Амазонка (Надежда Дурова)

Елена Арсеньева

Амазонка

(Надежда Дурова)

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..»

Поручик Александров схватился за свою черноволосую голову и несколько мгновений беспрерывно качал ею. Делать что-либо другое он решительно не мог: качал головой и клял себя за недогадливость.

Когда в прошлом году он вынужден был уйти из гусарского полка, оставить товарищей и перевестись аж в Литву, в уланы, он всех уверял, что делает это из бедности. Гусары – известные щеголи, у них самые пышные мундиры, в гусары модно идти самым богатым молодым людям, которые ищут в войне равным образом и способ дать выход отваге, и возможность поносить мундир, самым выгодным образом обрисовывающий широкие плечи и стройные ноги. Шитый золотом ментик, роскошный доломан, чудо-кивер набекрень… Эти щеголи живут на доходы со своих богатых имений, деньги не считают. Уланы – те попроще, а потому перевод из гусар в уланы Александрова, чьи стесненные обстоятельства были известны (он не имел ничего, кроме жалованья), никого особенно не удивил. Лишь немногие знали истинную причину того, что уход сей более напоминал паническое бегство: в тоненького, словно девица, смазливого, черноокого и румяного красавчика-подпоручика влюбилась дочь полковника, однако Александров никак не отвечал на ее чувства. Именно это более всего поражало. Ведь девица Павлищева была очаровательна, мила, приветлива и хоть небогата, но все же должна была получить неплохое приданое. Отец ее был офицером блистательным, и родство с ним что-нибудь да значило для подпоручика, о котором только и было известно, что он безрассудно храбр. Впрочем, скромность Александрова по отношению к женскому полу давно уже стала притчей во языцех. Если какие-то девицы или даже дамы и вздыхали по нему тотчас после знакомства, то очень скоро начинали видеть в нем наилучшего друга, поверяли ему сердечные тайны – и оставляли свое кокетство для других красавцев, имевших более мужественные и залихватские манеры. Однако девица Павлищева никак не могла вырвать из сердца эту занозу. Отец ее, сначала негодовавший, что она тратит время на безусого юнца, вскоре обиделся за дочь, не встречавшую взаимности, и негодовал уже на этого юнца. Вот оттого и пришлось Александрову, выражаясь привычным ему языком, ретироваться с поля боя, простившись с несчастной девицей. Все, чего она добилась от него, залив слезами его доломан, это обещания принять на память колечко и никогда с ним не расставаться.

Александров и сам чуть не плакал при расставании. Так уж распорядилась его судьба, что он ни разу в жизни не был влюблен ни в даму, ни в девицу, однако обладал живым воображением, чувствительным сердцем, а оттого представлял себе, что такое разбитое сердце. И при расставании с рыдающей девицей молился только об одном: чтобы никогда впредь не видеть слез в женских глазах – слез, вызванных безответной к нему любовью.

Да уж, любовь к нему могла быть только безответна…

Ну что же, небеса какое-то время потворствовали его мольбам. Однако угораздило же Литовский уланский полк расквартироваться в небольшом польском селении, где Александрова определили на квартиру к униатскому священнику! Сам он был в изрядных годах, однако жена его оказалась молода и хороша собой. Видимо, она отменно относилась к господам русским офицерам: чуть не с первого дня стала приносить Александрову в комнату самый изысканный завтрак: кофе, сливки, сахарные сухари. А муж в это время довольствовался теплым пивом да сыром. Впрочем, вкусы у него были самые простые, он и на обед получал какое-то одно грубое блюдо и словно не замечал, насколько деликатен и разнообразен стол квартиранта.

Молодая дама была изрядная чудачка. Восхищаясь девичьим румянцем Александрова и стройностью его стана, она непременно добавляла, что он, конечно же, поляк, ибо только польские уланы могут быть столь привлекательны. Это надоело Александрову, и он сказал, что польской крови в нем нет ни капли, зато, кроме русской, есть немножко малороссийской и шведской.

– Ах! – воскликнула восторженная хозяйка. – Шведы! Шведы еще лучше, чем поляки. Они храбры, они честны, они… красивы!

А надобно сказать, что хозяин в это время обедал своим любимым кушаньем: гречневой кашей со шкварками, называемыми отчего-то «шведами». И при словах жены он вдруг вскочил и принялся что было сил бить ложкою по миске, угрюмо восклицая:

– Ненавижу шведов! Ненавижу шведов!

Корнет Александров едва успел спасти от сальных брызг свое свежее личико и чистенький мундир. Он ретировался к себе в комнату с поспешностью, которой никогда не проявлял на поле боя и за которую его вполне удостоили бы звания труса, и сидел там безвыходно весь день, недоумевая, что такое приключилось вдруг с хозяином и чем, собственно, пред ним провинились шведы.

Наутро очаровательная хозяйка принесла ему, по обыкновению, кофе, однако, подав его, не ушла, а присела на постель к Александрову. Он на всякий случай быстренько поджал ноги – как бы давая ей больше места, а на самом деле потому, что страшно смутился и, сказать правду, испугался.

– Будете ли вы помнить меня, пан поручик? – спросила очаровательная особа.

– Конечно, моя прелесть! – ответствовал он с той истинно молодецкой развязностью, с какой говорили с дамами все его товарищи. – Клянусь честью!

– Можете вы мне дать залог этого?

– Залог? Какой еще залог? – пуще прежнего встревожился Александров, крепче поджимая ноги, потому что сидеть даме было отчего-то тесно и она придвигалась к нему все ближе.

– Вот это кольцо, – прошептала она и цепко ухватила своей пухленькой ручкой тот его палец, на который девица Павлищева надела скромный золотой ободок.

Александров смешался и потерял дар речи. На его счастье, из-за двери донесся раздраженный голос священника:

– Что это значит? Где мой завтрак?!

Хозяйка взлетела с его постели с легкостью пушинки, и в ту же секунду ее и след простыл. Александр выпил кофе, не чувствуя его вкуса, и вышел из комнаты – смущенный, ожидающий встретить раздраженный взгляд хозяина, однако лицо того сияло удовольствием:

– Ну что, мой юный друг? Скоро будем прощаться? Ваш полк уходит завтра!

– Откуда вам сие известно, добрый пан? – удивился Александров.

– А я ходил к вашему начальнику и просил сместить вас с квартиры, ведь по правилам постоялец из военных может жить у меня не более двух дней, а вы гостите уж вторую неделю, – ничуть не смущаясь, заявил хозяин. – А полковник сказал мне, что нужды беспокоиться нет, ибо вы все завтра выступаете в поход.

Александров преглупо моргал своими черными ресницами. Они казались ему непомерно длинными, зато невероятно нравились дамам и девицам, которые им завидовали и ныли, что мужчине-де совершенно ни к чему такие хорошенькие ресницы. Краем глаза он заметил, что хозяйка как-то очень побледнела, однако отнес это за счет того, что ей сделалось стыдно за мужа, который нарушил законы гостеприимства и готов был откровенно выжить постояльца из дому. Это Александрова растрогало, и он решил непременно отблагодарить милую женщину за доброту.

Надо ей сделать подарок. Нет, не кольцо – ведь Александров поклялся носить его, не снимая, – но какую-нибудь другую приятную женскому сердцу мелочь. Беда только, что таких мелочей у Александрова было немного. Дюжина тонких шелковых платков, пряжка для пояса, усыпанная стразами, да еще силуэт, снятый с профиля Александрова каким-то мастером вырезать портретные подобия из черной бумаги. Набор невелик, но пусть добрая хозяйка сама решит, чего хочет.

Он принялся укладывать вещи, отчего-то не сомневаясь, что она скоро появится в его комнате, – так оно и вышло.

– Обед готов… А это что такое?

– Вы хотели иметь что-нибудь на память обо мне? Кольца я вам дать не могу. Это подарок друга. Сделайте милость, выберите что-нибудь другое.

– Подарок друга? – повторила она задумчиво, глядя на Александрова печальными глазами, потом вдруг схватила силуэт и выскочила из комнаты.

– Пойми этих женщин! – пробормотал Александров, который не понимал, почему она пренебрегла пряжкою, которая была очень недурна. Может быть, у нее уже есть точно такая?

За ужином хозяин пребывал в самом благодушном настроении. Александров понимал, что вызвано это враз двумя причинами: его скорым отбытием, а также тем, что жена к хозяину нынче ластилась изо всех сил, клала голову ему на плечо, гладила его руки, чуть ли не мурлыкала, словно кошечка. И в одну из таких минут она, обнимая одной рукой своего разнежившегося супруга, другой раздвинула косынку на груди и показала Александрову его силуэт, который держала у самого сердца!

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..» – наконец-то смекнул недогадливый поручик и ретировался к себе при первой же возможности. В своей комнате он долго качал головой, а потом покрепче запер дверь, ибо вовсе не был уверен, что хозяйка не забежит к нему проститься нынче ночью, дождавшись, когда уснет успокоенный священник.

С трудом уснул он уже под утро, без конца размышляя о женском коварстве и вероломстве…

…Да уж, не один мужчина и до, и после Александрова повторял каждый на свой салтык[1] известное изречение великого Шекспира: «О женщины, вам имя вероломство!» Однако в устах нашего поручика оно звучало более чем парадоксально, ибо на самом деле в постели в доме священника вовсе не было никакого поручика Александрова. Вместо него там беспокойно металась… нет, не взбалмошная девица, как можно подумать, а дама, побывавшая замужем и даже родившая сына!

Впрочем, от сего события она не стала менее взбалмошной искательницей приключений. Имя ее было – Надежда Дурова.

* * *

ФОРМУЛЯРНЫЙ СПИСОК

Коннопольского полка товарища[2] Соколова

Ноября 6 дня 1807 года

Имена. Товарищ Александр Васильев сын Соколов[3].

Сколько лет от роду. Семнадцать.

Мерою. Двух аршин пяти вершков[4].

Какие имеет приметы. Лицом смугл, рябоват, волосы русые, глаза карие.

Из какого состояния. Из российских дворян Пермской губернии, того же уезда. Крестьян не имеет, доказательство о дворянстве не представил.

В службе находится с которого времени. 1807 г., март, 9.

В продолжение всей службы где и когда был ли в походах и у дела против неприятеля. В Пруссии и в действительных с французскими войсками сражениях, 1807 г., мая 24-го под г. Гутштатом, 25-го в преследовании неприятеля до реки Пассаржи, 26-го и 27-го в перестрелке и стычках при реке Пасарье, 28-го – у прикрытия марша арьергарда и при сильном отражении неприятеля у переправы при г. Гутштате, 29-го под г. Гельзберхом, июня 2-го под Фридляндом, с 30 мая по 7-е число июня у прикрытия марша арьергарда до местечка Тылзета в непрестанной перестрелке и при наступлении неприятеля в сильных отражениях онаго.

Российской грамоте читать и писать умеет ли. По-российски читать и писать умеет.

В домовых отпусках был ли и когда и явился ли в срок. Не бывал.

Не был ли по суду и без суда в штрафах, когда и за что именно. Не бывал.

Холост или женат, имеет ли детей. Холост.

В комплекте или сверх и где находится. В комплекте при полку.

Этот Соколов явился в Коннопольский полк, уже несколько послужив в казачьем полку, ну а туда он свалился словно снег на голову. Ничего о себе рассказать не пожелал, служить хотел «товарищем», ну, и отличался от прочих волонтеров, которые записывались в армию во множестве, желая послужить во славу Отечества, только тем, что у него была прекрасная черкесская талия да еще был беззаветно храбр – пожалуй, даже безрассудно. Право слово, трудно было подозревать отвагу и выносливость в этом юнце, на которого женщины таращились во все глаза и причитали:

– Диво, что при такой чрезвычайной молодости родители отпустили вас скитаться по свету! Вам, верно, не более четырнадцати лет! Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица!

При этом дамы хохотали, довольные своим остроумием, не подозревая, что у молоденького «товарища» сжимается от страха сердце. Чтобы избежать ненужной болтовни, он избегал общества и, казалось, привольно чувствовал себя только рядом со своим конем Алкидом. Это был совершенный зверюга, который, впрочем, слушался своего юного хозяина, как овечка.

Мастерство наездника Соколова внушало уважение. Да и выносливость его – тоже. Ему дали мундир, саблю, пику, такую тяжелую, что она казалась бревном; дали шерстяные эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком, наполненным патронами. Все это было очень красиво, но тяжело для мальчишки с его черкесской талией, которую, чудилось, можно щелчком перешибить. Он был словно прикован к земле тяжестью сапог и огромных бряцающих шпор! Однако, ко всеобщему удивлению, Соколов скоро к ним привык и бегал так же легко и неутомимо, как иные бегают босиком; вот только недолюбливал на маневрах вертеть пикою вокруг головы: руки у него были еще слабоваты.

Соколов едва не до небес прыгал от радости, когда полк выступил за границу, где ожидались настоящие сражения. И тут уж показал себя во всей красе!

Полк ходил в атаку не весь, а поэскадронно, так Соколов бросался на поле боя с каждым эскадроном! Соколов уверял, что делает это не от излишней храбрости, а по незнанию, однако ему не поверили: слишком ярко горели его глаза восторгом. Грозный и величественный гул пушечных выстрелов, рев летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты, барабанный бой, твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные русские полки шли на неприятеля, – все это наполняло его душу такими ощущениями, какие он просто не мог выразить словами.

В разгар боя Соколов вдруг увидел нескольких неприятельских драгун, которые сбили русского офицера выстрелом с лошади и принялись рубить его, лежащего. По счастью, кони их кружились и сабли не достигали цели. В ту же секунду Соколов понесся к ним, держа пику наперевес, – и был немало изумлен поспешностью, с которой неприятели бросились прочь.

Офицер оказался жив. Соколов уступил ему своего коня и отправил с подоспевшим казаком в его полк. И потом целый день проклинал собственное дурацкое благородство, потому что казак не привел ему коня, а словно сгинул вместе с ним. Кое-как отыскал Соколов Алкида и возблагодарил судьбу. Что он бы делал без этого бесценного, чудесного скакуна? К тому же это было последнее, что хоть как-то связывало его с домом…

Этого черкесского жеребца купил для себя отец Соколова – в ту пору оный «товарищ» еще звался Наденькой Дуровой и не помышлял о войне. А впрочем, Наденька помышляла, вот именно что помышляла – ведь воинская служба с раннего детства была ее заветной мечтой! И могло ли быть иначе, если воспитывали ее не мамки-няньки, а фланговый гусар Астахов, бывший ординарцем ее отца, ротмистра Дурова! Мать Наденьки, в юности редкостная красавица из богатой малороссийской семьи, бежала с Дуровым против воли отца, однако скоро убедилась, что рай с милым в шалаше – вещь довольно-таки унылая. Она была избалована, привыкла к полной воле, а тут надобно было сообразовывать все свои желания с бедностью, прихотями мужа, тяготами воинской походной жизни, а главное – с необходимостью рожать детей! Еще с появлением сына она кое-как смирилась бы, надеясь, что ее отец обрадуется внуку и простит неразумную дочь. Однако родился не мальчик, а девочка – и мать возненавидела ее за свое разочарование. Вдобавок девица уродилась крикливая, неспокойная. Все это так раздражало молодую мать, что однажды, на марше, донельзя утомившись и разозлившись, она просто-напросто выкинула орущую дочь из окна кареты!

Даже видавшие виды гусары закричали от ужаса, отец же Наденьки долго не мог прийти в себя и вздохнул свободнее, только когда окровавленное дитя открыло глаза и закричало. С тех пор он отнял дочь у взбалмошной матери и отдал на воспитание Астахову, определив таким образом ее судьбу.

вернуться

1

На свой лад.

вернуться

2

Так звались в русской армии в описываемое время рядовые из дворян.

вернуться

3

Поступив в армию, Дурова сначала приняла эту фамилию.

вернуться

4

Аршин – 71,12 см, вершок – 4, 45. То есть «товарищ Соколов» был невысок ростом – около 164 см.

Дядька по целым дням носил ее на руках, ходил с нею в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблей, и Наденька хлопала в ладоши и хохотала при виде сыплющихся искр и блестящей стали; вечером Астахов приносил ее к музыкантам, игравшим перед зарею разные мелодии; она слушала и наконец засыпала. Один вид матери приводил девочку в ужас; впрочем, и мать смотрела с не меньшим ужасом на свою дочь, которую невозможно было усадить, к примеру, плести кружево, но которая с удовольствием бегала и скакала по горнице, крича во весь голос:

– Эскадрон! Направо заезжай! С места! Марш-марш!

Чудилось, Наденька, взрослея, нарочно убивает в себе все женские черты. Строго говоря, так оно и было, и виновна была только мать. «Может быть, я забыла бы наконец свои гусарские замашки и сделалась обыкновенной девицею, как все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины, – размышляла Наденька позднее. – Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина – самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от этого пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим».

Мать находила утешение в других своих детях: младшая дочь была девочка как девочка, сын – мальчик как мальчик, ну а Наденька любила только отца, старика Астахова да еще этого полудикого Алкида, к которому никто не смел подойти – даже конюхи его боялись. Она употребила все силы, чтобы приручить его к себе: давала ему сахар, хлеб, соль, брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила коня, ласкала. Говорила с ним, как будто он мог понимать, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за ней, как собачонка.

Между тем годы шли, и матушка не оставляла попыток переломить несусветный нрав дочери. Наденька не была красавицей – ее лицо еще в раннем детстве слегка побило оспой, – однако живость ее неукротимой юности придавала ей особое очарование, к которому не остался равнодушен сосед Дуровых. Это был заседатель Сарапульского земского уезда чиновник 14-го класса Чернов. Он посватался.

Отец Наденьки увидел слезы дочери и попытался отказать, однако матушка, желавшая во что бы то ни стало сбыть с рук строптивую, непонятную дочку, настояла – и Наденька вышла за человека доброго, хорошего, спокойного, но совершенно ей чужого. Отчего-то она решила, что в браке обретет свободу. Ничуть не бывало! Она даже сына родила – но унаследовала от матери полное равнодушие к своему ребенку. Может быть, она полюбила бы его, да мальчик умер в младенчестве, и супружеская жизнь стала внушать Наденьке неодолимое отвращение.

Сначала она думала, что все дело именно в ее супруге, который ей опостылел из-за того, что то и дело прикладывался к рюмке, ну а все прочие мужчины – существа иные. Однако вскоре к ней воспылал чувствами некий есаул из Сарапула – соседнего городка – и принялся домогаться молодой женщины. Ни с чьими желаниями, кроме своих, тем паче с желаниями нелюбимого супруга, Наденька считаться не желала. Она сошлась с есаулом – и в ужасе поняла, что плотские радости и в объятиях сего веселого молодца ей тоже отвратительны. Она хотела видеть в нем только друга: вместе скакать верхом, рассуждать о войнах и победах, соревноваться в стрельбе… Зачем надо ложиться с мужчиной в постель, она совершенно не могла понять! И поклялась, что никакая сила больше не принудит ее к этому.

А между тем ее роман стал известен досужим соседям, сделался скандал – с мужем Наденька рассталась не без облегчения, однако мать решительно гнала ее вон из родительского дома. Отец в это время находился в отъезде – и Наденька тоже решила податься прочь. Лучшее время вспомнилось ей – жизнь при полку, под наблюдением добродушного Астахова.

Вот для чего она рождена! Вот в чем ее счастье! В свободе! Мать, нося ее под сердцем, мечтала о сыне – и не зря. Только ошибка либо насмешка природы сделала женщиной ту, которая совершенный мужчина по духу! И какое счастье, что Россия сейчас как раз начинает боевые действия за границей, что истинному храбрецу есть где себя показать!

«Воинственный жар с неимоверной силою запылал в душе моей; мечты зароились в уме, и я деятельно начала изыскивать способы произвесть в действие прежнее намерение свое – сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделаться от пола, которого участь и вечная зависимость начинали страшить меня».

В армии ее никто не найдет, а вот она наконец-то обретет свое истинное «я». Так думала Наденька – и именно это явилось причиною, что девятнадцатилетний юнец, коего все принимали за четырнадцатилетнего, оказался «товарищем» Коннопольского полка, поставив в конный строй своего любимого Алкида. Это произошло 17 сентября 1806 года – в день ее именин.

Конечно, то была авантюра, но авантюра самого благородного свойства. Вреда от нее не было никому, а пользы…

«Итак, я на воле! Свободна, независима! – восторгалась она. – Я взяла мне принадлежащее, мою свободу: свободу! Драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим, и наградою! Воля, драгоценная воля кружит голову мою восторгами от раннего утра до позднего вечера! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец моим уделом навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе и сердце!»

Наденька упивалась тяготами походной жизни, муштрой, даже голодом, даже усталостью – а тем паче боями, свистом пуль, она не чуралась страшных, кровавых сцен… но при этом спустя много лет признавалась, что единственной кровью, которую пролила, была кровь гуся, которого она добыла к Рождеству и которому срубила саблей голову. Амазонка наша вовсе не была жестока – ей нужно было не дать выход своим животным, вернее, зверским инстинктам, ибо таковых инстинктов у нее вовсе не имелось, просто ей нужна была истинно мужская жизнь.

Однако тонкость женского восприятия мира все же была присуща ей, оттого через много лет она напишет в своих «Записках», соединяя эту тонкость с холодным аналитическим подходом к такому явлению, как храбрость:

«Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет, это не храбрость! Я не знаю, как называть эту дикую, неустрашимую смелость, но она недостойна называться неустрашимостью! Полк наш в этом сражении мало мог принимать деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы прикрывали артиллерию, что было весьма невыгодно, потому что в этом положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, несмотря ни на что, стоять на своем месте неподвижно. До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро. Как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных. Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести. Что́ может усладить ужас подобного положения солдату-рекруту? Совсем другое дело – образованному человеку: высокое чувство чести, героизм, приверженность государю, священный долг Отечеству заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно переносить страдания и спокойно расставаться с жизнью».

Готовность спокойно расставаться с жизнью – это скоро стало для «товарища» Соколова привычным. Как-то раз граната разорвалась под брюхом у Алкида, однако в ту же секунду конь невероятным прыжком оказался поодаль – и его не задел ни единый осколок. В другой раз Алкид вывез темной ночью своего хозяина с поля боя и привез именно в расположение далеко отошедшего полка, спас Соколова от плена. В третий раз Соколов потерял его при отступлении и отыскал лишь чудом…

«О прекрасный конь мой! – от души восклицала Наденька, в горькие минуты вспоминая, что она, оказывается, не удалой гусар, а просто глупая женщина. – У какой взбалмошной дуры ты в руках!»

Случайная гибель Алкида стала для нее страшным ударом. С трудом пережив утрату и мучаясь от животной глупости других лошадей (в Алкиде Соколов всерьез подозревал разум более чем человеческий!), товарищ наш заново обвыкается со службой. Идет время, которое, как известно, все лечит, и искательница приключений начинает настолько осваиваться с походной жизнью, что у нее пробуждается честолюбие: «Неужели я буду всю жизнь простым солдатом?!»

А между тем Соколов не знал, какие тучи сгущались над его головой.

Уже с год назад Наденька написала письмо отцу, чтобы известить, что жива и здорова, сражается на благо Отечества. Дуров, который только недавно похоронил жену, попытался разыскать любимую дочь. Для этого он обратился с просьбой к самому государю. Протекцию оказал брат, живущий в Петербурге, и вот что из этого вышло.

Полковник начал издалека расспрашивать Соколова, согласны ли были его родители на военную службу. Затем появился унтер-офицер и привез приказ явиться в штаб в Витебск, причем у Соколова отобрали новую лошадь, седло, пику, саблю, пистолеты… Он не знал, что думать. Тем паче что любопытные взгляды устремлялись к нему со всех сторон. Особенно болезненно воспринимает он теперь ставшие было привычными прозвища: гусар-девица, улан-панна… Трактирщица, у которой поселяется Соколов, говорит, что если он позволит себя зашнуровать в корсет, то она держит пари на весь свой трактир против одного злотого, что во всем Витебске нет ни одной девицы с такой тонкой талией, как у него. С этими словами она принесла свой корсет, и тут Наденьке ничего не оставалось, как расхохотаться, ибо в этот корсет она могла поместиться даже не одна, а вместе с четырьмя дочками трактирщицы…

На другой день «товарища» Соколова препроводили к самому графу Буксгевдену – главнокомандующему. Дрожащему от ужаса «товарищу» граф очень ласково сказал, что вызвал его по приказу государя. Если он думал этим успокоить юного воина, то ошибся: Соколов перепугался еще больше. А ведь впереди была поездка в Петербург в сопровождении Засса, флигель-адъютанта его величества… Бедняга Соколов простился бы с жизнью, когда бы все не обращались с ним с необычайной предупредительностью и заботливостью. И все же он продолжал готовиться к худшему.

И вот позади долгий путь, и вот начинается аудиенция у Александра…

Как только запинающийся Соколов явился в кабинет, император тотчас подошел к нему и схватил за руку. Говорил он негромко и так сочувственно, что бедняга Соколов начал понемногу приходить в себя:

– Я слышал, что вы не мужчина, правда ли это?

К такому повороту дела Соколов был не готов и едва не грянулся в самый обыкновенный дамский обморок. Не вдруг собрался он пробормотать:

– Да, ваше величество, правда!

Воцарилось молчание. Несколько минут император и «улан-панна» стояли, схватившись за руки, оба красные от смущения, и смотрели друг на друга с равным испугом.

Наконец Александр справился с собой. Расспросив обо всем, что было причиною вступления Соколова в службу, император много хвалил его неустрашимость, говорил, что это первый пример в России, что все начальники отзывались о Соколове с великими похвалами, называя его храбрость беспримерной. Ему, Александру, очень-де приятно этому верить, и он желает сообразно этому Соколова… то есть мадемуазель… то есть рядового… наградить и с честью возвратить в дом отцовский.

Он еще не закончил свою прочувствованную речь, как Соколов возопил от ужаса и рухнул к его ногам.

– Не отсылайте меня домой, ваше величество! – взмолился он отчаянным голосом. – Не отсылайте. Я умру там, непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! Я добровольно хотел ею пожертвовать для вас!

Несчастный Соколов обнимал колени императора и рыдал, как девчонка.

Ну да, а как иначе он мог рыдать?..

Александр был тронут; он поднял Соколова и спросил изменившимся голосом:

– Чего же вы хотите?

– Быть воином! Носить мундир, оружие! – отрапортовала Наденька. – Это единственная награда, которую можете дать мне вы, государь! Другой нет для меня! Я родилась в лагере, трубный звук был колыбельной песнею для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; наконец достигла цели своей – одна, без всякой помощи. На славном посту своем поддерживалась одним только своим мужеством, не имея ни от кого ни протекции, ни пособия. Все согласно признали, что я достойно носила оружие, а теперь, ваше величество, хотите отослать меня домой! Если б я предвидела такой конец, то ничто не помешало б мне найти славную смерть в рядах воинов наших!

Наденька говорила, сложив руки, как перед образом, и смотрела на императора глазами, полными слез.

Александр слушал ее и тщетно старался скрыть, сколь он был растроган. Наконец Соколов умолк. Александр минуты две оставался как бы в нерешительности, потом лицо его осветилось.

– Если вы полагаете, – промолвил он, – что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашей наградою, то вы будете иметь ее!

Наденька затрепетала от радости. Император продолжал:

– И будете называться по моему имени – Александров. Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностью вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что это имя всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нем!..

Итак, авантюра Наденьки Дуровой получила высочайшее благословение и официальный статус.

Александр умел разбираться в людях и никогда не раскаялся в том, что доверился этой перепуганной, рыдающей искательнице приключений. И знак отличия Военного ордена[5], врученный ей за то, что она спасла жизнь офицеру на поле боя (первый и последний, врученный женщине!), носила с честью. Александрова, получившего чин корнета, зачислили в Мариупольский гусарский полк, из которого он ушел спустя три года только для того, чтобы не поставить в неловкое положение влюбленную в него полковничью дочку. Такому обостренному чувству чести мог бы позавидовать любой мужчина!

Разумеется, ее тайну никто не выведал. Офицеры относились по-прежнему к Александрову как к мужчине и выговаривали, как всем:

– Вы упали с лошади! Только вместе с лошадью может упасть гусар, но никогда с нее!

Никого особенно не удивляло, что «мальчишка» чрезмерно стыдлив и предпочитает купаться в речке не в компании товарищей, а поодаль, и то если рядом нет никого. Мало ли какие чудачества бывают у людей. Главное, он хороший товарищ и храбрец, а там хоть трава не расти!

Между прочим, воинская служба несколько примирила Александрова с женщинами. Не то чтобы он перестал их бояться: стоило женщине посмотреть на него пристально, как он начинал краснеть и приходил в замешательство: ему казалось, что взгляд ее проницал его, что она по одному виду его угадывает его тайну, и он в смертном страхе спешил укрыться от ее глаз. Однако жены и дочери военных – «женщины полковые» – снискали его уважение и расположение. У них не было ни причуд, ни капризов, они всегда добры, всегда обязательны, веселы, любят ездить верхом, смеяться, танцевать…

И все-таки воротиться в прежнее женское состояние Александров не желал ни за какие коврижки! Довольно того, что порою он встречался с людьми, которые с жаром описывали направо и налево знаменитого улана Амазонку, которой протежировал сам государь! Один комиссионер рассказывал, что сам видел Амазонку:

– Она очень смугла, но имеет свежий цвет и кроткий взгляд, впрочем, для человека непредупрежденного в ней не заметно ничего, что обличало бы пол ее, она кажется чрезвычайно еще молодым мальчиком.

Услышав это, Александров, сидевший в темном углу, не удержался, чтобы не спросить:

вернуться

5

Так назывался солдатский Георгиевский крест.

– Узнали бы вы эту Амазонку, когда б ее увидели?

– О, непременно! – был ответ. – Мне очень памятно лицо ее; как теперь гляжу на нее; где б ни встретил, тотчас бы узнал.

– Верно, память ваша очень хороша, – пресерьезно отозвался Александров…

Однако с тех пор запало ему в душу, что вдруг да сыщется человек, который узнает в нем девицу? Румянец на его нежных щеках и впрямь был девичий. И спросил он у полкового лекаря, не знает ли он, как избавиться от лишнего румянца?

– Очень знаю, – отвечал тот. – Пейте больше вина, проводите ночи за картами и в волокитстве. Через два месяца этого похвального рода жизни вы получите самую интересную бледность лица.

По счастью, у Александрова хватило ума не воспользоваться этим советом, и он по-прежнему приводил в восторг девиц своей тонкой талией, румянцем и маленькими, изящными руками и ногами, а также смешил их тем, что краснел – как девочка! – при каждом грубом слове. Да вот еще усы у него никак не росли, оттого товарищи в шутку называли его лапландцем.

А между тем глухой, невнятный слух о существовании Амазонки продолжал носиться по армии. Все говорили об этом, но никто ничего не знал. Все считали возможным, но никто не верил. Александрову не один уже раз рассказывали его собственную историю со всеми возможными искажениями: один описывал Амазонку красавицей, другой уродом, третий старухою, четвертый давал ей гигантский рост и зверскую наружность… И так далее.

Судя по этим словам, Александров мог быть уверен, что никогда ничьи подозрения не остановятся на нем, – и спокойно продолжал сражаться дальше.

За годы службы к формуляру «товарища Соколова», ныне Александрова, было добавлено, что «в Пруссии противу французских войск в сражениях за отличность награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 5-го класса».

Когда началась Отечественная война 12-го года, Александров был уже подпоручиком Литовского уланского полка, и с этим полком он прошел весь путь русской армии от границы до Тарутина. Формуляр гласит:

«1812 года противу французских войск в российских пределах в разных действительных сражениях участвовал. Июня 27-го под местечком Миром, июля 2-го под местечком Романовом, 16-го и 17-го под деревнею Дашковкою, августа 4-го и 5-го под городом Смоленском, 15-го при деревне Лужках, 20-го под городом Ржацкою Пристанью, 23-го под Колоцким монастырем, 24-го при селе Бородине, где и получил от ядра контузию в ногу».

После Бородинского сражения Александров получил чин поручика, и в то время, как русская армия, оставив Москву, шла на запад, он служил ординарцем самого Кутузова.

Подлечив немного контуженую ногу в родительском доме, он вернулся в армию и в составе своего полка участвовал в боях в Польше и Германии.

В 1816 году – после десяти лет службы – Александров вышел в отставку в чине штабс-ротмистра.

Пожив в Петербурге, затем в Сарапуле и Елабуге, «от нечего делать» Александров начал писать – сначала просто для того, чтобы отправить свои заметки Пушкину и дать ему материал для нового романа. Однако поэт пришел в такой восторг от этого материала и стиля, что в конце концов записки вышли под ее фамилией – Надежды Дуровой.

Это произошло против ее воли – она-то хотела зваться Александровым до смерти! Она и после публикации не желала признавать своей женской сущности, от которой совершенно отвыкла. Ходила в мужском костюме и сердилась, когда ее называли Надеждой Васильевной или сударыней. Хорошо, что она так никогда и не узнала, что ее завещание, согласно которому ее должны были называть при отпевании Александром Александровичем Александровым, было нарушено священником: в панихиде ее поименовали рабой божьей Надеждой.

А впрочем, ведь у амазонки и должно быть женское имя!

Елена Арсеньева

Амазонка

(Надежда Дурова)

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..»

Поручик Александров схватился за свою черноволосую голову и несколько мгновений беспрерывно качал ею. Делать что-либо другое он решительно не мог: качал головой и клял себя за недогадливость.

Когда в прошлом году он вынужден был уйти из гусарского полка, оставить товарищей и перевестись аж в Литву, в уланы, он всех уверял, что делает это из бедности. Гусары – известные щеголи, у них самые пышные мундиры, в гусары модно идти самым богатым молодым людям, которые ищут в войне равным образом и способ дать выход отваге, и возможность поносить мундир, самым выгодным образом обрисовывающий широкие плечи и стройные ноги. Шитый золотом ментик, роскошный доломан, чудо-кивер набекрень… Эти щеголи живут на доходы со своих богатых имений, деньги не считают. Уланы – те попроще, а потому перевод из гусар в уланы Александрова, чьи стесненные обстоятельства были известны (он не имел ничего, кроме жалованья), никого особенно не удивил. Лишь немногие знали истинную причину того, что уход сей более напоминал паническое бегство: в тоненького, словно девица, смазливого, черноокого и румяного красавчика-подпоручика влюбилась дочь полковника, однако Александров никак не отвечал на ее чувства. Именно это более всего поражало. Ведь девица Павлищева была очаровательна, мила, приветлива и хоть небогата, но все же должна была получить неплохое приданое. Отец ее был офицером блистательным, и родство с ним что-нибудь да значило для подпоручика, о котором только и было известно, что он безрассудно храбр. Впрочем, скромность Александрова по отношению к женскому полу давно уже стала притчей во языцех. Если какие-то девицы или даже дамы и вздыхали по нему тотчас после знакомства, то очень скоро начинали видеть в нем наилучшего друга, поверяли ему сердечные тайны – и оставляли свое кокетство для других красавцев, имевших более мужественные и залихватские манеры. Однако девица Павлищева никак не могла вырвать из сердца эту занозу. Отец ее, сначала негодовавший, что она тратит время на безусого юнца, вскоре обиделся за дочь, не встречавшую взаимности, и негодовал уже на этого юнца. Вот оттого и пришлось Александрову, выражаясь привычным ему языком, ретироваться с поля боя, простившись с несчастной девицей. Все, чего она добилась от него, залив слезами его доломан, это обещания принять на память колечко и никогда с ним не расставаться.

Александров и сам чуть не плакал при расставании. Так уж распорядилась его судьба, что он ни разу в жизни не был влюблен ни в даму, ни в девицу, однако обладал живым воображением, чувствительным сердцем, а оттого представлял себе, что такое разбитое сердце. И при расставании с рыдающей девицей молился только об одном: чтобы никогда впредь не видеть слез в женских глазах – слез, вызванных безответной к нему любовью.

Да уж, любовь к нему могла быть только безответна…

Ну что же, небеса какое-то время потворствовали его мольбам. Однако угораздило же Литовский уланский полк расквартироваться в небольшом польском селении, где Александрова определили на квартиру к униатскому священнику! Сам он был в изрядных годах, однако жена его оказалась молода и хороша собой. Видимо, она отменно относилась к господам русским офицерам: чуть не с первого дня стала приносить Александрову в комнату самый изысканный завтрак: кофе, сливки, сахарные сухари. А муж в это время довольствовался теплым пивом да сыром. Впрочем, вкусы у него были самые простые, он и на обед получал какое-то одно грубое блюдо и словно не замечал, насколько деликатен и разнообразен стол квартиранта.

Молодая дама была изрядная чудачка. Восхищаясь девичьим румянцем Александрова и стройностью его стана, она непременно добавляла, что он, конечно же, поляк, ибо только польские уланы могут быть столь привлекательны. Это надоело Александрову, и он сказал, что польской крови в нем нет ни капли, зато, кроме русской, есть немножко малороссийской и шведской.

– Ах! – воскликнула восторженная хозяйка. – Шведы! Шведы еще лучше, чем поляки. Они храбры, они честны, они… красивы!

А надобно сказать, что хозяин в это время обедал своим любимым кушаньем: гречневой кашей со шкварками, называемыми отчего-то «шведами». И при словах жены он вдруг вскочил и принялся что было сил бить ложкою по миске, угрюмо восклицая:

– Ненавижу шведов! Ненавижу шведов!

Корнет Александров едва успел спасти от сальных брызг свое свежее личико и чистенький мундир. Он ретировался к себе в комнату с поспешностью, которой никогда не проявлял на поле боя и за которую его вполне удостоили бы звания труса, и сидел там безвыходно весь день, недоумевая, что такое приключилось вдруг с хозяином и чем, собственно, пред ним провинились шведы.

Наутро очаровательная хозяйка принесла ему, по обыкновению, кофе, однако, подав его, не ушла, а присела на постель к Александрову. Он на всякий случай быстренько поджал ноги – как бы давая ей больше места, а на самом деле потому, что страшно смутился и, сказать правду, испугался.

– Будете ли вы помнить меня, пан поручик? – спросила очаровательная особа.

– Конечно, моя прелесть! – ответствовал он с той истинно молодецкой развязностью, с какой говорили с дамами все его товарищи. – Клянусь честью!

– Можете вы мне дать залог этого?

– Залог? Какой еще залог? – пуще прежнего встревожился Александров, крепче поджимая ноги, потому что сидеть даме было отчего-то тесно и она придвигалась к нему все ближе.

– Вот это кольцо, – прошептала она и цепко ухватила своей пухленькой ручкой тот его палец, на который девица Павлищева надела скромный золотой ободок.

Александров смешался и потерял дар речи. На его счастье, из-за двери донесся раздраженный голос священника:

– Что это значит? Где мой завтрак?!

Хозяйка взлетела с его постели с легкостью пушинки, и в ту же секунду ее и след простыл. Александр выпил кофе, не чувствуя его вкуса, и вышел из комнаты – смущенный, ожидающий встретить раздраженный взгляд хозяина, однако лицо того сияло удовольствием:

– Ну что, мой юный друг? Скоро будем прощаться? Ваш полк уходит завтра!

– Откуда вам сие известно, добрый пан? – удивился Александров.

– А я ходил к вашему начальнику и просил сместить вас с квартиры, ведь по правилам постоялец из военных может жить у меня не более двух дней, а вы гостите уж вторую неделю, – ничуть не смущаясь, заявил хозяин. – А полковник сказал мне, что нужды беспокоиться нет, ибо вы все завтра выступаете в поход.

Александров преглупо моргал своими черными ресницами. Они казались ему непомерно длинными, зато невероятно нравились дамам и девицам, которые им завидовали и ныли, что мужчине-де совершенно ни к чему такие хорошенькие ресницы. Краем глаза он заметил, что хозяйка как-то очень побледнела, однако отнес это за счет того, что ей сделалось стыдно за мужа, который нарушил законы гостеприимства и готов был откровенно выжить постояльца из дому. Это Александрова растрогало, и он решил непременно отблагодарить милую женщину за доброту.

Надо ей сделать подарок. Нет, не кольцо – ведь Александров поклялся носить его, не снимая, – но какую-нибудь другую приятную женскому сердцу мелочь. Беда только, что таких мелочей у Александрова было немного. Дюжина тонких шелковых платков, пряжка для пояса, усыпанная стразами, да еще силуэт, снятый с профиля Александрова каким-то мастером вырезать портретные подобия из черной бумаги. Набор невелик, но пусть добрая хозяйка сама решит, чего хочет.

Он принялся укладывать вещи, отчего-то не сомневаясь, что она скоро появится в его комнате, – так оно и вышло.

– Обед готов… А это что такое?

– Вы хотели иметь что-нибудь на память обо мне? Кольца я вам дать не могу. Это подарок друга. Сделайте милость, выберите что-нибудь другое.

– Подарок друга? – повторила она задумчиво, глядя на Александрова печальными глазами, потом вдруг схватила силуэт и выскочила из комнаты.

– Пойми этих женщин! – пробормотал Александров, который не понимал, почему она пренебрегла пряжкою, которая была очень недурна. Может быть, у нее уже есть точно такая?

За ужином хозяин пребывал в самом благодушном настроении. Александров понимал, что вызвано это враз двумя причинами: его скорым отбытием, а также тем, что жена к хозяину нынче ластилась изо всех сил, клала голову ему на плечо, гладила его руки, чуть ли не мурлыкала, словно кошечка. И в одну из таких минут она, обнимая одной рукой своего разнежившегося супруга, другой раздвинула косынку на груди и показала Александрову его силуэт, который держала у самого сердца!

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..» – наконец-то смекнул недогадливый поручик и ретировался к себе при первой же возможности. В своей комнате он долго качал головой, а потом покрепче запер дверь, ибо вовсе не был уверен, что хозяйка не забежит к нему проститься нынче ночью, дождавшись, когда уснет успокоенный священник.

С трудом уснул он уже под утро, без конца размышляя о женском коварстве и вероломстве…

…Да уж, не один мужчина и до, и после Александрова повторял каждый на свой салтык[1] известное изречение великого Шекспира: «О женщины, вам имя вероломство!» Однако в устах нашего поручика оно звучало более чем парадоксально, ибо на самом деле в постели в доме священника вовсе не было никакого поручика Александрова. Вместо него там беспокойно металась… нет, не взбалмошная девица, как можно подумать, а дама, побывавшая замужем и даже родившая сына!

Впрочем, от сего события она не стала менее взбалмошной искательницей приключений. Имя ее было – Надежда Дурова.

* * *

ФОРМУЛЯРНЫЙ СПИСОК

Коннопольского полка товарища[2] Соколова

Ноября 6 дня 1807 года

Имена. Товарищ Александр Васильев сын Соколов[3].

Сколько лет от роду. Семнадцать.

Мерою. Двух аршин пяти вершков[4].

Какие имеет приметы. Лицом смугл, рябоват, волосы русые, глаза карие.

Из какого состояния. Из российских дворян Пермской губернии, того же уезда. Крестьян не имеет, доказательство о дворянстве не представил.

В службе находится с которого времени. 1807 г., март, 9.

В продолжение всей службы где и когда был ли в походах и у дела против неприятеля. В Пруссии и в действительных с французскими войсками сражениях, 1807 г., мая 24-го под г. Гутштатом, 25-го в преследовании неприятеля до реки Пассаржи, 26-го и 27-го в перестрелке и стычках при реке Пасарье, 28-го – у прикрытия марша арьергарда и при сильном отражении неприятеля у переправы при г. Гутштате, 29-го под г. Гельзберхом, июня 2-го под Фридляндом, с 30 мая по 7-е число июня у прикрытия марша арьергарда до местечка Тылзета в непрестанной перестрелке и при наступлении неприятеля в сильных отражениях онаго.

Российской грамоте читать и писать умеет ли. По-российски читать и писать умеет.

В домовых отпусках был ли и когда и явился ли в срок. Не бывал.

Не был ли по суду и без суда в штрафах, когда и за что именно. Не бывал.

Холост или женат, имеет ли детей. Холост.

В комплекте или сверх и где находится. В комплекте при полку.

Этот Соколов явился в Коннопольский полк, уже несколько послужив в казачьем полку, ну а туда он свалился словно снег на голову. Ничего о себе рассказать не пожелал, служить хотел «товарищем», ну, и отличался от прочих волонтеров, которые записывались в армию во множестве, желая послужить во славу Отечества, только тем, что у него была прекрасная черкесская талия да еще был беззаветно храбр – пожалуй, даже безрассудно. Право слово, трудно было подозревать отвагу и выносливость в этом юнце, на которого женщины таращились во все глаза и причитали:

– Диво, что при такой чрезвычайной молодости родители отпустили вас скитаться по свету! Вам, верно, не более четырнадцати лет! Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица!

При этом дамы хохотали, довольные своим остроумием, не подозревая, что у молоденького «товарища» сжимается от страха сердце. Чтобы избежать ненужной болтовни, он избегал общества и, казалось, привольно чувствовал себя только рядом со своим конем Алкидом. Это был совершенный зверюга, который, впрочем, слушался своего юного хозяина, как овечка.

Мастерство наездника Соколова внушало уважение. Да и выносливость его – тоже. Ему дали мундир, саблю, пику, такую тяжелую, что она казалась бревном; дали шерстяные эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком, наполненным патронами. Все это было очень красиво, но тяжело для мальчишки с его черкесской талией, которую, чудилось, можно щелчком перешибить. Он был словно прикован к земле тяжестью сапог и огромных бряцающих шпор! Однако, ко всеобщему удивлению, Соколов скоро к ним привык и бегал так же легко и неутомимо, как иные бегают босиком; вот только недолюбливал на маневрах вертеть пикою вокруг головы: руки у него были еще слабоваты.

Соколов едва не до небес прыгал от радости, когда полк выступил за границу, где ожидались настоящие сражения. И тут уж показал себя во всей красе!

Полк ходил в атаку не весь, а поэскадронно, так Соколов бросался на поле боя с каждым эскадроном! Соколов уверял, что делает это не от излишней храбрости, а по незнанию, однако ему не поверили: слишком ярко горели его глаза восторгом. Грозный и величественный гул пушечных выстрелов, рев летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты, барабанный бой, твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные русские полки шли на неприятеля, – все это наполняло его душу такими ощущениями, какие он просто не мог выразить словами.

В разгар боя Соколов вдруг увидел нескольких неприятельских драгун, которые сбили русского офицера выстрелом с лошади и принялись рубить его, лежащего. По счастью, кони их кружились и сабли не достигали цели. В ту же секунду Соколов понесся к ним, держа пику наперевес, – и был немало изумлен поспешностью, с которой неприятели бросились прочь.

Офицер оказался жив. Соколов уступил ему своего коня и отправил с подоспевшим казаком в его полк. И потом целый день проклинал собственное дурацкое благородство, потому что казак не привел ему коня, а словно сгинул вместе с ним. Кое-как отыскал Соколов Алкида и возблагодарил судьбу. Что он бы делал без этого бесценного, чудесного скакуна? К тому же это было последнее, что хоть как-то связывало его с домом…

Этого черкесского жеребца купил для себя отец Соколова – в ту пору оный «товарищ» еще звался Наденькой Дуровой и не помышлял о войне. А впрочем, Наденька помышляла, вот именно что помышляла – ведь воинская служба с раннего детства была ее заветной мечтой! И могло ли быть иначе, если воспитывали ее не мамки-няньки, а фланговый гусар Астахов, бывший ординарцем ее отца, ротмистра Дурова! Мать Наденьки, в юности редкостная красавица из богатой малороссийской семьи, бежала с Дуровым против воли отца, однако скоро убедилась, что рай с милым в шалаше – вещь довольно-таки унылая. Она была избалована, привыкла к полной воле, а тут надобно было сообразовывать все свои желания с бедностью, прихотями мужа, тяготами воинской походной жизни, а главное – с необходимостью рожать детей! Еще с появлением сына она кое-как смирилась бы, надеясь, что ее отец обрадуется внуку и простит неразумную дочь. Однако родился не мальчик, а девочка – и мать возненавидела ее за свое разочарование. Вдобавок девица уродилась крикливая, неспокойная. Все это так раздражало молодую мать, что однажды, на марше, донельзя утомившись и разозлившись, она просто-напросто выкинула орущую дочь из окна кареты!

Даже видавшие виды гусары закричали от ужаса, отец же Наденьки долго не мог прийти в себя и вздохнул свободнее, только когда окровавленное дитя открыло глаза и закричало. С тех пор он отнял дочь у взбалмошной матери и отдал на воспитание Астахову, определив таким образом ее судьбу.

вернуться

1

На свой лад.

вернуться

2

Так звались в русской армии в описываемое время рядовые из дворян.

вернуться

3

Поступив в армию, Дурова сначала приняла эту фамилию.

вернуться

4

Аршин – 71,12 см, вершок – 4, 45. То есть «товарищ Соколов» был невысок ростом – около 164 см.

Дядька по целым дням носил ее на руках, ходил с нею в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблей, и Наденька хлопала в ладоши и хохотала при виде сыплющихся искр и блестящей стали; вечером Астахов приносил ее к музыкантам, игравшим перед зарею разные мелодии; она слушала и наконец засыпала. Один вид матери приводил девочку в ужас; впрочем, и мать смотрела с не меньшим ужасом на свою дочь, которую невозможно было усадить, к примеру, плести кружево, но которая с удовольствием бегала и скакала по горнице, крича во весь голос:

– Эскадрон! Направо заезжай! С места! Марш-марш!

Чудилось, Наденька, взрослея, нарочно убивает в себе все женские черты. Строго говоря, так оно и было, и виновна была только мать. «Может быть, я забыла бы наконец свои гусарские замашки и сделалась обыкновенной девицею, как все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины, – размышляла Наденька позднее. – Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина – самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от этого пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим».

Мать находила утешение в других своих детях: младшая дочь была девочка как девочка, сын – мальчик как мальчик, ну а Наденька любила только отца, старика Астахова да еще этого полудикого Алкида, к которому никто не смел подойти – даже конюхи его боялись. Она употребила все силы, чтобы приручить его к себе: давала ему сахар, хлеб, соль, брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила коня, ласкала. Говорила с ним, как будто он мог понимать, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за ней, как собачонка.

Между тем годы шли, и матушка не оставляла попыток переломить несусветный нрав дочери. Наденька не была красавицей – ее лицо еще в раннем детстве слегка побило оспой, – однако живость ее неукротимой юности придавала ей особое очарование, к которому не остался равнодушен сосед Дуровых. Это был заседатель Сарапульского земского уезда чиновник 14-го класса Чернов. Он посватался.

Отец Наденьки увидел слезы дочери и попытался отказать, однако матушка, желавшая во что бы то ни стало сбыть с рук строптивую, непонятную дочку, настояла – и Наденька вышла за человека доброго, хорошего, спокойного, но совершенно ей чужого. Отчего-то она решила, что в браке обретет свободу. Ничуть не бывало! Она даже сына родила – но унаследовала от матери полное равнодушие к своему ребенку. Может быть, она полюбила бы его, да мальчик умер в младенчестве, и супружеская жизнь стала внушать Наденьке неодолимое отвращение.

Сначала она думала, что все дело именно в ее супруге, который ей опостылел из-за того, что то и дело прикладывался к рюмке, ну а все прочие мужчины – существа иные. Однако вскоре к ней воспылал чувствами некий есаул из Сарапула – соседнего городка – и принялся домогаться молодой женщины. Ни с чьими желаниями, кроме своих, тем паче с желаниями нелюбимого супруга, Наденька считаться не желала. Она сошлась с есаулом – и в ужасе поняла, что плотские радости и в объятиях сего веселого молодца ей тоже отвратительны. Она хотела видеть в нем только друга: вместе скакать верхом, рассуждать о войнах и победах, соревноваться в стрельбе… Зачем надо ложиться с мужчиной в постель, она совершенно не могла понять! И поклялась, что никакая сила больше не принудит ее к этому.

А между тем ее роман стал известен досужим соседям, сделался скандал – с мужем Наденька рассталась не без облегчения, однако мать решительно гнала ее вон из родительского дома. Отец в это время находился в отъезде – и Наденька тоже решила податься прочь. Лучшее время вспомнилось ей – жизнь при полку, под наблюдением добродушного Астахова.

Вот для чего она рождена! Вот в чем ее счастье! В свободе! Мать, нося ее под сердцем, мечтала о сыне – и не зря. Только ошибка либо насмешка природы сделала женщиной ту, которая совершенный мужчина по духу! И какое счастье, что Россия сейчас как раз начинает боевые действия за границей, что истинному храбрецу есть где себя показать!

«Воинственный жар с неимоверной силою запылал в душе моей; мечты зароились в уме, и я деятельно начала изыскивать способы произвесть в действие прежнее намерение свое – сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделаться от пола, которого участь и вечная зависимость начинали страшить меня».

В армии ее никто не найдет, а вот она наконец-то обретет свое истинное «я». Так думала Наденька – и именно это явилось причиною, что девятнадцатилетний юнец, коего все принимали за четырнадцатилетнего, оказался «товарищем» Коннопольского полка, поставив в конный строй своего любимого Алкида. Это произошло 17 сентября 1806 года – в день ее именин.

Конечно, то была авантюра, но авантюра самого благородного свойства. Вреда от нее не было никому, а пользы…

«Итак, я на воле! Свободна, независима! – восторгалась она. – Я взяла мне принадлежащее, мою свободу: свободу! Драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим, и наградою! Воля, драгоценная воля кружит голову мою восторгами от раннего утра до позднего вечера! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец моим уделом навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе и сердце!»

Наденька упивалась тяготами походной жизни, муштрой, даже голодом, даже усталостью – а тем паче боями, свистом пуль, она не чуралась страшных, кровавых сцен… но при этом спустя много лет признавалась, что единственной кровью, которую пролила, была кровь гуся, которого она добыла к Рождеству и которому срубила саблей голову. Амазонка наша вовсе не была жестока – ей нужно было не дать выход своим животным, вернее, зверским инстинктам, ибо таковых инстинктов у нее вовсе не имелось, просто ей нужна была истинно мужская жизнь.

Однако тонкость женского восприятия мира все же была присуща ей, оттого через много лет она напишет в своих «Записках», соединяя эту тонкость с холодным аналитическим подходом к такому явлению, как храбрость:

«Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет, это не храбрость! Я не знаю, как называть эту дикую, неустрашимую смелость, но она недостойна называться неустрашимостью! Полк наш в этом сражении мало мог принимать деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы прикрывали артиллерию, что было весьма невыгодно, потому что в этом положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, несмотря ни на что, стоять на своем месте неподвижно. До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро. Как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных. Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести. Что́ может усладить ужас подобного положения солдату-рекруту? Совсем другое дело – образованному человеку: высокое чувство чести, героизм, приверженность государю, священный долг Отечеству заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно переносить страдания и спокойно расставаться с жизнью».

Готовность спокойно расставаться с жизнью – это скоро стало для «товарища» Соколова привычным. Как-то раз граната разорвалась под брюхом у Алкида, однако в ту же секунду конь невероятным прыжком оказался поодаль – и его не задел ни единый осколок. В другой раз Алкид вывез темной ночью своего хозяина с поля боя и привез именно в расположение далеко отошедшего полка, спас Соколова от плена. В третий раз Соколов потерял его при отступлении и отыскал лишь чудом…

«О прекрасный конь мой! – от души восклицала Наденька, в горькие минуты вспоминая, что она, оказывается, не удалой гусар, а просто глупая женщина. – У какой взбалмошной дуры ты в руках!»

Случайная гибель Алкида стала для нее страшным ударом. С трудом пережив утрату и мучаясь от животной глупости других лошадей (в Алкиде Соколов всерьез подозревал разум более чем человеческий!), товарищ наш заново обвыкается со службой. Идет время, которое, как известно, все лечит, и искательница приключений начинает настолько осваиваться с походной жизнью, что у нее пробуждается честолюбие: «Неужели я буду всю жизнь простым солдатом?!»

А между тем Соколов не знал, какие тучи сгущались над его головой.

Уже с год назад Наденька написала письмо отцу, чтобы известить, что жива и здорова, сражается на благо Отечества. Дуров, который только недавно похоронил жену, попытался разыскать любимую дочь. Для этого он обратился с просьбой к самому государю. Протекцию оказал брат, живущий в Петербурге, и вот что из этого вышло.

Полковник начал издалека расспрашивать Соколова, согласны ли были его родители на военную службу. Затем появился унтер-офицер и привез приказ явиться в штаб в Витебск, причем у Соколова отобрали новую лошадь, седло, пику, саблю, пистолеты… Он не знал, что думать. Тем паче что любопытные взгляды устремлялись к нему со всех сторон. Особенно болезненно воспринимает он теперь ставшие было привычными прозвища: гусар-девица, улан-панна… Трактирщица, у которой поселяется Соколов, говорит, что если он позволит себя зашнуровать в корсет, то она держит пари на весь свой трактир против одного злотого, что во всем Витебске нет ни одной девицы с такой тонкой талией, как у него. С этими словами она принесла свой корсет, и тут Наденьке ничего не оставалось, как расхохотаться, ибо в этот корсет она могла поместиться даже не одна, а вместе с четырьмя дочками трактирщицы…

На другой день «товарища» Соколова препроводили к самому графу Буксгевдену – главнокомандующему. Дрожащему от ужаса «товарищу» граф очень ласково сказал, что вызвал его по приказу государя. Если он думал этим успокоить юного воина, то ошибся: Соколов перепугался еще больше. А ведь впереди была поездка в Петербург в сопровождении Засса, флигель-адъютанта его величества… Бедняга Соколов простился бы с жизнью, когда бы все не обращались с ним с необычайной предупредительностью и заботливостью. И все же он продолжал готовиться к худшему.

И вот позади долгий путь, и вот начинается аудиенция у Александра…

Как только запинающийся Соколов явился в кабинет, император тотчас подошел к нему и схватил за руку. Говорил он негромко и так сочувственно, что бедняга Соколов начал понемногу приходить в себя:

– Я слышал, что вы не мужчина, правда ли это?

К такому повороту дела Соколов был не готов и едва не грянулся в самый обыкновенный дамский обморок. Не вдруг собрался он пробормотать:

– Да, ваше величество, правда!

Воцарилось молчание. Несколько минут император и «улан-панна» стояли, схватившись за руки, оба красные от смущения, и смотрели друг на друга с равным испугом.

Наконец Александр справился с собой. Расспросив обо всем, что было причиною вступления Соколова в службу, император много хвалил его неустрашимость, говорил, что это первый пример в России, что все начальники отзывались о Соколове с великими похвалами, называя его храбрость беспримерной. Ему, Александру, очень-де приятно этому верить, и он желает сообразно этому Соколова… то есть мадемуазель… то есть рядового… наградить и с честью возвратить в дом отцовский.

Он еще не закончил свою прочувствованную речь, как Соколов возопил от ужаса и рухнул к его ногам.

– Не отсылайте меня домой, ваше величество! – взмолился он отчаянным голосом. – Не отсылайте. Я умру там, непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! Я добровольно хотел ею пожертвовать для вас!

Несчастный Соколов обнимал колени императора и рыдал, как девчонка.

Ну да, а как иначе он мог рыдать?..

Александр был тронут; он поднял Соколова и спросил изменившимся голосом:

– Чего же вы хотите?

– Быть воином! Носить мундир, оружие! – отрапортовала Наденька. – Это единственная награда, которую можете дать мне вы, государь! Другой нет для меня! Я родилась в лагере, трубный звук был колыбельной песнею для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; наконец достигла цели своей – одна, без всякой помощи. На славном посту своем поддерживалась одним только своим мужеством, не имея ни от кого ни протекции, ни пособия. Все согласно признали, что я достойно носила оружие, а теперь, ваше величество, хотите отослать меня домой! Если б я предвидела такой конец, то ничто не помешало б мне найти славную смерть в рядах воинов наших!

Наденька говорила, сложив руки, как перед образом, и смотрела на императора глазами, полными слез.

Александр слушал ее и тщетно старался скрыть, сколь он был растроган. Наконец Соколов умолк. Александр минуты две оставался как бы в нерешительности, потом лицо его осветилось.

– Если вы полагаете, – промолвил он, – что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашей наградою, то вы будете иметь ее!

Наденька затрепетала от радости. Император продолжал:

– И будете называться по моему имени – Александров. Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностью вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что это имя всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нем!..

Итак, авантюра Наденьки Дуровой получила высочайшее благословение и официальный статус.

Александр умел разбираться в людях и никогда не раскаялся в том, что доверился этой перепуганной, рыдающей искательнице приключений. И знак отличия Военного ордена[5], врученный ей за то, что она спасла жизнь офицеру на поле боя (первый и последний, врученный женщине!), носила с честью. Александрова, получившего чин корнета, зачислили в Мариупольский гусарский полк, из которого он ушел спустя три года только для того, чтобы не поставить в неловкое положение влюбленную в него полковничью дочку. Такому обостренному чувству чести мог бы позавидовать любой мужчина!

Разумеется, ее тайну никто не выведал. Офицеры относились по-прежнему к Александрову как к мужчине и выговаривали, как всем:

– Вы упали с лошади! Только вместе с лошадью может упасть гусар, но никогда с нее!

Никого особенно не удивляло, что «мальчишка» чрезмерно стыдлив и предпочитает купаться в речке не в компании товарищей, а поодаль, и то если рядом нет никого. Мало ли какие чудачества бывают у людей. Главное, он хороший товарищ и храбрец, а там хоть трава не расти!

Между прочим, воинская служба несколько примирила Александрова с женщинами. Не то чтобы он перестал их бояться: стоило женщине посмотреть на него пристально, как он начинал краснеть и приходил в замешательство: ему казалось, что взгляд ее проницал его, что она по одному виду его угадывает его тайну, и он в смертном страхе спешил укрыться от ее глаз. Однако жены и дочери военных – «женщины полковые» – снискали его уважение и расположение. У них не было ни причуд, ни капризов, они всегда добры, всегда обязательны, веселы, любят ездить верхом, смеяться, танцевать…

И все-таки воротиться в прежнее женское состояние Александров не желал ни за какие коврижки! Довольно того, что порою он встречался с людьми, которые с жаром описывали направо и налево знаменитого улана Амазонку, которой протежировал сам государь! Один комиссионер рассказывал, что сам видел Амазонку:

– Она очень смугла, но имеет свежий цвет и кроткий взгляд, впрочем, для человека непредупрежденного в ней не заметно ничего, что обличало бы пол ее, она кажется чрезвычайно еще молодым мальчиком.

Услышав это, Александров, сидевший в темном углу, не удержался, чтобы не спросить:

вернуться

5

Так назывался солдатский Георгиевский крест.

– Узнали бы вы эту Амазонку, когда б ее увидели?

– О, непременно! – был ответ. – Мне очень памятно лицо ее; как теперь гляжу на нее; где б ни встретил, тотчас бы узнал.

– Верно, память ваша очень хороша, – пресерьезно отозвался Александров…

Однако с тех пор запало ему в душу, что вдруг да сыщется человек, который узнает в нем девицу? Румянец на его нежных щеках и впрямь был девичий. И спросил он у полкового лекаря, не знает ли он, как избавиться от лишнего румянца?

– Очень знаю, – отвечал тот. – Пейте больше вина, проводите ночи за картами и в волокитстве. Через два месяца этого похвального рода жизни вы получите самую интересную бледность лица.

По счастью, у Александрова хватило ума не воспользоваться этим советом, и он по-прежнему приводил в восторг девиц своей тонкой талией, румянцем и маленькими, изящными руками и ногами, а также смешил их тем, что краснел – как девочка! – при каждом грубом слове. Да вот еще усы у него никак не росли, оттого товарищи в шутку называли его лапландцем.

А между тем глухой, невнятный слух о существовании Амазонки продолжал носиться по армии. Все говорили об этом, но никто ничего не знал. Все считали возможным, но никто не верил. Александрову не один уже раз рассказывали его собственную историю со всеми возможными искажениями: один описывал Амазонку красавицей, другой уродом, третий старухою, четвертый давал ей гигантский рост и зверскую наружность… И так далее.

Судя по этим словам, Александров мог быть уверен, что никогда ничьи подозрения не остановятся на нем, – и спокойно продолжал сражаться дальше.

За годы службы к формуляру «товарища Соколова», ныне Александрова, было добавлено, что «в Пруссии противу французских войск в сражениях за отличность награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 5-го класса».

Когда началась Отечественная война 12-го года, Александров был уже подпоручиком Литовского уланского полка, и с этим полком он прошел весь путь русской армии от границы до Тарутина. Формуляр гласит:

«1812 года противу французских войск в российских пределах в разных действительных сражениях участвовал. Июня 27-го под местечком Миром, июля 2-го под местечком Романовом, 16-го и 17-го под деревнею Дашковкою, августа 4-го и 5-го под городом Смоленском, 15-го при деревне Лужках, 20-го под городом Ржацкою Пристанью, 23-го под Колоцким монастырем, 24-го при селе Бородине, где и получил от ядра контузию в ногу».

После Бородинского сражения Александров получил чин поручика, и в то время, как русская армия, оставив Москву, шла на запад, он служил ординарцем самого Кутузова.

Подлечив немного контуженую ногу в родительском доме, он вернулся в армию и в составе своего полка участвовал в боях в Польше и Германии.

В 1816 году – после десяти лет службы – Александров вышел в отставку в чине штабс-ротмистра.

Пожив в Петербурге, затем в Сарапуле и Елабуге, «от нечего делать» Александров начал писать – сначала просто для того, чтобы отправить свои заметки Пушкину и дать ему материал для нового романа. Однако поэт пришел в такой восторг от этого материала и стиля, что в конце концов записки вышли под ее фамилией – Надежды Дуровой.

Это произошло против ее воли – она-то хотела зваться Александровым до смерти! Она и после публикации не желала признавать своей женской сущности, от которой совершенно отвыкла. Ходила в мужском костюме и сердилась, когда ее называли Надеждой Васильевной или сударыней. Хорошо, что она так никогда и не узнала, что ее завещание, согласно которому ее должны были называть при отпевании Александром Александровичем Александровым, было нарушено священником: в панихиде ее поименовали рабой божьей Надеждой.

А впрочем, ведь у амазонки и должно быть женское имя!

Елена Арсеньева

Амазонка

(Надежда Дурова)

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..»

Поручик Александров схватился за свою черноволосую голову и несколько мгновений беспрерывно качал ею. Делать что-либо другое он решительно не мог: качал головой и клял себя за недогадливость.

Когда в прошлом году он вынужден был уйти из гусарского полка, оставить товарищей и перевестись аж в Литву, в уланы, он всех уверял, что делает это из бедности. Гусары – известные щеголи, у них самые пышные мундиры, в гусары модно идти самым богатым молодым людям, которые ищут в войне равным образом и способ дать выход отваге, и возможность поносить мундир, самым выгодным образом обрисовывающий широкие плечи и стройные ноги. Шитый золотом ментик, роскошный доломан, чудо-кивер набекрень… Эти щеголи живут на доходы со своих богатых имений, деньги не считают. Уланы – те попроще, а потому перевод из гусар в уланы Александрова, чьи стесненные обстоятельства были известны (он не имел ничего, кроме жалованья), никого особенно не удивил. Лишь немногие знали истинную причину того, что уход сей более напоминал паническое бегство: в тоненького, словно девица, смазливого, черноокого и румяного красавчика-подпоручика влюбилась дочь полковника, однако Александров никак не отвечал на ее чувства. Именно это более всего поражало. Ведь девица Павлищева была очаровательна, мила, приветлива и хоть небогата, но все же должна была получить неплохое приданое. Отец ее был офицером блистательным, и родство с ним что-нибудь да значило для подпоручика, о котором только и было известно, что он безрассудно храбр. Впрочем, скромность Александрова по отношению к женскому полу давно уже стала притчей во языцех. Если какие-то девицы или даже дамы и вздыхали по нему тотчас после знакомства, то очень скоро начинали видеть в нем наилучшего друга, поверяли ему сердечные тайны – и оставляли свое кокетство для других красавцев, имевших более мужественные и залихватские манеры. Однако девица Павлищева никак не могла вырвать из сердца эту занозу. Отец ее, сначала негодовавший, что она тратит время на безусого юнца, вскоре обиделся за дочь, не встречавшую взаимности, и негодовал уже на этого юнца. Вот оттого и пришлось Александрову, выражаясь привычным ему языком, ретироваться с поля боя, простившись с несчастной девицей. Все, чего она добилась от него, залив слезами его доломан, это обещания принять на память колечко и никогда с ним не расставаться.

Александров и сам чуть не плакал при расставании. Так уж распорядилась его судьба, что он ни разу в жизни не был влюблен ни в даму, ни в девицу, однако обладал живым воображением, чувствительным сердцем, а оттого представлял себе, что такое разбитое сердце. И при расставании с рыдающей девицей молился только об одном: чтобы никогда впредь не видеть слез в женских глазах – слез, вызванных безответной к нему любовью.

Да уж, любовь к нему могла быть только безответна…

Ну что же, небеса какое-то время потворствовали его мольбам. Однако угораздило же Литовский уланский полк расквартироваться в небольшом польском селении, где Александрова определили на квартиру к униатскому священнику! Сам он был в изрядных годах, однако жена его оказалась молода и хороша собой. Видимо, она отменно относилась к господам русским офицерам: чуть не с первого дня стала приносить Александрову в комнату самый изысканный завтрак: кофе, сливки, сахарные сухари. А муж в это время довольствовался теплым пивом да сыром. Впрочем, вкусы у него были самые простые, он и на обед получал какое-то одно грубое блюдо и словно не замечал, насколько деликатен и разнообразен стол квартиранта.

Молодая дама была изрядная чудачка. Восхищаясь девичьим румянцем Александрова и стройностью его стана, она непременно добавляла, что он, конечно же, поляк, ибо только польские уланы могут быть столь привлекательны. Это надоело Александрову, и он сказал, что польской крови в нем нет ни капли, зато, кроме русской, есть немножко малороссийской и шведской.

– Ах! – воскликнула восторженная хозяйка. – Шведы! Шведы еще лучше, чем поляки. Они храбры, они честны, они… красивы!

А надобно сказать, что хозяин в это время обедал своим любимым кушаньем: гречневой кашей со шкварками, называемыми отчего-то «шведами». И при словах жены он вдруг вскочил и принялся что было сил бить ложкою по миске, угрюмо восклицая:

– Ненавижу шведов! Ненавижу шведов!

Корнет Александров едва успел спасти от сальных брызг свое свежее личико и чистенький мундир. Он ретировался к себе в комнату с поспешностью, которой никогда не проявлял на поле боя и за которую его вполне удостоили бы звания труса, и сидел там безвыходно весь день, недоумевая, что такое приключилось вдруг с хозяином и чем, собственно, пред ним провинились шведы.

Наутро очаровательная хозяйка принесла ему, по обыкновению, кофе, однако, подав его, не ушла, а присела на постель к Александрову. Он на всякий случай быстренько поджал ноги – как бы давая ей больше места, а на самом деле потому, что страшно смутился и, сказать правду, испугался.

– Будете ли вы помнить меня, пан поручик? – спросила очаровательная особа.

– Конечно, моя прелесть! – ответствовал он с той истинно молодецкой развязностью, с какой говорили с дамами все его товарищи. – Клянусь честью!

– Можете вы мне дать залог этого?

– Залог? Какой еще залог? – пуще прежнего встревожился Александров, крепче поджимая ноги, потому что сидеть даме было отчего-то тесно и она придвигалась к нему все ближе.

– Вот это кольцо, – прошептала она и цепко ухватила своей пухленькой ручкой тот его палец, на который девица Павлищева надела скромный золотой ободок.

Александров смешался и потерял дар речи. На его счастье, из-за двери донесся раздраженный голос священника:

– Что это значит? Где мой завтрак?!

Хозяйка взлетела с его постели с легкостью пушинки, и в ту же секунду ее и след простыл. Александр выпил кофе, не чувствуя его вкуса, и вышел из комнаты – смущенный, ожидающий встретить раздраженный взгляд хозяина, однако лицо того сияло удовольствием:

– Ну что, мой юный друг? Скоро будем прощаться? Ваш полк уходит завтра!

– Откуда вам сие известно, добрый пан? – удивился Александров.

– А я ходил к вашему начальнику и просил сместить вас с квартиры, ведь по правилам постоялец из военных может жить у меня не более двух дней, а вы гостите уж вторую неделю, – ничуть не смущаясь, заявил хозяин. – А полковник сказал мне, что нужды беспокоиться нет, ибо вы все завтра выступаете в поход.

Александров преглупо моргал своими черными ресницами. Они казались ему непомерно длинными, зато невероятно нравились дамам и девицам, которые им завидовали и ныли, что мужчине-де совершенно ни к чему такие хорошенькие ресницы. Краем глаза он заметил, что хозяйка как-то очень побледнела, однако отнес это за счет того, что ей сделалось стыдно за мужа, который нарушил законы гостеприимства и готов был откровенно выжить постояльца из дому. Это Александрова растрогало, и он решил непременно отблагодарить милую женщину за доброту.

Надо ей сделать подарок. Нет, не кольцо – ведь Александров поклялся носить его, не снимая, – но какую-нибудь другую приятную женскому сердцу мелочь. Беда только, что таких мелочей у Александрова было немного. Дюжина тонких шелковых платков, пряжка для пояса, усыпанная стразами, да еще силуэт, снятый с профиля Александрова каким-то мастером вырезать портретные подобия из черной бумаги. Набор невелик, но пусть добрая хозяйка сама решит, чего хочет.

Он принялся укладывать вещи, отчего-то не сомневаясь, что она скоро появится в его комнате, – так оно и вышло.

– Обед готов… А это что такое?

– Вы хотели иметь что-нибудь на память обо мне? Кольца я вам дать не могу. Это подарок друга. Сделайте милость, выберите что-нибудь другое.

– Подарок друга? – повторила она задумчиво, глядя на Александрова печальными глазами, потом вдруг схватила силуэт и выскочила из комнаты.

– Пойми этих женщин! – пробормотал Александров, который не понимал, почему она пренебрегла пряжкою, которая была очень недурна. Может быть, у нее уже есть точно такая?

За ужином хозяин пребывал в самом благодушном настроении. Александров понимал, что вызвано это враз двумя причинами: его скорым отбытием, а также тем, что жена к хозяину нынче ластилась изо всех сил, клала голову ему на плечо, гладила его руки, чуть ли не мурлыкала, словно кошечка. И в одну из таких минут она, обнимая одной рукой своего разнежившегося супруга, другой раздвинула косынку на груди и показала Александрову его силуэт, который держала у самого сердца!

«Боже ты мой! Да ведь она в меня влюблена!..» – наконец-то смекнул недогадливый поручик и ретировался к себе при первой же возможности. В своей комнате он долго качал головой, а потом покрепче запер дверь, ибо вовсе не был уверен, что хозяйка не забежит к нему проститься нынче ночью, дождавшись, когда уснет успокоенный священник.

С трудом уснул он уже под утро, без конца размышляя о женском коварстве и вероломстве…

…Да уж, не один мужчина и до, и после Александрова повторял каждый на свой салтык[1] известное изречение великого Шекспира: «О женщины, вам имя вероломство!» Однако в устах нашего поручика оно звучало более чем парадоксально, ибо на самом деле в постели в доме священника вовсе не было никакого поручика Александрова. Вместо него там беспокойно металась… нет, не взбалмошная девица, как можно подумать, а дама, побывавшая замужем и даже родившая сына!

Впрочем, от сего события она не стала менее взбалмошной искательницей приключений. Имя ее было – Надежда Дурова.

* * *

ФОРМУЛЯРНЫЙ СПИСОК

Коннопольского полка товарища[2] Соколова

Ноября 6 дня 1807 года

Имена. Товарищ Александр Васильев сын Соколов[3].

Сколько лет от роду. Семнадцать.

Мерою. Двух аршин пяти вершков[4].

Какие имеет приметы. Лицом смугл, рябоват, волосы русые, глаза карие.

Из какого состояния. Из российских дворян Пермской губернии, того же уезда. Крестьян не имеет, доказательство о дворянстве не представил.

В службе находится с которого времени. 1807 г., март, 9.

В продолжение всей службы где и когда был ли в походах и у дела против неприятеля. В Пруссии и в действительных с французскими войсками сражениях, 1807 г., мая 24-го под г. Гутштатом, 25-го в преследовании неприятеля до реки Пассаржи, 26-го и 27-го в перестрелке и стычках при реке Пасарье, 28-го – у прикрытия марша арьергарда и при сильном отражении неприятеля у переправы при г. Гутштате, 29-го под г. Гельзберхом, июня 2-го под Фридляндом, с 30 мая по 7-е число июня у прикрытия марша арьергарда до местечка Тылзета в непрестанной перестрелке и при наступлении неприятеля в сильных отражениях онаго.

Российской грамоте читать и писать умеет ли. По-российски читать и писать умеет.

В домовых отпусках был ли и когда и явился ли в срок. Не бывал.

Не был ли по суду и без суда в штрафах, когда и за что именно. Не бывал.

Холост или женат, имеет ли детей. Холост.

В комплекте или сверх и где находится. В комплекте при полку.

Этот Соколов явился в Коннопольский полк, уже несколько послужив в казачьем полку, ну а туда он свалился словно снег на голову. Ничего о себе рассказать не пожелал, служить хотел «товарищем», ну, и отличался от прочих волонтеров, которые записывались в армию во множестве, желая послужить во славу Отечества, только тем, что у него была прекрасная черкесская талия да еще был беззаветно храбр – пожалуй, даже безрассудно. Право слово, трудно было подозревать отвагу и выносливость в этом юнце, на которого женщины таращились во все глаза и причитали:

– Диво, что при такой чрезвычайной молодости родители отпустили вас скитаться по свету! Вам, верно, не более четырнадцати лет! Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица!

При этом дамы хохотали, довольные своим остроумием, не подозревая, что у молоденького «товарища» сжимается от страха сердце. Чтобы избежать ненужной болтовни, он избегал общества и, казалось, привольно чувствовал себя только рядом со своим конем Алкидом. Это был совершенный зверюга, который, впрочем, слушался своего юного хозяина, как овечка.

Мастерство наездника Соколова внушало уважение. Да и выносливость его – тоже. Ему дали мундир, саблю, пику, такую тяжелую, что она казалась бревном; дали шерстяные эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком, наполненным патронами. Все это было очень красиво, но тяжело для мальчишки с его черкесской талией, которую, чудилось, можно щелчком перешибить. Он был словно прикован к земле тяжестью сапог и огромных бряцающих шпор! Однако, ко всеобщему удивлению, Соколов скоро к ним привык и бегал так же легко и неутомимо, как иные бегают босиком; вот только недолюбливал на маневрах вертеть пикою вокруг головы: руки у него были еще слабоваты.

Соколов едва не до небес прыгал от радости, когда полк выступил за границу, где ожидались настоящие сражения. И тут уж показал себя во всей красе!

Полк ходил в атаку не весь, а поэскадронно, так Соколов бросался на поле боя с каждым эскадроном! Соколов уверял, что делает это не от излишней храбрости, а по незнанию, однако ему не поверили: слишком ярко горели его глаза восторгом. Грозный и величественный гул пушечных выстрелов, рев летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты, барабанный бой, твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные русские полки шли на неприятеля, – все это наполняло его душу такими ощущениями, какие он просто не мог выразить словами.

В разгар боя Соколов вдруг увидел нескольких неприятельских драгун, которые сбили русского офицера выстрелом с лошади и принялись рубить его, лежащего. По счастью, кони их кружились и сабли не достигали цели. В ту же секунду Соколов понесся к ним, держа пику наперевес, – и был немало изумлен поспешностью, с которой неприятели бросились прочь.

Офицер оказался жив. Соколов уступил ему своего коня и отправил с подоспевшим казаком в его полк. И потом целый день проклинал собственное дурацкое благородство, потому что казак не привел ему коня, а словно сгинул вместе с ним. Кое-как отыскал Соколов Алкида и возблагодарил судьбу. Что он бы делал без этого бесценного, чудесного скакуна? К тому же это было последнее, что хоть как-то связывало его с домом…

Этого черкесского жеребца купил для себя отец Соколова – в ту пору оный «товарищ» еще звался Наденькой Дуровой и не помышлял о войне. А впрочем, Наденька помышляла, вот именно что помышляла – ведь воинская служба с раннего детства была ее заветной мечтой! И могло ли быть иначе, если воспитывали ее не мамки-няньки, а фланговый гусар Астахов, бывший ординарцем ее отца, ротмистра Дурова! Мать Наденьки, в юности редкостная красавица из богатой малороссийской семьи, бежала с Дуровым против воли отца, однако скоро убедилась, что рай с милым в шалаше – вещь довольно-таки унылая. Она была избалована, привыкла к полной воле, а тут надобно было сообразовывать все свои желания с бедностью, прихотями мужа, тяготами воинской походной жизни, а главное – с необходимостью рожать детей! Еще с появлением сына она кое-как смирилась бы, надеясь, что ее отец обрадуется внуку и простит неразумную дочь. Однако родился не мальчик, а девочка – и мать возненавидела ее за свое разочарование. Вдобавок девица уродилась крикливая, неспокойная. Все это так раздражало молодую мать, что однажды, на марше, донельзя утомившись и разозлившись, она просто-напросто выкинула орущую дочь из окна кареты!

Даже видавшие виды гусары закричали от ужаса, отец же Наденьки долго не мог прийти в себя и вздохнул свободнее, только когда окровавленное дитя открыло глаза и закричало. С тех пор он отнял дочь у взбалмошной матери и отдал на воспитание Астахову, определив таким образом ее судьбу.

вернуться

1

На свой лад.

вернуться

2

Так звались в русской армии в описываемое время рядовые из дворян.

вернуться

3

Поступив в армию, Дурова сначала приняла эту фамилию.

вернуться

4

Аршин – 71,12 см, вершок – 4, 45. То есть «товарищ Соколов» был невысок ростом – около 164 см.

Дядька по целым дням носил ее на руках, ходил с нею в эскадронную конюшню, сажал на лошадей, давал играть пистолетом, махал саблей, и Наденька хлопала в ладоши и хохотала при виде сыплющихся искр и блестящей стали; вечером Астахов приносил ее к музыкантам, игравшим перед зарею разные мелодии; она слушала и наконец засыпала. Один вид матери приводил девочку в ужас; впрочем, и мать смотрела с не меньшим ужасом на свою дочь, которую невозможно было усадить, к примеру, плести кружево, но которая с удовольствием бегала и скакала по горнице, крича во весь голос:

– Эскадрон! Направо заезжай! С места! Марш-марш!

Чудилось, Наденька, взрослея, нарочно убивает в себе все женские черты. Строго говоря, так оно и было, и виновна была только мать. «Может быть, я забыла бы наконец свои гусарские замашки и сделалась обыкновенной девицею, как все, если б мать моя не представляла в самом безотрадном виде участь женщины, – размышляла Наденька позднее. – Она говорила при мне в самых обидных выражениях о судьбе этого пола: женщина, по ее мнению, должна родиться, жить и умереть в рабстве; что вечная неволя, тягостная зависимость и всякого рода угнетение есть ее доля от колыбели до могилы; что она исполнена слабостей, лишена всех совершенств и не способна ни к чему; что, одним словом, женщина – самое несчастное, самое ничтожное и самое презренное творение в свете! Голова моя шла кругом от этого описания; я решилась, хотя бы это стоило мне жизни, отделиться от этого пола, находящегося, как я думала, под проклятием божиим».

Мать находила утешение в других своих детях: младшая дочь была девочка как девочка, сын – мальчик как мальчик, ну а Наденька любила только отца, старика Астахова да еще этого полудикого Алкида, к которому никто не смел подойти – даже конюхи его боялись. Она употребила все силы, чтобы приручить его к себе: давала ему сахар, хлеб, соль, брала тихонько овес у кучера и насыпала в ясли; гладила коня, ласкала. Говорила с ним, как будто он мог понимать, и наконец достигла того, что неприступный конь ходил за ней, как собачонка.

Между тем годы шли, и матушка не оставляла попыток переломить несусветный нрав дочери. Наденька не была красавицей – ее лицо еще в раннем детстве слегка побило оспой, – однако живость ее неукротимой юности придавала ей особое очарование, к которому не остался равнодушен сосед Дуровых. Это был заседатель Сарапульского земского уезда чиновник 14-го класса Чернов. Он посватался.

Отец Наденьки увидел слезы дочери и попытался отказать, однако матушка, желавшая во что бы то ни стало сбыть с рук строптивую, непонятную дочку, настояла – и Наденька вышла за человека доброго, хорошего, спокойного, но совершенно ей чужого. Отчего-то она решила, что в браке обретет свободу. Ничуть не бывало! Она даже сына родила – но унаследовала от матери полное равнодушие к своему ребенку. Может быть, она полюбила бы его, да мальчик умер в младенчестве, и супружеская жизнь стала внушать Наденьке неодолимое отвращение.

Сначала она думала, что все дело именно в ее супруге, который ей опостылел из-за того, что то и дело прикладывался к рюмке, ну а все прочие мужчины – существа иные. Однако вскоре к ней воспылал чувствами некий есаул из Сарапула – соседнего городка – и принялся домогаться молодой женщины. Ни с чьими желаниями, кроме своих, тем паче с желаниями нелюбимого супруга, Наденька считаться не желала. Она сошлась с есаулом – и в ужасе поняла, что плотские радости и в объятиях сего веселого молодца ей тоже отвратительны. Она хотела видеть в нем только друга: вместе скакать верхом, рассуждать о войнах и победах, соревноваться в стрельбе… Зачем надо ложиться с мужчиной в постель, она совершенно не могла понять! И поклялась, что никакая сила больше не принудит ее к этому.

А между тем ее роман стал известен досужим соседям, сделался скандал – с мужем Наденька рассталась не без облегчения, однако мать решительно гнала ее вон из родительского дома. Отец в это время находился в отъезде – и Наденька тоже решила податься прочь. Лучшее время вспомнилось ей – жизнь при полку, под наблюдением добродушного Астахова.

Вот для чего она рождена! Вот в чем ее счастье! В свободе! Мать, нося ее под сердцем, мечтала о сыне – и не зря. Только ошибка либо насмешка природы сделала женщиной ту, которая совершенный мужчина по духу! И какое счастье, что Россия сейчас как раз начинает боевые действия за границей, что истинному храбрецу есть где себя показать!

«Воинственный жар с неимоверной силою запылал в душе моей; мечты зароились в уме, и я деятельно начала изыскивать способы произвесть в действие прежнее намерение свое – сделаться воином, быть сыном для отца своего и навсегда отделаться от пола, которого участь и вечная зависимость начинали страшить меня».

В армии ее никто не найдет, а вот она наконец-то обретет свое истинное «я». Так думала Наденька – и именно это явилось причиною, что девятнадцатилетний юнец, коего все принимали за четырнадцатилетнего, оказался «товарищем» Коннопольского полка, поставив в конный строй своего любимого Алкида. Это произошло 17 сентября 1806 года – в день ее именин.

Конечно, то была авантюра, но авантюра самого благородного свойства. Вреда от нее не было никому, а пользы…

«Итак, я на воле! Свободна, независима! – восторгалась она. – Я взяла мне принадлежащее, мою свободу: свободу! Драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим, и наградою! Воля, драгоценная воля кружит голову мою восторгами от раннего утра до позднего вечера! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец моим уделом навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе и сердце!»

Наденька упивалась тяготами походной жизни, муштрой, даже голодом, даже усталостью – а тем паче боями, свистом пуль, она не чуралась страшных, кровавых сцен… но при этом спустя много лет признавалась, что единственной кровью, которую пролила, была кровь гуся, которого она добыла к Рождеству и которому срубила саблей голову. Амазонка наша вовсе не была жестока – ей нужно было не дать выход своим животным, вернее, зверским инстинктам, ибо таковых инстинктов у нее вовсе не имелось, просто ей нужна была истинно мужская жизнь.

Однако тонкость женского восприятия мира все же была присуща ей, оттого через много лет она напишет в своих «Записках», соединяя эту тонкость с холодным аналитическим подходом к такому явлению, как храбрость:

«Ах, человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя тогда соединяются в нем! Нет, это не храбрость! Я не знаю, как называть эту дикую, неустрашимую смелость, но она недостойна называться неустрашимостью! Полк наш в этом сражении мало мог принимать деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы прикрывали артиллерию, что было весьма невыгодно, потому что в этом положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, несмотря ни на что, стоять на своем месте неподвижно. До сего времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они, когда летит ядро. Как будто можно от него уклониться! Видно, страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела убитых и тяжело раненных. Жаль смотреть на этих последних, как они стонут и ползают по так называемому полю чести. Что́ может усладить ужас подобного положения солдату-рекруту? Совсем другое дело – образованному человеку: высокое чувство чести, героизм, приверженность государю, священный долг Отечеству заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно переносить страдания и спокойно расставаться с жизнью».

Готовность спокойно расставаться с жизнью – это скоро стало для «товарища» Соколова привычным. Как-то раз граната разорвалась под брюхом у Алкида, однако в ту же секунду конь невероятным прыжком оказался поодаль – и его не задел ни единый осколок. В другой раз Алкид вывез темной ночью своего хозяина с поля боя и привез именно в расположение далеко отошедшего полка, спас Соколова от плена. В третий раз Соколов потерял его при отступлении и отыскал лишь чудом…

«О прекрасный конь мой! – от души восклицала Наденька, в горькие минуты вспоминая, что она, оказывается, не удалой гусар, а просто глупая женщина. – У какой взбалмошной дуры ты в руках!»

Случайная гибель Алкида стала для нее страшным ударом. С трудом пережив утрату и мучаясь от животной глупости других лошадей (в Алкиде Соколов всерьез подозревал разум более чем человеческий!), товарищ наш заново обвыкается со службой. Идет время, которое, как известно, все лечит, и искательница приключений начинает настолько осваиваться с походной жизнью, что у нее пробуждается честолюбие: «Неужели я буду всю жизнь простым солдатом?!»

А между тем Соколов не знал, какие тучи сгущались над его головой.

Уже с год назад Наденька написала письмо отцу, чтобы известить, что жива и здорова, сражается на благо Отечества. Дуров, который только недавно похоронил жену, попытался разыскать любимую дочь. Для этого он обратился с просьбой к самому государю. Протекцию оказал брат, живущий в Петербурге, и вот что из этого вышло.

Полковник начал издалека расспрашивать Соколова, согласны ли были его родители на военную службу. Затем появился унтер-офицер и привез приказ явиться в штаб в Витебск, причем у Соколова отобрали новую лошадь, седло, пику, саблю, пистолеты… Он не знал, что думать. Тем паче что любопытные взгляды устремлялись к нему со всех сторон. Особенно болезненно воспринимает он теперь ставшие было привычными прозвища: гусар-девица, улан-панна… Трактирщица, у которой поселяется Соколов, говорит, что если он позволит себя зашнуровать в корсет, то она держит пари на весь свой трактир против одного злотого, что во всем Витебске нет ни одной девицы с такой тонкой талией, как у него. С этими словами она принесла свой корсет, и тут Наденьке ничего не оставалось, как расхохотаться, ибо в этот корсет она могла поместиться даже не одна, а вместе с четырьмя дочками трактирщицы…

На другой день «товарища» Соколова препроводили к самому графу Буксгевдену – главнокомандующему. Дрожащему от ужаса «товарищу» граф очень ласково сказал, что вызвал его по приказу государя. Если он думал этим успокоить юного воина, то ошибся: Соколов перепугался еще больше. А ведь впереди была поездка в Петербург в сопровождении Засса, флигель-адъютанта его величества… Бедняга Соколов простился бы с жизнью, когда бы все не обращались с ним с необычайной предупредительностью и заботливостью. И все же он продолжал готовиться к худшему.

И вот позади долгий путь, и вот начинается аудиенция у Александра…

Как только запинающийся Соколов явился в кабинет, император тотчас подошел к нему и схватил за руку. Говорил он негромко и так сочувственно, что бедняга Соколов начал понемногу приходить в себя:

– Я слышал, что вы не мужчина, правда ли это?

К такому повороту дела Соколов был не готов и едва не грянулся в самый обыкновенный дамский обморок. Не вдруг собрался он пробормотать:

– Да, ваше величество, правда!

Воцарилось молчание. Несколько минут император и «улан-панна» стояли, схватившись за руки, оба красные от смущения, и смотрели друг на друга с равным испугом.

Наконец Александр справился с собой. Расспросив обо всем, что было причиною вступления Соколова в службу, император много хвалил его неустрашимость, говорил, что это первый пример в России, что все начальники отзывались о Соколове с великими похвалами, называя его храбрость беспримерной. Ему, Александру, очень-де приятно этому верить, и он желает сообразно этому Соколова… то есть мадемуазель… то есть рядового… наградить и с честью возвратить в дом отцовский.

Он еще не закончил свою прочувствованную речь, как Соколов возопил от ужаса и рухнул к его ногам.

– Не отсылайте меня домой, ваше величество! – взмолился он отчаянным голосом. – Не отсылайте. Я умру там, непременно умру! Не заставьте меня сожалеть, что не нашлось ни одной пули для меня в эту кампанию! Не отнимайте у меня жизни, государь! Я добровольно хотел ею пожертвовать для вас!

Несчастный Соколов обнимал колени императора и рыдал, как девчонка.

Ну да, а как иначе он мог рыдать?..

Александр был тронут; он поднял Соколова и спросил изменившимся голосом:

– Чего же вы хотите?

– Быть воином! Носить мундир, оружие! – отрапортовала Наденька. – Это единственная награда, которую можете дать мне вы, государь! Другой нет для меня! Я родилась в лагере, трубный звук был колыбельной песнею для меня! Со дня рождения люблю я военное звание; с десяти лет обдумывала средства вступить в него; наконец достигла цели своей – одна, без всякой помощи. На славном посту своем поддерживалась одним только своим мужеством, не имея ни от кого ни протекции, ни пособия. Все согласно признали, что я достойно носила оружие, а теперь, ваше величество, хотите отослать меня домой! Если б я предвидела такой конец, то ничто не помешало б мне найти славную смерть в рядах воинов наших!

Наденька говорила, сложив руки, как перед образом, и смотрела на императора глазами, полными слез.

Александр слушал ее и тщетно старался скрыть, сколь он был растроган. Наконец Соколов умолк. Александр минуты две оставался как бы в нерешительности, потом лицо его осветилось.

– Если вы полагаете, – промолвил он, – что одно только позволение носить мундир и оружие может быть вашей наградою, то вы будете иметь ее!

Наденька затрепетала от радости. Император продолжал:

– И будете называться по моему имени – Александров. Не сомневаюсь, что вы сделаетесь достойною этой чести отличностью вашего поведения и поступков; не забывайте ни на минуту, что это имя всегда должно быть беспорочно и что я не прощу вам никогда и тени пятна на нем!..

Итак, авантюра Наденьки Дуровой получила высочайшее благословение и официальный статус.

Александр умел разбираться в людях и никогда не раскаялся в том, что доверился этой перепуганной, рыдающей искательнице приключений. И знак отличия Военного ордена[5], врученный ей за то, что она спасла жизнь офицеру на поле боя (первый и последний, врученный женщине!), носила с честью. Александрова, получившего чин корнета, зачислили в Мариупольский гусарский полк, из которого он ушел спустя три года только для того, чтобы не поставить в неловкое положение влюбленную в него полковничью дочку. Такому обостренному чувству чести мог бы позавидовать любой мужчина!

Разумеется, ее тайну никто не выведал. Офицеры относились по-прежнему к Александрову как к мужчине и выговаривали, как всем:

– Вы упали с лошади! Только вместе с лошадью может упасть гусар, но никогда с нее!

Никого особенно не удивляло, что «мальчишка» чрезмерно стыдлив и предпочитает купаться в речке не в компании товарищей, а поодаль, и то если рядом нет никого. Мало ли какие чудачества бывают у людей. Главное, он хороший товарищ и храбрец, а там хоть трава не расти!

Между прочим, воинская служба несколько примирила Александрова с женщинами. Не то чтобы он перестал их бояться: стоило женщине посмотреть на него пристально, как он начинал краснеть и приходил в замешательство: ему казалось, что взгляд ее проницал его, что она по одному виду его угадывает его тайну, и он в смертном страхе спешил укрыться от ее глаз. Однако жены и дочери военных – «женщины полковые» – снискали его уважение и расположение. У них не было ни причуд, ни капризов, они всегда добры, всегда обязательны, веселы, любят ездить верхом, смеяться, танцевать…

И все-таки воротиться в прежнее женское состояние Александров не желал ни за какие коврижки! Довольно того, что порою он встречался с людьми, которые с жаром описывали направо и налево знаменитого улана Амазонку, которой протежировал сам государь! Один комиссионер рассказывал, что сам видел Амазонку:

– Она очень смугла, но имеет свежий цвет и кроткий взгляд, впрочем, для человека непредупрежденного в ней не заметно ничего, что обличало бы пол ее, она кажется чрезвычайно еще молодым мальчиком.

Услышав это, Александров, сидевший в темном углу, не удержался, чтобы не спросить:

вернуться

5

Так назывался солдатский Георгиевский крест.

– Узнали бы вы эту Амазонку, когда б ее увидели?

– О, непременно! – был ответ. – Мне очень памятно лицо ее; как теперь гляжу на нее; где б ни встретил, тотчас бы узнал.

– Верно, память ваша очень хороша, – пресерьезно отозвался Александров…

Однако с тех пор запало ему в душу, что вдруг да сыщется человек, который узнает в нем девицу? Румянец на его нежных щеках и впрямь был девичий. И спросил он у полкового лекаря, не знает ли он, как избавиться от лишнего румянца?

– Очень знаю, – отвечал тот. – Пейте больше вина, проводите ночи за картами и в волокитстве. Через два месяца этого похвального рода жизни вы получите самую интересную бледность лица.

По счастью, у Александрова хватило ума не воспользоваться этим советом, и он по-прежнему приводил в восторг девиц своей тонкой талией, румянцем и маленькими, изящными руками и ногами, а также смешил их тем, что краснел – как девочка! – при каждом грубом слове. Да вот еще усы у него никак не росли, оттого товарищи в шутку называли его лапландцем.

А между тем глухой, невнятный слух о существовании Амазонки продолжал носиться по армии. Все говорили об этом, но никто ничего не знал. Все считали возможным, но никто не верил. Александрову не один уже раз рассказывали его собственную историю со всеми возможными искажениями: один описывал Амазонку красавицей, другой уродом, третий старухою, четвертый давал ей гигантский рост и зверскую наружность… И так далее.

Судя по этим словам, Александров мог быть уверен, что никогда ничьи подозрения не остановятся на нем, – и спокойно продолжал сражаться дальше.

За годы службы к формуляру «товарища Соколова», ныне Александрова, было добавлено, что «в Пруссии противу французских войск в сражениях за отличность награжден знаком отличия военного ордена Св. Георгия 5-го класса».

Когда началась Отечественная война 12-го года, Александров был уже подпоручиком Литовского уланского полка, и с этим полком он прошел весь путь русской армии от границы до Тарутина. Формуляр гласит:

«1812 года противу французских войск в российских пределах в разных действительных сражениях участвовал. Июня 27-го под местечком Миром, июля 2-го под местечком Романовом, 16-го и 17-го под деревнею Дашковкою, августа 4-го и 5-го под городом Смоленском, 15-го при деревне Лужках, 20-го под городом Ржацкою Пристанью, 23-го под Колоцким монастырем, 24-го при селе Бородине, где и получил от ядра контузию в ногу».

После Бородинского сражения Александров получил чин поручика, и в то время, как русская армия, оставив Москву, шла на запад, он служил ординарцем самого Кутузова.

Подлечив немного контуженую ногу в родительском доме, он вернулся в армию и в составе своего полка участвовал в боях в Польше и Германии.

В 1816 году – после десяти лет службы – Александров вышел в отставку в чине штабс-ротмистра.

Пожив в Петербурге, затем в Сарапуле и Елабуге, «от нечего делать» Александров начал писать – сначала просто для того, чтобы отправить свои заметки Пушкину и дать ему материал для нового романа. Однако поэт пришел в такой восторг от этого материала и стиля, что в конце концов записки вышли под ее фамилией – Надежды Дуровой.

Это произошло против ее воли – она-то хотела зваться Александровым до смерти! Она и после публикации не желала признавать своей женской сущности, от которой совершенно отвыкла. Ходила в мужском костюме и сердилась, когда ее называли Надеждой Васильевной или сударыней. Хорошо, что она так никогда и не узнала, что ее завещание, согласно которому ее должны были называть при отпевании Александром Александровичем Александровым, было нарушено священником: в панихиде ее поименовали рабой божьей Надеждой.

А впрочем, ведь у амазонки и должно быть женское имя!