бугрятся жилы. Акробатке казалось, что ее окружает тяжелая, зловещая тишина.

Когда корабль причалил в лагуне, Мариам поразило это странное безмолвие. После стольких недель в открытом море неподвижная вода напоминала зеркало. Низкие берега островов походили на плоты. И ни ветерка. Паруса обвисли, тишину нарушали лишь мерные всплески весел.

Ребенок умер уже на подступах к городу. Рано утром она со спящим русалчонком на руках стояла на палубе, любуясь поразительным рассветом. Малыш проснулся. Женщина нежно укутала его в пеленки, неуклюже провела огромным пальцем по головке, по тонким, словно пух одуванчика, волосикам. Младенец повернул голову, пытаясь найти материнскую грудь. Он не плакал, лишь едва слышно посапывал. Великанша с болью посмотрела на маленького, чувствуя, как горло сдавила горечь.

— Смотри, Αγάπη μου[32], смотри же, — зашептала она, — мы уже почти добрались. Скоро найдем тебе доктора… Один из моряков знает такое место…

Мариам изо всех сил пыталась не вспоминать слова Елены: «Ты должна быть готова. Младенец слаб, не может есть. Ему недолго осталось». Фокусница, сама потерявшая двух детей совсем маленькими, говорила с такой грустью… «Не вини его мать. Больна знать, что твой ребенок умрет, даже если он… такой. На все воля Божья. — Она положила руку подруге на плечо. — Это не последний».

«Но не для меня! — хотелось закричать Мариам. — Бог не вспоминает о таких, как я! И других детей у меня никогда не будет!»

Неужели она действительно произнесла вслух эти ужасные богохульные слова? Возможно. Ей было все равно, услышал ли кто-нибудь. Пускай смеются, пускай! Силачка видела, с каким отвращением они мыли и пеленали ребенка, чувствовала, с каким ужасом смотрели на его ножки. А Мариам замечала лишь красоту: чудесные пальчики с перламутровыми ноготками.

Только вот младенец, казалось, совсем ничего не весит.

— Потерпи немножко, милый, скоро мы найдем помощь, вот увидишь… Я не сдамся, никому тебя не отдам…

Поднесла к малышу палец — и вокруг него тут же сомкнулся крошечный кулачок. За всю свою жизнь Мариам никогда не испытывала подобного.

Она едва могла вынести столько любви, столько боли.

Один из моряков что-то крикнул остальным и указал на горизонт. Женщина посмотрела туда же, но не смогла толком ничего разглядеть. Вдалеке, словно суровые стражи, возвышались заснеженные горные вершины. Но впереди висел плотный туман. Спокойная вода лагуны — одного цвета с небом. Моряк закричал еще раз. Стая птиц с криками пролетела мимо и заскользила над голубой бездной.

Внезапно туман рассеялся, и великанша наконец увидела легендарный город в золотых и розоватых лучах рассвета. Казалось, его населяют ангелы.

Посмотрела на ребенка. Он уже не дышал. Открытые глазки остекленели. С помощью четырех матросов Елене едва удалось забрать мертвого малыша.

Только сейчас, глядя на толпу, великанша поняла, как устала.

А она-то думала, что провела Бочелли, выторговав двух лошадей! Все слишком удачно складывалось. Неожиданно подвернулся корабль, моряки без разговоров доставили женщин в Венецию. Они же посоветовали отнести мертвого малыша в Ospedale degli’ Incurabili. Все это время Мариам была пешкой в чужой игре.

Керью спешил к ней, а несчастная видела перед собой мужчин, которые много лет назад мучили ее.

Акробатка бросилась бежать.

Через толпу, вслепую, прижимая к себе детский гробик. Мужчины и женщины разбегались в панике. Мариам видела, как двигаются их губы, напрягаются желваки, но ничего не слышала — мир словно онемел. Только сердце гулко ухало в груди.

Она скрылась за церковью, пытаясь найти дорогу к больнице, но не там свернула. Пронеслась по мостику через канал и очутилась на какой-то развилке. Помедлив, свернула налево, в арку. Тупик!

Впереди плескалась широкая полоса воды. А погоня была уже в нескольких шагах. Бежать некуда. Ловушка! Мариам обернулась и увидела: в руке Бочелли сверкнул кинжал.

Великанша знала, придется драться. За ней пришли с собаками? Где-то поблизости наверняка есть псы. Странный привкус во рту. Кажется, сейчас вырвет. На нее словно опять нацепили коровьи рога. Несчастная беспомощно помотала огромной головой, словно раненое животное.

Малыша спасти не удалось. Он прожил короткую и полную мучений жизнь. Но великанша решила все равно защищать его до последнего вздоха.

Они не заберут моего ребенка. Клянусь.

Жизнью своей клянусь.

Но скоро Мариам поняла, что борьба бесполезна. Она сильнее прижала гробик — и прыгнула. Камнем упала в зеленые воды, погружаясь все глубже и глубже.

ГЛАВА 33

Керью очнулся. Звонили колокола. Он лежал на влажной земле в тупиковом переулке. Отвратительно воняло застарелой мочой. В затылке пульсировала ужасная боль.

Сначала Джон не мог вспомнить, как тут очутился. С трудом привстал. Нащупал сквозь спутанные волосы стремительно распухающую шишку размером с яйцо.

Рядом кто-то заплакал.

Женщина, которая вглядывалась в воды канала Гвидекка, услышала шум и обернулась.

Мужчина вдруг понял, что не может произнести ни слова. Они молча смотрели друг на друга, как пассажиры погибшего корабля, которые только что очнулись на чужом берегу.

Незнакомка опустилась на землю и спрятала лицо в ладонях.

Керью с трудом сел. Одежда насквозь промокла и пропиталась грязью, в ушах звенело.

Постепенно он вспомнил маленькую кампо, ворота церкви, женщин, жавшихся к стене, неожиданное появление Амброза и его спутника — или подельника. И уродливую великаншу, которую принял за мужчину. Она убежала, сжимая гробик.

— Что с ними? — крикнул он скорбящей, но она не ответила.

Джон попробовал встать. Поморщился от боли в затылке и ребрах. Похоже, ему здорово досталось.

— Как тебя зовут?

— То yνομά μου είναι Ελένy[33], — послышалось сквозь всхлипы.

Ну и что с этого толку? Джон припомнил, что там, на кампо, с ней были двое детей.

— А где твои малыши?

— Послала в больницу, сообщить матери, — беспомощно развела руками Елена.

— Чьей?

— Умершего малыша.

Некоторое время Керью пытался понять, что она имеет в виду.

— Она не может ходить… Ноги… Уже кое-что вспомнила… но не об этом…

Женщина замолчала, не в силах продолжать.

Господи Иисусе! Джон прикрыл глаза. Что он, избитый до полусмерти, делает в каком-то богом забытом проулке? «Ничего удивительного», — зазвучал в ушах голос Пола.

Но надо выбираться. Какое ему дело до этих женщин и их мертвого малыша? Надо ехать в конвент. Джон уже давно был бы там, если бы Амброз передал послание! Попытался шевельнуться — сразу накрыло ошеломляющей волной боли.

Амброз! Русалка! Теперь пройдохе до нее не добраться. Керью вспомнил гримасу мистера Джонса, когда тот все понял. Засмеялся, но тут же скорчился от невыносимой боли в ребрах. Решил еще немного отдохнуть.

— Те двое… — спросил у женщины, не открывая глаз. — Видела, куда они пошли?

Ответа не последовало. Джон разомкнул веки и встретился взглядом с Еленой. Лицо искажено горем и отчаянием, но она явно не дура. Они молча сидели, глядя в серо-зеленую маслянистую воду.

— Бочелли пытался убить тебя.

— Тот, с кожаным мешком?

— Да.

Значит, его зовут Бочелли.

— Ему приказал другой, в желтом тюрбане. Я наблюдала за ними. Бочелли ударил сзади, ты упал в канал. Он уговаривает Мариам не прыгать.

Амброз пытался убить его. Почему?

— Уверена, что меня приказал убить именно человек в желтом тюрбане?

— Да. Толстяк дал Бочелли нож. Я его стащила, поэтому он просто ударил тебя палкой.

Елена достала из складок странного платья с длинными рукавами небольшой кинжал с костяной рукояткой, показала его Керью, а потом едва уловимое движение, и оружие исчезло. Джон потерял дар речи.

— Как ты это сделала?

— Прости. Старая привычка. — Женщина слабо улыбнулась, повела ладонью, и кинжал опять появился словно из ниоткуда. — Это моя работа.

— Работа? Не понимаю.

— Мы с подругами — труппа бродячих акробаток. Хотя теперь, без Мариам… не знаю, что с нами будет… — Голос надломился, казалось, Елена вот-вот заплачет. — Я фокусница. — Она постаралась взять себя в руки. — Показываю трюки на ярмарках. Однажды мы выступали перед самим султаном в Константинополе, — слабо улыбнулась Елена.

— Правда? — без особого интереса переспросил Керью.

Морщась от боли, он опустил голову на колени. «Константинополь! Ненавижу этот город, даже одно название!»

— Тебе надо перевязать голову.

Повар дотронулся до кровоточащей шишки на затылке.

— Ну, я все-таки жив?

— А что у тебя с ухом? — нахмурилась акробатка.

вернуться

32

Любовь моя (греч.). — (Прим. перев.).

вернуться

33

Меня зовут Елена (греч.) — (Прим. перев.).

Ухо. Господи! Джон уже и думать забыл.

— Хочешь, пойдем в больницу, — предложила Елена, словно прочитав его мысли. — Там есть вода, я промою тебе раны.

— Спасибо, но, пожалуй, нет. Я живу тут за углом…

Керью собрался с силами и встал. Меньше всего на свете ему хотелось впутываться в дела этих женщин. Но закружилась голова, и Джон схватился за стену, чтобы удержаться на ногах.

— Что ж, прощай. Мне жаль твою подругу.

Слуга Пиндара хотел было расспросить фокусницу об их выступлении в Константинополе, но вспомнил, что хозяин сделал с его ухом, и не стал.

Гарем. Драгоценные камни. Селия Лампри. К черту все! К горлу подступила тошнота. Какое ему вообще дело? Да катись оно все куда подальше! Пусть Пол сам разбирается!

— Прощай. — Джон с трудом махнул женщине рукой.

Та словно не слышала. Вглядывалась в воду, как будто ожидая, что Мариам вынырнет оттуда. Вытянутое бледное лицо опухло от слез.

«Что станет с ней и девочками? — подумал Керью. — Развалится ли труппа? Смогут ли они прокормиться, показывая фокусы, или Елене придется заняться другим ремеслом, чтобы выжить? Но, как бы там ни было, меня это не касается». Путешествуя по Европе, он видел много таких женщин и прекрасно понимал, какая судьба ее ожидает.

Надо в последний раз попробовать пробраться в монастырь. А через несколько дней торговый корабль увезет его домой. Вдали, на другой стороне канала, виднелись церкви и сады острова Гвидекка. «Интересно, — подумал Керью, — там ли сейчас Констанца? Увидимся ли мы когда-нибудь?» По тесному фарватеру одна за другой проталкивались гондолы и лодки. Жизнь шла своим чередом.

Джон развернулся, и медленно побрел по безлюдному переулку в сторону церкви.

— Κύριος![34] — вдруг крикнула женщина. — Пожалуйста, господин… Бочелли…

Керью нехотя остановился.

— Что?

— Где его найти?

— Судя по твоему рассказу, от него лучше держаться подальше.

— Он обманщик и вор, — едва слышно пробормотала Елена.

— Мягко сказано, — сухо подтвердил повар.

— Мать малыша…

— Что — мать малыша? — нетерпеливо переспросил повар.

— Он украл у нее эту вещь! — с неожиданной яростью воскликнула женщина. — Это он, я знаю, это он!

Англичанин не нашелся что и сказать.

— Она никак не может вспомнить, что это за штуковина, но постоянно ищет, — грустно покачала головой бледная как привидение фокусница. — Называет ее странным словом… Непонятным…

— А я вообще ничего не понимаю, — проворчал Керью под нос, — совсем ничего.

И зашагал дальше по переулку. Аннетта… Только бы увидеть ее еще раз! И забыть обо всем этом.

— Κύριος! — слабо крикнула ему вслед Елена. — Пожалуйста, сударь, подождите!

Джон притворился, что не услышал, и пошел своей дорогой.

ГЛАВА 34

Зуан Меммо поставил в центр стола черный бархатный футляр.

— Леди и джентльмены, — оглядел он собравшихся в восьмиугольной комнатке игроков.

Присутствующие не сводили с него глаз. Хозяин ридотто медленно открыл коробку и перевернул ее. На стол с громким стуком выпала выцветшая розовая сумочка.

Игроки затаили дыхание. У Пиндара волосы на затылке встали дыбом.

Долго же он ждал этого! Меммо взял сумочку, осторожно подбросил, поймал — и молча раскрыл. Руки кавалера едва заметно дрожали.

— Леди, джентльмены. — Зуан по очереди заглянул каждому в глаза. — Извольте полюбоваться: Голубой Султан!

По комнате пронесся восхищенный шепот. В свете сотни свечей алмаз переливался всеми цветами радуги: горел ледяным огнем, мерцал лунным светом, столь чистым, что казалось, он исходит изнутри камня. Пол подумал: «Он еще прекраснее, чем раньше».

Неожиданно появился слуга и что-то прошептал Меммо на ухо.

— Прошу прощения. Вернусь через пару минут.

Зуан вышел. В воздухе повисло неловкое молчание.

Игроков было шестеро, и среди них, к удивлению Пола, одна женщина. По требованию распорядителя каждый из участников внес залог в размере своего выигрыша в примеро, а также десятки тысяч дукатов или недвижимость на эту сумму. Эти средства должны пойти на компенсацию огромных потерь, которые сегодня суждено понести одному из них. Зуан Меммо не собирался рисковать.

Люди в масках, до этого сидевшие тихо и неподвижно, как восковые фигуры, ожили. Начали перешептываться — тихо, словно заговорщики. Пиндар, как всегда в черном, не спешил присоединиться к беседе, только прислушивался, чтобы побольше узнать о будущих противниках.

— Во имя всего святого, — нарушил молчание игрок справа от Пола, — видели подобное когда-нибудь? Триста карат!

Торговец искоса взглянул на соседа через узкие прорези маски. Пожилой мужчина, судя по голосу, аристократ. На большом пальце массивное золотое кольцо с геммой. Ценитель прекрасного. Вышитая золотой нитью рубашка из тонкого батиста. Точно, проматывает за игорным столом богатство какого-нибудь древнего рода.

— Триста?! В Голубом Султане триста двадцать два карата! — покачал головой другой игрок. — Я видел, как его взвешивали. Король алмазов. Невероятный, безупречный… просто нет слов.

— Хотел бы я знать, — прошептал, наклонившись над столом, третий, — где Меммо откопал такое сокровище…

— Какой-то идиот, — убежденно ответил пожилой аристократ, — проиграл его в карты.

— Вот же ирония судьбы, — сухо рассмеялся третий игрок, сидевший напротив Пола. — Он, должно быть, попал в жестокую переделку.

Тембр голоса и стройное тело мужчины подсказали купцу: этот гораздо моложе первых двоих. Аристократические манеры не скрывали высокомерия. Пол много раз встречался с такими за карточным столом: юнцы, почти дети, которые безрассудно транжирят родительские деньги.

— Да, откуда нам знать, что он не краденый? — поддержал юнца второй игрок.

— Ха! Какая разница? — заговорила женщина, куртизанка в открытом платье и с пышно уложенными в два валика волосами. — А почему кавалер не оставит его себе?

Пиндар напряженно внимал ее голосу, пытаясь понять, не встречались ли они у Констанцы, но из-за маски даже слова разбирать было трудно. Так и быть, он незнаком с ней, как и с остальными двумя игроками.

— Зачем ему камень? — процедил мужчина с геммой на кольце. — Зуану нет дела до красоты. Его интересуют только деньги.

— Но это же Голубой Султан! Он стоит целое состояние, — едва слышно прошелестел из-под маски голос куртизанки, будто ей тяжело дышалось в заполненной свечами комнатке.

— Да что кавалеру с ним делать? — уничижительным тоном произнес старый аристократ. — Сам по себе камень не имеет для него никакой ценности. В этом все и дело, мадам: Голубой Султан стоит все или ничего.

— Значит, алмаз — штука бесполезная? — Молодой развалился, вытянув под столом длинные ноги. — А, какая разница! Я пришел играть совсем не ради цветной стекляшки.

Пол чувствовал: юноша нервно притопывает ногой, хоть и старается казаться безразличным. Непременно ошибется, когда дойдет до дела.

— О нет, сэр, — холодно ответил старик. — Я не имел в виду, что камень ничего не стоит. Он бесценен.

— Мадам, его светлость хотел сказать, — заговорил мужчина слева от Пола, — что алмаз стоит столько, сколько за него готовы заплатить.

По относительно скромному наряду и легкому акценту Пиндар понял: тоже торговец. Тот повернулся к сидевшей слева куртизанке.

— До меня дошли слухи, — вежливо обратился он к женщине, — что кавалер пытался найти покупателя, но безуспешно.

— А я слышал, что ему надо побыстрее избавиться от алмаза. — Юный аристократ нервно ерзал. — Меммо боится, что Совету станет известно об этом ридотто. Говорят, заведение могут закрыть в любой момент. В Венеции всегда слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Об алмазе известно всем. Бьюсь об заклад, хозяин опасается, что до него доберутся прежде, чем он успеет сбыть сокровище, поэтому и собрал нас так поспешно.

вернуться

34

Господин! (греч.) — (Прим. перев.).

— На мой взгляд, он не торопится. Долго еще? — нетерпеливо спросил старый дворянин. — Куда запропастился этот идиот?

Он повернулся к двери и, вытянув шею, посмотрел на тяжелые черные занавеси, но Меммо все не появлялся.

На время игроки замолчали. В центре стола, на бархатной ткани, одиноко лежал алмаз.

Кроме Пола ни слова не произнес лишь темноволосый юноша в золотой маске. Он сидел напротив Пиндара между наглым аристократишкой и куртизанкой. Вдруг он потянулся к алмазу, но женщина оттолкнула его руку.

С ума сошли, сэр? Вам что, никто не говорил о заклятии? — ужаснулась она. — Только законный обладатель камня может его касаться. Остальным он приносит sfortuna[35].

Бабушкины сказки! — пренебрежительно отозвался старик с геммой.

— Да, это все знают, — вмешался торговец. — Говорят, алмаз сильно влияет на судьбу хозяина, а вот хорошо или плохо… Но не стоит верить всему, что рассказывают на Риальто, мадам.

По голосу стало ясно, что он улыбается.

— Но это sfortuna, говорю вам, — махнула рукой куртизанка.

Молодой человек отдернул руку и больше не пытался прикоснуться к Голубому Султану.

— Смотрите, я не боюсь, — впервые подал голос Пол.

Он аккуратно положил камень на ладонь. Ощутил странное покалывание, как и в первый раз. Дама пораженно ахнула. Остальные внимательно наблюдали, сохраняя молчание. Пиндар решил поддразнить противников.

— Если будем верить россказням, кто вообще осмелится взять его в руки? Кому решать, чьим будет камень? Один из нас сегодня выиграет его, но примет ли Голубой Султан нового хозяина? — Пол обвел игроков взглядом. — Мы знаем, как сокровище попало сюда: какой-то парень проиграл его Меммо в карты. Но как драгоценность досталась ему? Вы правы, сэр, алмаз бесценен, — обратился Пол к старику с геммой. — Говорят, такие — большая редкость на рынке. Обычно их не продают, а дарят. Или — чаще — отбирают силой. Неужели вы думаете, что кавалер расскажет правду о Голубом Султане, даже если знает его историю?

Алмаз на его ладони горел странным голубым светом. Пиндар взглянул на гравировку, провел пальцем по миниатюрной арабской вязи.

— Здесь написано «А-аз ма ютлаб» — «Желание сердца моего».

Воцарилось молчание.

— Надо же, — рассмеялся вдруг юный аристократ, — английский истукан заговорил!

— Слова не истукана, но философа, — впервые обратился к Полу сосед.

— Продолжайте, сэр. — Куртизанка медленно обмахивалась веером. — Надеюсь, вы не предлагаете вернуть алмаз Великому Турку?

— Нет, мадам, — бесцеремонно оборвал ее Пиндар. — У султана и так слишком много вещей, которые ему не принадлежат.

Он поднес камень ближе к женщине, и та отшатнулась, словно алмаз мог укусить. Пол еще раз взглянул на драгоценность. Ладонь его слегка дрожала. Вспомнил слова Просперо: «У камня свой путь. И нет смысла спрашивать почему или пытаться это изменить». Долго разглядывал сокровище. Останется ли Голубой Султан у него? Купец поставил на кон все. Что он чувствовал? Ничего. Покалывание прекратилось. Может, Керью прав, он сходит с ума? Алмаз не поможет вернуть Селию. Как он мог такое подумать? Внезапно Пола парализовал ужас: камень излучал зловещее ледяное сияние, словно живое существо. Пиндар быстро положил его обратно на бархатную подушечку.

Над столом пронесся шепот — в комнату вошел Зуан Меммо.

— Вы готовы?

Слуга отдернул тяжелую занавесь, игроки встали, готовясь проследовать за хозяином в главный зал.

— Итак, сэр, — прошептала куртизанка, проходя мимо Пола, — что делать, если вы окажетесь правы?

— Играть в карты, — вздохнул тот. — И пусть Фортуна решает.

Пути назад не было.

ГЛАВА 35

Впоследствии Пол так и не мог с уверенностью сказать, сколько продолжалась игра — два или три дня без перерыва. Похоже, это точно знал только Зуан Меммо.

За пределами зала с высокими потолками и зеркальными стенами жизнь текла своим чередом: вставало и садилось солнце, торговцы продавали и покупали, корабли заходили в гавань и отправлялись в плавание, мужчины и женщины встречались, влюблялись и умирали. А в ридотто царила вечная ночь: тяжелые бархатные шторы плотно задернуты, зал освещен тысячью свечей.

В первый вечер Пиндар еще чувствовал, когда телу необходимы еда, питье или сон. Но вскоре он окончательно растворился в парализующей ум, разрушающей душу карточной игре.

Поднять. Перебить ставку. Снести. Взять из колоды. Объявить. Посмотреть. Упасть.

Был ли он счастлив? Непонятно. Он вообще не мог думать.

Но Пол был жив — этого достаточно.

Перетасовать. Снять. Кто сдает?

— У меня туз.

— Четверка.

— У меня — фигурная.

— И у меня.

— Тоже.

— Семерка.

Передать колоду старшей руке, семерке. Сдать.

Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два.

Кубки. Монеты. Жезлы. Мечи.

— Пас.

— Пас.

— Пас.

— Пас.

— Пас.

— Ставлю сотню дукатов.

— Ничего.

— Ничего.

— Тоже ничего.

— Открывайтесь. Сдавайте карты.

Старшая рука сдает еще раз.

Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два. Раз, два.

У каждого игрока теперь по четыре карты.

— Посмотрю, сколько он поставит.

— Вот мой остаток, все участвуют.

— Я снова пас.

— Я тоже.

— И я.

— Ставлю, что осталось.

— Не могу перебить.

— У меня было примеро.

— А у меня — флюксус.

Снова и снова. Время от времени — вспышки интереса. Вместо примеро (по одной карте каждой масти) иногда попадались другие комбинации: сунремус, нумерус или флюксус. Последний могла перебить только самая сильная: четыре карты одной масти — хор.

Стопки дукатов перед каждым игроком то росли, то уменьшались, словно подчиняясь ритму приливов и отливов.

Время от времени лакей приносил блюдо с холодным мясом, хлебом и фруктами и вино. Иногда кто-то удалялся справить нужду (за дверью стояла ночная ваза). Периодически в зал заходили слуги, чтобы заменить догоревшие свечи или оттереть от пола пятно. Тогда между игроками завязывалась малосодержательная беседа. В какой-то момент Пол вынул из кармана компендиум. Остальные заинтересовались.

— Что это у вас, англичанин? Талисман? — наклонился к Пиндару старый дворянин.

Купец поцеловал латунную крышку с гравировкой в виде двух миног и убрал прибор в карман.

— Миноги! Надеюсь, когда-нибудь он принесет вам удачу. — Старик устало вытер лоб, но Пол расслышал издевку в его голосе. — Но сегодня вряд ли, я прав, джентльмены?

Толпа зрителей, плотно обступивших игроков вначале, давно разошлась. Осталась горстка самых стойких. Пытаясь сконцентрироваться, разгадать тактику противников и скрыть собственную, купец не обращал внимания на зевак. Издалека доносился глухой звон колоколов. Звук то приближался, то отдалялся, захватывая город. Неужели за окном уже рассвело? Пиндар попытался представить, как прекрасна лагуна в лучах восходящего солнца: после долгой сырой ночи легкий утренний бриз пронесся над поверхностью голубой воды, чистой, как зеркало.

Но видение не продержалось долго. Для него сейчас существовал лишь один мир — зал ридотто. Игра.

На секунду оторвав взгляд от карт, Пол с удивлением обнаружил, что в огромной комнате, кроме игроков, почти никого нет. Лихорадочное возбуждение сменилось апатией.

Похоже, остальные игроки тоже начали скучать. Зуан Меммо заснул на стуле. Молодой дворянин достал томик стихов в кожаном переплете. Он едва отрывался от книги, чтобы взглянуть на карты. Пол уже почти заглотил наживку, но вдруг осознал: игроки буравили его взглядами, пытаясь угадать карты, вторгаясь в мысли, высасывая их, словно костный мозг.

Каждый незаметно для других играл роль. Торговец достал листок со столбцами цифр, написанными аккуратным секретарским почерком, и стал пристально изучать бумажку. Вдруг старый дворянин упал лицом на стол. Он не умер, просто заснул от усталости. Полное спокойствие сохранял только мужчина в золотой маске: говорил лишь тогда, когда этого требовали правила.

вернуться

35

Несчастье (ит.) — (Прим. перев.).

Сначала молчун заинтересовал Пиндара. Купец вскоре понял, что этот игрок старше, чем показался вначале. Его поза, манера сдавать карты напомнили Полу кого-то… Возможно, они встречались в «Знаке Пьеро» или каком-то из множества ридотто, завсегдатаем которых он успел сделаться за последние месяцы. Но стоило мужчине сдать карты или просто пошевелиться, как Пиндара вновь начинали мучить сомнения.

Вначале Пол старался понять стиль каждого игрока. Торговца и пожилого дворянина он раскусил сразу. Первый все время осторожничал, второй рисковал часто и не всегда обдуманно. «Эти реальной угрозы не представляют», — подумал Пиндар. А вот юный аристократ не оправдал ожиданий. Он играл тонко и непредсказуемо.

А еще им всем не нравилось играть с куртизанкой.

— Зачем ты пустил сюда эту женщину, Зуан? — упрекнул старик, когда дама вышла справить нужду.

— А что я мог поделать? Она внесла залог, — равнодушно ответил Меммо. — Это, ваше преосвященство, не противоречит закону, — холодно улыбнулся он. — Наш бесконечно мудрый Совет предусмотрел все. Ну или почти все.

— Надеюсь, ошибку скоро исправят, — пожаловался старик. — Кто-то должен проследить за этим.

Но пока ему и остальным приходилось мириться с присутствием куртизанки.

В зале было жарко, свечи в позолоченных канделябрах нещадно чадили. Мужчины разделись до нижних рубашек. Куртизанка сняла платье, воротник и даже рукава, оставшись в сорочке и едва прикрывавшем грудь корсете.

Полу отчаянно хотелось сорвать с лица маску, было трудно дышать. Дерево давило на переносицу, стирало в кровь щеки. Он, как путник, умирающий в пустыне от жажды, мог думать только об одном: поскорее бы прекратить пытку. Но это было невозможно.

Перетасовать карты.

Снять. Посмотреть, кто сдает.

— У меня шестерка.

— Семерка.

— Тройка.

— У меня тоже.

— И у меня.

— У меня фигурная.

Старшая рука сдает.

Раз, два. Раз, два. Раз, два.

Раз, два.

Кубки. Монеты. Жезл Ставки сделаны.

Второй круг окончен.

— Зуан, я больше не могу, — взмолилась куртизанка. — Сил нет. Можно снять маску?

— Что скажете, джентльмены? — Меммо обвел взглядом остальных. — Думаю, мы можем оказать даме любезность.

Но та уже с трудом развязывала усталыми пальцами ленты маски. Женщина — действительно она куртизанка или притворяется? — двигалась так медленно… Пол ожидал возражений, но все молчали. Игроки с жадностью наблюдали за ней. В воздухе появилось напряжение. Мужчины не сводили глаз с прекрасных округлых рук, которые то поднимались, то опускались. Между ее грудей, словно тонкий серебристый шрам, сверкнул ручеек пота.

Куртизанка сняла маску, вытащила шпильки из прически. Волосы рассыпались по плечам, и она со вздохом тряхнула головой. Когда дама повернулась, Полу показалось: это сон. Она приподняла тяжелые локоны, чтобы освежить шею и спину, таким знакомым жестом! Сердце купца отчаянно забилось, он привстал, опрокинув бокал.

Тот упал на пол и разбился на тысячу осколков.

— Боже мой! Это невозможно…

Ее волосы в свете свечей сияли, как красное золото. Но Пол сразу понял, что ошибся. Он никогда раньше не видел эту женщину. Это не Селия Лампри.

— Ну почему же, сэр, — игриво пропела куртизанка, переведя взгляд с Пола на осколки хрусталя. — Что вы хотели сказать? Мы знакомы?

Она выставляла свое тело напоказ и кокетничала, прекрасно понимая, какой эффект производит на мужчин.

— Прошу прощения, мадам. — Пиндар тяжело опустился на свое место. Внезапно накатила усталость. — Просто вы напомнили мне одну леди. Вряд ли мы с вами встречались.

Воздух в зале зазвенел от напряжения. Пол старался не смотреть на куртизанку, чтобы не отвлекаться: мужчины всегда так хотят обыграть женщину в карты, что нервничают и ошибаются, — но просто не мог оторвать от нее глаз. Дама поразительно походила на Селию. Неужели это чей-то трюк? В далеком уголке сознания копошился червячок-мысль: Керью и Констанца не зря предупреждали. Быть такого не может! Никто из присутствующих, никто в Венеции, кроме Джона и Амброза, не знал, как выглядит его невеста.

Это всего лишь случайность, совпадение… Но зачем Фортуна так его мучает? Пол попытался отмахнуться от этих мыслей, но они продолжали стучаться в его голову, словно назойливые мухи в стекло. В какой-то момент показалось, что Меммо и куртизанка обменялись многозначительными взглядами, потом — что она как-то странно смотрит на мужчину в золотой маске…

Нет, хватит! Так и сойти с ума недолго. Трудно дышать, мысли путаются. Чертова маска! Надо ее снять, хотя бы на минуту. Пол извинился и сбежал в чуланчик за тяжелыми занавесями. Дрожащими пальцами нащупал ленты и сорвал маску. Возле ночной вазы стоял тазик с чистой водой, рядом лежали льняные полотенца. Он плеснул влагой в лицо, а потом, недолго думая, сунул в таз голову. Сознание начало проясняться.

Это наверняка чьи-то жалкие происки. Купец так долго не спал… могло и померещиться. Но навязчивые мысли не желали оставить в покое, как Пиндар их ни отгонял. Они отражались от стен тихим неприятным звоном крошечного разбитого колокольчика.

«Стоило куртизанке снять маску, как настроение всех игроков неуловимо изменилось. То ли так и задумано, то ли это хитроумные повороты судьбы — кто знает», — подумал Пол.

Торговец и старый дворянин крупно проигрались и вскоре подошли к пределу возможностей. Первым выбыл торговец. Встал из-за стола, недоуменно огляделся, словно не мог поверить в случившееся, и молча, спотыкаясь, вышел из зала. Вскоре за ним последовал старик: ему выпал флюксус, а Полу — хор семерок.

Пожилой дворянин поднялся, снял маску и с достоинством поклонился каждому сопернику. На лице — та же печать крайнего утомления, что и у торговца.

— Мои поздравления, англичанин. — Старик нашел в себе силы улыбнуться Полу. — Угри все-таки приносят вам удачу.

Оставшиеся четверо молча посмотрели вслед проигравшим. Наконец за ними закрылась дверь.

— Угри? — вопросительно взглянул на Пиндара молодой аристократ.

— Нет, не угри. Миноги.

— Миноги? — приподнял бровь юнец. — Как вам будет угодно, друг мой. — Он закатал рукава, бесстрастно рассмеялся. — Ну же! — воскликнул. — Чего мы ждем!

«А чего жду я?» Сколько раз Пол задавал себе этот вопрос… Ждет, когда окончательно убедится, что Селия пропала навсегда? И наконец-то начнется новая, другая жизнь? Он почувствует… что? Да хоть что-нибудь. Кто или что ждет его за этими стенами? И зачем это все Полу Пиндару?

Купец поставил на кон все и доверился Фортуне.

Пан или пропал. Своего рода смерть. Точнее, Судный день.

Что бы ни говорил Керью, Пиндару казалось, есть шанс получить все.

К утру третьего дня развязка была уже близка. Еще немного, и Пол услышит приговор богини удачи. Куртизанка вышла из игры. Осталось трое: юнец-дворянчик, мужчина в золотой маске и он.

Зал постепенно наполнился любопытными зрителями. «Слетаются, как вороны в ожидании добычи», — подумал купец. В какой-то момент показалось, что в углу стоит знакомая фигура в тюрбане. Амброз? Ему-то что здесь делать? Пол обернулся и посмотрел туда еще раз. Никого.

А потом произошло чудо: ему во весь рот улыбнулась Фортуна.

Сначала выпал флюксус, и Пиндар выиграл шестьдесят девять очков, а потом — нумерус, принесший еще пятьдесят пять. Стопка монет перед ним поднималась все выше и выше. Куртизанка пододвинулась к купцу.

— Похоже, я приношу тебе удачу, англичанин, — прошептала на ухо.

После двух бессонных ночей ее дыхание потеряло свежесть, но мужчина был поглощен картами и не обратил внимания.

Он едва замечал даже толпу вокруг. Сердце колотилось, в венах пульсировала кровь. Энергия будто сочилась сквозь кожу, стекала с кончиков пальцев. Несчастный никогда не ощущал себя настолько живым.

Драка с Керью, мысли о Селии, даже Голубой Султан — все померкло и отдалилось. Умолк даже тихий тревожный звон. Осталась грубая реальность карточной игры.

Полу выпали все шестерки, и мужчина в золотой маске вышел из игры.

Фортуна улыбалась. Он был непобедим.

Осталось двое. Меммо принес новую колоду. Отдал перетасовать юному аристократу. Вытянули по карте, и Полу выпало сдавать. Но внезапно мужчина в золотой маске вскочил со стула.

— Я все видел, сэр! — закричал он и плеснул вином в лицо молодому аристократу. — Карты крапленые!

Куртизанка в ужасе прижалась к Пиндару. Все в зале взбеленились. Стол перевернули, карты разлетелись во все стороны. Звук бьющегося стекла.

Игра окончена. Он выиграл.

Купец встал, снял маску. В глазах потемнело, и он схватился за стол, чтобы не упасть. Вокруг толпились люди, от их тел исходили давление и жар. Ощущение всемогущества медленно испарялось. Все закончилось, но Пол ничего не чувствовал. Видел, как двигаются чужие губы, но не слышал ни звука — только в ушах будто шумело море. Кто-то сунул ему в руки бокал вина. Он залпом выпил, взял второй, опустошил. Шторы отдернули. За окном блестели воды Гранд-канала. Хлынувший в зал поток света резанул по глазам.

Молодого аристократа вывели из зала, куртизанку — вслед за ним. Полу было все равно. Какие-то люди что-то шептали заговорщицким тоном, но Пиндар не мог разобрать слов, будто забыл язык.

Зуан Меммо принес розовую бархатную сумочку.

— Он твой, англичанин.

Пол смутно понимал, что тот хочет отдать ему алмаз, но не смог даже протянуть руку за выигрышем.

— Англичанин! — Хозяин сам вложил сокровище в руки победителя. — Голубой Султан теперь твой.

Купец сжал камень в руках, ожидая волнения, радости — хоть чего-нибудь. Ощутил на плече чью-то руку. Обернулся. Амброз.

Торговец недоуменно заморгал. А этот что здесь делает? Вино вдруг ударило в голову, обожгло изнутри, словно чистый спирт.

— Мои поздравления, Пиндар.

— Благодарю.

— Похоже, камень продолжает свой путь.

— Да.

Мужчины внимательно смотрели друг на друга. Даже в таком состоянии Пол почувствовал: Джонс что-то замышляет.

— Я сыграю с тобой на него.

У купца отвисла челюсть.

— Что?

— Я сказал, что сыграю с тобой на него.

— Боже правый, о чем ты? — рассмеялся Пиндар.

— Ты что, плохо слышишь?! — отчеканил коллекционер.

— Да слышал я все! — Купец смахнул с глаз слезы смеха. Голова кружилась так сильно, что Пол боялся потерять сознание. — Ты же не серьезно? — спросил он, взяв себя в руки.

Взглянул Амброзу в глаза и понял, что ошибается.

— За тобой должок.

— Какой еще должок?

— Тот мужчина, не будем называть имя… — Джонс с трудом подбирал слова. — Твой подручный… нанес мне такой ущерб… что ты даже не представляешь, сколь велик этот долг.

Пол так ничего и не понял.

Снова тревожный звон. Только бы не упасть в обморок. В зале вдруг воцарилась тишина.

— Но Голубой Султан бесценен… — тихо заговорил купец. — Это настоящее сокровище.

— У меня тоже есть кое-что бесценное. — Амброз достал из кармана листок пергамента.

— Эта бумажка?

— Сведения, сударь, — мой хлеб. А это письмо для вас дороже любой драгоценности.

— Что же, по-твоему, стоит дороже Голубого Султана?

— Стихотворение Селии Лампри. Похоже, оно адресовано тебе, — вздохнул коллекционер. — Написано ее собственной нежной ручкой. Прямо из гарема Великого Турка в Константинополе. Так трогательно…

Он показал листок Полу. Маленькие воздушные буквы, почерк Селии. Торговец узнал бы его из тысячи.

— «Моему любимому. Прощальное слово», — прочитал Амброз.

Театральная пауза.

— Пиндар, ты что-то побледнел. Заверяю, здесь все, что ты хотел знать, все, что мучило тебя долгие годы, — улыбнулся Джонс. — Какая ирония судьбы… Вот оно, желание твоего сердца.

Купец открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.

— Откуда мне знать, — сказал он, когда взял себя в руки, — что ты говоришь правду?

Пол понимал, что нужно выиграть время, разгадать тактику противника, но тело отяжелело, разум потерял подвижность.

— Похоже, здесь и вправду была дама из гарема.

— Я тебе не верю.

— Клянусь Господом Богом. — Выцветшие глаза Амброза, казалось, буравят Пиндара насквозь. — Давай бросим монету. Кто бы ни выиграл, стихотворение я отдам. По-моему, это более чем великодушно.

— А если я откажусь?

Джонс поднес листок к горящей свече. Уголок бумаги затлел.

— Даже не смей сомневаться.

— Прекрати немедленно! Не так близко, прошу!

Пиндара пробил холодный пот, сердце, казалось, вот-вот проломит ребра. Что же делать?

— Камень продолжает свой путь, Амброз. Теперь он мой. Ты проиграешь. Алмаз выбрал меня.

— Тогда тебе нечего бояться, — мягким, как шелк, голосом отозвался старый интриган. — Давай же, Пиндар, — прошептал он, — тебя ждет победа.

Пол не ответил. Амброз достал из кармана серебряный дукат.

— Орел — алмаз мой, — заявил он деловым тоном, — решка — твой.

Торговец кивнул.

— Кавалер Меммо, — продолжал охотник за редкостями. — Беру вас в свидетели. Вы все — свидетели, — оглядел он присутствующих. — Это честное состязание. И пусть никто не посмеет утверждать обратное.

Приглушенный гул голосов наполнил зал:

— Давай, англичанин!

— Браво!

Меммо взял монету. Знаком показал Амброзу, чтобы тот отдал документ.

— Синьор Пиндар, вы уверены? — сказал он с сожалением. — Вы, конечно, игрок… но рисковать алмазом ради клочка бумаги…

— Вы не понимаете, о чем идет речь. Бросайте.

— Что ж, если вам так будет угодно.

Долгим, мягким движением он подбросил серебряный дукат вверх, и монета завертелась в воздухе.

ГЛАВА 36

Пол вышел из ридотто Зуана Меммо. Оказалось, ночью шел дождь, и на улице стало прохладно. Он стоял на ступеньках винной лавки, щурясь от утреннего солнца. Сколько времени утекло с тех пор, как он на этом самом месте разговаривал с Керью и Франческо? Неделя, месяц, жизнь? Пиндар потерял счет дням. После затхлости темного палаццо воздух казался сладким. Моросил почти невидимый дождик — «слезы ангелов», как говорят венецианцы. Город застилала легкая дымка, золотистые лучи восходящего солнца, которые купец представлял, сидя за игорным столом, казались почти белыми.

Влюбленный сжимал в руке вожделенное письмо, которое Зуан отдал после того, как Амброз забрал Голубой Султан.

Пол сел на ступеньки, осторожно прикрывая листок от дождя дрожащими руками. Видимо, алмаз и вправду волшебный и чары помогают не только его владельцу. Слова на этом листке вернут Селию в мир живых, а ему наконец-то расскажут о прошлом, освободив от тяжкого бремени.

Но Полу не хватало смелости прочитать письмо. Он не мог даже пошевелиться. Вдруг Джонс солгал? При одной мысли об этом по спине пробежал холодок. Да, показалось, что это почерк Селии, но ведь он мог и ошибиться! А вдруг письмо написано кем-то другим? Или это вообще жестокий розыгрыш алчного коллекционера?

Был только один способ развеять сомнения. Пиндар поднес к лицу аккуратно сложенную в три раза записку, вдохнул сладкий аромат дальних стран и времен и медленно развернул листок.

Аккуратный мелкий почерк. Будто рука едва касалась бумаги. Пришлось поднести к глазам, чтобы разобрать написанное. Нет, это не шутка! Заговорил голос из царства мертвых.

МОЕМУ ВОЗЛЮБЛЕННОМУ ПРОЩАЛЬНОЕ СЛОВО Когда сыскали наконец мои глаза тебя, Ты отделен был от моей невольничьей судьбы Железа ржавой дверью. К тому же знала я, что больше мне тебя не видеть. Как сердце бедное мое не разорвалось! Как слезы горькие не выжгли грудь мою! Сейчас воображаю я, что рядом мы с тобою. Всей болью одиночества мечтаю рядом лечь, Чтоб рассказать о милости жестокой ко мне жизни, Смягчившей напоследок свой смертный приговор. Пусть сердце бедное мое тут догорит, Любовь моя останется с тобой! Но в самый мрачный час ночей, Когда луны самой не сыщет око И с минаретов каменных громад Полночный крик язычника несется, Сон не смыкает мне очей и Правды слышу я печальный голос: «Тобою он утерян навсегда». Любовь моя! Молю, не забывай меня, Когда глазам твоим день Англии родной Отдаст свой милый розовый рассвет И тем садам, в которых нам когда-то Весь мир и вечность вся Принадлежали. Тебе и мне. Не забывай о той, которой и волна глубокого Босфора Твердила имя все твое. Как ей его шептали И листья древа незнакомого беззвучно. Не забывай о той, что даже в свой последний день Любила так же. Хоть долгим горем убито бедное сердце.

Получается, Селия знала, что он был в Константинополе! Получила или сахарный кораблик Керью, или компендиум. И… кто-то заставил ее поверить, что они еще встретятся. Девушка ждала — а он не пришел. Неужели узница решила, что возлюбленный забыл ее? Боже правый! Лучше бы никогда не видеть проклятого стихотворения! Оно лишь усилило муки.

Пол встал и, как в дурмане, побрел куда глаза глядят: по узким калле, через бесчисленные мосты, под которыми плескалась темная вода. Боже, что теперь делать?

Вышел на маленькую кампо с колодцем в центре и увидел, что окна двух домов заколочены, а на дверях нарисованы черные кресты. В ужасе развернулся и зашагал обратно.

В какой-то момент выбрался на улицу пошире и с удивлением обнаружил, что далеко впереди, в дымке, семенит полный мужчина в тюрбане. Неужели… Амброз!

Пошел за ним, толком не понимая зачем. Не давала покоя мысль о том, что где-то в складках одежды старого знакомого спрятан алмаз. Его алмаз! Пол следовал за Джонсом, словно за светом маяка.

Вдруг Пиндару захотелось догнать его, пронзить спину рапирой, забрать камень и бросить подонка умирать, как свинью, в вонючем переулке. Но бессонные ночи и вино лишили его силы воли, а оружие осталось в ридотто.

Если бы рядом был Керью! Пол как будто услышал приятный хруст черепа Амброза, который Джон мог бы раздавить голыми руками. Но слуги не было. Он уехал. Насовсем. «Что я натворил? Один-одинешенек…»

Пиндар ощутил легкий укол чего-то похожего на горе.

Торговца трясло. То ли от напряжения, то ли от холода. Он вдруг вспомнил, что оставил в ридотто не только рапиру. Амброз оделся тепло, а на нем — рубашка. Камзол, нарукавники и даже шляпа забыты у Меммо. «Слезы ангелов» льются с небес. Еще немного, и тонкая ткань промокнет насквозь. Ну и что? Какая теперь разница? Пути назад не было. Пол так растерялся, что вряд ли нашел бы дорогу обратно к таинственному палаццо, даже если бы захотел. Ридотто Зуана Меммо казалось теперь таким же нереальным, как россказни моряков о затерянном мире, где обитают фантомы и разбиваются мечты.

Пиндар шел за Амброзом. Вдруг дома словно расступились. В тумане ничего не было видно. Пол огляделся: позолоченные купола, мозаики на стенах церкви, белый и розовый цвета. Площадь Сан-Марко.

Где-то едва слышно играла грустная мелодия: литавры, дудочка, барабан. У края воды — зрители в длинных черных плащах. Амброз пошел туда, Пол — за ним. Незаметно.

Перед Дворцом дожей давала представление бродячая труппа. Купец не раз лицезрел подобные выступления, в основном на ярмарках: менестрели и акробаты, фокусники и силачи, однажды довелось увидеть даже канатоходца — все циркачи рано или поздно оказывались в Серениссиме. Джонс деловито шагал к ожидавшей его гондоле. Поравнялся с акробатами. Пол тенью следовал за ним. Музыка играла на набережной возле самой воды.

В центре круга зрителей стояла странная женщина: вытянутое печальное лицо выбелено мелом или пудрой, платье из яркой ткани расшито серебристыми блестками. Сначала торговец принял ее за танцовщицу, но, подойдя поближе, увидел, что она быстро, необычно мягко движется, будто катясь на хорошо смазанных колесах.

Туман начал рассеиваться, водянисто-желтый солнечный луч пронзил его молочную белизну. Блестки на платье незнакомки засияли, делая ее похожей на ангела.

Даже Амброз остановился поглядеть. Пол тоже приблизился. Женщина, как оказалось, показывала фокусы.

Она неожиданно вынимала из одежды зрителей перья, цветы, ломтики фруктов. Подошла к одной даме и достала у нее из-под платка розу. Перед Джонсом стояли двое мужчин. Циркачка приблизилась к ним, выдернула из плащей по расшитому носовому платку, спрятала «добычу» в кулак, быстро потянула — и извлекла платки, чудесным образом связанные вместе, словно раскинула струящуюся шелковую радугу. Затем пошла к малышам с мамой. Нашла у каждого за ухом яйцо, подкинула находки в воздух, они исчезли, а на коленях сидевшего рядом ребенка вдруг появились два попискивающих цыпленка.

Музыканты играли все громче, барабанный бой ускорялся. Женщина — в двух шагах от Амброза. Подошла и достала что-то из его тюрбана. Коллекционер хотел оттолкнуть ее, но фокусница была быстрее. Она повернулась спиной к Полу и показала зрителям то, что нашла. Пиндар попробовал разглядеть, что это, но люди впереди заслоняли циркачку. Посмотрел на старого знакомого: лицо охотника за редкостями исказилось от ужаса. Торговец сразу понял, что стащила женщина. Та на секунду повернулась, и он увидел розовую вышитую сумочку. Голубой Султан!

Мертвенно-бледное лицо Амброза побагровело, блеклые глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Он открыл рот, но не смог закричать. Фокусница завела согнутую в локте руку за спину, выгнулась назад, собираясь подбросить сумочку вверх.

— Стой! — обретя дар речи, заорал Джонс. — Воровка!

Но было уже слишком поздно.

На глазах изумленных зрителей сокровище растворилось в воздухе.

Фокусница протянула мужчине раскрытую ладонь.

Там лежала серебряная монета.

Амброз схватил ее и с диким ревом швырнул на землю.

— Ladro! Воровка! Куда ты его дела? — орал он, набросившись на женщину, как разъяренный бык. — Что ты сделала с моим… с моей… с тем, что мне принадлежит?

Он схватил бледную циркачку за горло и затряс, как крысу.

— Воровка, где он? Тебе это так не пройдет!

Немедленно верни, что взяла!

— Простите, Κύριος, я не хотела…

Но мужские руки лишь сильнее сжали нежное горло. Музыкантши побросали инструменты и кинулись подруге на помощь.

— Остановитесь! Перестаньте! — кричали они. — Отпустите ее!

Зрители тоже не остались равнодушными: трое мужчин оттащили Амброза от жертвы.

Фокусница, задыхаясь, упала на землю. Оцарапала щеку. Пошарила в складках платья, вытащила сумочку и швырнула ее мучителю.

— Вот, Κύριος, возьми. Я не желала тебе зла.

Амброз неуклюже схватил добычу. Отвратительное лицо пошло пятнами от ярости и алчности. Трясущимися руками он развязал шнурок, заглянул внутрь, взвесил на ладони, довольно ухмыльнулся и, не оглядываясь, поспешил к гондоле.

Пол смотрел ему вслед. Лодка покачнулась, волны забились о каменный причал, гондольер оттолкнулся веслом — и вытянутая черная тень заскользила прочь, в туман.

Вот и все. Спектакль окончен. Зрители разошлись. Пол сел на землю и уронил голову на колени, не в силах даже думать.

Очнулся от ощущения, что рядом кто-то стоит. Поднял голову и увидел женщину с бледным лицом. Пошарил в карманах, но там не оказалось даже медяка.

— Прошу прощения…

— Пол Пиндар? — перебила его фокусница.

— Да, а что? — Несчастный уже ничему не удивлялся.

— Вы — английский торговец, известный под именем Пол Пиндар?

Приятный низкий голос. Она явно нездешняя. «Может, гречанка», — подумал он, изо всех сил сдерживая нервный хохот. Если засмеется, остановиться уже не сможет.

— Да. По крайней мере, когда-то меня так звали.

— Пavayiaµоv! — тихо воскликнула фокусница.

Женщина посмотрела на лагуну. Едва заметно улыбнулась.

— Он уплыл?

— Да.

А что еще мог сказать Пол?

Призрачный силуэт гондолы Амброза давно растворился в тумане. У Пиндара вдруг словно гора с плеч упала.

— Думаю, теперь я могу показать вам это.

Циркачка протянула торговцу ладонь, на которой лежало что-то маленькое и блестящее. Недоумевая, Пол взял в руки ту самую серебряную монету, которую коллекционер недавно швырнул на землю.

— Что это?

— Посмотрите сами.

Покрутил… Орел. На обеих сторонах. Не говоря ни слова, вернул монету хозяйке.

— Так он забрал алмаз. Ваш друг Керью не сомневался: мошенник попробует устроить что-нибудь в этом духе. А про монету узнала леди Констанца. Вам есть за что поблагодарить обоих, мистер Пиндар. Особенно Джона. Знаете, тогда в переулке он все-таки не ушел.

О чем она? В каком переулке? Пол даже не пытался понять. Довольно долго они молча смотрели друг на друга.

— Какая теперь разница. Нет смысла мешать камню… Раз он избрал такой путь…

— Да уж, — впервые улыбнулась женщина, — жаль, что никто не потрудился объяснить это вашему другу Амброзу.

Откуда она знает Джонса, Керью, Констанцу, его, в конце концов? Может, он спит и видит сон?

— Что вы имеете в виду?

— Камень движется к цели уже много месяцев, мистер Пиндар.

И тут… она протянула Полу розовую вышитую сумочку.

— Возьмите, вот ваш Голубой Султан.

К ним подошли три музыкантши.

— Елена, — сказала одна, — пора.

— Она здесь?

— Да, вон там, — ответила другая, показывая на лагуну.

— Надо спешить.

Пол почувствовал, как нежные руки помогли ему подняться.

— Осторожней, осторожней.

— Должна предупредить вас, она не все помнит. Возможно, память не восстановится никогда, — сказала Елена, — и слава богу. Мариам сочла бы это за счастье, — дрожащим голосом добавила она.

Пол затаил дыхание, совершенно не понимая, что происходит.

— А еще ноги… сначала я думала, сломаны. Но оказалось, ей перерезали мышцы, и они плохо срослись. Доктор сказал, чудом не задели сухожилия, navayia pou! Он надеется, что она сможет ходить.

Пиндар схватил фокусницу за плечо и встряхнул.

— Ноги? Чьи ноги? О ком вы говорите?

Казалось, сердце готово выпрыгнуть из груди. Женщина обернулась, и он увидел слезы на ее глазах.

— До сих пор не догадался? — Она посмотрела на торговца с бесконечной грустью и нежностью. — К кому еще мог привести тебя алмаз?

Потом Пол обнаружил, что стоит один у края воды. Женщины исчезли. Он взглянул на серо-зеленую лагуну. Пусто… Но вдруг из тумана показалась длинная, низкая гондола.

В лодке — мужчина и женщина. Джентльмен стоял на носу, дама сидела у его ног. Гондола подошла ближе, и Пиндар узнал Керью. А позади него, укутанная в плащ… Кто же это? Проклятый туман!

Не может быть!

Купец произнес это вслух? Он и сам не знал.

Господи, пожалуйста…

Казалось, он перестал слышать.

Боже, пожалуйста, если ты слышишь меня…

На глазах набухли слезы, и он перестал видеть.

Но она увидела его. Джон помог ей подняться на ноги. Она звала его. Звала по имени.

Господи, пожалуйста…

Пиндар упал на колени, не обращая внимания на дождь.

Селия. Моя Селия. Моя Селия.

ГЛАВА 37

Когда Керью наконец добрался до конвента, снова пошел дождь. «Слезы ангелов» падали на древние стены, за которыми в белесой дымке тонул ботанический сад, заливали окна, верхушки лимонных деревьев. Казалось, земля грустит.

На этот раз Джон подошел к главным воротам и представился.

— Вам нечего здесь делать, сударь, — робко ответила незнакомая монахиня. — Уходите, пожалуйста.

Но Керью не сдался. Стал бить кулаками по огромным деревянным воротам. Наконец створка приоткрылась, и сквозь щель на него посмотрели испуганные карие глаза.

— Что вам нужно?

Монахиня говорила на странном диалекте. Джон с трудом понимал ее.

— Архиепископ запретил продавать лекарственные травы, пока опасность не минует. Говорят, они переносят инфекцию.

— Какая опасность?

— А вы разве не знаете? В этот дом пришла чума. Архиепископ приказал никого не впускать. — Монашка собиралась захлопнуть ворога.

— Плевал я на всех ваших архиепископов, вместе взятых! — Повар метнул нок, и тот вонзился в дверную ручку.

Суора вскрикнула от ужаса, услышав богохульство. Керью довольно хмыкнул.

— Откройте! — повысил голос мужчина. — А то разнесу их к чертям!

Джон заглянул в щелку: монахиня слушала его, склонив голову. Повар сменил гнев на милость и решил уговорить ее по-хорошему.

— Послушайте, я не хочу навлекать на вас беду. Если надо, пойду к аббатисе и попрошу разрешения.

— Суора Бонифация, да будет благословенна душа ее, покинула этот мир четыре дня назад, и ее служанка тоже, — дрожащим голоском ответила привратница. — А суора Пурификасьон при смерти, хотя мы думаем, что ее душу не осмелится забрать даже сам дьявол. Почти все старые сестры больны, — зашептала она едва слышно. — Заболевают так быстро… Послушниц отослали по домам. Прошу, уходите, сударь.

Керью задумался. Без помощи привратницы не удастся войти в конвент через главные ворота. Можно прорваться со стороны мастерской суоры Вероники или перелезть через стену около лимонной аллеи, где он однажды оставил туфлю. «Нет, хватит авантюр!» — решил для себя бывший монаркино.

— Послушайте, суора, — вздохнул Джон, — простите, если напугал.

Мужчина проявил чудеса терпения, и в награду за воротами раздался тихий всхлип.

— Как вас зовут?

— Евфемия…

— Послушайте, Евфемия, это очень важно. — Керью изо всех сил старался говорить медленно и спокойно. — У меня срочное дело к одной из сестер. Пожалуйста, помогите. Ее зовут Аннетта.

— Суора Аннетта?

— Да-да, суора Аннетта.

«Господи, как со мной могло такое случиться?» — подумал Джон, прислоняясь головой к воротам.

— Это очень важно… — повторил он вслух. — Прошу, я должен с ней поговорить.

Привратница долго молчала, а потом вдруг с трудом открыла тяжелую задвижку.

Щель стала расти, и Керью сразу же поставил ногу между створками. Ворота открылись. На него взволнованно смотрела девочка двенадцати-тринадцати лет. Грязную черную домотканую одежду явно носило не одно поколение монахинь. На ногах — грубые деревянные башмаки.

В дальнем углу сторожки лежали две охапки дымящейся соломы — тщетная попытка не выпустить заразу за пределы монастыря.

— Хотите увидеть суору Аннетту?

— Да.

— Значит, вы — тот самый! — воскликнула Евфемия.

— В каком смысле?

— Именно вам я должна была отдать письмо в мастерской Просперо Мендозы. — Девочка посмотрела на Керью невинными глазами. — Она из-за вас рыдает уже несколько дней.

— Несколько дней? — повторил Джон.

Господи, да что с ним такое! Ведет себя как деревенский дурень! Но раздражение смешалось со странным безумным восторгом, будто сердце распахнулось от порыва ветра.

«Она рыдает из-за меня?» — хотел спросить Джон. А потом схватить монахиню за плечи, встряхнуть и заставить повторить эти слова. «Рыдает из-за меня?» И еще, и еще… Пока не будет уверен, что правильно понял.

— Ну, она говорит, из-за того, что я потеряла письмо, — продолжала девочка звонким голосом. — Я отдала его тому толстяку, вашему другу. У него такая смешная желтая шляпа. А еще нос как гигантский кабачок. Но ваш друг обманул меня, — прищурилась Евфемия, — выпросил письмо. А она теперь говорит, что не сдержала обещания… Вы все не приходили, а она не знала, где искать. Ну, я-то сразу поняла, что она не только из-за письма плачет.

— Прошу вас, Евфемия, найдите ее! У меня добрые вести о ее подруге. Вот, смотрите. — Керью достал из кармана сложенный втрое листок бумаги. — Я принес письмо, чтобы доказать, что желаю ей только добра.

— А откуда оно у вас? — с подозрением спросила суора.

— Помните того синьора, — серьезно спросил повар, — ну, с носом, похожим на кабачок?

Маленькая монахиня кивнула.

— Скажем так, он вернул мне послание.

— Хорошо, я помогу, — неожиданно решилась девочка.

Она повернулась и знаком велела следовать за ней во двор.

— Знаете, сударь, — добавила на ходу, — я не пошла бы на это для кого-то другого.

Они прошли через колоннаду и вскоре очутились в салоне монахинь. Джон увидел железную решетку и вспомнил прошлый разговор с Аннеттой. И удивился, когда Евфемия провела его через раскрытую настежь дверь в главную часть конвента.

Керью заметил, как тихо вокруг. Обычно здесь кипела жизнь: послушницы, заливаясь смехом, бегали по коридорам, в саду лилась вода, монахини занимались делами, вооружившись лопатами и лейками, из кухонь доносился запах тушеного мяса с луком, — а сейчас конвент словно вымер.

По пути они никого не встретили. Маленькая монашка почти бежала, стуча деревянными башмаками. Пройдя половину коридора, остановилась у какой-то двери. Джон не мог сообразить, где они; кажется, монаркино тут не бывал.

Это оказалась трапезная, большая комната с высокими потолками и панелями темного дерева на стенах. Напротив — скромное распятие, а над ним, почти под потолком, темное от времени полотно, изображавшее Тайную вечерю. Почти в центре комнаты — стул с высокой резной спинкой, будто для епископа. С другой стороны стоял еще один такой же. Между ними возвышались полусгоревшие кучи соломы.

«Похоже, теперь они тут принимают гостей», — догадался Керью.

— Сидите здесь, пока не придет. — Евфемия указала на стул, что поближе к двери. — И не вставайте. Capito?

— Capito.

Керью присел на краешек «трона» и осмотрелся. Вдоль трех стен расставлены длинные деревянные столы. У каждого места — блюдечко с солью и бутылка оливкового масла. На этом домашний уют заканчивался. Белые скатерти сплошь в пятнах, повсюду засохшие хлебные корки, на тарелках — остатки давно завершенной трапезы. Воробьи с чириканьем носились под потолком и время от времени совершали набеги на залежи еды. А ведь прошло всего несколько дней! Керью подумал: «А если сюда зайдет кто-то из монахинь?» Прислушался, но из коридора не доносилось ни звука.

Наконец открылась дверь с другой стороны комнаты. Повар поднял глаза и увидел Аннетту: чуть бледнее обычного, черное монашеское платье и непокрытая голова. Темные волосы рассыпались по плечам.

Суора стояла в проеме, сверкая глазами от ярости.

— Что это за безумие?

Мужчина не ответил, и она сделала пару шагов в его сторону.

— Не знаете, что здесь чума?! — Указала она на дымящуюся солому между ними. Подошла к стулу, положила руку на резную спинку. — Не надо было, — тихо, почти шепотом сказала девушка. — Только не сюда, только не сейчас.

— Я должен был прийти, — поднялся со стула Джон. — Селия Лампри нашлась. Она здесь, в Венеции. Менее чем в лиге отсюда.

— Селия? — нахмурилась монахиня. — Откуда вам известно это имя? — медленно произнесла она. — Селия нашлась?

— Да.

— Гусыня? Здесь? — Аннетта вцепилась в спинку стула. — Не может быть! Но откуда… вы знаете?

— Я слуга Пола Пиндара.

— Что?! — воскликнула девушка. — Вы?! Монаркино?!

— Да. А вы загадочная дама из гарема, которую мы так долго искали. Я и понятия не имел…

— Вы! Ушам не верю! Нет, нет, нет и еще раз нет! Когда вы спросили о Голубом Султане, я… если честно, не знала, что и думать, поэтому послала Евфемию отыскать вас… Но чтобы вы оказались слугой того самого торговца…

В воздухе повисла долгая пауза.

— Значит, он… — вновь нарушила молчание Аннетта, — тоже здесь?

— Они снова вместе.

Монахиня, ойкнув, приложила руку к груди, словно ее сердце пронзила невыносимая радость.

— Пожалуйста, присядьте. — Джон указал на стул, но суора лишь покачала головой.

— Нет, мне нужно идти. — На ее глазах заблестели слезы.

— Селия рассказала, что вы украли алмаз у валиде и отдали ей, чтобы…

— …чтобы подруга заплатила евнухам и добралась до Венеции. Прошел уже год, — монашка цеплялась за спинку стула, словно ноги отказывались ей служить, — а я не знала, что с ней… Все это время, — срывающимся голосом добавила она, — вы себе не представляете…

Бывшая служанка валиде заметила, что собеседник нервничает.

— Как гусыня? — спросила она. — С ней все в порядке?

— Она поправится. — Керью постарался подобрать слова. — Девушке многое пришлось пережить.

— О чем вы?

— Ее пытались утопить. Если бы не алмаз…

— Бедная моя «английская роза»! — Аннетта в ужасе прикрыла рукой рот.

— Это ей удалось вспомнить, — медленно произнес Джон, думая, что рассказывать дальше.

— Камня, увы, оказалось мало. Тот мужчина заставил Селию отдаться. И не только ему. Она понесла.

— У нее есть ребенок? — ахнула монахиня.

— Был. Судя по тому, что я слышал, он с самого рождения был не жилец.

Керью поведал как мог историю путешествия Селии. Это был самый странный рассказ, который они оба когда-нибудь слышали: о русалчонке и похищенном алмазе, об алчности мужчин и доброте незнакомцев, об Амброзе Джонсе и его помощнике Бочелли, о Елене, Мариам и Констанце. О большой игре, приз в которой — Голубой Султан.

Не забыл он и о своей скромной роли во всех этих удивительных событиях. О том, как, непонятно почему, тогда, в переулке, все же в последний момент решил не уходить.

— Не верится, — произнесла Аннетта, когда слова иссякли, — что все это правда.

— Клянусь жизнью, я не лгу.

Джон не мог оторвать глаз от лица девушки. Боялся пошевелиться. Вдруг она испугается и уйдет? Одна мысль об этом приводила его в ужас. Повисло долгое молчание, только воробьи чирикали под потолком.

— И что будет дальше?

— Селия хочет увидеться с вами.

— Это невозможно, — раздраженно отчеканила Аннетта. — Разве не понимаете? Мне сейчас ни с кем нельзя видеться. Сумасшедший! Зачем вы здесь? — прошептала она, оглядев заброшенную трапезную и разделявшие их охапки тлеющей соломы.

И правда, зачем он пришел? Видимо, повредился рассудком. С того самого дня, когда подобрал в саду ее сумочку. Он знал, что хочет сказать, но как решиться превратить мысли в слова?

— Я пришел, потому что… не мог иначе.

Джону показалось, что за него говорит кто-то другой.

Аннетта отвернулась, пряча сияющие от радости глаза.

— Но я боюсь… боюсь, что…

— Не надо, пожалуйста! Тогда, в саду, я понял, что никогда не смогу причинить тебе боль. Богом клянусь, бояться нечего…

— Но я все же боюсь.

— Чего?

— Что я для тебя лишь одна из многих, приз в рискованной игре…

— Нет! Клянусь!

Керью вдруг отчаянно захотелось броситься перед ней на колени. Он приблизился к девушке, сам не понимая, что делает. Аннетта вскочила со стула.

— Нет! Не подходи!

Их разделяла лишь узкая полоска дымящейся соломы. Юноша оглядел изящную шею, прелестные губы, крошечную темную родинку на скуле… и вдруг подумал, что даже суора Вероника не смогла бы написать такую трогательную картину.

— Уходи, Джон Керью. — Голос монахини дрожал. — Ты должен уйти. Немедленно.

— Не могу.

— Уходи, пожалуйста! Ты же знаешь, что должен…

— Как ты можешь так поступать, — прошептал повар, — если сама плакала по мне все эти дни?

— Откуда ты знаешь?!

— Потому что тоже скучал.

Казалось, они последние люди на земле.

— Думала, ты не придешь. — По щеке суоры побежала одинокая слезинка. — Думала, мы не увидимся. А теперь так больно…

Она прижала руку к груди, словно пытаясь успокоить разболевшееся сердце.

— Я никогда не оставлю тебя.

— Не говори глупостей, Джон Керью! — вскричала девушка. — Уходи. Пока не поздно!

— Позволь обнять тебя, поцеловать хотя бы один раз!

Впервые в жизни ему настолько отчаянно захотелось заключить в объятия женщину, почувствовать, как их тела сливаются в единое целое, услышать биение ее сердца. Казалось, он может вырубить лес, разрушить любую стену, расколоть булыжник голыми руками — только бы дотронуться до нее. Мечта так близко… Запах ее волос, нежная кожа за ухом…, Но между ними — бездна.

— Нет! — Аннетта покачала головой.

— Я не могу оставить тебя здесь.

— Но придется.

— Пойдем со мной! — отчаянно взмолился Керью.

— Ты сошел с ума.

— Пускай! Пойдем! Смотри, дверь открыта! Нас никто не остановит. Сегодня отправляется торговый корабль. Мы поплывем на нем. Вместе.

— Нет! Замолчи! — воскликнула девушка, закрыв руками уши. — Не хочу слушать! Ты можешь умереть, если не уйдешь сейчас!

— Но ты, если останешься, точно умрешь!

— Может, я уже заражена. Но если выживу, мне нужно… нужно…

Монахиня не смогла договорить, рыдания душили.

— Что тебе нужно? Только скажи! Все, что угодно!

— Чтобы было ради чего жить дальше.

Вскоре повар снова шел по пустому коридору. Он прошагал через салон, миновал внутренний дворик и оказался за воротами, оставив позади кучи дымящейся соломы. Вернулся в мир, где с неба падали «слезы ангелов».

Мыслей не было. Никаких. Только боль, будто внутри что-то сломалось. Он сам не понимал, почему не может думать ни об Аннетте, ни о Селии, ни о самом себе. Перед глазами стояла одна и та же картина: Селия приближается к Полу, тот падает на колени под дождем и рыдает. И Джон наконец понял, что значит потерять человека, которого любишь больше жизни.

Нетвердой походкой Джон Керью вышел под дождь.

БЛАГОДАРНОСТИ

Благодарю Эла Альвареса за подаренные книги и вдохновляющие беседы о покере, а Томаса Леверитта — за то, что он сводил меня поиграть в «Гросвенор Виктория казино». Знания об игре примеро, воссозданной на страницах романа, я почерпнула из книги Джона Миншью «Приятные и увлекательные диалоги на испанском и английском» издания 1623 года.

Спасибо Кену Арнольду за исследования коллекций диковинок, Майклу и Мелани Гибсон, Саре-Джейн Фордер за редакторскую работу и особенно Джун-Анне Хейр за наши визиты в сад Хэттон-Гарден и за ее доброе отношение ко мне на протяжении всех этих лет. Не устаю благодарить Александра Рассела за помощь с греческими выражениями, Абду Филали-Ансари — за уроки арабского языка, Андреа Кьяри Гаджа — за советы по венецианскому диалекту. Если в тексте есть ошибки, то это исключительно моя вина.

От всей души благодарю всех сотрудников «Блумсбери», как в Великобритании, так и в США, в особенности Кэти Бонд, Алексу фон Хиршберг, Кэтлин Фаррар, Пенелопу Бич, Эрику Джарнес и, конечно же, моего бессменного издателя, Александру Прингл. В Роджерсе, Колридже и Уайте хочу выразить признательность Каре Джонс, Стивену Эдвардсу, Лоренсу Лалюо, а также моему агенту Джилл Колридж.

Из близких хочется особо поблагодарить Либби Сеймур за неоценимую помощь в течение прошедшего года. И наконец, не могу не сказать спасибо мужу моему Энтони за любовь и поддержку и за стихотворение Селии.