Аврора

Жюльетта Бенцони

Аврора

Часть первая

Загадка Херренхаузена

1694

Глава I

Ибо мы — Кенигсмарки...

«...Три дня назад примерно в десять часов вечера мой господин ушел и не вернулся».

Всего пятнадцать слов! Аврора фон Кенигсмарк перечитывала их уже в который раз в отчаянной надежде извлечь из короткого послания хоть какой-нибудь скрытый смысл, хоть что-то понять — но где там! Одна-единственная маловразумительная фраза и записке, доставленной быстроногими почтовыми лошадями, источала близкое к ужасу смятение, которое тут же передалось девушке. Слишком хорошо она знала Гильдебрандта, молодого секретаря своего брата Филиппа, человека благоразумного и уравновешенного, и отлично могла себе представить, как он, примостившись на уголке стола, опасливо, напряженно прислушиваясь к посторонним звукам, строчит это письмо, потом торопится на почтовую станцию, а потом... А что, собственно, потом? Спасается бегством от преследования, но безуспешно? Мятая бумага свидетельствовала о несвойственной Гильдебрандту поспешности. Похоже, верный секретарь предчувствовал тяжкую участь, грозившую его господину. Три дня? Чтобы Филипп не возвращался домой целых три дня, хотя бы для того, чтобы переодеться? Нет, это было совсем не похоже на него.

Аврора уже потянулась к шнуру звонка, чтобы вызвать горничную Ульрику и приказать собрать вещи, как вдруг в дверях появилась ее старшая сестра Амалия Вильгельмина, вот уже пять лет супруга графа Фридриха фон Левенгаупта, капитана гвардии герцога-курфюрста Саксонии, — строгого, напыщенного, скучного и, увы, уже начавшего превращать жену в свое подобие...

Хотя нельзя было сказать, чтобы самой белокурой Амалии до замужества была присуща природная непосредственность или хотя бы подобие оригинальности. Она была буквально рождена для панциря валькирии и в свои нынешние тридцать пять лет взирала на все вокруг с непоколебимой самоуверенностью. При этом она обладала тонким чутьем к переменам в царящей атмосфере. Вот и сейчас, войдя в музыкальную комнату, где незадолго до этого перестала звучать арфа Авроры, она мгновенно сообразила, что здесь не все ладно.

— Боже! — воскликнула она, увидев бледный лик своей сестры. — Ты меня пугаешь! А ведь еще утром я слышала, как ты напевала в саду... Дурные вести?

Вместо ответа младшая сестра протянула ей развернутый листок.

— Прочти сама.

Пробежав глазами записку, Амалия молча упала в кресло, громко шурша фиолетовой тафтой. После второго прочтения коротенького текста она пробормотала:

— Похоже на мольбу о помощи. Если бы не очевидная собственноручная подпись Гильдебрандта, я бы не поверила... Мой дражайший супруг называет его образцом благоразумия и невозмутимости. Похоже, он написал это в спешке, быть может, под угрозой. Как мы поступим?

— Не знаю, как ты, а я сейчас же еду в Ганновер! — Сказав это, Аврора опять схватила расшитый шнур звонка и несколько раз дернула.

— Ты поедешь одна? — ужаснулась старшая сестра.

— С Ульрикой, естественно. Если ты одолжишь мне своего кучера Готтлиба, то по крайней мере один из нас троих вернется сюда живым!

— Нашла время для шуток... Я еду с тобой.

— На шестом месяце беременности? Даже не вздумай! — отрезала Аврора, глядя на округлившийся живот сестры. — Куда тебе, да еще в такую жару? Ко всему прочему, вот-вот вернется твой супруг. Он не поймет твоего отсутствия... Готовь наши вещи, Ульрика, — обратилась она к вошедшей женщине, ждавшей распоряжений хозяйки. — Мы едем в Ганновер!

Не желая замечать испуганное выражение на лице своей бывшей кормилицы и на ее жест несогласия, Аврора бросилась к одному из окон, чтобы, опершись о подоконник, полюбоваться напоследок крепостной стеной Штаде, лугами и руслом Швинге, реки ее детства. День выдался жаркий, сильно пахло сеном — крестьяне как раз завершали сенокос. Легкий ветерок поднял облачко пыли, и в нем на секунду выгнулась радуга. Все было мирно, буднично и надежно, однако девушка, любуясь родными местами и обнимаясь с прильнувшей к ней сестрой, чувствовала, что грядет гроза... Обе предчувствовали беду, опасаясь, как бы ее жертвой не стал их ненаглядный брат.

От этой ужасной мысли на глазах у Авроры выступили слезы. Красавец, храбрец, одушевленный порыв, сама влюбленность в жизнь — и в свою принцессу! Возможно ли, чтобы такой человек безвременно ушел из жизни, разорвав ее сердце? Аврору пронзила такая острая боль, что она осознала: ожидание надвигающейся беды не покидало ее уже очень давно! От презренного ганноверского двора, этого вместилища разврата, берлоги разнузданных фурий, не приходилось ждать ничего хорошего.



Инвестиции в Index TOP-20. FOREX MMCIS group

От горьких раздумий Аврору отвлекло прикосновение сестры к ее плечу.

— Скоро ночь. Лучше поезжай завтра на заре, это будет благоразумнее...

— Ты хочешь, чтобы я мучилась от бездействия, в то время как мой брат...

— Он также и мой брат, и я тоже его люблю. Только, боюсь, несколько лишних часов ничего для него не изменят.

— Думаешь, он мертв?! — выкрикнула девушка.

— ...или брошен в подземелье неведомой крепости, где помощь ему сможет оказать разве что сам Господь Бог, если соизволит обратить на него свой взор... Пойдем лучше вместе в часовню, самое лучшее, что можно сейчас сделать, — это помолиться!

Аврора молча взяла сестру под руку. Вдвоем они спустились во двор замка и пересекли его. Заплаканные глаза девушки пощипывало от солнечных лучей, слезы по-прежнему бежали по щекам, но тепло пошло ей на пользу: дрожь, колотившая ее с того мгновения, когда она прочла записку Гильдебрандта, как будто унялась. Но стоило ей переступить порог протестантского храма, возведенного лет сорок назад их дедом Иоганном Кристофом для захоронения его праха и останков его потомков, как ее снова охватил озноб. Теперь могила деда служила здесь главным украшением, занимая больше места, чем алтарь — простой каменный стол — и кафедра из черного дерева.

***

Потомству гордого строителя не приходило в голову удивляться тому, что дед в своей церкви удостаивается едва ли не такого же внимания, как сам Творец. Недаром он был героем семьи, основателем огромного состояния Кенигсмарков, до его подвигов слывших вполне скромным семейством шведских дворян, целыми поколениями проживавших в родовом замке Кехниц. Война, где он проявил редкую доблесть, овеяла его имя легендами. Предводительствуя шведским войском и разоряя Саксонию и Богемию, он в 1648 году захватил Прагу, не преминув при этом изрядно поживиться сам. Будучи человеком сметливым, он отправил своей государыне, прославленной Кристине Шведской, значительную долю добычи, в том числе «Серебряный кодекс» [1]. Этим он заслужил графский титул и должность маршала-губернатора Бремена и саксонского Вердена. После этого он обосновался в Штаде, на полпути между Бременом и Гамбургом, и в честь жены воздвиг там свой Агатенбург, где зажил на широкую ногу, в двойном ореоле — непобедимого воина и просвещенного покровителя наук и изящной словесности. Это было по меньшей мере неожиданно для полуварвара, больше смахивавшего на Аттилу, чем на Блаженного Августина... Впрочем, это не мешало внукам поклоняться своему деду. Ровесник века, он скоропостижно почил в возрасте семидесяти трех лет в Стокгольме, куда прибыл по срочным делам, и упокоился в своей часовне. Лежать там в одиночестве ему пришлось недолго. Вскоре место рядом с ним заняла жена, а затем, менее чем за четверть века, трое сыновей и даже первый из внуков.

Сыновья не запятнали имени отца. Старшему, Конраду Кристофу, не было тридцати, когда он геройски пал при осаде Бонна в 1673 году. До этого он успел стать отцом четырех детей от своей жены Кристины фон Врангель, дочери знаменитого маршала и пфальцской принцессы.

У второго сына не хватило времени прослыть героем восхищенной молвы: он погиб нелепо, упав в стычке с лошади; зато третий, Отто-Вильгельм, не только сумел сравняться с отцом, но даже превзошел его, так сильна в нем была любовь к приключениям и тяга к разграблению шедевров искусства. Папаша всего лишь наполовину разрушил и вволю пограбил Злату Прагу, отпрыск же покусился даже на Парфенон. Поистине, непревзойденный результат! Начинал Отто-Вильгельм свою карьеру относительно спокойно — послом Швеции в Англии, потом во Франции, откуда с дозволения Людовика XIV отправился с французской армией в Голландию. Там он отличился при осаде Маастрихта и Сенеффе, да так, что «король-солнце» произвел его в бригадные генералы. В те воинственные времена он мог бы продолжить блестящую военную карьеру во Франции, но король Карл XI отозвал его в Швецию, а потом отправил сражаться в Германию, вознаградив титулом герцога Померанского. Довольствовался ли этим славный воин? Ничуть! Разделавшись с турками в Венгрии, он заскучал в мирной обстановке, обнаружил, что с оттоманами можно драться и дальше, и предложил свои услуги венецианскому дожу. Тот воодушевленно принял предложение и назначил его главнокомандующим своими войсками. Полный успех! Высадка в Коринфе, осада Афин... Неприятеля, впрочем, венецианские вояки не слишком беспокоили своими вылазками. Неверные, убежденные в своей непобедимости, закрепились на Акрополе, где сложили все боеприпасы в Парфеноне, тогда еще не тронутом и временно превращенном в мечеть. Это само по себе было святотатством, но Отто-Вильгельм без колебания пошел дальше «неверных»: он направил свои пушки на храм Афины и взорвал Парфенон, устроив кашу из тюрбанов и благородного мрамора.


1

Серебряный кодекс (лат.Codex Argenteus) — манускрипт, содержащий перевод Библии на готский язык, выполненный епископом Вульфилой, датируется VI в. Написан на пурпурном пергаменте серебром. Хранится в Швеции, в Уппсале. (Прим. перев.)

Вдохновленный этим «подвигом», наш герой устремился на сеньорию Негрепонта на греческом острове Эвбея и осадил Метоне, где засели подданные султана. Как видно, греческие боги к тому времени решили, что бойню пора завершать, и Отто-Вильгельм скончался в 1688 году, но не на поле брани, а став жертвой эпидемии чумы. Признательная Венеция воздвигла славному воину в своем Арсенале памятник, на котором до сих пор красуется его имя, написанное на итальянский манер: «Conismarco, semper victori» [2]. Прах его отправили в Агатенбург, но оказалось, что первым в очереди на погребение ожидал прах его племянника, Карла Иоганна — третьего выдающегося воина семьи, нагрянувшего на Морею, но тоже погубленного чумой в возрасте всего 26 лет. Но за эти годы воин много чего успел совершить... Карл Иоганн приходился Авроре, Амалии и Филиппу родным братом. Родившись в 1660 году, он был в семье средним между старшей, Амалией, и Филиппом, который появился на свет в 1665 году. Самой младшей их сестренкой, последней, осчастливившей родителей своим рождением в 1668 году, была Аврора.

***

Пока сестра, прямая, как восклицательный знак, молилась у алтаря, Аврора неподвижно стояла на коленях перед могилой Карла Иоганна. Она любила брата — не как Филиппа, с которым была очень близка, а как легендарный персонаж Когда она родилась, ему уже было восемь лет — маленький мужчина, дававший почувствовать эту разницу двум полным восхищения малышам. Просто удивительно, до чего они были друг на друга похожи! Все трое — голубоглазые брюнеты, одна Амалия пошла светлыми волосами в отца. На младшую троицу сильнее повлияла мать: в них уже не было неотесанности прежних Кенигсмарков. Они были культурнее, утонченнее, но не менее отважными: юноши сохранили верность ратному призванию своих предков, хотя и не стали грубыми солдафонами. Что касается Авроры, то она превратилась в настоящую красавицу, а братья ее стали неотразимыми соблазнителями.

Подвиги Карла Иоганна были отрадой и вдохновением для младших брата и сестры. Свою карьеру он начинал под боком у дяди, Конисмарко, при дворе Людовика XIV, который как раз тогда достраивал сказочный Версаль, призванный ослепить Европу. Там Карл Иоганн вел развеселую жизнь, пока внезапно не ощутил потребность в высоком идеале. Оставшись протестантом, он тем не менее предложил свои услуги и шпагу Мальтийскому рыцарскому ордену. Он давно грезил о сражениях с берберами среди лазоревых волн, под ярким солнцем Средиземноморья! О том, чтобы принять его в Орден, разумеется, не могло быть речи. Сначала это обстоятельство удручало Карла Иоганна. Несомненно, он видел в рыцарях с красными крестами на латах подобие Иностранного легиона на службе у Бога! Но на один из кораблей Ордена его все же зачислили: кто же откажется от такой доблестной шпаги!

И вот наш герой гонится за набитой невольниками турецкой шебекой, а потом первым — и единственным, не дожидаясь приказа, — берет ее на абордаж: зажав зубами шпагу, цепляется за трос и перемахивает на вражеский борт. Там он разит огромное количество врагов, чем вселяет в них ужас и вынуждает к самоубийственному подрыву собственного корабля. Вместе с судном высоко в воздух взлетает, как пушечное ядро, и сам Карл Иоганн. Однако благодаря своей тяжелой кирасе он описывает длинную изящную параболу и исчезает в морской пучине на безопасном удалении от места схватки... Его считают погибшим и готовятся воздать ему посмертные почести, как вдруг он воскресает, выуженный из моря рыбаками. Это не мешает всему острову объявить его спасение чудом, благодаря чему Великий магистр Рафаэль Котонер, пренебрегая правилами Ордена, посвящает этого безбожника, явно несущего на себе благословение Всевышнего, в мальтийские рыцари. Уникальная милость в истории Ордена!

Благодаря прекрасным отношениям между Орденом и Светлейшей Республикой Карл Иоганн оказывается в один прекрасный день в Венеции. Там во время карнавала его подкараулила любовь под маской пленительной англичанки, жены посла, графини Саутгемптон. То была страсть, да такая пылкая, что Карл Иоганн похитил свою красавицу и отправился вместе с ней в Париж. Спору нет, выставлять напоказ амурное приключение праведного мальтийского рыцаря и леди, тем более графини, было делом немыслимым. Поэтому красотка нарядилась в мужские одежды, благо, что в те времена кружева и атлас были привилегией не только одних дам. Тонкий силуэт молодой женщины очень подходил для мужского костюма, так что эту пару благосклонно приняли при дворе. Все шло как по маслу, пока однажды на королевской охоте в Шамборе Карла Иоганна не нагнал слуга с известием, что его паж — превосходивший миловидностью всех, кого видывал французский двор, — вот-вот родит! Драма, скандал, разлука, изгнание беглянки и пожизненное заточение вместе с дочерью в монастырь. Обе уже никогда не выйдут оттуда... Сам злополучный любовник устремился в Англию в тщетной надежде отыскать свою возлюбленную. Ему пришлось участвовать в нескольких дуэлях с ее родственниками, из которых он неизменно выходил невредимым, что закончилось предложением короля Якова II возглавить полк и отбыть в Северную Африку, где мавры осаждали с трудом удерживаемый англичанами Танжер. Наш герой снова обнажил шпагу, избавил город от осады и в награду получил в полное распоряжение полк. Не находя для своих вояк нового применения в Марокко, он отбыл с полком, осененным флагом с венецианским львом, к своему дядюшке Конисмарко на Морею, где его и прибрала в 1686 году чума. Как мы уже упоминали, ему только что исполнилось двадцать шесть...


2

«Конисмарко, победитель врага» (лат.). (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, прим. ред.)

***

В память Авроры навсегда врезался тот грустный серый день, когда тяжелый гроб, пронесенный солдатами на плечах от речной пристани, где причалила баржа и откуда за процессией следовала толпа горожан, вплыл во двор замка, замерший в траурном убранстве. Солдаты, печатая шаг под бой обтянутых черным крепом барабанов, водрузили гроб на постамент в часовне. Филипп примчался на похороны из Дрездена, где с детства находился при наследном принце Саксонии Фридрихе Августе сначала в качестве пажа и компаньона по играм, а потом — как лучший друг и товарищ по разгульной жизни.

Еще недорослем Фридрих Август стал проявлять необыкновенную склонность к хорошеньким девушкам, стараясь не отставать от Филиппа, который был старше его на целых пять лет. Еще сильнее они сдружились на почве совместной страсти к оружию и к опасным развлечениям. Уже в двенадцать лет принц, этот юный великан, гнул руками железные прутья, а пальцами — монеты. Филипп, не обладавший мускулатурой своего друга, превосходил его как всадник: настоящий кентавр со шпагой наголо, он пока еще не встречал соперника, который смог бы с ним потягаться.

Мысли Авроры на похоронах были заняты старшим братом, но перед глазами у нее стоял Филипп. Несмотря на траурное одеяние, он явился домой таким красавчиком, каким его здесь еще ни видывали. С красотой облика резко контрастировало его унылое настроение: сестринское сердце сжималось от тяжелого предчувствия, поскольку исходившую от Филиппа безутешность нельзя было объяснить одной лишь гибелью Карла Иоганна. Спору нет: он был очень привязан к брату, но не суждено ли воинам молодыми складывать головы на поле брани? Или его настолько потрясло то, что брата сгубила подлая чума, а не лучезарная стать турецкого ятагана? А вдруг?..

После отпевания и поминальной трапезы Аврора поманила его за собой в сад, в маленькую беседку над рекой — излюбленное место их детских игр. Там она подвергла его допросу.

— Все мы проливаем слезы, но у твоей печали, похоже, другие причины... — начала она.— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ты выглядишь еще несчастнее, чем после возвращения из Целле четыре года назад. Таким, как тогда, тебя раньше не видели: у тебя был такой вид, словно ты взвалил себе на плечи все беды мира... Сейчас ты выглядишь не лучше, а даже еще хуже. Опять любовные огорчения, вопреки всем рассказам о твоих победах над прелестными саксонками?

Филипп пожал широкими плечами и молча отвернулся от сестры, но та слишком хорошо его знала, чтобы среагировать на эту детскую уловку.

— Получается, ты до сих пор ее любишь? — спросила она шепотом, не смея произнести запретное имя.

Филипп резко обернулся и пронзил ее неистовым взглядом своих синих глаз. Все мужчины рода Кенигсмарков, и в прошлом, и в настоящем, одинаково злились, когда их заставали врасплох.

— Представь себе, да! Люблю до сих пор, и что мне за дело до других, которые перед ней ничто? Они — всего лишь тела, необходимые мне для утоления страсти, но им никогда не стереть из моей памяти ее образ... Я с ума схожу, зная, как она несчастна!

И, не желая больше ничего объяснять, Филипп бросился прочь сквозь сад, оставив Аврору наедине с ее мыслями.

«Она»! Речь шла о Софии Доротее из Целле, которую Филипп однажды назвал своей невестой.

Тогда — с тех пор минуло уже пять лет! — юный Кенигсмарк, которому только-только стукнуло шестнадцать, по совету саксонского курфюрста нагрянул в Целле — попытать счастья в качестве жениха: там его ожидала невеста, брак с которой позволил бы ему со временем взойти на трон одного из государств тогдашней Германии.

Георг Вильгельм Брауншвейг-Люнебургский, герцог Целльский, чей двор располагался в этом чудесном городе, имел одну-единственную дочь — незаконнорожденную, но удочеренную и признанную законной наследницей вслед за решением герцога обвенчаться с ее матерью, очаровательной француженкой-гугеноткой Элеонорой д'Ольбрёз, с которой он познакомился в голландском городе Бреда, где нашли убежище многие французские протестанты. К ним принадлежали маркиз д'Ольбрёз и его дети. Их приютила принцесса Таранто, сделавшая Элеонору своей фрейлиной; отец девушки поступил в армию принца Оранского. Сначала брак Элеоноры был морганатическим, но в конце концов она превратилась в настоящую герцогиню Целльскую, а ее дочь — в одну из богатейших наследниц во всей Германии. За Рейном Салический закон не действовал, и ее будущий муж стал бы править герцогством вместе с ней.

Надеясь стать таковым, молодой граф Кенигсмарк поначалу старался не проявлять заносчивости. Помимо хорошего происхождения, он был овеян лучами славы и богатства своих родственников, что делало его одним из наиболее предпочтительных кандидатов на руку принцессы. Претворение этого плана в жизнь очень быстро превратилось в его заветное желание, ибо он влюбился в Софию Доротею с первого взгляда. Он сразу понял, что ее никто не затмит, что она одна такая в целом свете и что если он ее не завоюет, то навсегда лишится надежды обрести счастье.

Девушка пала жертвой того же самого недуга — любви с первого взгляда. Он был таким гордецом, таким красавцем, таким смельчаком, что тут же предстал олицетворением самых ее романтических грез. Она решила, что никогда не сможет его забыть и что счастье для нее неотделимо от брачного союза с этим юношей.

Первые дни Филиппа в Целле вылились в сплошной восторг: герцог Георг Вильгельм и в особенности герцогиня Элеонора оказали самый сердечный прием племяннику Конисмарко, чьи подвиги гремели по всей Европе, и которому молва приписывала сказочное богатство. Это обстоятельство имело в глазах Георга Вильгельма особенную ценность. Совсем скоро, к великой радости влюбленных, начались речи о свадьбе, но... В чрезмерно-идиллических историях нередко возникает «но».

Это «но» приняло шершавое обличье графа Бернсторфа, первого министра Целле, не желавшего этого союза и проводившего свою политику — а, как известно, сие неодушевленное чудище способно разрушить любые мечты и даже жизни. Политика Бернсторфа сводилась к тому, чтобы решить этот семейный вопрос одним-единственным образом.

У герцога Целльского был младший брат, бывший лютеранский епископ, ставший герцогом Ганновера. Благодаря выгодному браку он получил от императора германцев титул курфюрста. В жены он взял внучку покойного английского короля Якова I, что позволяло ему занять место в очереди претендентов на завидный английский трон. Кроме того, пока София Доротея оставалась незаконной дочерью его старшего брата, он был его естественным наследником. Поэтому после официального удочерения девушки Георгом Вильгельмом его младший брат сосредоточился на одной цели: выдать ее за своего сына Георга. Появление Кенигсмарка рушило этот красивый замысел. Вывод: Кенигсмарка надо устранить. Бернсторф, верный исполнитель воли ганноверского курфюрста, проявил в этом деле все свои зловредные способности: хорошо зная своего господина, он навел исчерпывающие справки об истинном состоянии Кенигсмарков и с наслаждением выяснил, что оно не так велико, как прежде, далеко не так! Полная победа! Оставалось осуществить вторую часть замысла: избавиться от докучливого претендента. Это нужно было проделать по возможности мягко, чтобы не вызвать недовольство могущественных правителей Саксонии, Венеции и Франции, на службе которых снискали славу Кенигсмарки. Георг Вильгельм Брауншвейг-Люнебургский, герцог Целльский, и его пособник прибегли к подлым интригам: влюбленные одновременно получили друг от друга письма о разрыве, достаточно жестокие для того, чтобы нанесенную ими обиду можно было чем-то искупить. Результат был ожидаемый: Филипп вскочил в седло и ускакал назад в Дрезден с глубокой душевной раной, а София Доротея слегла с лихорадкой и чуть было вообще не отдала Богу душу. Хлопоты матери, ничего не понявшей, ведь ее предусмотрительно ни во что не посвящали, поставили бедняжку на ноги, после чего герцогиня Элеонора, искренне уверовавшая в вероломство Филиппа и желавшая, чтобы дочь поскорее его забыла, стала вместе с мужем уговаривать ее, едва оправившуюся от горя, выйти замуж. Прошло несколько недель — и вот она уже жена Георга Ганноверского, своего двоюродного брата!

***

Сестры Филиппа по-разному покидали семейный храм: Амалия шла уверенно, с сухими глазами, скрестив руки на выпирающем животе, вдыхая свежий вечерний воздух. А Аврора двигалась как во сне, не прекращая проливать слезы, которые она иногда смахивала машинальным жестом. Старшей сестре надоело наблюдать эту картину, и она взяла ее за руку.

— Почему ты так горько рыдаешь? Молитвы не пошли тебе на пользу?

— Я не могла молиться: меня душит страх. Перед глазами стоит тот ужасный день, когда нам привезли тело Карла Иоганна. Вдруг теперь настала очередь Филиппа?

— Почему ты решила, что его тоже уже нет в живых? Согласна: записка Гильдебрандта внушает тревогу, потому что он сам писал ее в панике, но ведь всякое возможно. Вдруг с нашим братом произошла простая неприятность? Упал где-нибудь в поле с лошади, угодил в плен, да мало ли что? Я в отличие от тебя помолилась, и это вселило в меня надежду...

Аврора перестала наконец плакать и изумленно уставилась на сестру.

— Надежда?! Господи, какая еще надежда? Этот ганноверский двор — сущая клоака, там орудуют одни варвары и ведьмы!

— Вот и не надо было ему соглашаться служить там после унизительной неудачи сватовства в Целле!

— Как ты можешь говорить о согласии? Не притворяйся наивной, Амалия. Ты не хуже меня и всех нас знаешь, что командиром полка ганноверских гусар его назначили по ходатайству Саксонии и по его собственной просьбе.

— Просто этот дурень хотел снова увидеться с Софией Доротеей! — фыркнула графиня Левенгаупт и пожала плечами. — Какое легкомыслие!

— Это так, но ведь он хотел ее спасти!

И верно, через несколько месяцев после доставки праха Карла Иоганна в Агатенбург Филипп прибыл в Ганновер, где был назначен командиром гвардии курфюрста. Его предшественник на этой должности пал от руки некоего швейцарского барона, и отсутствие командира у телохранителей сильно тревожило правителя, прекрасно сознававшего в силу своей непопулярности необходимость хорошей охраны. Эрнст Август был старым придирой и недоверчивым скрягой, всю жизнь потратившим на попойки, карты и девиц. Ныне возраст принуждал его довольствоваться лишь одной возлюбленной — Кларой Елизаветой фон Мейсенбург. Он выдал эту даму за некоего Платена, которого произвел в графы, чтобы и Клару Елизавету сделать графиней. Эрнсту Августу вполне хватало ее одной ввиду ее обольстительной внешности и темперамента. Вот только самой графине Платен одного старика герцога было маловато, недаром ее звали «эта Платен»: она прославилась как глубоко порочная нимфоманка. Клара Елизавета беспрестанно изменяла герцогу не только с офицерами, но даже и с рядовыми гвардейцами. Ее стараниями ганноверский двор, давно слывший гнездом беспробудного пьянства, превратился еще и в один из самых распутных во всей Европе.

Наследник герцогского трона Георг Людвиг превзошел даже своего папашу. Манерами, вульгарностью и тупостью он смахивал на неотесанного немецкого дворянчика, был вечно пьян и не скрывал, что тоже имеет любовницу, в роли которой выступала сестрица «этой Платен», Катарина фон Буш... «Свиное рыло», как «ласково» прозвали Георга Людвига его будущие подданные, не расставался с ней не только ночами, но и днем.

Немного в стороне от всей этой мерзости стояла жена курфюрста София, дочь свергнутого короля Богемии, в жилах которой текла толика английской крови, ведь она приходилась внучкой Якову I. Высокомерие ее было так велико, что она презирала скопом всех германских князьков, в особенности же своего свояка герцога Целльского, посмевшего взять в жены «эту д'Ольбрёз, настоящее ничтожество, кучу грязи». «Пыль под ногами» — как она величала свою невестку, бедняжку Софию Доротею. Ей было всего шестнадцать, когда ей пришлось пойти под венец, так что несчастной суждено было испить до дна ненависть этой худшей из свекровей.

Правда, начиналось все обнадеживающе. Оценив прелесть этой восхитительной куколки с лицом цвета камелии, с огромными серыми глазами, с густыми шелковистыми волосами светло-каштанового оттенка, Георг Людвиг прогнал любовницу ради длинного медового месяца с юной женой, «ласково» прозванной им «Физеттой». На свет появились один за другим двое очаровательных младенцев. Увы, рождение второго ребенка погасило чувства Свиного рыла: он потерял к жене всякий интерес, увлекшись семнадцатилетней особой огромных размеров по имени Мелюзина фон Шуленбург, которую ему подсунула все та же графиня Платен.

Вот как обстояли дела, когда ноябрьским вечером 1688 года паркет ганноверского дворца на берегу реки Лайне скрипел под каблуками Филиппа. С порога огромного зала, где собрались придворные, камергер провозгласил:

— Граф Филипп Кристоф фон Кенигсмарк!

София Доротея знала, что рано или поздно он появится, и была готова к встрече. И все же при звуке его имени ее сердце затрепетало с неожиданной силой. Ее смятение усилилось, когда она увидела, как он уверенно шагает к трону ее свекра сквозь толпу царедворцев, тихо расступавшихся перед ним и шептавших ему вслед льстивые слова. Минуло шесть лет: теперь Филипп был мужчиной в расцвете сил, осознавшим свои достоинства, и молодая женщина немедленно ощутила всем своим существом его притягательность. В считанные мгновения плохо затянувшаяся рана вновь обнажилась и стала кровоточить, не позволив юной даме вкусить счастье оттого, что он предстал перед ней еще более гордым и неотразимым, чем прежде.

Сам Кенигсмарк умело скрыл охватившую его при виде принцессы бурю чувств. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы понять, что властвующий при этом дворе удушливый этикет служит прикрытием для самых гнусных похотей и что София Доротея подвергается здесь неусыпной слежке, за ней шпионят все эти ревнивцы и ревнивицы, которым она мешает и которые презирают ее или попросту ей завидуют. И немудрено: она стала еще очаровательней, чем раньше, еще трогательнее с этой ее уязвимостью прекрасного растения, задыхающегося в затхлой атмосфере. При виде Софии Доротеи в Филиппе не только ожили давние чувства, но и пробудилось желание, острота которого стала для него неожиданностью; все это окрашивалось состраданием, какого не может не испытать порядочный человек при виде чужого несчастья.

Конечно, ощущая угрозу, исходившую от грубых физиономий ее мужа и свекра, Филипп тщательно скрывал свои чувства. В этом ему помогало разочарование: в тот вечер, как и потом, София Доротея в его присутствии не поднимала глаз. Это внушало ему подозрение, не забыла ли она его, как обещала в том ужасном письме, которым разрывала с ним отношения.

Раз так, то новый полковник не мог не заскучать при этом дворе, где лучшим и самым невинным развлечением — не считая, правда, театра! — были пиршества, на которых торжествовало чревоугодие и опорожнение огромных бочек спиртного, словно то были куриные яйца. Отдавая должное своим привычкам и потребностям, молодой граф не чуждался мимолетных связей с придворными дамами и актрисами. Окончательно развеяла его скуку гибель дяди, Конисмарко: Филипп помчался в Венецию, за дядюшкиным прахом и немалым наследством. Если бы он не был обязан доставить останки в Агатенбург — а также подписать контракт с Ганновером! — то он охотно остался бы на берегу Адриатики.

Итак, он воротился назад, но на сей раз с деньгами, поэтому приобрел милый домик близ летнего дворца Херренхаузен, немного в стороне от города, чьей главной жемчужиной был парк во французском стиле. Помочь ему устроиться Филипп попросил младшую сестру, к многочисленным талантам которой — образованности, музыкальности и артистичности — добавлялся тонкий вкус и достоинства хозяйки дома, чему вовсе не мешал ее юный возраст. Аврора откликнулась на зов брата и взяла с собой Ульрику.

Она провела у него почти два года, за которые успела прочувствовать сгущавшуюся вокруг него драму. Вернувшись из Венеции, Филипп быстро обратил внимание на интерес, который проявляла к нему графиня Платен. Фаворитка курфюрста ясно дала ему понять, что не прочь повстречаться с ним подальше от сквозняков, хозяйничающих в гостиных и галереях дворца. От праздности, от любопытства — уж больно скандальной была у этой особы репутация! — а также из желания украсить увитую париком голову своего государя новыми рогами Кенигсмарк откликнулся на этот зов и стал иногда навещать «эту Платен» в пышной спальне ее имения Монплезир.

Она была уже не молода, но сохранила красоту, а также пыл и изощренность в любовных играх. Ради этого мужчины, нравившегося ей, как никакой другой, она пустила в ход весь свой арсенал соблазнения, все уловки, при помощи которых надеялась навсегда его околдовать. Но добилась совсем другого: мимолетный каприз перерос у нее самой в жгучую страсть. Она так влюбилась в красавца полковника, что проявляла теперь невероятную чувственную разнузданность.

Страсть, которую он вызвал у возлюбленной Эрнста Августа, льстила Филиппу, и он не без удовольствия позволял бесстыднице его любить. «Эта Шатен» не замедлила проявить свои чувства с такой дерзостью и презрением к приличиям, что если бы не ее общеизвестное всесилие, то скандал был бы неминуем.

Аврора с отвращением вспоминала сцены, которые ей доводилось тогда наблюдать. Например, во время прогулок в карете «эта Платен» нередко усаживалась на своего любовника верхом и придавалась усладам, не имевшим ничего общего с правилами хорошего тона. Запомнился Авроре и другой эпизод: как-то вечером, явившись в Херренхаузен в обществе нескольких дам, она застала пару на диване. При их появлении Филипп поспешил попросить принести графине нюхательной соли, «ибо она лишилась чувств». Это никого не ввело в заблуждение, и дамы, со смехом выбежавшие вон, не преминули все рассказать курфюрстине, вызвав у той взрыв хохота. Аврора не скрывала от брата своего возмущения:

— Ты, верно, сошел с ума, раз не стесняешься этой женщины, почти годящейся тебе в матери! Хочешь попасть в тюрьму, а оттуда на эшафот?

— Мне нечего бояться! Она вертит стариком герцогом как хочет. Отвергнуть ее — вот что опасно.

— А я думала, Филипп, что ты любишь... другую.

— Так и есть, только эта «другая», как ты выразилась, не обращает на меня внимания, словно меня не существует. Она не удостаивает меня даже взглядом...

Это было произнесено с такой горечью, что Аврора успокоилась.

— Тогда зачем тебе эта женщина?

— Затем, что я хочу оставаться здесь, а это было бы невозможно, если бы я ее оттолкнул. Она вьет из старикашки Эрнста Августа веревки. Меня мигом разжалуют и прогонят, и я больше никогда не увижу ту, которую...

— Ты избрал странный способ отвоевать твою любовь. Если это продолжится, ты внушишь ей ужас. Если уже не внушил...

— Ты так считаешь?

— Я ничего не знаю. Да, во дворце она со мной очень мила, но она ничем со мной не делится...

— С кем же она откровенна?

— Возможно, с Элеонорой фон Кнезебек, своей фрейлиной. Та от нее не отходит, но я с ней почти незнакома. Она такая же скрытная и молчаливая, как ее госпожа.

— Почему бы тебе не попытаться с ней поговорить? Вдруг ты узнаешь, что думает обо мне ее госпожа, дошла ли до нее история с диваном...

— Этот двор так отравлен злобой и сплетнями, что она наверняка что-то слышала. Не удивлюсь, если до ее сведения все это довели раньше, чем до сведения герцогини...

Так оно и было. В Ганновере были известны все подробности несостоявшейся целльской свадьбы, и у Софии Доротеи было слишком много врагов, чтобы держать ее в неведении о произошедшем. Первой не выдержала, конечно же, сестрица «этой Платен» Катарина фон Буш, бывшая любовница Георга Людвига: ей доставило удовольствие живописать сценку на диване в записке — естественно, анонимной. А затем сама курфюрстина поспешила с жестоким наслаждением донести пикантную сплетню до сведения ненавистной «грязи под ногами».

Оставалось только удивляться, что об отношениях между «этой Платен» и графом Кенигсмарком Софии Доротее не нашептали раньше. Она страдала молча: оскорблена была не только ее любовь, но и представление о порядочности; если она и могла допустить, что Филипп от нее отвернулся — как-никак, после получения поддельного письма о разрыве минуло уже восемь лет! — для нее было непостижимо, как мог ее нежный возлюбленный польститься на такую фурию. Оставалось заключить, что он явился именно для того, чтобы отомстить, чтобы уязвить ее зрелищем своей страсти к другой, своей развращенностью!

Видя, как чахнет бедняжка, фрейлейн фон Кнезебек, очевидица ее бессонных ночей, потоков слез, приступов лихорадки, забеспокоилась и уже была не прочь поделиться с кем-нибудь своими тревогами. Авроре не составило труда встретиться с ней как будто случайно в дворцовом парке. Она решила не ходить вокруг да около, к тому же ей было жаль тратить время на упражнения в ораторском искусстве. Она сказала только самое необходимое: что ее брат по-прежнему любит свою бывшую невесту, но надо его поощрить, иначе этому недоразумению не будет конца...

Тем же вечером в роще, где тьма была еще гуще, ей в руки сунули короткую записку для брата:

«Я люблю вас даже сильнее, чем прежде. Так, как я вас люблю, никто никогда никого не любил, и страдаю я так, как никто не страдал...»

Эти скупые слова стали для Кенигсмарка ураганом, тут же смахнувшим все, что загромождало его жизнь, начиная с «этой Платен». В одно мгновение на глазах у изумленной и смутно тревожащейся сестры он стал прежним — юным влюбленным из Целле. Записка заканчивалась назначением свидания в лесистом уголке парка, где София Доротея имела привычку уединяться, и Филипп бросился туда, крикнув Авроре на бегу:

— Она меня любит!.. Наконец-то я обрету счастье!

Так началась огромная, великолепная любовь, трепетно охраняемая Элеонорой Кнезебек. Эта уроженка Ганновера была сентиментальна, один за другим поглощала любовные и рыцарские романы и охотно взяла на себя устройство свиданий двух любовников — а они стали таковыми без промедления! — чему способствовала случайно обнаруженная тайная лестница, ведшая, как нарочно, из Рыцарского зала Херренхаузена в покои наследной принцессы...

Живя у брата, Аврора помогала ему всем, чем только могла. Ганноверский двор с его общеизвестной враждебностью вынуждал к осмотрительности. София Доротея и Филипп не могли встречаться так часто, как им хотелось, и возмещали это письмами друг другу, такими нежными, что невозможно было решиться предать их огню. Аврора и Кнезебек запирали их в сундучок, с ключами от которого никогда не расставались. Особенно чувствительной к этой двухголосой страсти, не утихающей ни на день, была Аврора. Когда она оставалась дома одна, то не могла с собой справиться и постоянно перечитывала эти письма, так что некоторые фразы из них уже знала наизусть.

«Вы меня околдовали, — писала принцесса, — я самая влюбленная женщина на свете. День и ночь я зову вас... Меня связывают с вами такие сильные и пленительные узы, что их никогда не удастся разорвать. Каждое мгновение моей жизни будет посвящено вам, вопреки всевозможным препятствиям...»

А вот что писал Филипп — Аврора часто читала его письма, прежде чем передать их Элеоноре: «В два часа я получил роковую весть, что принц Георг возлежит в ваших объятиях... В какое же отчаяние она меня повергла!» Или перед отъездом на войну: «Если судьбе будет угодно меня искалечить, лишить руки или ноги, не забывайте меня, сохраните в душе хотя бы каплю доброты для несчастного, чьей единственной отрадой была любовь к вам...»

Но если Филипп и София Доротея предпочитали забыть об окружавшем их мире, мир этот забывать о них вовсе не намеревался. Лучше всего об этом помнила графиня Платен.

Как мучительно было для нее видеть теперь своего возлюбленного только в официальной обстановке или в дворцовых коридорах! Это наносило жестокий удар по ее гордыне. Кенигсмарку следовало бы проявлять осторожность, придумывать уважительные предлоги, чтобы пореже с ней встречаться, вести тонкую игру, чтобы не возбудить в даме ревность, не превратить ее в грозного врага. Но он был не из тех, кто заботился о таких мелочах, да и вообще назвать его дипломатом было невозможно. Он просто перестал бывать в Монплезире, отмахиваясь от наставлений Авроры, напоминавшей ему о грозящей опасности.

Влиятельная Платен, никогда прежде не сомневавшаяся в силе своих чар, не сразу забила тревогу. Ее любовник пользовался слишком большим успехом у женщин, чтобы не позволять себе порой мимолетную прихоть. Только бы он возвращался к ней — остальное неважно... Но в этот раз он не вернулся. Поиски причины были недолгими. Когда обладаешь могуществом, шпионы сами предлагают тебе свои услуги.

Аврора первой ощутила на себе гнев обманутой женщины, уверенной, что она играет главную роль в любовных увлечениях брата. Избавиться от нее было нетрудно: красота девушки день за днем расцветала все ярче, вокруг нее теснилось все больше воздыхателей и даже претендентов на ее руку, которых она не думала поощрять. К отвергнутым принадлежал и супруг Софии Доротеи, вдруг проявивший к Авроре навязчивый интерес. Графиня Платен умело воспользовалась этой уловкой: она предостерегла герцога Эрнста Августа, что молодая графиня Кенигсмарк представляет опасность для брака его сына, и без труда добилась своей цели. Курфюрст повел себя в соответствии с приличиями: он вызвал командира своей гвардии и отеческим тоном попросил его об услуге — отослать сестру домой, в Агатенбург, дабы «сохранить доброе согласие между наследником престола и его супругой». Это не помешало курфюрсту отправить к самой девушке гонца с известием о монаршей воле.

Истинная причина этой внезапной немилости ни у кого не вызвала сомнений, тем более у Филиппа, лучше других знавшего подноготную супружества Георга Людвига. Внезапная забота о счастье невестки, охватившая герцога, посвященного в отношения сына с Мелюзиной фон Шуленбург, была бы смехотворной, если бы она не вызывала вполне обоснованной тревоги. Филипп и его сестра отлично это понимали, так что Авроре пришлось собрать вещи и удалиться в Агатенбург, якобы в ответ на зов захворавшей Амалии.

Уезжала она огорченная и разозленная, но состояние фрейлейн фон Кнезебек было и того хуже. Ведь вместе они служили любящей паре надежным заслоном, а что будет теперь?— Как же я без вас? Через кого передавать записки, с кем устраивать свидания?

На последний вопрос у Авроры был ответ. Ее брат пользовался услугами молодого ганноверца Михаэля Гильдебрандта, выполнявшего обязанности его секретаря. На него вполне можно было положиться: он не только привязался к Филиппу, но и проникся отвращением ко всему ганноверскому двору вместе с его повелителями, а фрейлейн фон Кенигсмарк вызывала у него почтительное восхищение, близкое к благоговению. Ее отъезд поверг его в безутешное горе, но вверенная ему Авророй миссия, свидетельство подлинного доверия, сулила хоть какое-то облегчение. Он с самого начала был посвящен в отношения своего господина с принцессой, но неизменно проявлял похвальную деликатность, в знак признательности за которую Аврора и рекомендовала его брату в роли своего достойного преемника. После этого, выслушав пожелания доброго пути от лицемерного «света», девушка покинула Ганновер. Путь ее лежал не в родовой замок, а в Гамбург, где у детей Кристины фон Врангель был большой дом, в котором в тот момент находилась Амалия.

Крепко обнимая на прощание Филиппа, Аврора не могла сдержать слез, но ей и в голову не могло прийти, что этот их поцелуй окажется последним...

***

— Почему ты так уверена, что мы больше его не увидим? — возмутилась графиня Левенгаупт, обращаясь к размышлявшей вслух Авроре. — Если разобраться, то в записке Гильдебрандта ничто не указывает на его гибель. Там просто говорится, что Филипп пропал три дня назад, а мы уже рвем на себе волосы, словно все кончено! Глупости!

— Разве не об этом подумала ты сама, когда мы получили эту записку? Словами о том, что он находится в «подземелье неведомой крепости», ты просто хотела меня ободрить. На чем основаны твои надежды?

— На здравом размышлении. А может, и на молитве. Обе мы знаем Филиппа — ты больше, я меньше. Нам знакомы его капризы, смена его настроения, его тяга к приключениям...

— Воссоединение с Софией Доротеей и их взаимная страсть сделали его другим человеком. Эта любовь стала для него единственным смыслом жизни.

— Все так, но я уверена, что скоро мы получим отрадные известия. Когда он написал последнее письмо?

— Месяц назад, ты тогда была в Гамбурге. Филипп написал мне из Дрездена, куда вернулся на коронацию своего друга Фридриха Августа, ставшего после смерти возлюбленного брата герцогом-курфюрстом Саксонии. Я тогда скрыла от тебя, как меня встревожило и одновременно порадовало то, что он вернулся туда, где его принимают по-братски. Новый курфюрст даже предложил ему полк и звание генерал-майора. Я надеялась, что он останется в Саксонии, но это последнее известие перечеркнуло все мои иллюзии. Брат писал, что возвращается в Ганновер. Письмо он закончил так: «Я нужен ей так же, как она мне...» Признаться, с той поры я потеряла покой.

— Почему же ты скрытничала? — обиженно проговорила Амалия. — Он не только твой брат, но и мой, хотя всем было понятно, что с тобой он намного ближе.

— Я же говорю, тебя тогда не было рядом, к тому же у тебя были собственные заботы. Зачем было усугублять их моими страхами? И потом, ты никогда не одобряла связь Филиппа с Софией Доротеей.

— Супружеская измена — это грех. Не уверена, что даже очень большая любовь может служить ему оправданием. А тебе лучше остаться здесь и ждать новостей. Чего ради тебе нестись в Ганновер? Хоть это и неприятно признавать, ганноверцы тебя и Филиппа попросту прогнали.

— Во-первых, я увижусь с Гильдебрандтом, а во-вторых, у меня там остались добрые друзья...

Сестры завершали ужин в небольшой гостиной, распахнутые окна которой выходили в сад, откуда веяло вечерней прохладой. Здесь было уютнее, чем в огромном парадном зале, где они потерялись бы среди бесчисленных пустых кресел. От всей семьи теперь остались только они, и обеим было от этого не по себе. Амалия ела чинно, хотя и у нее было тяжело на душе. Аврора же почти не притронулась к еде. Отхлебнув немного вина, она встала.

— Пойду взгляну, все ли собрала Ульрика.

— Значит, ты все-таки приняла решение ехать?

— Пойми, я не могу поступить иначе, и ты должна это понимать.

Амалия тоже поднялась, хотя не так легко, как сестра, а с усилием. В этот раз беременность давалась ей нелегко, отчасти по причине всех этих волнений.

— Что ж, — произнесла она со вздохом, — я не хочу тебе мешать, но и ты пойди мне навстречу...

— В чем?

— Раз ты просишь, чтобы я дала тебе кучера Готтлиба, то воспользуйся не только моей каретой, но и моим именем. Ты забыла, что Аврору фон Кенигсмарк больше не пускают в Ганновер? Другое дело — Амалия фон Левенгаупт, чья нога туда еще не ступала. Знаю, мы с тобой не похожи, — оговорилась она, опережая неизбежное возражение, — но это неважно, если ты постараешься держать лицо в тени или опустишь как можно ниже поля шляпы или капюшон...

— Я думала переодеться в мужское платье...

— ...и тем самым усилить свое сходство с Филиппом? Нет уж, поверь, мое предложение лучше. Мы с тобой одного роста, и хоть я далеко не так красива, как ты (это было сказано, конечно, с ноткой горечи), ты можешь постараться, чтобы это не бросалось в глаза. Ну, что скажешь?

Аврора подбежала к ней и крепко обняла.

— Ты лучшая сестра на свете! — воскликнула она, растрогавшись, но стараясь не показывать своих чувств. — Ты права, так будет гораздо проще.— Значит, договорились?

— Конечно! Все, бегу предупредить Ульрику.

— Погоди! Обещай мне еще кое-что...

— Что же? — Аврора остановилась, слегка нахмурив брови.

— Вернуться сразу, как только почувствуешь хоть малейшую опасность!

— Так ты тоже боишься? Признайся, тебе страшно?

— И да, и нет. Ганноверцы — ужасный народец, но все же я думаю, что они вряд ли пошли бы на то, чтобы вот так взять и избавиться от Филиппа. Как-никак, он — Кенигсмарк! Это имя немало значит в Швеции, в Германии, во Франции, не говоря уж о Саксонии. За исчезновение Филиппа многие захотели бы поквитаться с его недругами.

— И это внушает тебе надежду? Сама знаешь, «эта Платен» способна на любую подлость и вертит безвольным Эрнстом Августом как хочет.

— Может, и так... — Во взгляде Амалии мелькнуло отчаяние. — Но совсем уж безмозглой ее не назовешь, и мы люди не простые. Нашей кровью в историю вписано немало ярких страниц. На нас нельзя необдуманно поднимать руку, все-таки мы — Кенигсмарки!

В этом горделивом возгласе слышалось рыдание. Аврора, направившаяся было к дверям, вернулась и еще раз заключила сестру в объятия.

— Я заставлю их об этом вспомнить! — сурово пообещала она.

Глава II

Друг

Все пять десятков миль отвратительной дороги, отделявших Штаде от Ганновера, Аврора старалась гнать от себя безрадостные мысли. Как ей хотелось обрести спокойствие и умиротворение! Это было ей совершенно необходимо, как необходима была и отвага, которая никогда ей не изменяла — до тех пор, пока она не села с Ульрикой в карету. Прежний ганноверский опыт ничего не значил: теперь ее ждала враждебная обстановка, в которой даже те немногие друзья, на которых она надеялась, могли побояться прийти ей на помощь.

Тоскливые пейзажи за окном дорожной кареты усугубляли ее уныние: бесконечной чередой тянулись пастбища, торфяники, безрадостные пустоши с редкими березовыми рощицами и чернеющими фермами с фахверковыми стенами и островерхими крышами... А тут еще монотонный дождь, зарядивший со вчерашнего вечера и окончательно превративший летний день в пародию на глухую осень. Если бы не зелень листвы, мелькающие картины за окном можно было бы принять за хмурый ноябрьский пейзаж.

Внутри тяжелой кареты было прохладно и совсем не весело. Ульрика, закутанная в бурое одеяние неопределенного покроя на сером меху, надвинула на нос белый чепец и то дремала, то бодрствовала — последнее состояние выражалось у нее в нудных сетованиях на неудобства путешествия и на безумие юной госпожи, предприятие которой вызывало у нее наихудшие предчувствия. Послушать ее, им вряд ли было суждено вернуться назад живыми. В прошлый раз бывшая кормилица с облегчением покидала Ганновер, где она ненавидела все-все — и город, и его правителей, и двор, и даже самих горожан, — поэтому мысль о возвращения туда она приняла в штыки. К тому же ей не давало покоя беспрестанно нывшее и плохо сгибающееся колено. Аврора, лишившись терпения, предложила было вернуть Ульрику в Штаде, но в ответ услышала, что нет такой силы, которая принудила бы ее пренебречь долгом, требующим от нее повсюду сопровождать ненаглядную малышку: вдруг на ее жизнь покусятся, и тогда верная Ульрика заслонит ее собой! И это непременно произойдет, потому что...

Но карета, знай себе, грузно катилась дальше.

***

При всей решимости Авроры недобрые предсказания кормилицы все-таки повлияли на ее настроение, и когда в конце двухдневного путешествия под низким небом, оживленным треугольником стаи диких гусей, показались угрюмые стены Ганновера, она перекрестилась и шепотом произнесла короткую молитву, к которой истово присоединилась окончательно очнувшаяся от утомительной поездки Ульрика.

День подходил к концу. В центре города, где заканчивалась пятничная ярмарка, они с трудом протиснулись мимо куч мусора, тянувшихся от крытого рынка до самого Альтес-Шлосс — средневекового замка, превращенного в оружейный склад и казарму. Между замком и Лайне, одной из рек, на которых вырос город, высилась резиденция курфюрста Лайне-Шлосс — Замок на Лайне. В разгар июля, как и теперь, монаршее семейство перебиралось оттуда в летний дворец Херренхаузен, в полумиле к западу от города: там зеленели великолепные парки, журчали ручьи, манила живительная тень.

Кучер графини Левенгаупт Готтлиб, на глазах у которого родились все члены семейства Кенигсмарков и к услугам которого теперь прибегла Аврора, остановил лошадей посреди площади и спустился с облучка, чтобы спросить, как быть дальше. Горожане почти не обращали внимания на небольшой, скромный и забрызганный грязью экипаж без всяких опознавательных знаков.

— Уже темнеет, фрейлейн графиня. Здесь рядом гостиница, похоже, приличная. Может, в ней и остановимся?

— Это заведение Кастена, лучшее в городе и весьма посещаемое, особенно офицерами-гвардейцами...

— Гостиница? Зачем? — заворчала Ульрика. — Совсем недавно мы были как у себя дома у господина Филиппа. Туда и направимся. Может, он и сам уже там...

— А почему бы и нет? — согласилась Аврора. Она объяснила Готтлибу, как проехать к дому своего брата. Это было недалеко: дом Филиппа стоял на опушке герцогского парка, в начале длинной тополиной аллеи, ведшей в Херренхаузен. Но при виде дома Аврора велела кучеру остановиться: там, где она провела около двух лет, теперь было совершенно пустынно и темно. Света не было ни в одном окне, а ведь раньше с наступлением темноты во всех комнатах зажигались свечи, даже в отсутствие гостей. Филиппу нравилось, когда его жилище сверкало в ночи, как маяк, чтобы любому, кому он мог понадобиться, проще было его найти...

При виде зловещего темного строения у девушки сжалось сердце. Ее тревога сменилась страхом, когда она увидела двух солдат, охранявших эту постройку, больше похожую теперь на пустую раковину.

Увидела стражу и Ульрика, широко перекрестилась, но промолчала. Готтлиб снова слез с облучка и подошел к дверце.

— Хотите, я поговорю с ними? — предложил он, мотнув головой в сторону часовых.

— Ступай, если хочешь. Скажи, что привез из Саксонии послание для графа Кенигсмарка...

Она наблюдала, как Готтлиб приближается к одному из часовых, как останавливается перед ним. Другой часовой продолжал медленно прохаживаться взад-вперед. Беседа вышла короткой, и вскоре Готтлиб вернулся к карете.

— Господина графа нет в Ганновере. Неизвестно, где он, куда отправился, когда возвратится. Слуги разбрелись. Едем в гостиницу? Лошади устали...

— Думаю, ты тоже... Поедем, но не сейчас. Сначала мне обязательно нужно кое с кем повстречаться. Поедем на Розелен-штрассе. Это возле ратуши, я покажу тебе дорогу. Только не забудь представить меня под именем моей сестры.

— Кому?

— Маршалу Подевильсу. Мы с ним друзья. Во всяком случае, мне так кажется... — негромко добавила она.

На самом деле это был один из ее наиболее давних и верных друзей, хотя их последняя встреча и закончилась на немного фальшивой ноте. Фридрих фон Подевильс был померанцем лет пятидесяти. С юных лет он состоял на французской службе и отличался в боях. К сожалению, на него как на гугенота повлияла отмена Нантского эдикта: пришлось ему возвращаться на родину и наниматься на службу там. Он был хорошо знаком с герцогиней-курфюрстиной Целльской еще с тех времен, когда она звалась Элеонорой д'Ольбрёз. А Филиппа Кенигсмарка он знавал еще со времен его сватовства к Софии Доротее. Он сопровождал незадачливую невесту к новому жениху, а потом, когда она переживала грудные времена, всячески старался ей помочь. При этом его блестящая военная карьера шла в гору. Что касается Авроры, то он никогда не скрывал своего восхищения этой девушкой. Он испытал невероятную душевную боль, когда именно ему было приказано оповестить сестру Филиппа о том, что ей лучше покинуть Ганновер...— А я считала вас своим другом! — сказала ему тогда девушка.

— Вы прекрасно знаете, что я им остаюсь.

— Зачем тогда вы согласились исполнить это гадкое поручение, зная, какую рану оно мне причинит?

— Затем, что в случае моего отказа его исполнил бы какой-нибудь грубиян. Избрав меня, курфюрст, никогда не бывший вашим врагом, позаботился о том, чтобы удар был не слишком сильным.

— Иными словами, моего изгнания требует «эта Платен», а он, ни в чем ей не отказывая, уступает и на этот раз, хотя его право — повелевать!

На том они и расстались. Вопреки его мольбам, она за прошедшее время не прислала ему ни одной весточки о себе.

Сейчас, размышляя об этом, Аврора сожалела о своей черствости. Карета тем временем медленно катила по темным безлюдным улицам Ганновера. Город явно изменился. Даже перед гостиницей Кастена она заметила совсем немного народу, а ведь раньше люди здесь почти никогда не закрывали дверей и окон, особенно летом; отовсюду слышался веселый шум. Пиво, можно сказать, рекой лилось по оглашаемым громкими песнями улицам; в кварталах, где проживало простонародье, ночи напролет голосили пьянчуги и уличные женщины. Не менее бурными были ночные развлечения приличного общества: в богатых домах пили не меньше, чем в грязных подворотнях. Нынче же город тонул в безмолвии, словно его придавили тяжелой крышкой...

Тем не менее перед «графиней Левенгаупт» двери одного из красивейших домов на всей улице распахнулись, как по волшебному заклинанию. Не убирая с лица вуаль, она поднялась следом за лакеем, несшим канделябр, по величественной резной лестнице, украшенной памятными ей военными трофеями. Помнила она и комнату, куда ее пригласили, — маршальский кабинет.

Хозяин дома ждал ее за столом, склонившись над географической картой. При ее появлении он вскочил.

— Фрау фон Левенгаупт! Вот нежданная радость! Я...

Конец фразы резко оборвался: после легкого поклона Аврора одной рукой откинула голубой шелковый капюшон, другой приподняла густую вуаль, в которой проехала через весь город.

— Добрый вечер, герр маршал, — промолвила она таким будничным тоном, словно они расстались только накануне.

Длинное лицо хозяина кабинета, обычно бледное, резко побагровело.

— Вы?! — пролепетал он в растерянности. — Неужели вы?

— Именно я, — сказала она с вызывающей улыбкой. Этот мужчина не так давно клялся ей в любви и просил ее руки, а потом он же сообщил ей о воле курфюрста. Аврора намеревалась напомнить ему об этом.

Спокойно подойдя к распахнутому настежь окну, она затворила обе створки, после чего опустилась в кресло, которое маршал от замешательства не догадался ей предложить, и медленно стянула перчатки. Все это время она не спускала с остолбеневшего Подевильса горящий негодованием взор.

— Честно говоря, на такой прием я не рассчитывала, — произнесла она со вздохом. — Уж не приняли ли вы меня за Медузу горгону?

— Что вы, что вы! Хотя, согласитесь, я вправе удивиться. Ваш визит — верх неосторожности! Если о нем пронюхают...

Да он совершенно невыносим!

— Успокойтесь, вы в полной безопасности, — процедила она. — Я для того и прикинулась своей сестрой, чтобы не вызывать неуместного любопытства. А не приехать я не могла. Полагаю, вы и сами об этом догадались. Буду краткой: мне надо знать, где сейчас находится граф Филипп Кристоф фон Кенигсмарк, мой брат!

— Понятия не имею, клянусь честью!

Смущенный пылающим взглядом ее синих глаз, Подевильс покружил по кабинету, потом пододвинул ногой табурет и уселся перед своей гостьей. Упершись локтями в колени, он согнулся пополам и едва не уперся лбом ей в подбородок. Наконец, овладев собой, он вскинул голову и даже попытался улыбнуться.

— Извините за не слишком учтивый прием, графиня! Вам давно известно, какие чувства я к вам питаю. При иных обстоятельствах я был бы сейчас счастливейшим человеком на земле: мы с вами наедине, и ваша красота...

— Оставим, если можно, в покое мою красоту. А вот об «обстоятельствах» я бы вас попросила рассказать. Я вам помогу: мне передали записку о том, что Филипп покинул вечером свой дом и вот уже три дня не возвращается. Вы близкий ему человек... по крайней мере были таковым раньше. При дворе вы тоже не чужой. Так что же стряслось? Он сбежал? Его схватили?

— Повторяю: я в полном неведении! Более того, для меня было новостью, что он сюда вернулся. Я думал, что он еще в Дрездене, и вдруг случайно с ним столкнулся...

— В каком состоянии вы его нашли? Он писал мне о своем намерении вернуться в Ганновер, и я беспокоилась, потому что надеялась, что он все-таки не покинет Саксонию.

— Я тоже. Что до его состояния — как бы вам его описать? Он показался мне возбужденным и встревоженным, как ни пытался скрыть это напускной бравадой.

— Он виделся с графиней фон Платен?

— Не знаю.

— Я побывала рядом с его домом: он совсем темный, выглядит заброшенным, однако перед входом дежурят двое часовых. С чего бы это?

— Я не знаю...

Вспыхнув от негодования, Аврора вскочила, да так резво, что и маршалу пришлось выпрямиться.— Господи, что вы вообще знаете?! Подевильс обреченно пожал плечами.

— Действительно, почти ничего. К тому же мне сдается, что и этого многовато для душевного спокойствия.

— Извольте объясниться.

— Вы заметили, какая в городе атмосфера?

— Еще бы не заметить! Прямо как в монастыре. Ни шума, ни криков, ни музыки... Куда подевались пьяницы со своими застольными песнями? Можно подумать, что их никогда не было. Таверны онемели...

— Да, а заодно с ними и сами ганноверцы, казармы, замок, двор. Даже на рынке сегодня не было оживления. Ходят слухи — и им можно верить, — будто бы...

— Что за слухи?

— Что в ночь на 1 июля во дворце Херренхаузен разыгралась драма. Кстати, как раз с той поры вашего брата никто и не видел. Жену наследника, Софию Доротею, будто бы стерегут в ее покоях солдаты, никого к ней не подпускающие, даже ее собственных детей, не говоря об ее камеристке, фрейлейн фон Кнезебек: ту вообще бросили в застенок... Боже, вам нехорошо?

Мертвенно-бледной Авроре пришлось снова сесть, руки у нее дрожали.

— А как же Филипп? Что говорят о Филиппе?

— Ничего. Остается только строить догадки. Некоторые думают, что его увезли в захолустную крепость, но есть и такие, кто считает, что он не вышел живым из дворца. А еще существует мнение, будто он сбежал в Дрезден. Но тех, кто так думает, совсем немного.

— Почему?

— Потому что тогда он по крайней мере предупредил бы своего секретаря и захватил бы с собой хоть какие-то вещи. Его дом обыскали с подвала до чердака — там ничего не тронуто.

— Значит, Гильдебрандт арестован?

— Вряд ли. Один мой знакомый, живущий по соседству, видел, как солдаты выносили из дома графа сундуки, корзины, всевозможные предметы, но арестованных не приметил. Слуги к тому времени уже разбежались. Выпейте-ка вот это, — сказал маршал, протягивая гостье рюмку со шнапсом. — Это то, что вам сейчас нужно.

Аврора молча взяла рюмку, залпом выпила ее содержимое, поставила на стол, встала и, подойдя к окну, выходившему на ночной сад, оперлась о подоконник. Подевильс пристроился с ней рядом, готовый подхватить, если у нее вдруг подкосятся ноги.

— Это все, что мне известно. Что вы теперь предпримете?

— Сначала подумаю. Не скрою: по пути сюда я намеревалась попросить аудиенции у самой Софии Доротеи...

— Очень уж дерзко и чрезвычайно опасно! К тому же теперь это совершенно невозможно.

— К кому же обращаться?

Он осмелился сжать ее ледяную руку.

— Ни к кому! Не совершайте этой оплошности. Те, кто совершил одно преступление, не станут колебаться, чтобы совершить другое. Вы рискуете не выйти из Херренхаузена. Где вы намерены провести эту ночь?

— Сначала я думала остановиться у брата, но потом, убедившись, что его нет, решилась на гостиницу Кастена. Там часто останавливаются путешественники, чем же от них отличается фрау фон Левенгаупт?

— Даже не вздумайте: у госпожи Платен повсюду шпионы, она щедро платит им за услуги. Имя вашей сестры ей, безусловно, знакомо. Правильнее будет остаться здесь.

— У вас?

— Почему нет? Завтра, как следует отдохнув, вы бы отправились восвояси. Зря вы приехали в Ганновер, но в моем доме вам по крайней мере ничего не угрожает. Присвойте мне хотя бы звание вашего верного друга, если другого я не достоин! Я сумею его оправдать, можете не сомневаться.

Аврора промолчала, и Подевильс продолжил еще настойчивее:

— Вы утомлены, опечалены, встревожены, посмотрите, какие холодные у вас руки! Позвольте мне позаботиться о вас хотя бы несколько часов. Вы взвалили на себя слишком тяжкий груз, а я был Филиппу другом...

Она поморщилась, как от болезненного укола.

— «Были»? Вы уже зачислили его в мертвецы?

— Нет, что вы! Правда, у меня есть такое опасение, но пока я в это не верю. И он остается моим другом! Так вот, во имя нашей с ним дружбы я и настаиваю, чтобы вы никуда отсюда не уезжали на ночь глядя.

— Раз так, я соглашаюсь, причем охотно!

— Спасибо! Вернитесь в кресло. Я прикажу распрячь ваших лошадей и позаботиться о ваших слугах.

— У меня их только двое: кучер Готтлиб и Ульрика, моя бывшая кормилица.

Это слово вызвало на суровом лице маршала улыбку.

— Прекрасно! Это гораздо лучше юной безмозглой камеристки! Девушке не пристало путешествовать без кормилицы.

Совсем скоро Аврора и Ульрика оказались в простой комнате, пышной и в то же время строгой, притом довольно удобной. Под большой кроватью со стойками, жесткой, как доска, не было ковра, на готических стульях из потемневшего дуба не было подушек, темно-зеленые стены действовали угнетающе, чугунные канделябры выглядели грозно, а сюжет настенного ковра совсем не подходил для спальни — избиение младенцев! [3]Зато в углу примостилась, как это принято у ганноверцев, бурая фаянсовая печка, в которой слуга поспешил разжечь огонь.

Потянуло блаженным теплом, позволявшим забыть о промозглой сырости снаружи.


3

Избиение младенцев — эпизод новозаветной истории, описанный в Евангелии от Матфея. (Прим. ред.)

Маршал заранее попросил у гостьи прощения за не вполне подобающее убранство ее комнаты. Он содержал дом по-военному, прислуживали ему по большей части солдаты, и дамы, переступавшие порог его дома по случаю, скажем, приема, никогда не заходили дальше парадной гостиной.

— Пора вам жениться, герр маршал! — сделала вывод Аврора, осмотрев свое временное пристанище.

— Если бы это зависело только от меня, то я уже два года был бы семейным человеком. С вашей стороны немилосердно упрекать меня за это.

— Вы правы, простите! Кажется, я вам уже говорила, что меня не очень привлекает замужество. Забота о брате полностью удовлетворяла мою женскую потребность думать о мужчинах.

— А как же с потребностью произвести на свет потомство и вырастить детей?

— К материнству я как-то не расположена, — откровенно призналась она, позволяя Ульрике снять с ее плеч тяжелый стеганый плащ.

— Как жаль! А я вот, напротив, намерен вступить в брак.

— Неужели?

— Представьте себе. Мне давно пора озаботиться продлением рода Подевильсов, ведь мой старший брат умер полгола назад, не оставив потомства. Через несколько дней я возвращаюсь на родину, под Штеттин, чтобы обвенчаться там с молодой вдовой, чьи земли соседствуют с моими.

— Вот как! — Аврора не смогла скрыть удивления, но быстро овладела собой. — Это хорошая новость, желаю вам счастья!

— О, счастье!.. Сейчас придет мой мажордом, расскажите ему, что вы предпочитаете на ужин. Вам все принесут сюда.

Дверь за маршалом затворилась, что позволило Ульрике дать волю дурному настроению.

— Чего ради нас занесло в этот ледяной дом, почему мы не заночевали в гостинице, где было бы куда удобнее? Вам обязательно надо было себя скомпрометировать?

— Подевильс годится мне в отцы. К тому же ты сама слышала о его помолвке. Наконец он считает, что оставаться на ночь в гостинице Кастена для нас опасно, — сказала девушка, немного заразившись тревогой ворчуньи.

— Всего одна ночь, не больше?

— Всего одна. Маршал рассказал мне все, что знает, и, учитывая его высокое положение, я вряд ли могу надеяться услышать от кого-то больше. Так что нам придется вернуться. Мне надо поразмыслить. Сходи за Готтлибом!

Но Ульрика вернулась одна. Кучер отлучился, выяснив, где в городе наливают самое лучшее пиво.

— А я-то рассчитывала на его серьезность! — огорчилась Аврора. — Если он переберет пива и заночует в таверне под столом, то мы не сможем уехать вовремя.

— Это на него не похоже, — возразила Ульрика. — Сдается мне, он отправился на разведку. Что до пива, то чтобы свалить с ног нашего Готтлиба, нужно не меньше бочки, уж я-то знаю его лучше, чем вы.

— Ну, раз так...

И верно, с утра пораньше карета с прямым, как кочерга, и трезвым, как слеза, кучером на облучке уже стояла у ступенек маршальского особняка. Прощание было коротким. Подевильс вызвался лично помочь гостье усесться в карету. Он был уже в своем парадном облачении, весь дом подняли ни свет ни заря по военной тревоге: герцог Эрнст Август наметил смотр своих войск. В Ганновере это происходило каждую неделю, ибо курфюрст желал регулярно убеждаться в боеготовности своих войск — важного источника его дохода. Ганноверцы, как и гессенцы, слыли отменными солдатами, и курфюрст охотно предоставлял их то императору, то другим германским князьям, у которых возникала в них нужда. Правильнее сказать, это была продажа, так сказать, с потрохами, ведь многие молодцы не возвращались назад...

— Гвардия тоже участвует в параде, несмотря на отсутствие своего полковника? — осведомилась девушка, принимая протянутую ей маршалом руку.

— Вам отлично известно о его разжаловании. К тому же в запасе есть двое заместителей на случай отсутствия, ранения или иного непредвиденного

обстоятельства, которое может случиться с командиром. Но гвардейцы останутся во дворце, за исключением тех, кто будет охранять на смотре Его высочество. Так когда же я вновь вас увижу?

— Может статься, что уже никогда! Вдруг наши пути больше не пересекутся? Мне вряд ли захочется снова наведаться в Ганновер, разве что сюда возвратится мой брат. В Померании мне тоже нечего делать. Большое спасибо за приют, примите мои наилучшие пожелания!

***

Сразу за городом Аврора приказала остановить лошадей и вышла из кареты, не дожидаясь, чтобы перед ней распахнули дверцу.

— Куда теперь? — всполошилась задремавшая было Ульрика.

Девушка, не отвечая, поднялась на холмик, с которого открывался вид на Херренхаузен и его прославленные сады. Вся их красота, все обильное цветение, к сожалению, ничуть не могли украсить тяжелое дворцовое здание, в котором смешались романский стиль и готика: неуклюжая реставрация только подчеркивала его упадок. В нежном свете утра, предвещавшем чудесный день — за ночь ветер разогнал давешнюю непогоду, — «господский дом» выглядел неуместным нагромождением камней, его стены, окрашенные поутру в красный цвет, навевали сравнение с запекшейся кровью. Девушка не замечала раньше, до чего мрачен этот замок. При мысли о том, что в него заточена прелестная, утонченная София Доротея, у нее сжалось сердце. Что станет с ней, пленницей этих стен, жертвой ненависти тех, кто притворился родными ей людьми? Какая судьба уготована ей вдали от детей, без верной Кнезебек? И в чем состоит ее преступление? Первым в голову приходило предположение, что ее застали в объятиях Филиппа. Или влюбленным подстроили западню? Но кто? Муж? Вряд ли, он так увлечен своей Мелюзиной, что ему нет никакого дела до жены. Хотя безразличный ревнивец, случается, оказывается пострашнее влюбленного...

Погруженная в эти мысли, Аврора не слышала шагов Готтлиба.

— В ночь на 1 июля там внутри раздавались какие-то звуки, — послышалось у нее из-за спины.

— Откуда вы знаете? — спросила она, оглядываясь на кучера.

— Город выглядит вымершим, но в тавернах все равно сидят люди, и они, бывает, болтают...

— Кто-то проболтался?

— Можно сказать и так. Один молодой лакей, совсем еще новичок, дежурил в ту ночь в замке. Он забыл в Рыцарском зале поднос, пошел за ним, но все двери были заперты, тогда он стал искать мажордома, а тот ему и говорит: забудь, мол, про поднос, ступай-ка лучше на боковую. Лакей, ясное дело, послушался, да только ночью все равно вернулся, засел в углу и стал ждать...

— Он что-то увидел?

— Нет. Двери остались запертыми, но изнутри доносился звон стали, как будто там дрались. А потом все стихло.

— А двери так и не открылись?

— Так и не открылись.

— Паренек просидел в своем углу всю ночь? Ему не было страшно?

— Как не быть! Но еще больше ему хотелось понять, что это за звуки. Только после первых петухов он поднялся к себе на чердак.

— Он никому ничего не сказал, не попытался что-то разузнать?

— Он, хоть и сопляк, но уже не дурак. Один раз его спровадили, когда он спросил, отчего заперты двери. Но мысли об этом не давали ему покоя, вот он и стал чаще попивать пиво в соседней таверне. Вчера вечером, когда я его там застал, он уже сильно набрался, и хозяин отказывался налить ему еще, потому что карманы у него были пусты. Его уже собиралась вышвырнуть вон, но тут я взял его под защиту, потому что перед этим подслушал его лепет про то, что он «кое-что знает». Я притворился, что он меня забавляет, и усадил его за стол. Бедняга пил, пока не рухнул. Ну, я узнал у кабатчика, где он живет, взвалил его себе на спину и отнес на тополиную аллею, что между городом и замком. Пока тащил, он много чего наболтал мне. Что скажете?

— Что ему лучше больше не пить и накрепко обо всем забыть. В этой стране его болтливость может ему дорого обойтись. А вам, Готтлиб, большое спасибо!

Подкрепив свою благодарность золотой монетой, Аврора вернулась в карету. Ее тревога только усугубилась, хотя ей было невдомек, зачем Филиппу было проникать среди ночи в Рыцарский зал. К тому же таинственный поединок как будто обошелся без последствий, ведь слуга не видел, чтобы из зала кто-то выходил. Наконец юный соглядатай не расслышал ни одного слова, даже человеческого голоса, только лишь звон оружия... Словом, ничто не позволяло заключить, что в происшедшем был как-то замешан Филипп. Аврора инстинктивно цеплялась за любую нить, способную привести ее к брату, но ей хватало ума, чтобы признать, что все ее домыслы и гроша ломаного не стоят перед лицом того неопровержимого факта, что после исчезновения Филиппа наследную принцессу подвергли заточению. Недоумение вызывала разве что царившая в Ганновере необычная атмосфера... Короче говоря, чем дальше, тем меньше у нее оставалось надежды снова увидеть брата. Зато ее решимость выяснить истину и добиться справедливости, если он томится в неволе или, не дай бог, того хуже, только крепла. Пусть даже ради этого ей придется разворошить хоть шведский двор, хоть все германские, дойти до французского короля, а то и до самого императора — даром, что ли, все мужчины ее рода жертвовали собой у них на службе?!

***

Это решение придало ей смелости, и в Агатенбург она прибыла совершенно не в том настроении, в каком уезжала. Там, как она сразу заметила, ее дожидались с большим нетерпением. Стоило Готтлибу натянуть поводья, как со ступеней замка сбежал молодой человек, который распахнул дверцу остановившейся кареты и крикнул:

— Фрейлейн Аврора! Какое счастье! Я уже собирался скакать за вами...

— Гильдебрандт? Вы здесь? — воскликнула она, узнав секретаря Филиппа. — И давно?

— Всего несколько часов. Я отправился в Гамбург, думая, что вы там, в доме на озере Бинненальстер, но Его высочество граф Левенгаупт сказал мне, что вы не покидали замка. Слава богу, вы вернулись!

Аврора так торопилась выйти из кареты, что буквально упала на него.

— Наконец-то мы получим какие-то известия... — пролепетала она. — Надеюсь, они добрые?

— Увы, не слишком... Приятное лицо секретаря, всегда нравившегося

Авроре своим ровным настроением и неизменной жизнерадостностью, мигом утратило счастливое выражение. Приглядевшись, она обнаружила на нем следы слез и легкие морщинки — вот как славный двадцатипятилетний секретарь был привязан к Филиппу! Она взяла его под руку, направляясь к дверям замка и отвечая машинальной улыбкой на приветствия слуг. Аврора удивилась, что Амалия Вильгельмина не вышла ей навстречу. Оказалось, что ночью той стало дурно, и она осталась у себя в комнате. Поэтому, попросив Михаэля Гильдебрандта подождать ее к будуаре, Аврора первым делом отправилась к сестре, чтобы обнять ее — бледную и трепещущую в преддверии родов. Горничная Луиза, сидевшая у изголовья госпожи, держала ее за руку и то и дело вытирала пот с ее лба.

— Я сбегаю за доктором Корнелиусом, — сказала горничная Авроре после реверанса. — Ночь выдалась тяжелой, графине становится все хуже.

— Но ведь она должна была родить только через два месяца? — удивилась Аврора. — Что же произошло?

— Фрау графиня вчера вечером, выходя из церкви, оступилась и упала, ничего себе не повредив. Схватки начались только под утро.

— И здесь до сих пор нет врача? — гневно воскликнула девушка. — Значит, отправьте за ним полдюжины слуг, пусть приведут его силой, если понадобится. Нельзя оставлять ее без помощи в таком состоянии!

— Святая правда! Я уже здесь! — раздался голос вбегающего врача, путающегося от спешки в фалдах своей одежды. — Вы уж на меня не сердитесь, фрау графиня, просто жена бургомистра, так же, как и вы, вознамерилась рожать. Я только что принял у нее роды. Она не без труда произвела на свет мальчика, крупноватого для ее хрупкого сложения. Ну, а здесь у нас что? — Он бросил на стул сюртук и закатал рукава рубашки.

— Боюсь, как бы она не потеряла плод! — со страхом высказала предположение Аврора, занявшая место Луизы. — Время рожать еще не наступило, но...

— Если младенцу не меньше семи месяцев, он может выжить. Пустите-ка меня к ней, графиня, а сами отдайте необходимые распоряжения. Да, чуть не забыл: где ее муж?

— В Гамбурге, на днях возвращается.

— Шлите за ним гонца! Пускай поторопится, мало ли что? А вы ступайте, переоденьтесь, ваша одежда в пыли!

Аврора, выставленная за дверь, ненадолго привалилась к косяку, стараясь унять сердцебиение. Сердце колотилось как бешеное, с того момента, как она переступила порог спальни сестры. То, что у Амалии Вильгельмины начались преждевременные роды, грозящие страшным исходом, стало для нее последним ударом судьбы, которая и так, похоже, ополчилась на семейство Кенигсмарков не на шутку. Неизвестно еще, какие новости привез Гильдебрандт. Их она боялась не меньше, чем исхода родов.

Прежде чем войти в укромную комнатушку, куда она любила удаляться, чтобы помечтать в одиночестве, подумать и записать свои мысли, и где сейчас ее ждал молодой секретарь, Аврора заглянула в гардеробную. Ульрика, разбиравшая вещи, оглянулась на нее и заявила:

— Ну и вид у вас!

— Представь, есть от чего! В соседней комнате меня дожидается секретарь Филиппа с какими-то недобрыми вестями, а тут еще Амалия вот-вот потеряет свое дитя, а то и сама, не дай бог, отправится на тот свет...— Не она первая рожает, такова женская доля. Ну, да ничего, она крепкая. Снимайте-ка эту грязную одежду! Ступайте, освежитесь, а я тем временем приготовлю вам новое платье, — сказала Ульрика непререкаемым тоном, в котором слышалась нежность. — Потом я позабочусь, чтобы вам принесли поесть. Сейчас вам необходимы силы.

— И про Гильдебрандта не забудь. Не знаю, обращали ли на него здесь внимание с момента его приезда...

Спустя несколько минут она вошла к нему. Секретарь смирно ждал ее на скамеечке у камина, держа на коленях туго перетянутый бечевкой пакет, весь покрытый печатями. При появлении Авроры он вскочил, не выпуская пакета из рук. Она, естественно, указала на него:

— Что это?

Гильдебрандт протянул пакет ей.

— Через два дня после исчезновения моего господина фрейлейн фон Кнезебек — я стремился с ней встретиться, но безуспешно — прислала мне это. Пакет принес мальчишка, пряча его под рубахой. Сначала я решил, что он немой, но я пообещал ему талер, и у него вдруг развязался язык. Не представляю, как ей удалось переправить мне это: на следующий день я узнал, что она томится в одиночной камере...

С сильным волнением девушка прочла надпись на пакете: «Графине Авроре фон Кенигсмарк, хранить в запечатанном виде вплоть до востребования наследной принцессой. В отсутствие оного сжечь, не читая, содержимое». На синих восковых печатях красовался герб Софии Доротеи.

Аврора, не стесняясь слез, инстинктивно прижала пакет к груди и даже поцеловала его: ведь в нем могли быть только любовные письма Филиппа!

— Вы послали мне свою короткую записку, когда получили это?

— Да. Я бросился в дом моего господина и отпер сундуки, где он держал свои бумаги. Но там кто-то побывал до меня: я застал невероятный беспорядок. Сколько я ни рылся, ничего компрометирующего не нашел и уже сел писать вам, как вдруг увидел во дворе людей и узнал в них слуг госпожи фон Платен. Задерживаться там было опасно. Я чиркнул несколько словечек, запечатал записку в конверт и сбежал через подвал. Почтовый курьер проездом из Гамбурга увез мое письмецо в его первозданном виде. Потом я вернулся в дом господина графа, где застал еще более непотребный кавардак. Вспомнил про пакет с письмами госпожи фон Платен, лежавший раньше в шкафу, но его там уже не было. Как и в первый раз, ничего из вещей моего господина не было украдено. Я вам их переправлю, но их так много, что я позволю себе заняться этим позже: важнее всего было вручить вам как можно скорее вот это...

Появление слуги с серебряным подносом заставило Гильдебрандта умолкнуть. Это был обещанный ужин. Графиня велела оставить все на столе, взявшись сама разложить еду по тарелкам: письма принцессы лежали на столике, и она собиралась их спрятать, когда останется одна.

Не вняв возражениям молодого человека, Аврора принудила его разделить с ней трапезу; впрочем, оказавшись за столом, молодой человек принялся за еду с невероятным аппетитом, до того он набегался и изголодался. Сама Аврора есть не хотела, поэтому она очень скоро отодвинула свою тарелку и погрузилась в раздумья. Когда Гильдебрандт покончил с десертом, она обратилась к нему с вопросом:

— Говорите, в первый раз вы не нашли там ничего компрометирующего? Значит ли это, что все наиболее важное — я имею в виду письма принцессы, которые мой брат берег как драгоценность, — было изъято раньше?

Гильдебрандт зарделся, закашлялся и отхлебнул от смущения пива.

— Не знаю, где господин граф их прятал, но есть основания опасаться, что их нашли до меня. Обыск, похоже, был очень тщательным...

— Хотите туда вернуться?

— Обязан. Когда фрейлейн графиня уезжала, у господина графа уже было огромное количество личных вещей и одежды. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, сколько всего там скопилось теперь! Я насчитал примерно двести кафтанов и мундиров, сорок семь шуб, семьдесят одну саблю, двести часов и невесть сколько королевских орденов, часто в очень дорогом исполнении. Ордена и часы — его главные драгоценности. Фрейлейн знает, как господин граф презирал украшения: он считал их женской блажью. Я постараюсь, чтобы все это перешло к вам, как только будет продан дом.

Его последние слова вызвали у Авроры приступ гнева.

— Разве он уже мертв? Похоже, это больше ни у кого не вызывает сомнений, даже у вас!

Молодой секретарь состроил несчастную мину.

— Хотелось бы мне думать, что он жив, но... Трудно представить простую отлучку, вызывающую столько слухов, да и беглец ничего с собой не захватил, даже сорочки! К тому же все кони остались в конюшне...

— Кто же за ними ухаживает, раз все слуги разбежались?

— Гвардейские офицеры, из чего следует...

— ...что его нет в живых? — крикнула Аврора. — Нет, я отказываюсь в это верить! Говорите, он не захватил с собой даже сорочки? Что ж, когда за человеком приходят, чтобы волочь его в тюрьму, то редко предоставляют ему время на сборы...

— Вы считаете, что его похитили и держат в тюрьме?

— Почему бы и нет? — Аврора черпала сейчас уверенность в собственных речах. — Почему обязательно смерть? Даже если его застали с принцессой, я не могу представить, чтобы курфюрст Эрнст Август приказал убить прямо у него на глазах самого графа Кенигсмарка! Да, человек он пренеприятный, но умеет сдерживать свою злобу, к тому же ему слишком дорого все, что имеет отношение к его армии. А мой брат был в ней командиром...

— Уже нет. Уезжая в Дрезден, он знал, что его возвращение нежелательно и что вернется он уже разжалованным.

— А мне он писал, что должен возвратиться в Ганновер ради Софии Доротеи...

— Возвратившись, он ее не нашел.

— Где же она была?

— В Целле, у родителей. Она вернулась в Херренхаузен через неделю после его прибытия туда.

— Он наверняка знал об этом. Почему же он не помчался туда, к ней? Им бы никто не помешал. К тому же саксонский курфюрст присвоил ему звание генерал-майора и, без сомнения, взял бы его под свое крыло. Чего ради было опять приезжать в Ганновер?

— Причина была: он собирался выставить на продажу дом и подготовиться к переезду.

— А нельзя было сразу сказать мне об этом? — возмутилась Аврора. — Гильдебрандт, друг мой, из вас приходится буквально вытягивать слова! Ничего постыдного в таком возвращении не было: человек имеет право заниматься своими делами. Может, поведаете, что произошло в тот вечер, когда он ушел и больше не вернулся? Вы написали, что на часах было десять. Ведь вы еще не возвращались к себе домой. Он не говорил вам, куда отправляется?

— Пожалуй, нет, не говорил, но догадаться было нетрудно. Под вечер он получил послание, написанное карандашом, без подписи. Прочтя его, он смял бумагу, порвал ее и выбросил в корзину. После этого он больше не произнес ни слова. Я видел, что он встревожен. После его ухода я вынул из корзины клочки. Вот что я сумел прочесть: «...моя госпожа жаждет с вами увидеться. Она обожгла руку и не может писать сама...»

— Послание фрейлейн фон Кнезебек?

— Без всякого сомнения. Получив его, мой дорогой хозяин просиял. Перед уходом он бросил мне: «Хвала Господу, скоро мы покончим со всей этой комедией!» Это были его последние слова.

— Еще один вопрос — и можете отправляться отдыхать: он виделся с «этой Платен»?

— Понятия не имею. Во всяком случае, не при дворе: туда он не являлся. Разве что прямо у нее, в Монплезире. Скорее всего, так оно и было: я дважды видел слугу госпожи графини.

— Спасибо, Гильдебрандт!..

***

К концу дня, в час, когда крестьяне покидали поле, Амалия Вильгельмина произвела на свет дитя, чье слабенькое дыхание прервалось уже спустя несколько мгновений. Это была девочка — сбылась надежда роженицы, матери двух мальчиков! Бедняжку так изнурили долгие часы схваток, что она, отмучившись и еще не зная, что младенец не выжил, забылась глубоким сном. Аврора, простившись с Гильдебрандтом, бросилась к сестре и больше от нее не отходила: крепко держала за скрюченную от боли руку и все время вытирала пот на страдальчески-сморщенном лбу. Борьба за жизнь роженицы была трудной, и понять, что в ней одержана победа, девушка смогла только тогда, когда доктор, моя руки над подставленным горничной тазиком, заявил, что графиня поправится, как и после прежних родов.

— Но больше фрау фон Левенгаупт не стоит пытаться стать матерью, — добавил он.

— Лучше предупредить об этом ее мужа, доктор Корнелиус, — пробормотала Аврора.

— Почему? Разве ему мало двух сыновей?

— Я бы с вами согласилась, но...

Девице было нелегко разобраться в таких вещах, тем более произнести свои сомнения вслух. Ее зять, человек набожный, не видел в телесном соитии иной цели, кроме продолжения рода. Из редких и стыдливых откровений сестры — кстати, всегда согласной с мужем, — Аврора заключила, что ее Фридрих не признавал в любовном акте никакой сдержанности. «Плодитесь и размножайтесь!» — заповедовал Господь, и Левенгаупт намеревался во исполнение этой заповеди произвести на свет вместе с супругой многочисленное потомство. Если теперь ему придется приближаться к жене только ради удовольствия, то, быть может, он вообще перестанет к ней подходить...

— Как будто он этим удовольствуется... — смущенно произнесла она, не смея поднять на медика глаза, но тот все понял.

— Вот оно что! — Он вздохнул. — Я поговорю и с ним, и с самой фрау фон Левенгаупт. Дело в том, что женщина владеет кое-какими приемами, чтобы... В общем, сами узнаете, когда выйдете замуж, — закончил он, сообразив вдруг, что его собеседница невинна.

Конец разговору положило появление во дворе двух всадников: самого Фридриха Левенгаупта и его адъютанта. Врач, подошедший к окну одновременно с девушкой, сказал:

— Как вовремя! Я смогу с ним поговорить! То изнурение, в котором находится его жена, послужит наилучшим объяснением.

Увы, супруг Амалии почти не слушал мольбы доктора Корнелиуса, вызвав у того бессильное возмущение. Обняв жену, он заверил ее, что в следующий раз она наверняка родит девочку, потом взял под руку свояченицу и потянул ее в библиотеку.

— Что такое несет Гильдебрандт? Неужели Кенигсмарк исчез?

— Хотелось бы мне, чтобы это было неправдой! Я только что из Ганновера. Вечером первого июля там исчез его след. Его дом дважды обыскивали, а принцессу Софию Доротею держат взаперти в ее покоях в Херренхаузене. Ее камеристка Кнезебек арестована.

Левенгаупт неприязненно скривил свой маленький рот. Он был невысокий, сухенький, с редкими волосами, костлявый, с узким, как лезвие ножа, лицом, вечно бледный и красневший разве что от гнева. Он всегда помнил об осанке и думал исключительно об армии — настоящий прусский офицер, даром что швед! Когда сестра вышла за него замуж, Аврора, тогда еще девчонка, не могла взять в толк, что та в нем нашла, почему глупо улыбается и опускает глаза, стоит ему на нее взглянуть. Кое-какие достоинства у него, конечно, были: доблестный солдат, честный малый; но речи его были так же чопорны, как и он сам, поэтому, на взгляд Авроры, старшая сестра обрекла себя на верную гибель от скуки. Однако Аврора, похоже, ошиблась: вместо того чтобы томиться, влюбленная Амалия умудрилась уподобиться своему супругу. Ее приверженность семейным узам от этого не пострадала, однако она напустила на себя сословную спесь и с надменностью и прилежанием стала проявлять религиозное рвение, что было для Агатенбурга внове.

Речи Левенгаупта и теперь были точным отражением его натуры:

— Те, кто нарушает Божьи законы и предается внебрачным связям, должны приготовиться к каре...

Сейчас Аврора была меньше всего настроена терпеть ханжеские нравоучения.

— Это все, что вы способны сказать? Филипп либо мертв, либо заживо погребен в смрадной темнице, а вы довольствуетесь тем, что находите в этом руку Всевышнего? А я-то думала, вы ему не только зять, но и друг!

— Я друг солдата, а не распутника!

— Какая тонкая разница! — засмеялась она. — Да у вас не душа, а затхлый комод! Какой по счету ящик отведен у вас для жены? Вам говорят, что она чуть не умерла и, скорее всего, не выдержит следующих родов, а вы толкуете ей все то же: что в следующий раз наверняка родится желанная дочь! Вы глухой или притворяетесь?

Ярость девушки пробила даже толстые латы самоуверенного Левенгаупта. Он удивленно приподнял бровь.

— Разве ко мне обращались с таким предостережением?

— Хотите, чтобы доктор Корнелиус напугал вас еще раз? Что ж, посоветую ему пропеть для вас те же слова на мотив реквиема.

— Где ваше чувство меры, дражайшая сестра?

— С вами его кто угодно лишится! Все, я ухожу. Мне необходим отдых, ибо на рассвете мне снова в путь...

— Куда на этот раз, позвольте узнать?

— В Целле, к герцогине Элеоноре. Левенгаупт фыркнул, что у него было равносильно взрыву неумеренного веселья.

— Похоже, у вас в голове просто каша. Несетесь в Целле, едва вернувшись из Ганновера, хотя два города разделяют считанные мили: через Целле можно было проехать по пути сюда.

— Мне все это отлично известно, и голова у меня светлая! Но дело в том, что, вернувшись сюда, я узнала кое-какие подробности, принуждающие меня снова проделать большую часть этого пути. Вы удовлетворены?

— Ничуть! Вы кое-что упустили: вашей сестре плохо. Разве долг не диктует вам окружить ее заботой?

— А вам? Кажется, она ваша жена? Худшее позади, теперь ей нужно восстанавливать силы. Нежность — вот что ей необходимо больше всего. И прежде всего с вашей стороны. Я говорю это на тот случай, если от вашего внимания ускользнуло, что она вас любит.

Аврора уже была готова хлопнуть дверью, но, взявшись за ручку, спохватилась.

— Кстати, вы ведь по-прежнему состоите на службе у князя-курфюрста Саксонии?

— Состою, но сейчас нахожусь в отпуске по причине недавнего ранения.

— Ну, так доведите до сведения Фридриха Августа, что ганноверцы позволили себе наглость похитить человека, которому он недавно присвоил звание генерал-майора! К тому же похищенный генерал — его друг, так что это невозможно обойти молчанием, не так ли?

Сказано это было уже приказным тоном. Левенгаупт отшатнулся, поджал губы, но, овладев собой, согласился.

— Вы правы, я отошлю ему донесение. Как только моя дорогая супруга окрепнет, мы вернемся в Дрезден.

Теперь она удостоила его улыбки.

— Так-то лучше! Помните: пока не нашелся Филипп, вы — единственный мужчина в семье. Не забывайте о долге!

Глава III

Луч надежды

Элеонора, герцогиня Целльская, провела бессонную ночь. Уже не первую — это превращалось в неприятную традицию. Судя по большому зеркалу на ее туалетном столике, ее внешность от этого ничуть не выигрывала. В то утро собственное отражение ее попросту ужаснуло.

До самого последнего времени мать Софии Доротеи в свои пятьдесят пять лет могла испытывать законную гордость за ту красоту, которой она была обязана далекому родному Пуату — причудливому краю, населенному феями: кровь тамошних уроженок обладала воистину волшебными свойствами. Две из них завоевали любовь могущественнейшего из королей, не постеснявшегося назвать себя «королем-солнцем»: это были Атенаис де Монтеспан, уже впавшая в немилость, а теперь — Франсуаза де Ментенон, владычица сказочного Версаля, о которой шептались, что она настояла на морганатическом браке. Этим она походила на Элеонору, хотя ее собственный брак был в конце концов признан высшей инстанцией, благодаря чему она утвердилась на троне Целле. А сейчас она в ужасе вглядывалась в собственное лицо с усталыми глазами и горько опущенными уголками рта и ловила себя на чувстве разочарования. Поможет ли усиленная забота о себе возвращению того блеска, который она умудрялась сохранять вплоть до последнего приезда дочери?

София Доротея наведалась домой в конце мая в плачевном состоянии: вся в синяках, с забинтованным запястьем, лишившись целого клока чудесных золотисто-каштановых волос... Сопровождала ее лишь одна фрейлейн Кнезебек. Карета была без гербов, без лакеев, с одним лишь кучером. Войдя в дом, дочь ринулась в комнату матери и с рыданиями упала ей в объятия. С ней случился настоящий нервный припадок, который едва удалось унять. Кроме того, трясло в лихорадке, поэтому герцогиня, отложив объяснения, приказала отнести дочь в ее прежнюю девичью комнату и вызвала придворного медика. Только когда бедняжка забылась сном под влиянием успокоительного, Элеонора обратилась к Кнезебек — тоже Элеоноре, своей крестнице.

Та поведала, как поутру принцессу, завтракавшую в постели, швырнул на пол разгневанный супруг. Он драл ее за волосы, молотил кулаками, пинал ногами...

— Пришлось отбивать ее у него, иначе он мог ее прикончить, так был разъярен...

— Но почему?!

— Из-за графа Кенигсмарка, давно связанного с моей госпожой, как известно Вашему высочеству, узами... нежной дружбы. Тот сейчас в Дрездене по случаю праздника восшествия на престол нового курфюрста Саксонии: говорят, выпив лишнего на пиру, он наговорил дурных слов о графине Платен, об ее увядших прелестях и тщетных стараниях их оживить...

— Кто же об этом не знает? Но это должно задевать свекра моей дочери, а не ее супруга...

— Несомненно, но граф Филипп этим не ограничился и стал насмехаться над фрейлейн Мелюзиной фон Шуленбург, которая... чей...

— Не ищите околичностей. Она любовница моего зятя, не так ли?

— Ей кто-то донес на графа и принцессу, и она побежала жаловаться принцу Георгу. О дальнейшем Ваше высочество может судить по результату. Госпожа приказала мне найти карету, ибо больше ни минуты не могла оставаться во дворце, где с ней так обращаются и куда она не намерена больше возвращаться!

— Кажется, мой зять впервые позволил себе...

— Пустить в ход кулаки? Нет, Ваше высочество, напротив, это происходит все чаще, стоит Его высочеству выпить лишнего...

— И эти люди еще мнят себя цивилизованными! — не сдержалась герцогиня, от волнения кружившая по комнате. — Объедаются, напиваются, предаются блуду с любовницами там, где их застает похоть! Вот их излюбленное занятие. Бедная доченька! Она правильно поступила, что примчалась сюда, вот только... Не знаю, что скажет ее отец...

Она боялась, как бы Георг Вильгельм не прогневался на дочь, не впал в ярость, что было так ему свойственно. Но на сей раз она ошиблась: обошлось легким неудовольствием.

— Сколько шуму из-за семейной ссоры! Софии Доротее следовало бы знать, что между супругами такое случается.

— Не припомню, чтобы вы поднимали на меня руку!

— Потому что вы этого не заслужили. О нашей дочери и о молодом Кенигсмарке ходят слухи, которые могут быть не по душе ее мужу...

— Слухи, только слухи! При том, что муж нашей дочери даже не думает прятать свою любовницу, которую предпочитает жене и которая только что от него родила!

— Пусть так, но поверь, дорогая, лучше будет Софии Доротее вернуться в лоно супружества.

— Не знаю, сможет ли она это сделать. Она так плоха, что я вызвала нашего врача. У нее сильный жар. Остается молиться, чтобы она поправилась! Вам необходимо высказать недовольство Эрнсту Августу. Как-никак, вы с ним братья!

— Да, но... Вам известно, насколько меня беспокоят происки датчан, не перестающих угрожать нашим северным землям. Я просил Эрнста Августа о подкреплении, за которое он по-родственному не станет брать с нас платы. — Говоря это, герцог выглядел таким расстроенным, что Элеонора не удержалась от смеха.

— Это вас рассмешило? — проворчал он.

— Рассмешило бы при менее драматических обстоятельствах. Извольте полюбоваться, что сделала эта скотина с нашей дочерью!

Даже без врача нельзя было не согласиться, что дело плохо: на превратившемся в один огромный кровоподтек лице красовались следы безжалостных ударов. Бедняжка бредила и в бреду произносила настолько изобличительные слова, что Элеонора решила ухаживать за ней вместе с Кнезебек и со старой служанкой, знавшей Софию Доротею с младенчества, не прибегая больше ни к чьей помощи. Трем женщинам потребовалось совсем немного времени, чтобы убедиться в силе той страсти, которую их пациентка испытывала к своему возлюбленному.

Пока герцог готовился к непростым переговорам с братом, безутешная Элеонора дни и ночи напролет прислушивалась к биению сердца своего дитя. Когда жар наконец спал и опасность миновала, она поняла, что возвращение в Ганновер может представлять опасность для жизни Софии Доротеи. Та, еще слабая, призналась матери в своем желании получить развод и услышала в ответ о ее готовности помочь. Влияние на мужа должно было позволить герцогине добиться этой цели. Главное было обойтись без участия министра Бернсторфа, того самого, кто устроил комедию с поддельными письмами, разлучившими влюбленных. Но тот напомнил герцогу о суровой государственной необходимости: как можно разводиться с принцем, которого, возможно, ждет английский трон? Целльский правящий дом могла ожидать ослепительная слава! Что на это скажешь? У Элеоноры доводов не нашлось: ведь и ей нравилась мысль, что потомки ее предков из Пуату смогут претендовать на престол Плантагенетов, Тюдоров, Стюартов! Ее дочь была уже не пятнадцатилетней девочкой, а зрелой женщиной, матерью, обязанной учитывать будущее собственных сына и дочери. Вырваться из путаницы герцогств, княжеств и курфюршеств, составлявших тогда Священную Римскую империю германской нации, и надеть одну из самых желанных европейских корон — таким шансом никак нельзя было пренебрегать! Тем более что ганноверцы, признавая, что Георг Людвиг поступил по-скотски, сами делали первые шаги к примирению и звали несчастную женщину воротиться в лоно семьи.

Потом последовали стычки Софии Доротеи с отцом — из тех, что надолго остаются в памяти. Пока она считала своей союзницей мать, у нее еще были силы сопротивляться, но стоило ей понять, что она осталась одна, последовала капитуляция. Правда, не без смелой выходки: в Херренхаузене ей приготовили пышный прием, но она запретила кучеру останавливаться там и, не оборачиваясь, проследовала мимо мужа и его родителей во дворец на Лайне. Это было даже хуже, чем дерзость: вызов, пощечина, чуть ли не публичный разрыв!

С тех пор Элеонора не получала от дочери вестей. Можно было подумать, что карета с Софией Доротеей, выехав за стены Целле, провалилась в другое измерение, откуда не доносилось даже эха. По горестному лицу в зеркале стекла слеза. Она небрежно смахнула ее, потом уселась на постель, борясь с искушением снова завалиться и уже не просыпаться до скончания века.

Эта кровать, к которой вели три покрытые ковром ступени, символизировала саму герцогиню и ее положение. Огромная, под алым шелковым балдахином с золотой бахромой, поддерживаемой золочеными ангелочками, она подавляла, внушала даже не почтение, а трепет. Мелочный этикет княжества требовал, чтобы допущенные в эту спальню женщины не приветствовали тех, кто на ней возлежит, — так же повелось в Версале. Элеонора не переставала грезить о Версале, хотя никогда его не видела: все предметы обстановки в ее покоях и в большинстве гостиных были французскими, готическая громоздкость уступила здесь место пышным творениям Андре-Шарля Буля и его собратьев.

Благодаря ей герцогство Целле превратилось в небольшое подобие Франции, зажатое между Голландией и прусским Бранденбургом, чем она очень гордилась. В свою маленькую тевтонскую столицу на песчаном берегу Адлера Элеонора вдохнула новую жизнь, превратив замковые рвы в сады и построив театр, где «герцог с такой радостью сновал между ложами и из фойе в зал, что забывал о самом спектакле». На карнавалы, которые здесь устраивали, приезжали парижские танцоры в великолепных одеждах. Не проходило дня, чтобы из Франции не доставляли какую-нибудь новинку, начиная от разодетых кукол, которых по весне возили по дворам Северной Европы, знакомя местных модниц и модников с последними столичными штучками. Муж Элеоноры обожал все эти новшества и даже согласился на изменение дворцового протокола: о времени трапезы теперь перестали объявлять звуками горна в одно и то же время, как в казарме. С некоторых пор эту обязанность возложили на королевского дворецкого, который заодно, пользуясь помощью пажа, вразумлял новичков, что за столом нельзя сквернословить, швырять друг другу в лицо кости и хлеб, не говоря о таких снарядах, как полные тарелки. Он просил гостей не напиваться до такого состояния, что их бесчувственные тела приходилось уносить с глаз долой в портшезах... Утонченнее стала и кухня. Отошли в прошлое извечная капуста и жирная дичь, уступившие место истинным произведениям поварского искусства, вызывавшим у герцога законную гордость. Наконец Элеонора оказывала покровительство беглым французским гугенотам, особенно из Ониса и Сентонжа, гарантируя им места на государственной службе или армейские чины. У нее были все основания почивать на лаврах, хотя и скучала она порой по очаровательным пейзажам своего родного Пуату...

Время от времени она отсылала своих служанок и придворных дам, чтобы «помечтать по-французски», не слыша грубой немецкой речи. Так она поступила и этим утром после утреннего туалета, однако теперь, взглянув на высокие часы в изысканно инкрустированном корпусе, она спохватилась, что ее грезы затянулись. Кто-то уже тихонько стучался в дверь. Посетительница вошла, не дождавшись приглашения. Это была фрейлина баронесса Беркхоф, самая давняя и преданная подруга герцогини при дворе, где верные люди были наперечет, к тому же ее ровесница. Ее реверанс был соответствующим: достаточно глубоким, но совсем коротким.

— Посетительница к Вашему высочеству. Не зная, достойна ли она аудиенции, я попросила ее подождать.

— По какой причине она может быть недостойна? Кто она?

— Молодая графиня Аврора фон Кенигсмарк, Ваше высочество.

— Ах!..

Слышать это имя герцогине было неприятно. Немного помолчав, она осведомилась:

— А вы не догадываетесь, что ей нужно, баронесса?

— Нет, Ваше высочество, но я видела, что она очень взволнована, хоть и старается это скрыть. И она не просит, а умоляет Ваше высочество уделить ей немного времени.

— Раз так, пригласите!

Через несколько секунд Аврора уже застыла в глубоком реверансе, расстелив по полу широкую накидку из тафты шоколадного цвета на белой подкладке с золотыми блестками, так шедшей к ее платью. Элеонора облегченно перевела дух: почему-то она боялась, что посетительница предстанет перед ней в трауре. Но нет, та была одета по последней парижской моде. Правда, как только девушка подняла прекрасное лицо, ощущение облегчения прошло: судя по кругам под ее синими глазами и по скорбной складке сочных губ, ее терзала тревога.

— Вы хотели со мной увидеться, графиня, — начала Элеонора безразличным тоном. — Не сообщите ли причину вашего... по меньшей мере неожиданного визита?

— Знаю, следовало бы обратиться к Вашему высочеству письменно и попросить аудиенции. Прошу простить мне эту бестактность. С самого начала месяца я не нахожу покоя, и это заставило меня пренебречь приличиями.

— Охотно вас прощаю, видя ваше волнение. Возьмите себя в руки и расскажите, что вас ко мне привело.

— Исчезновение брата, графа Филиппа Кристофа. Он покинул свой дом в Ганновере и...

— Так значит, он туда вернулся? — хмурясь, перебила ее Элеонора. — Кажется, до меня доходили слухи, что его присутствие там нежелательно и что он вернулся на саксонскую службу.

— Действительно, он вернулся, ведомый силой, которой не смог воспротивиться.

Не желая слышать, что это за сила, герцогиня поспешно проговорила:

— Неважно. Так вы говорите, он покинул свое жилище...

— ...первого июля, в десять часов вечера. И больше туда не возвращался.

— Сколько времени он там пробыл, приехав из Дрездена?

— Полагаю, дня два-три.

Элеонора Целльская быстро прикинула: начиная с 27—28 июня... София Доротея уехала обратно в Ганновер 28-го. Трудно не заметить здесь связь! Но она, конечно, не выдала своих мыслей, а только произнесла со вдохом, обозначавшим скуку:

— Итак, ваш брат покинул Ганновер первого июля. И что с того? Почему это привело вас ко мне? Не считаете ли вы, что он направился сюда?

— Нет, я так не считаю, но...

— Раз так, вам следует обратиться к моему деверю в Ганновере.

— Я как раз оттуда.

— И что же?

— Никто так и не смог мне ответить, что с ним произошло. Можно подумать, что он испарился, не оставив никаких следов. Правда, его дом дважды подвергся тщательному обыску, слуги сбежали, а гвардейцы курфюрста забрали лошадей.

Герцогиня встала, прошла мимо посетительницы, которой так и не предложила сесть, взяла со столика веер из белых перьев и стала лениво им обмахиваться.

— И вы ничего не поняли? — спросила она презрительно, давая понять, что Аврора не слишком умна. — Странно, а мне кажется, что все яснее ясного: ваш брат вернулся в Ганновер против воли курфюрста. Его арестовали и посадили в тюрьму, где он теперь ждет приговора, если не выдворен за границу.

— Арест с помощью засады? Меня бы это удивило, Ваше высочество. Это недостойно... правителя. Графа Кенигсмарка не стали бы хватать среди ночи, — горделиво добавила девушка. — Я примчалась к Вашему высочеству потому, что той ночью или следующим утром произошло серьезное событие, которое не может вас не заинтересовать.

Веер в руках герцогини застыл, а ее сердце пропустило удар.

— Какое именно?

— Наследную принцессу заперли в ее покоях в Херренхаузене, ее не выпускают оттуда ни под каким предлогом и даже не пускают к ней собственных детей!

— Она... Каких еще глупостей вы там наслушались? Моя дочь перенесла тяжелый недуг. Сейчас она слаба. Видимо, болезнь вернулась, а чернь хватается за любой повод, чтобы позлословить. Какая низость! И вы не постеснялись прийти с этим ко мне? Сказали бы еще, что в эти дела замешан сам курфюрст!

Аврора без всякого удивления позволяла герцогине бушевать. Как ни странно, чем больше негодовала Элеонора, тем больше она успокаивалась. Она еще не все ей выложила и теперь не собиралась медлить.

— Очень печально, что принцесса нездорова.

Полагаю, ей еще хуже, чем вы, Ваше высочество, себе представляете: ведь она лишена отрады иметь при себе преданную фрейлейн фон Кнезебек — ту схватили и посадили в тюрьму.

Наступило молчание. Элеонора Целльская зажмурилась и поднесла дрожащую руку к горлу. При этом она так побледнела, что посетительница решила, что ей грозит обморок. Она уже приблизилась, протянув руки, чтобы при необходимости поддержать герцогиню, но та вдруг широко распахнула глаза и обожгла ее бешеным взглядом.

— Убирайтесь! — прорычала она. — Вон! И уносите с собой ваши злобные измышления, цель которых совершенно ясна! Если вы собирались заинтересовать нас судьбой своего проклятого брата, то вы ошиблись. Филипп Кенигсмарк натворил здесь столько зла, что если с ним стряслось несчастье, то это значит, что свершилось правосудие Всевышнего! Он посмел вернуться в Ганновер, чтобы снова оказывать на мою дочь свое порочное влияние. Всем известно, что он годами преследовал ее своими домогательствами, и если ее заперли, то только с целью защитить от посягательств бессовестного авантюриста, осмелившегося позариться на будущую королеву Англии! Пусть проваливает к дьяволу, если этого еще не произошло, и вы вместе с ним! Беркхоф! Беркхоф, сюда!

Это был уже не крик, а визг, заставивший баронессу, находившуюся, видимо, неподалеку, мигом прибежать на зов. Элеонора указала дрожащим от ярости пальцем на девушку, приросшую к месту от этого приступа ярости.

— Позвать стражу! Вышвырнуть эту девчонку, убрать ее из дворца, пусть ноги ее здесь больше не будет, иначе — тюрьма! Выдворить ее за границу герцогства! И будь она проклята... Проклята!

Герцогиня поперхнулась на последнем слове и рухнула на кровать, сотрясаемая рыданиями, напугавшими ее фрейлину. Та оглянулась на Аврору.

— Что вы ей наговорили? — спросила она шепотом. — Поторопитесь! Я вас провожу. Прочь из Целле, и скорее!

Она дернула за шнур звонка, вызывая горничных, а потом отвела Аврору в приемную, дверь которой охраняли двое часовых. По комнате расхаживал заждавшийся офицер. Баронесса остановила его.

— Герр фон Асфельд, Ее высочество передает вам свой приказ...

— Я как раз жду приема. Я собирался...

— Позже, лейтенант, позже! Сначала вы выполните ее задание. Перед вами графиня Аврора фон Кенигсмарк. Вы должны отвести ее в карету, взять двоих человек и под свою ответственность доставить ее к границе.

— К которой — северной, южной, западной?

— К северной. Фрейлейн фон Кенигсмарк возвращается к себе в Гамбург, полагаю? Не спускайте с нее глаз!

— Будет исполнено! Но не может ли Ее высочество уделить мне перед этим хотя бы минуту?

— Ее высочеству нездоровится, и она сможет уделить вам минуту только завтра, а то и позже, гораздо позже, если вы немедленно не выполните ее приказание! К тому же она не в духе...

— Какая неприятность!

Аврора, наблюдавшая эту сцену через прорези в маске, которую надела вместе с шелковым капюшоном, вмешалась в спор:

— Так ли необходимо нарушать планы любезного господина? Обещаю вам, баронесса, немедленно покинуть Целле. Остаться значило бы плохо отблагодарить вас за то, что вы... несколько смягчили волю герцогини.

Фрейлина впервые улыбнулась, и ее улыбка показалась девушке сердечной.

— Главное, чтобы вас видели удаляющейся под охраной. Подвергаться при этом насилию совершенно излишне, к тому же ваша покойная матушка мне бы этого не простила!

— Вы ее знали?

— Да — в Гамбурге, где я родилась, задолго до замужества. Много лет мы с ней были неразлучны. А теперь поторопитесь, милая, и выше голову! И не держите на нее зла, — добавила она тихонько. — После того как наша принцесса уехала к своему муженьку, Ее высочество не находит себе места.

— Боюсь, не без причины. Эти ганноверцы — настоящие мерзавцы!

— Бедное дитя... Действуйте же, лейтенант! Выполняйте приказ.

Офицер послушно вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками, задрал подбородок.

— Служу Ее высочеству!

И он учтиво подал Авроре руку, чтобы помочь ей спуститься вниз по лестнице.

Вскоре карета, окруженная четырьмя всадниками, покатила в направлении Гамбурга. Пришлось ненадолго заехать в гостиницу, где Аврора ночевала, чтобы расплатиться и забрать вещи. Этим занимался Готтлиб. Клаус Асфельд, кипя от недовольства, которое ему запретили выражать, скакал рядом с дверцей кареты, что позволило Авроре как следует его рассмотреть. Это был редкий экземпляр: долговязый, сухой, тощий, рыжий, как морковка, с невообразимо длинными руками и ногами. На успевшей задубеть от ветра — несмотря на молодой возраст, всего-то 22—23 года! — физиономии красовались два рубца. Все у него было не на своем месте, тем не менее ему было присуще своеобразное очарование. Причиной были, несомненно, простодушные голубые глаза, внушавшие симпатию. Кроме того, лейтенант был смешлив — на это указывал изгиб его крупного рта.

Он заставлял кучера гнать изо всех сил — видимо, спешил вернуться к герцогине. Аврора и Ульрика тряслись в карете, как сливы в августе. На счастье, до пограничной заставы было уже недалеко, и при виде ее женщины облегченно перевели дух. Асфельд остановил коня у самой пограничной черты, сорвал с головы шляпу, нахлобученную по самые уши, и подскочил к дверце кареты.

— Вот вы и покинули герцогство Целле, фрейлейн. Здесь мы расстаемся. Мне остается пожелать вам счастливого пути.

Тон был смелый, на грани неучтивости. Было видно, что он спешит свалить с плеч эту обузу, спровадить нежелательное лицо, как ни постаралась госпожа фон Беркхоф подсластить пилюлю. Аврора, чуткая к нюансам и не менее недовольная, чем он, решила заставить его понервничать.

— Недурно было бы проявить побольше вежливости, лейтенант... Асфельд, если я не ослышалась?

— Ничуть, все верно. Если вы не возражаете, то я...

— По вашей милости мы набили себе шишек. Что заставило вас так нестись?

— Так принято, фрейлейн, ведь вас приказано... прошу прощения, выслать. Все вышло бы иначе, если бы... о!

Это удивленное восклицание было вызвано тем, что девушка откинула капюшон и сняла с лица маску. Асфельд таращился на нее, как на привидение. Таким же оторопевшим выглядел, должно быть, святой Павел на пути в Дамаск.

— Так в каком случае все вышло бы иначе? — спросила она желчно.

— Если бы... если бы я вас увидел раньше... — пролепетал он как будто в забытьи. — Вы... восхитительно хороши!

Она не удержалась от смеха.

— Это у вас так принято — выполнять задание лучше или хуже в зависимости от внешности сопровождаемого?

— Нет... о нет! Умоляю, простите, что я так дурно с вами обошелся. Меня извиняет...

— ...только то, что вы спешите к Ее высочеству с разговором, не терпящим отлагательств? Так чего вы ждете? Скачите, нам больше не о чем говорить! Хотя нет: знайте, я надеюсь, что больше никогда вас не увижу! Поехали, Готтлиб! — крикнула она кучеру. — Постарайся ехать поаккуратнее, хотя я очень хочу поскорее покинуть этот негостеприимный край!

— Нет, нет! Умоляю, фрейлейн, хотя бы еще словечко!

Но Аврора решительно затворила окошко, надела маску и забилась в угол кареты. Кучер хлестнул лошадей. Только тогда она прыснула.

— Еще один! — проворчала Ульрика.

— Ты это о чем?

— Сами знаете: еще один влюбленный. Надо было вам пораньше открыть личико, а то меня ужас как растрясло!

Аврора, не отвечая ей, украдкой глянула в узкое заднее окно кареты. Молодой Асфельд застыл как вкопанный на своем коне посреди дороги и провожал ее взглядом, забыв накрыть шляпой свою рыжую голову.

Она оценила бы по достоинству потрясение офицера, если бы по волшебству сумела подглядеть за его возвращением во дворец в Целле. По случайности в момент его спешивания во внутреннем дворе туда спустилась и баронесса Беркхоф. Подойдя к лейтенанту, она осведомилась, как все прошло, и была удивлена его невнятным ответом и отсутствующим видом.

— Надо же, лейтенант, вы настолько утомлены? Он вздрогнул.

— Я? Утомлен? Ничуть! Я — верный слуга Ее высочества. — Для большей убедительности он звонко щелкнул каблуками.

— Значит, я могу ей о вас доложить?

— Обо мне? Ее высочеству? Зачем?

— Как же, перед тем как я отправила вас сопровождать графиню Кенигсмарк к границе, вы жаждали аудиенции по делу, которое, по вашим же словам, не терпело отлагательства.

— Вот как? Прошу меня простить, баронесса, что-то не припоминаю...

Он поклонился и зашагал прочь, как деревянный, с блаженной улыбкой и с умилением во взоре.

— Одно из двух, — пробормотала про себя баронесса Беркхоф. — Либо он сомнамбула, либо влюбился. Я предпочла бы второе: от этого могла бы быть польза.

***

Аврора в продолжение пути чувствовала себя уже не такой измученной. Выплеснув гнев на этого молодого дурня, она немного успокоила нервы, разгулявшиеся после неожиданно бурной реакции герцогини Элеоноры. Как она смела! Что бы ни натворил Филипп, чье преступление — если это было преступлением — оправдывалось чистотой его любви, он не заслужил такого презрения, такой ненависти от женщины, раньше выказывавшей ему столько расположения, что позволительно было задуматься, не стала ли она жертвой тех же чар, перед которыми не устояла ее дочь...

Или все объяснялось страхом за дочь? Да, положение Софии Доротеи было опасным, но позволительно ли не снизойти из-за этого к отчаянию безутешной сестры пропавшего? Во власти герцогини Элеоноры было добиться от супруга, чтобы тот потребовал от курфюрста Ганновера, своего родного брата, объяснения событий, случившихся вечером 1 июля...

***

Возвращение Авроры в Агатенбург получилось еще более мрачным, чем в Ганновер. Улетучилась последняя надежда, оставалось только выяснить, что происходило в ее отсутствие. Как будто ничего страшного: путешественница застала сестру в саду. Та прогуливалась — мелкими шажками, зато уже сама! — под руку со своей горничной Лизелоттой. При виде Авроры Амалия радостно вскрикнула.

— Как я за тебя переживала! — призналась она, заключая младшую сестру в объятия. — Тебя хорошо приняли?

— Сначала хорошо, а потом отвратительно... Да будет тебе известно, меня доставила к границе конная стража!

— Тебя, графиню Кенигсмарк?!

— Именно. Похоже, наш ранг обесценивается день ото дня. Герцогиня ужасно боится за дочь и обвиняет нашего Филиппа во всех мыслимых и немыслимых грехах. Дескать, если бы не он, София Доротея никогда бы не сошла с тоскливого пути наследной принцессы! Она никак не возьмет в толк, что та уже не ребенок, а женщина двадцати семи лет, мать семейства, обладательница живого и проницательного ума, волевая, с сильным характером... Далеко не та робкая овечка, что покорно следует на синем шелковом шнурке за своим господином! Она всего на год моложе Филиппа. Что меня бесит, так это то, что эту пару, людей, созданных друг для друга, так подло разлучили! Виновники этого преступления находятся в Целле. Такую любовь способна погубить только смерть, и то необязательно...

— Успокойся! Как я вижу, ты разузнала не слишком много?

— Вообще ничего! Разве что одну подробность. Ульрика разговорилась с хозяйкой гостиницы и выяснила, что София Доротея провела весь июнь у родителей, была совсем плоха, а потом поругалась с отцом и хлопнула дверью. Жители Целле всегда души не чаяли в своей маленькой принцессе и теперь за нее беспокоятся, ведь для них ганноверцы — как будто дикари. А что здесь? Вернулся ли Гильдебрандт?

— Еще нет. Фридрих отправился в Дрезден с уведомлением для нового государя о пропаже его военачальника... Ему все равно пора было возвращаться в Саксонию, отпуск закончился.

— Пожелаем ему удачи! А пока... Ее перебил крик, даже вопль:

— Только не говори мне, что опять уезжаешь!

— С чего ты это взяла?

— Знаю я тебя! С тех пор как исчез Филипп, тебе не сидится на месте.

Девушка помолчала, потом подняла на сестру затуманенный слезами взгляд и проговорила с бесконечной печалью:

— Это правда. Мне невыносим всеобщий заговор молчания, которым пытаются окружить Филиппа. Я должна все разведать! Понимаешь, меня не оставляет чувство, что он меня зовет, ждет моей помощи. Вот я и живу в надежде, что ветер принесет какой-то знак, укажет мне верный путь. Может, если объехать все крепости этого проклятого Ганновера, то мне что-то нашепчут камни? Помнишь историю трувера Блонделя де Неля, который, разыскивая своего государя, Ричарда Львиное Сердце, изъездил из конца в конец всю Австрию, пока не услышал голос, доносившийся из-под башни...

— Напрасные усилия! Рыцарские времена миновали, и ты, мечась, как обезумевшая птица, только усугубишь свою горечь, а я тем временем скончаюсь от тревоги!

Аврора уставилась на сестру, даже не пытаясь скрыть удивление. Неужели Амалия, это олицетворение спокойствия, даже холодности, закованное в латы железной самоуверенности, скрывала в глубине души такую нежность по отношению к сестре? Улыбаясь в ответ на не заданный младшей сестрой вопрос, старшая стиснула ей руку.

— Останься со мной! — взмолилась она. — Вместе мы будем вдвое сильнее.

Обе долго молчали. Наконец девушка вымолвила:

— Скажи мне, о чем ты думаешь? Считаешь, что его больше нет в живых?

— Честно? Я не знаю. Мне кажется немыслимым, чтобы князь, кем бы он ни был, посмел заманить такого человека, как Филипп, в западню. Но таково влияние нашего гордого имени! Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что чаще всего верх одерживает первобытная дикость. Как ни меняются по воле моды шелка, бархат, блестки, сам человек из плоти и крови остается прежним, со всеми своими слабостями, страхами, ненавистью. А потому, как знать?..

***

Вернувшись в замок, Аврора решила на время согласиться с сестрой и дождаться новых известий. Стычка с герцогиней Целльской произвела на нее тяжелое впечатление. Пока что у нее не было никакого желания снова встретить такой же отпор. Все было бы по-другому, если бы она могла постоять за себя с оружием в руках в Германии, все еще зализывавшей раны Тридцатилетней войны, где «независимые князья» охотно поднимали друг на друга мечи, лишь только выдавалась передышка в отражении нападок датских или шведских недругов. Шум боя непременно раздавался если не в одном, то в другом месте.

Но и у слабой женщины оставалось неплохое оружие, надо было только уметь им воспользоваться, — перо. В этих играх Аврора успела поднатореть: она говорила и писала на нескольких языках, в весьма элегантном поэтичном стиле, истоки которого гнездились в ее живом плодотворном воображении. Она уселась за маленький столик перед окном, распахнутым на безмятежную речку Швинге, очинила полдюжины гусиных перьев и, окуная их в чернила и подключая свое воображение, принялась за дело. Важно было не забывать о разнице стилей: императору пишут не так, как его вассалам! Первым в списке стоял, естественно, Эрнст Август Ганноверский: от него она попросту требовала отчета об участи брата, при этом совершенно не упоминая Софию Доротею. Затем Аврора призвала на помощь главу Брауншвейгской династии, к которой принадлежали ганноверский курфюрст и герцог Целльский, — герцога Антона Ульриха Брауншвейг-Вольфенбюттеля, в свое время собиравшегося женить на Софии Доротее своего сына. Она была убеждена, что тот по-прежнему переживает разрыв, к тому же он был католиком, тесно связанным с версальским двором. Она сознательно задела эмоциональную струну, поведав о судьбе принцессы, о которой адресат должен был все еще сожалеть, в надежде, что через него слух дойдет до самого Людовика XIV. Следующим на очереди был герцог Мекленбург-Шверинский, выделившийся значимостью среди своих соседей. Не пропустило ее перо и многих других германских князей. Всем написать не удалось: их было многовато, более двухсот, к тому же большую часть из них ни в коей мере не волновали события в северных княжествах.

Первая серия писем завершилась обращениями к шведскому королю и к императору Леопольду I: стокгольмскому выходцу из династии Ваза и венскому Габсбургу молодая графиня напоминала об услугах, оказанных их коронам ее родными, и умоляла повлиять на Ганновер, надеясь на то, чтобы ее брату вернули свободу. Поверить, что ганноверцы осмелились покуситься на жизнь последнего графа Кенигсмарка, она отказывалась. Не стала она писать только новому саксонскому курфюрсту, так как обязанность его оповестить взял на себя ее зять.

***

Теперь оставалось только ждать...

Это-то и давалось Авроре хуже всего, поскольку терпением она не отличалась. День за днем ее видели бродящей по огромному замку и по парку, откуда она возвращалась, непременно заходя в церковь. В храме она не молилась (хотя не пропускала ежедневную службу), а, как в первый день, обращалась к душам своих прославленных предков — отца, дяди, деда. Она не сомневалась, что своей доблестью они заслужили особое место в воинственном раю, вблизи чертогов Вальгаллы, населенной неистовыми валькириями, а высоко над ними простираются бескрайние небеса, где вокруг трона Всевышнего снуют несчетные ангелы и праведники, славящие Его всемогущество... Этих усопших, в свое время своими подвигами сотрясавших Европу, Аврора тоже молила порадеть потомку, достойному продолжателю их славы.

Первые ответы, пришедшие в Агатенбург, разочаровывали. Это были шедевры лицемерия! Сочувствуя графине Кенигсмарк, семью которой постигла печальная утрата, в ответных письмах князья оговаривались, что не видят способа вмешаться в семейное дело ганноверского правящего дома... Читая эти строки, Аврора и ее сестра не могли сдержать слезы ярости.

— Трусы! Все они жалкие трусы! — негодовала девушка. — Как же они боятся старика Эрнста Августа и его мерзкого сынка!

Амалия, более здравомыслящая и хладнокровная, рассуждала иначе:

— Они боятся их возможного будущего. В Лондоне сейчас свирепствует мор. Что мы значим в сравнении с английской короной? Никто не рискнет ссориться с ней ради нас...

— А как насчет будущей английской королевы? Если трон унаследует Георг Людвиг, то София Доротея последует в Лондон за ним. Разве ее судьба тоже никому не интересна?

Как будто логично, но что толку? Император и тот дал понять графине Кенигсмарк, что не намерен вмешиваться в семейное дело, касающееся исключительно Ганноверского и Целльского герцогств, то есть двух братьев; и действительно, к чему портить отношения с Ганновером, снабжающим Леопольда отменными солдатами и позволяющим ему беречь жизни собственных подданных?

День за днем тучи на горизонте все более сгущались.

***

Внезапное возвращение Левенгаупта в начале сентября стало лучом света, возродившим надежду. Фридрих Август Саксонский, едва узнав, в чем дело, сам написал своему «кузену» нарочито сухое письмо с требованием возвратить в Дрезден его генерала. Ответ на письмо привел его в ярость. После изложения обычных формул учтивости ганноверский курфюрст грубо потребовал «перестать ломать голову из-за этой истории, ибо указанный господин является закоренелым распутником, привычным к развратной жизни, да и вообще никому не ведомо, что с ним стряслось».

— Этот ответ вывел государя из себя, — объяснял супруг Амалии. — Всякой грубости есть предел. Поэтому он отправил в Ганновер своего советника, генерала Баннера, потребовать от его имени выдачи «генерала саксонской кавалерии графа Кенигсмарка» и пригрозить в случае отказа местью. Пока что это все. Баннер еще в Ганновере, произносит все более грозные речи и требует по крайней мере следствия по делу об этом необъяснимом исчезновении.

Слава богу! — Аврора со вздохом опустилась в кресло. — Наконец-то у нас появился защитник.

Это стало таким облегчением, что семья отправилась вместе со слугами в церковь, петь псалмы во славу Всевышнего. Теперь оставалось только надеяться и ждать исхода саксонского вмешательства. Разве Фридрих Август Саксонский, прусский и баварский курфюрсты — не самые могущественные среди германских князей? Саксонский владыка превосходил их всех богатством, и призрак будущей британской короны оставлял его равнодушным.

Целую неделю все переводили дух, занимаясь привычными делами. Аврора вернулась к своей чернильнице, но только лишь с целью дать волю воображению. Вспомнила она и про клавесин, игрой на котором владела мастерски. Осень пришла раньше срока, а с ней тучи и дожди, но это не мешало двум сестрам надолго уезжать верхом в поля или прогуливаться пешком то в парке, то вдоль реки. Когда начались холода, в огромных мраморных каминах запылал огонь, и они допоздна грелись у огня с книгами или с рукоделием в руках, слушая треск поленьев и наслаждаясь последними деньками в Агатенбурге, где Кенигсмарки обычно проводили только лето. Холодное время года обе сестры всегда коротали в Гамбурге, в красивом доме, доставшемся им в наследство от матери. Размерами он сильно уступал дворцу в Штаде, а это создавало уют. Здесь родились и провели детство сыновья Амалии, отправленные затем в сопровождении слуг и гувернеров в отцовские владения в Швеции, как это было принято в знатных семействах. Поэтому так понятно желание их матери родить дочь — ведь ее оставили бы дома, с мамой. В Дрезден графиня Левенгаупт наведывалась нечасто, так как там у ее супруга, как у любого солдата на службе у иностранного властелина, было всего лишь временное пристанище, отвечавшее его пристрастию к свободе и некоторой скаредности. Женившись на состоятельной представительнице рода Кенигсмарков, он считал нормальным, чтобы она три четверти года проводила в родовых владениях, в обществе сестры.

В конце этой недели блаженства мажордом объявил сестрам, вышедшим к вечерней трапезе, о том, что к замку подъехал кортеж из четырех крытых экипажей и трех всадников. На этом ему пришлось прерваться: за его спиной вырос Михаэль Гильдебрандт, промокший до нитки. Погода и впрямь была отвратительная — с Балтики, бушевавшей неподалеку, дул пронизывающий ветер, и до отъезда в Гамбург оставались считанные дни.

— Прошу извинить меня, благородные дамы, за внезапное вторжение, но меня принудили покинуть Ганновер, как только все вещи были упакованы, и я, учитывая погоду, решил не медлить. Нас всего трое, и нам пришлось бы защищать обоз, если бы мы вдруг встретили злоумышленников...

— Извинения излишни, — сказала Аврора. — Вы доставили имущество нашего брата?— Его личные вещи. Мне повезло: я получил разрешение забрать их до проведения торгов.

— Какие еще торги? — возмутилась Амалия. — Допустим, с графом Филиппом стряслась беда. Разве не мы вправе распоряжаться его собственностью?

Аврора ощутила ком в горле.

— Неужели его уже сочли... погибшим?

— И да, и нет. Там шепчутся — очень опасливо! — о его дуэли с неким офицером графом Липпе, исход которой был не в пользу графа Филиппа.

Произнеся эту новость, секретарь вдруг так расчихался, что девушка сжалилась над ним.

— Мой бедный друг, вы страшно продрогли, а мы учиняем вам допрос! Немедленно высушитесь, переоденьтесь, выпейте чего-нибудь горячего — и милости просим опять к нам. Мы ждем вас к ужину.

— Как я вам благодарен! За груз будьте спокойны, ваши и мои люди наверняка уже поставили его под навес.

Когда Гильдебрандт вернулся, сухой и снова безукоризненный, сестры сначала заставили его поесть и только потом возобновили свои расспросы. Начала Аврора:

— Какая-то сомнительная эта история с Липпе... Я отлично его знаю: будучи одним из любовников «этой Платен», он пытался ухаживать и за мной. С моим братом он не перекинулся и парой слов. К тому же никто никогда не делал из дуэлей тайн. Если бы Филипп погиб, то тело принесли бы домой, а победитель не стал бы спасаться бегством. И потом, что послужило причиной ссоры?

— Госпожа фон Платен. Якобы граф Филипп к ней вернулся, и Липпе это не понравилось.

— Драться из-за этой старой потаскухи? — всплеснула руками Аврора. — Если бы из-за нее бились насмерть, то мужское население Ганновера сократилось бы по меньшей мере вдвое!

— Тем не менее двор Херрензаузена придерживается именно этого объяснения: якобы граф Липпе убил соперника и скрылся...

— Утащив с собой тело? Так и я поверила!

— Как бы то ни было, граф Филипп больше не появлялся в Ганновере, где стал нежелательным лицом. Хотя было бы странно, если бы о его возвращении стало кому-то известно: я свидетель тому, насколько он был осторожен. Но ведь надо было что-то ответить генералу Баннеру, показывавшему клыки от имени саксонского князя-курфюрста и грозившего вот-вот выйти из терпения!

— И генерал этим удовлетворился? — теперь уже изумилась Амалия. — Надо требовать розыска Эберхарда фон Липпе. Он обязательно найдется: он не из тех, кто прячется, тем более из-за дуэли.

— Об этом потом, — постановила Аврора. — Сначала о доме! Какое право они имеют его продавать, не ставя в известность нас?

— Все из-за кредиторов, фрейлейн! Видит бог, у вашего брата их целая толпа!— Вот как? Но ведь мой брат был... то есть он богат! Это известно абсолютно всем!

Гильдебрандт в заметном смущении отхлебнул пива, вытер с губ пену и тщательно откашлялся.

— Я тоже так думал. Тем не менее — никуда от этого не деться — я обнаружил в бумагах моего господина многочисленные долговые расписки, часто на крупные суммы. Граф жил на широкую ногу, не скупился на свои прихоти, на роскошь своего жилища и на элегантный облик слуг. К тому же он был необыкновенно щедрым к просителям. И наконец, карты...

— Он был игроком? — ахнула Амалия. — А я была уверена, что он презирает азартные игры!

— Я тоже, — поддержала ее младшая сестра.

— Я могу говорить только о том, что знаю, любезные дамы, а именно, что герцог Эрнст Август приказал продать дом, лошадей и обстановку. К счастью, вырученной суммы хватило на погашение долгов, к тому же я успел спасти все личные вещи графа.

— Вернемся к этому завтра, — сказала со вздохом Аврора. — Можете нам поведать, что стало с принцессой Софией Доротеей?

— После той роковой июльской ночи никто ее не видел. Ее заперли в покоях и поставили у дверей военную стражу. За ней присматривают врач и двое слуг. Слуги госпожи фон Платен!

Аврора подпрыгнула.

— Слуги этой фурии? По какому праву? Невероятно! Разве во дворце не хватает служанок?

— Все они слишком привязаны к наследной принцессе и могли бы помочь ей сбежать, чего не приходится опасаться, когда к ней приставлены люди...

— ...«этой Платен»? — закончила за него девушка. — Как я раньше не догадалась? Она же сходила по моему брату с ума, а он вернулся только ради Софии Доротеи! Увы, она вертит стариком Эрнстом Августом как хочет...

— Сейчас ее влияние значительно усилилось. Дошло до того, что ее супруга назначили первым министром.

— Достойный выбор! Марионетка с целым лесом рогов на голове. Ну, теперь я совершенно уверена: этой женщине точно известна судьба моего брата. С нее станется превратить его в пленника! А ведь это лучший способ сделать его своей собственностью!

Аврора вскочила и принялась расхаживать со сложенными на груди руками, глаза ее метали молнии, а ярость буквально захлестывала девушку.

— Я заставлю ее вернуть мне брата! Пусть для этого мне даже придется похитить ее саму, как она похитила Филиппа, и допрашивать до тех пор, пока у нее не развяжется язык! Я не успокоюсь, пока не узнаю всю правду! Филипп, я клянусь тебе установить истину!..

Амалия, волнуясь за душевное равновесие сестры, подошла к ней и обняла.

— Мы обязательно этого добьемся! Я буду помогать тебе изо всех сил. А сейчас, ради бога, успокойся. Что проку убиваться? Теперь мы больше, чем когда-либо, нуждаемся в хладнокровии и рассудительности. Если эта женщина похитила Филиппа, то уличить ее будет непросто, она наверняка соблюдает крайнюю осторожность и уверена в своей неуязвимости.

— Знаю. Будет много препятствий, но я всю жизнь положу на то, чтобы до нее добраться, куда бы она ни спряталась!

У себя в комнате Аврора потушила все свечи, пододвинула кресло к окну и приготовилась всю ночь слушать вой ветра. Разыгравшаяся буря была созвучна состоянию ее души. Она угадывала в ней отклик небес на ее собственное смятение, поощрение той безжалостной борьбы, в которую она собралась вступить ради спасения Филиппа, ее Филиппа... Он был единственным, к кому она испытывала до сих пор любовь, значительно превосходившую чувство сестры к брату. Ветер проникал в дверные щели и сотрясал высокие окна, извлекая из рам протяжные стоны. Все уловки, к которым они прибегала до сих пор, грозили вот-вот рухнуть, но она расстанется с ними без сожаления, оставаясь один на один с жестокой, слепящей истиной: если в свои двадцать четыре года она еще хранила невинность, если при своей несравненной красоте упорно отвергала воздыхателей и претендентов на ее руку, то только потому, что единственным, кому она согласилась бы отдать всю себя, был он! Одним словом, Аврора была в него страстно, без памяти влюблена...

Когда на Аврору хлынул свет этой уничтожающей правды, пронзивший ее вместе со сверкнувшей на небе молнией, она рухнула на колени и стала, сотрясаясь от рыданий, молиться, чтобы эта запретная любовь не навлекла на Филиппа и на нее проклятия Всевышнего.

Глава IV

Странный документ

К удивлению Амалии, уже на рассвете Аврора, не обращая внимания на ненастье, — которое, впрочем, уже начало стихать, — приказала вскрыть ждавшие под навесом ящики и перенести их содержимое в главные господские покои, много лет остававшиеся свободными, ибо последний их житель, ее старший брат, скончался на Морее, на руках у венецианского дядюшки. Филипп никогда не ночевал здесь в свои редкие и всегда краткие посещения замка, предпочитая собственную спальню. Тем не менее эти покои по праву принадлежали ему как главе семьи и носителю ее герба, и Аврора, велев относить туда его вещи, подчеркивала свою уверенность в том, что он жив. Она потребовала, чтобы многочисленные наряды брата сложили в шкафах со всем тщанием, трофейное оружие развесили по стенам, часы и воинские награды, многие с драгоценными камнями, заперли в сундуки. Все должно было выглядеть так, словно со дня на день нагрянет сам хозяин всех этих сокровищ. По ее приказу огромную кровать под балдахином застелили лучшим бельем и накрыли парчовой накидкой. Зная его любовь к письму, пусть и без особой заботы об орфографии, она позаботилась, чтобы на письменном столе лежала бумага, перья, стояла полная чернильница, был песок и воск для запечатывания; здесь же находилась и сама гербовая печать — вообще все, что могло бы пригодиться. Амалия, сидя в кресле, наблюдала за ее стараниями.

— Ты не думаешь, что это чересчур? Знаю, ты, как и я, свято веришь, что мы рано или поздно его увидим, но не испытываешь ли ты судьбу, готовя все эти вещицы так, словно он должен объявиться здесь не сегодня завтра?

— Нет. Теперь он здесь господин, и даже в его отсутствие все должно свидетельствовать об этом. Я распоряжусь, чтобы и без меня все поддерживалось в том же самом состоянии. — Обернувшись к мажордому Поттеру, она добавила: — Позаботьтесь о дровах для камина.

Амалия повздыхала, покачала головой.

— Раз мы уезжаем, то ты могла бы забрать что-то отсюда в Гамбург.

— Ты подслушала мои мысли. Я кое-что уже отложила. — Она указала на великолепную парадную шпагу с усыпанной бриллиантами головкой эфеса, которую Филипп часто надевал в ганноверском дворце, простые золотые часы, которые он брал с собой в походы, и самую старую его накидку из толстого серого сукна, подбитую мехом выдры: он носил ее чаще всего, и она хранила его запах. Все это были драгоценности, при взгляде на которые перед ее мысленным взором представал сам Филипп.

Когда хлопоты закончились, Аврора приказала закрыть ставни и двери, отдала Поттеру ключи и удалилась к себе в спальню, собираться в дорогу.

***

Назавтра две сестры покинули Агатенбург вслед за Михаэлем Гильдебрандтом, которому нужно было вернуть в Ганновер пустые повозки и позаботиться о собственных делах. Он-то уезжал радостный, ведь фрейлейн фон Кенигсмарк приняла его к себе на службу из-за его неоднократно доказанной верности Филиппу.

Госпожа фон Левенгаупт была согласна, что девушке в ее положении необходим помощник, посвященный во все сложности. Молодой ганноверец был тронут проявленным к нему доверием чуть ли не до слез, потому что влюбился в молодую графиню с первого взгляда. Он, конечно, ни за что не посмел бы это показать, но сама мысль, что отныне он все время будет рядом с Авророй, делала его таким счастливым, что ему приходилось постоянно быть начеку, чтобы не выдать своего приподнятого настроения. Впрочем, он заступал на свою новую должность не сразу: Аврора попросила его побыть еще какое-то время в Ганновере и понаблюдать за событиями во дворце. Невозможно было представить, чтобы София Доротея осталась взаперти до конца своих дней! Рано или поздно курфюрсту придется на что-то решиться, если только он не предпочтет — этого Аврора и побаивалась! — замять все это дело, окружив его заговором молчания. В этом случае не исключался даже смертельный исход. В распоряжении не ведающего угрызений совести князя были всевозможные способы избавиться от неудобной пленницы. Как и от пленника...

Но эту мысль Аврора упорно отвергала. Филипп жив! Он должен жить... Но беду, в которой он оказался, она чувствовала всем своим существом.

Будучи уверенной в том, что располагает надежным осведомителем, она тем не менее не переставала просить помощи по всей Европе у тех, кто мог бы хоть как-то повлиять на хозяев Херренхаузена. Из Гамбурга иметь связь со всем миром было куда удобнее. Этот древний могущественный город, образовавший в Средние века вместе с Бременом и Любеком (инициатором выступил последний) прославленную Ганзу — союз купцов для защиты портов, кораблей и прибыльного мореходства в Северном и Балтийском морях, — все еще сохранял статус вольного города, признанный императором германцев. Торговля кипела там даже после разорения, оставленного опустошительной Тридцатилетней войной, постепенно возвращалось былое процветание, пышные здания росли как грибы. Там можно было встретить людей со всех концов света. Это были не только купцы, но и художники, мыслители, всякого рода оригинальные умы вроде странной шведской королевы Катерины, какое-то время жившей там.

После смерти отца детей Кенигсмарков растила мать, Кристина фон Врангель. Жили они в красивом доме с окнами на озеро Бинненальстер, продолжением которого за городскими стенами служило озеро Ауссенальстер, с мостиком, перекинутом в самой узкой его части. Местечко было чудесное, лесистое. Благодаря сети каналов, связывавших город с портом в глубоком эстуарии Эльбы, Гамбург смело называл себя «Северной Венецией». Эта «Венеция» была сложена из разноцветного кирпича, от розового до фиолетового. Поздняя готика Старого города представляла собой лес заостренных колоколен и башен, главной среди которых, самой величественной, была колокольня собора Святого Михаила, чуть ли не высочайшая в мире, что при ее 132 метрах могло соответствовать действительности.

Особняк Врангелей был одним из самых просторных и богатых на набережной. Обе дочери Кристины любили туда возвращаться, потому что чувствовали себя дома именно в Гамбурге, а не в огромном Агатенбурге, этом монументе ратной славы Кенигсмарков. Женщинам здесь было уютнее, все навевало им воспоминания о матери, завещавшей особняк дочерям. Сама Кристина жила в нем до замужества и без колебания оставила на его счет особое распоряжение, чтобы он не достался вместе с остальной собственностью старшему сыну. Мудростью эта крестница королевы превосходила крестную мать: она позаботилась о том, чтобы у дочерей было наследство, уберегающее их от финансовых катастроф, которые навлекают на родню мужчины своей тягой к азарту и расточительству. Теперь у них всегда была крыша над головой.

Аврора размышляла об этом, входя в свою комнату, обоими окнами выходившую на спокойные воды озера. Правда о состоянии финансовых дел Филиппа потрясла ее. Получалось, что от огромного состояния, сколоченного ее дедом, маршалом Иоганном Кристофом, и дядей Конисмарко, мало что осталось, ведь Филипп волею судьбы оказался его единственным распорядителем. Она даже подумала о том, а было бы у нее приданое, если бы она согласилась стать женой кого-то из многочисленных претендентов на ее руку. Но случилось так, что замужество ее не привлекало — без сомнения, потому, что ни один жених не выдерживал сравнения с Филиппом... Один он воплощал собой совершенство, и, видя его мысленным взором, лелея в сердце его образ, она знала, что не сумеет увлечься никем другим. Разве что тот окажется коронованной особой, но в таком случае это будет не зов любви, а лишь врожденной гордыни. «Властелин — или никто!» — таким был ее девиз. Увы, появлялось все больше причин опасаться, что чаша весов склонится ко второй части девиза... Хорошо, что хотя бы Амалия вышла замуж вовремя!

Никакой горечи Аврора от своего положения незамужней девушки не испытывала. Снова увидеть любимого брата живым — такова была единственная цель ее жизни.

Позволив Ульрике и горничной разбирать ее сундуки и раскладывать вещи, она открыла одно из окон и облокотилась о подоконник. После бури небо очистилось, остались только легкие белые облачка, скользившие, как перышки, по лазоревому небу. Ласточки уже тянулись к югу. Аврора с наслаждением вдыхала морской воздух, ощущая его солоноватый привкус на губах. Моря — на западе Северное, на востоке Балтийское — окружали Гамбург со всех сторон. Как же это нравилось Авроре!

— Как бы вам не простудиться! — раздалось у нее за спиной ворчание Ульрики. Ощутив на плечах мягкую пуховую шаль, она машинально закуталась в нее и ответила с улыбкой:

— Спасибо! Ты права. Я что-то совсем забыла про холод.

— Вспомнили бы сами, но было бы слишком поздно! В этом году будет ранняя зима.

В этом доме с огромными печами из белого фаянса бояться зимы не приходилось. Другое дело — в тюрьмах: они зачастую губили узников так же неумолимо, как топор палача, пусть медленно, зато жестоко... Девушка содрогнулась, представив себе Филиппа в сырой яме с обледеневшим дном, без луча света, без всякой надежды оттуда выбраться, и из ее груди вырвался стон.

— Не мучайте себя так! — промолвила Ульрика, более проницательная, чем можно было предположить, глядя на ее суровый облик: иногда она изумляла подопечную своими догадками. — Граф Филипп молод, силен, беззаветно любит жизнь. Где бы он ни оказался, он приложит все силы, чтобы вырваться на свободу. Он ведь, как шпага «Кенигсмарк», — крепчайшей закалки! [4]

Именно эти слова так необходимы были сейчас Авроре. Она обняла Ульрику.

— Молю Небо, чтобы ты оказалась права! Только бы мы узнали, где он томится!

— Чтобы устроить узнику побег, нужны деньги. Если я правильно поняла, у нас с ними теперь негусто.

— Ничего, наскребем! Пусть даже мне придется продать все, что у меня есть, вплоть до последней пары туфель!

Это было сказано непримиримым тоном, но вызвало у старой кормилицы смех.

— Подумайте, какой у вас был бы вид! Вряд ли герр Филипп одобрил бы ваш вид: босой и в рубище. Слишком он гордится вашей красотой и изяществом!

***

Даже в таком людном месте, как Гамбург, возвращение двух сестер не прошло незамеченным. Напоминали о себе старые знакомые — возможно, их стало меньше, чем до случившейся драмы, но все равно их было немало. Гамбург, гордый своим статусом вольного города, ни перед кем не держал отчета, даже перед самим императором, остерегавшимся перечить отцам города: слишком этот город был богат!


4

Дядя Конисмарко изобрел короткую трехгранную шпагу, названную в его честь. (Прим. автора.)

Через два дня после их приезда на пороге дома предстал скромный на вид, но аккуратный молодой человек. Взяв шляпу под мышку, он осведомился, не соизволит ли графиня Кенигсмарк уделить ему немного времени по делу величайшей важности. Слуга, открывший ему дверь, доложил о посетителе Поттеру, и тот сам явился справиться, что за дело, и узнать, почему посетитель не назвал своего имени.

— Потому что я не имею чести быть знакомым со столь благородной фрейлейн. Я — счетовод из банка Ластропа, мне надо многое ей сообщить! — заявил он с уверенностью, призванной скрыть робость.

— Что ж, идемте.

Они нашли Аврору в гостиной с видом на садик во внутреннем дворе: грабовая аллея у фонтана, две каменные скамейки... Она читала книгу, вернее, в задумчивости держала ее раскрытой, вверх обложкой, на коленях. Взволнованного гостя она приветствовала улыбкой. Представляя его, Поттер обронил настолько простое имя, что оно прозвучало шуткой:

— К фрейлейн герр Ганс Мюллер.

Такое вступление не могло ободрить молодого человека. Он принялся кланяться, сопровождая поклоны невнятным бормотанием. Сжалившись, Аврора указала ему на стул, дабы он обрел опору как в прямом, так и в фигуральном смысле, и ласково спросила:— С чем же вы ко мне пожаловали?

Он, осчастливленный подобным обращением, осмелел.

— Фрейлейн графиня, мне нужно сказать вам важную вещь. Дело в том, что я счетовод в банке Ластропа, и... По случайности я наткнулся на документ, который должен вас заинтересовать... — Говоря это, он извлек из шляпы, которую до этого не отрывал от груди, письмо и протянул его девушке, тщательно разгладив: — Вот! Оно написано герром графом Филиппом Кристофом фон Кенигсмарком, братом вашей милости и...

Аврора больше не слушала. Она узнала почерк и своеобразную орфографию своего брата. Это отличало всех воинов в семье: при всей своей любви к письму они никогда не тратили время на такое излишество, как орфография, главное, чтобы было понятно, о чем идет речь. Но по мере чтения удивление Авроры сменялось оцепенением: в письме сообщалось об отправке банкиру Ластропу четырехсот тысяч талеров и ценных украшений, в том числе рубина «Наксос», напоминающего формой одноименный греческий остров. Этот великолепный камень, завоеванный у турок, был преподнесен Конисмарко незадолго до его смерти в Греции новым венецианским дожем Франческо Морозини, прозванным «Пелопонесским», в награду за кровь, пролитую за Венецию. Уточнялось, что Ластропу следует хранить эти ценности после того, как он возместит за их счет долги Филиппа и вычтет дважды по десять тысяч талеров в пользу его сестер на случай, если они останутся без средств.

Девушка раз за разом перечитывала невероятное послание. Откуда ее брат добыл такую сумму, ведь считалось, что он разорен? Она вопросительно уставилась на молодого счетовода.

— Почему с этим являетесь ко мне вы? Разве не сам господин Ластроп должен был бы... — И поскольку Мюллер все теребил свою шляпу, упершись взглядом в ковер, она добавила: — Или он не знает о вашем поступке?

Робкий молодой человек мигом превратился в вулкан чувств. Привстав на цыпочки, он с пылающим взором провозгласил:

— Нет, не знает! Надеюсь, фрейлейн графиня заставит его вернуть чужое! Это чудовище, настоящее чудовище, и к тому же вор! Человек без сердца, черствый, как прошлогодний сухарь. Я умолял его ссудить мне несколько талеров на лечение заболевшего дедушки, а он вышвырнул меня за дверь, сказав, что у него не богадельня. И тогда...

— И тогда вы решили — и были совершенно правы, — что, отдав мне этот документ, — не отрицаю, имеющий для нашей семьи огромное значение! — вы найдете у меня больше сострадания.

— Так и есть.

— Не сомневаюсь. В какой сумме вам отказал Ластроп?

— Десять талеров — но дело не в этом. Я попросил их у него только для того, чтобы услышать, что он скажет. Я услышал его ответ и, зная, где хранится это письмо, забрал его... и вот я здесь. К вашим услугам, прелестная фрейлейн!

Аврора не удержалась от смеха.

— К моим услугам? Но мне ни к чему счетовод, герр Мюллер.

— Я имел в виду не это. У меня одна надежда: что когда вам удастся отобрать свое у этого вора, вы не забудете обо мне...

— Без всякого сомнения! Но что вы намерены делать сейчас, лишившись места?

— В Гамбурге хорошему счетоводу нетрудно найти работу. У меня к фрейлейн единственная просьба: сохранить все в тайне.

— Само собой! А пока...

Оставив его на минуту, она отлучилась в свою комнату, взяла десять талеров из шкатулки, где держала деньги, и, вернувшись, вложила их в ладонь молодого человека. Но тот, к ее удивлению, отверг это подаяние.

— Фрейлейн графиня чрезвычайно щедра... но это лишнее.

— А как же ваш дед?

— Он жив и здоров! Мне требовался лишь предлог, чтобы расстаться с этим человеком, бесчестнее которого я не встречал. Я уже нанялся в банк Претцена в Любеке. Там фрейлейн графиня и найдет меня, когда...

Он снова оробел и еще ожесточеннее затеребил свою шляпу, не зная, как правильно проститься. Аврора улыбнулась и подала ему руку.

— Будьте уверены, герр Мюллер, я вас не забуду. Вы вправе рассчитывать на мою признательность.

С пунцовым от смущения лицом он наклонился к ее руке, едва смея к ней прикоснуться, и попятился назад, к двери, едва не споткнувшись о ковер.

Оставшись одна, Аврора прочла странное письмо в третий раз, уже гораздо медленнее. Ее голова не вмещала всех рождавшихся в связи с ним вопросов. Подлинность письма не вызывала сомнений. Его автором мог быть только Филипп, но откуда он взял эту баснословную сумму, которой мало кто из германских князей мог похвастаться? А драгоценности? Откуда они у Филиппа, никогда их не носившего? А этот рубин, подарок дожа? Аврора знала, что этот камень был упомянут в наследстве, оставшемся в Венеции от дяди. Знала она и то, что сначала Филипп хотел поместить его на гарду своей парадной шпаги, но потом передумал, не желая вызывать зависть у курфюрста Эрнста Августа, известного корыстолюбца, уж больно красив был камень. Филипп, ничего никогда не скрывавший от сестры, показывал ей свой тайник в деревянной обшивке стены спальни, где он хранил рубин, на случай, если произойдет несчастье и его придется продать. Сейчас девушка упрекала себя за то, что не вспомнила об этом, как только грянула беда. Но слишком велико было потрясение! Теперь настало время позаботиться о возвращении этого клада: он позволит избежать многих трудностей, когда наконец откроется место заточения Филиппа. Теперь она была убеждена, что он жив и томится в подземелье неведомой крепости. Кто-то пронюхал об этих сокровищах, которые он тайно собрал. Не для того ли он это сделал, чтобы сбежать подальше от Ганновера с Софией Доротеей? И не для нее ли предназначались драгоценности? Кто-то, не зная, где он их прячет, наверняка предпочел швырнуть его в тюрьму и выведать правду, а не просто убить...

Когда Амалия вернулась из соседней церкви — значительно превосходя набожностью сестру, она часто туда ходила в надежде получить помощь, в которой отказывали люди, — Аврора показала ей письмо. Радость сестры была огромной, даже чрезмерной.

— Восславим Господа, так чудесно внявшего моим молитвам! — вскричала она и чуть было опять не рухнула на колени, но Аврора удержала ее.

— Лучше успокойся. Будем благодарить Господа сколько пожелаешь, когда нам все это вернут. Но этого еще надо добиться. Если бы Мюллер не стащил это письмо, мы бы пребывали в полном неведении. Учти, мы здесь уже несколько дней, наше возвращение замечено. Как вышло, что этот Ластроп не нанес нам визита?

Амалия недолго подыскивала ответ.

— Считает, наверное, что нам не нужны деньги... Разве Филипп не пишет, что он должен оставить для нас по десять тысяч талеров на случай затруднений?

Мы как раз сейчас в затруднении, так что нам ничего не остается, кроме как самим нанести ему визит. Сделаем это завтра же.

Это было сказано таким властным тоном, что Аврора не удержалась от смеха.

— Честное слово, ты права! Предлагаю перенести на завтра также и вознесение благодарностей Всевышнему. Не забудь: юный Мюллер назвал своего хозяина сущей канальей... Вот и поглядим, прав ли он.

***

Банкир жил на берегу одного из проведенных к порту каналов, в красивом готическом доме из темно-красного кирпича с зубчатой островерхой крышей, делавшей дом похожим на башню с бойницами. На первом этаже была заметна какая-то жизнь, но спокойная, размеренная, как и подобает порядочному заведению. Сам хозяин располагался этажом выше, в его комнату вела тяжелая резная лестница из потемневшего дерева, кабинет был уставлен мебелью эпохи Ренессанса. Одну стену в нем полностью закрывал старинный позеленевший гобелен, под которым громоздился обитый железом сундук.

Ластроп был похож на свой дом: он был так же тяжел и медлителен. Когда он встал из-за письменного стола при появлении посетительниц, тем показалось, что с места сдвинулся, отделившись от стены, грузный шкаф. На голове у него красовался густой мелко завитой парик коричневого цвета, и в этом не было никаких сомнений, потому что из-под парика торчали седые космы. Камзол был такой же бурый, с начищенными серебряными пуговицами и белой манишкой. Физиономия у банкира была чисто выбритая, широкая, красная, как отполированное яблоко, и довольно веселая, но взгляд глубоко посаженных глаз из-под кустистых бровей был, как у насторожившегося лиса.

Он рассыпался в комплиментах, несколько раз повторил, что благородные дамы делают честь своим появлением его скромному учреждению, и изъявил готовность быть им во всем полезным, еще не предложив им сесть. Из-за его угодливости Аврора вся подобралась: она не любила заискиваний. Тем не менее, не показывая своего отношения, она села в жесткое кресло из тисненой кожи и радушно улыбнулась.

— Мы не станем надолго вас задерживать, герр Ластроп, — начала она. — Мы с фрау фон Левенгаупт хотим попросить вернуть нам двадцать тысяч талеров, доверенные вам графом Филиппом Кристофом фон Кенигсмарком на условии их возвращения нам.

Густые брови банкира взлетели на лоб, в черных глазах читалось искреннее изумление.

— Двадцать тысяч талеров? От господина графа? Не понимаю...

Ничуть не смутившись, девушка взяла из рук сестры конверт, вынула из него письмо и аккуратно развернула, не отдавая банкиру.

— Согласно этому письму наш брат отправил вам четыреста тысяч талеров и различные драгоценности на такую же сумму...

Банкир, не дав ей договорить, вскочил.

— Четыреста тысяч талеров? И еще столько же? Но это же безумие! — простонал Ластроп, багровея на глазах. — С чего вы это взяли?

— Я только что вам объяснила. В своей последней почте наш брат передал нам собственноручную копию письма, сопровождавшего это отправление. Прочтите сами! — Она протянула ему бумагу.

Она сразу увидела, что текст банкиру знаком: читая, он вдруг побледнел, а руки его задрожали. Заметила она и взгляд, брошенный им в конец документа, где красовался герб графа. Но он быстро пришел в себя и вернул письмо посетительнице.

— Такого письма я не получал, — произнес он, старательно выговаривая каждое слово. — Не говоря уж о таких баснословных ценностях! Это же настоящее сокровище, и не заметить его совершенно невозможно. Будьте уверены, оно бы не прошло мимо моего внимания, — закончил он с потугой на остроумие.

Теперь в разговор вступила молчавшая до сих пор Амалия. Своим обычным ледяным тоном она вымолвила:

— Говорите, вы не получали письма?

— Нет, фрау графиня, тысячу раз нет!

— Отлично! Идемте, сестра. Нет, не провожайте нас, — бросила она банкиру, видя, что он встает. — Мы знаем дорогу.

Она важно выплыла из кабинета, сопровождаемая Авророй, но, едва оказавшись за дверью, тут же снова в нее заглянула. Как она и предполагала, Ластроп открыл шкаф и лихорадочно в нем рылся. При виде Амалии он стал пунцовым.

— Вы что-то забыли?..

— Мы забыли кое-что вам сказать: мы считаем вас лжецом. Это письмо — не копия: оно отсюда, из вашего шкафа, его у вас похитили и передали нам. А раз так, то позвольте нам считать вас еще и вором — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Желаю вам доброго здоровья, герр Ластроп!

Все так же величественно сестры уселись в свою карету и вернулись домой. Не прошло и четверти часа, как банкир явился к ним собственной персоной.

— Вот видишь! — обрадовалась Амалия. — Я же говорила, что он не выдержит. Поглядим, какую каверзу он приготовил.

И они спустились в гостиную, куда распорядились пригласить гостя. Дожидаясь их, он нервно бегал взад-вперед. Когда дамы вошли, он, обойдясь без приветствия, сразу перешел к делу:

— Нам необходимо объясниться! Я готов признаться, что солгал, но вором я никогда не был!

— То есть как? — произнесла, не глядя на него, Аврора, занятая важным делом — извлечением веера из-под своего узорного пояса.

— Очень просто: я получил письмо — и только. Клянусь честью, тех богатств, о которых в нем написано, я так и не увидел. Кстати, как вы, несомненно, заметили, на письме стоит дата — двадцать девятое июня, и...

— И что же?

— Если не ошибаюсь, господин граф, как говорят, пропал первого июля. Возможно, он просто не успел приготовить столь ценное отправление?

— Оставьте! — проронила Аврора. — Там же ясно написано — «отправляю». Это значит, что деньги и драгоценности были отправлены вместе с письмом.

— Этого не может быть! Вы представляете, сколько весят четыреста тысяч талеров серебром? Не считая драгоценностей... Всего этого не засунешь в пакет, да и не доверишь гонцу. Нет, такое совершенно невозможно! Человек, тайно вернувшийся в Ганновер и находящийся под наблюдением, ни за что не позволил бы себе такой дерзости. Слишком опасно!

— Куда вы клоните?

— Я начал с самого главного, фрейлейн графиня: я получил только письмо, более ничего. Клянусь спасением своей души, эти сокровища до меня не дошли!

Уверения Ластропа выглядели искренними. Сестры переглянулись.

— Что же тогда, по-вашему, произошло? — спросила его Аврора. — Я знаю брата: если он пишет, что «отправляет», значит, дело сделано, никак иначе это понять нельзя. Иначе он написал бы «собираюсь отправить», «отправлю завтра, сегодня вечером»... Ценности определенно были отосланы одновременно с письмом. Кто вам его передал?

— Обычный гонец. Если позволите, то я предположу, что могло произойти много всяких неприятностей: может, тот, кто сопровождал эти сокровища, решил оставить их себе, а может...

— Мой брат ни за что не доверил был такой важный груз тому, в ком он не был бы до конца уверен! — перебила банкира Аврора.

— Раз так, то возможен один-единственный ответ: дороги полны опасностей. Гонец подвергся нападению, был ограблен, а то и убит. Не сомневайтесь, фрау, фрейлейн, если мне станет известно что-то еще, я немедленно дам вам знать!

И он удалился, оставив двух женщин в полном недоумении. Что-то в этой истории было не так, и это «что-то» имело имя Михаэль Гильдебрандт. Филипп никому не доверял так безраздельно, как своему помощнику. Но Михаэль ни разу не упоминал об этом неожиданном богатстве. Напротив, он не скрывал плачевного финансового положения своего господина.

— Что, если мы ошиблись, считая его воплощением честности? — тихо проговорила Амалия. Имя не прозвучало, но мысль Авроры двигалась в том же направлении, и ей не понадобилось продолжения.

— Не верю! — Она досадливо топнула ножкой. — Филипп так его любит! Он не мог так грубо ошибиться в человеке, находившемся при нем столько лет! Мы с тобой тоже всегда отдавали Михаэлю должное. Здесь одно из двух: либо Филипп по какой-то причине выбрал для доставки своего сокровища в Гамбург другого человека, либо вручил его своему секретарю, и в таком случае я вынуждена провозгласить того самым убедительным лицедеем нашего времени! А мы с тобой в таком случае совершенно не разбираемся в людях...

Амалия разочарованно пожала плечами.

— Кто знает, как могло подействовать на честного молодого человека такое богатство? Ты отдаешь себе отчет, что такое четыреста тысяч талеров и ларец с драгоценностями?

— Да, конечно. Можно соблазниться и куда меньшим! Но учти, пока не будет доказано обратное, я бы предпочла сохранить доверие к Гильдебрандту. Что до Ластропа, то как он ни божится, я все еще не уверена, что мы должны слепо верить каждому его слову. Все-таки он банкир и не вызывает большой симпатии.

— Тоже верно. И что же нам делать?

— Тебе — пока что ничего. А я отправлю Гильдебрандту просьбу возвратиться как можно скорее. Уж поверь, я сумею вырвать у него правду, если она ему известна!

Совсем скоро слуга отнес на почту письмо с печатью Левенгауптов.

***

Потянулась череда тоскливых дней под осенним небом, никогда не проливавшим столько слез, как в этом году. Оно низко нависало над городом темно-серым грузом, время от времени разражаясь сердитыми бурями, при которых невозможно было отличить день от ночи. Но тягостнее всего было молчание. Минул уже месяц, а секретарь все еще не отвечал, и в чудесном доме на озере Бинненальстер надежда меркла еще быстрее, чем свет за окнами .Вестей не приходило ни от кого, даже от Левенгаупта, уехавшего неизвестно куда и не изволившего писать своей супруге. Зимой торговля в Гамбурге сворачивала обороты, редкие корабли осмеливались теперь спускаться по эстуарию Эльбы или Траве — к Любеку, к Балтийскому морю. Старый ганзейский город, запершийся в своих стенах и свято хранящий свои богатства, сурово подставлял спину ледяным ветрам, хотя настоящая зима была еще впереди...

Не получая вестей от родных, Амалия молилась все больше, а Аврора все меньше. Вынужденное затворничество выводило девушку из себя. Вот уже два месяца, как она вызвала Гильдебрандта, а он так и не удосужился прислать хотя бы весточку с объяснением или оправданием. Его молчание рождало подозрение: неужели этот верный секретарь не смог воспротивиться шансу мгновенного обогащения и приложил руку к пропаже сокровища? В это было трудно поверить, но дни шли, а ответа все не было, и подозрение крепло, тем более что курьеры, бросая вызов стихии, продолжали поддерживать связь между важнейшим портом и всеми княжествами Германии.

Перед самым Рождеством нескончаемое ненастье улеглось. Ветер стих, пошел мягкий снежок. За несколько часов он, к несказанной радости детворы, одел в белые одежды весь город. Вечером праздничные стайки детишек распевали на улицах старые рождественские песенки, получая в подарок печенье и конфеты. В детских голосах было что-то волшебное, чарующее, и Аврора, провожая взглядом ребятню в разноцветной одежке, ковылявшую по снегу, чувствовала покой вместе с вдохновляющей решимостью.

— Не могу больше сидеть сиднем и изводить себя. Сразу после праздника я уеду. Одна!

Ее сестра не смогла этого вынести.

— Одна? Без Ульрики, без...

— Одна-одинешенька, на хорошо подкованной лошади, переодевшись в мужчину. Не могу больше терпеть молчание Гильдебрандта. Вернусь в Ганновер, посмотрю, что с ним стряслось.

— Ты сошла с ума! Тебя не впустят в город.

— Авроре фон Кенигсмарк туда не пройти, но кто вздумает остановить... скажем, Гуго Меллендорфа, юношу из благородной семьи, путешествующего по германским княжествам для расширения кругозора, а может, и в поисках своей судьбы?

— Только не Ганновер! Там полно вербовщиков, они мигом зачислят тебя в роту новобранцев.

— Ничего не выйдет! Юноша — дворянин со слабым здоровьем. Мне надо за три дня выправить паспорт на это имя.

— Прояви хотя бы немножко благоразумия, потерпи...

— Надоело терпеть!

— Я хотела сказать, пережди самое темное время. Минует первое января — и все пойдет на лад.

— Нет, когда вернется тепло, мне станет совсем невмоготу... Ну, хорошо, я согласна протянуть с тобой вдвоем до конца года, раз никто не явился составить нам компанию, — уступила Аврора и обняла сестру.

Левенгаупта все не было. Амалия могла бы сама отправиться в Швецию, в Ла-Гарди, чтобы провести Рождество с сыновьями, но после неудачных родов она находилась в постоянной депрессии, а ее плохое настроение усугубляла ненастная погода. К тому же ей не хотелось расставаться с сестрой, и ту это очень трогало.

Добывать фальшивый паспорт не пришлось. Утром 1 января перед дверями дома спешился всадник. Передав свою лошадь конюху и строго наказав как следует о ней позаботиться, он потребовал, чтобы о нем доложили фрейлейн графине фон Кенигсмарк.

— О ком доложить? — спросил лакей.

— Свое имя я назову самой графине. Достаточно будет сказать ей, что я прибыл из Целле с поручением от Ее высочества герцогини.

Через мгновение в гостиной, убранной еловыми ветками с серебряными гирляндами и остролистом в красных шариках, перед удивленной Авророй предстал с глубоким поклоном Клаус Асфельд. Было заметно, как он устал, но, какой мокрой и грязной ни была его одежда, его необычная асимметричная физиономия светилась безудержной радостью. Он выглядел счастливчиком, добравшимся до райских врат.

— Здравствуйте, барон, — приветствовала Аврора гостя, усердно подметавшего перьями шляпы ковер. — Позвольте узнать, что привело вас в наш дом?

Мне доложили, что вас прислала герцогиня Элеонора. Я помню прием, оказанный мне ею в конце лета, и потому очень удивлена.

— Тем не менее я — посланец Ее высочества, — подтвердил Асфельд, улыбаясь изрешеченным шрамами лицом.

Больше он не промолвил ни слова. В его взгляде, прикованном к Авроре, было столько блаженства, что ее нервы, и так натянутые до предела в последнее время, не выдержали.

— Это все? Она ничего вам не поручила, и вы явились просто так, с приветствием?

— О нет!

И, опустившись перед девушкой на одно колено, как перед коронованной особой, он вручил ей письмо, с которого она тут же в волнении сковырнула печать. Герцогиня Элеонора была краткой: после двух фраз извинения за свое поведение в их последнюю встречу она просила фрейлейн фон Кенигсмарк «с крайней осторожностью проследовать в Целле вместе с ее посланником для изучения с ней вдвоем дела высочайшей важности».

Аврора задумчиво сложила письмо. Найдя глазами Асфельда, она убедилась, что он так и остался стоять на одном колене.

— Что за чудеса? Немедленно встаньте! Вы не на причастии!

— Вы для меня как икона! — сказал он с чувством, но повиновался.

— Вам известно содержание письма герцогини?

— Я должен доставить вас к ней, соблюдая крайнюю осторожность. Ваша встреча должна остаться тайной. Если Его высочество герцог о ней проведает, возможны неприятные последствия.

— Охотно верю и даю слово слушаться. Но сначала объясните мне, о каком таком «деле» она толкует? Насколько я понимаю, мне не придется ехать в Целле в карете с гербом, кучером и форейторами, появиться в ней перед дворцом и выйти в самом изысканном наряде?

— Вы совершенно правы!

— Тогда я жду объяснений. Но сначала сядьте, лейтенант. У вас такой богатырский рост!

Теперь он был рад подчиниться и, сложившись вдвое, скромно примостился на табурете с задранными коленями и с прижатой к груди, на манер Ганса Мюллера, шляпой. Пару раз кашлянув, он начал:

— Вы встретитесь с Ее высочеством в городском доме баронессы Беркхоф. Явиться во дворец было бы неразумно, гостиница тоже не годится. Экипаж вам потребуется... скромный. Выдайте себя, к примеру, за купчиху, везущую партию дамских нарядов...

— Напрасно вы считаете, что это помогло бы мне попасть во дворец. Полагаю, вы привезли для меня паспорт?

— Разумеется. Имя в него не вписано, выбирайте любое.

Он извлек из своего доломана свиток со свисающей печатью. Взяв документ, девушка внимательно его прочла. Присев на минуту к своему столику, она добавила несколько слов и отдала свиток офицеру.

— Готово! Теперь я — Гуго Меллендорф, кузен вам или баронессе, как вам больше нравится.

Он отпрянул, в его взгляде читалось возмущение.

— Юноша? Вы хотите прикинуться мужчиной? Вы?! Ничего не получится!

— Извольте объяснить, почему.

— Все вопиет против этого! Вы никого не обманете. Вы — сама женственность!

— Хотите пари? Между прочим, где вы остановились?

— Еще не решил. Думал, может быть...

— У меня? Это было бы неприлично. Лучше на постоялом дворе Мозера, это напротив ратуши. Недалеко отсюда, прекрасное место. Ждите меня там завтра в восемь утра. Будьте готовы к отъезду.

Ему ничего не оставалось, как ретироваться, послушавшись Аврору. Та с довольной улыбкой изучала паспорт, которым теперь мог воспользоваться один Гуго Меллендорф. Асфельд остался недоволен. Аврора лишь дружески, но рассеянно ответила на его низкий прощальный поклон.

Девушка была в восторге. Ей давно хотелось войти в образ мужчины и путешествовать, не испытывая тех неудобств, с которыми на каждом шагу сталкивалась в пути женщина: простая дорожная сума вместо громоздкого сундука, лошадь — по определению безмолвная — вместо вечно ворчащей Ульрики! Что до верзилы-простака, который будет ее сопровождать, то она уже была уверена в своей власти над ним. На душе было спокойно, хоть зимняя дорога и сулила трудности. Неожиданный зов герцогини Целльской — вот что ее влекло! Что могло понадобиться от нее высокомерной матери Софии Доротеи?

Остаток дня прошел в приготовлениях. Ульрика, естественно, не упустила удобной возможности, чтобы попричитать. Особенно ее удручало то, что ее как будто отодвинули в сторону: ее питомица больше в ней не нуждалась и довольно бестактно на это указывала! Аврора постаралась ей втолковать, что это вовсе не так, но блестящий предлог устроить трагедию из случившегося жаль было упускать.

Амалия откликнулась на сообщение об отъезде сестры совсем иначе. Решение Авроры шло наперекор ее принципам, но она не стала ничего говорить сестре, разглядев в этом маскараде лучик надежды. Не один месяц они обе убивались от отсутствия новостей. Предстоявшая встреча с бывшей Элеонорой д'Ольбрёз могла что-то прояснить, стать тропинкой к восстановлению последних событий, связанных с их братом. Она даже помогла Авроре в сборах: согласилась порыться в гардеробе мужа. Аврора была примерно одного роста с ним: если Левенгаупт был мужчиной среднего роста, то она была девушкой довольно высокой. В ее распоряжении оказался бархатный фиолетовый полукафтан до колен, закрывавший панталоны того же цвета. Из-под высоко подвернутых обшлагов торчали рукава тонкой сорочки, шею закрывало пышное жабо. Поверх полукамзола надевался жилет, чулки заправлялись в воронкообразные сапоги. Перчатки с крагами, черная шляпа с серыми перьями, кавалерийский плащ на коротком меху — и преображение налицо! Единственную трудность представляли волосы. У Авроры они были длинные, густые и шелковистые, и спрятать их под парик было невозможно. Амалия нашла выход: тонкую сетку из черного тюля. Оставив несколько прядей вокруг лица, она забрала остальное в узел на затылке, стянутый лентой, что позволяла недавняя мода. Общий вид был вполне приемлемым, но, рассматривая вечером свою новую одежду, разложенную по всей спальне, Аврора почувствовала грусть. Лучше бы надеть вещи Филиппа! Но нет, они были скроены на высокого мужчину атлетического сложения и висели бы на ней мешком. Даже старая шуба, которую он носил с ранней юности, и та не годилась, что совсем ее опечалило. Она бы дорого отдала, чтобы унести с собой его запах! В тот вечер ей не хватало Филиппа еще сильнее, чем раньше. Он всегда был с ней так нежен! Настолько, что — а ведь его предупреждали! — это вызывало ревность у «этой Платен» и даже у Софии Доротеи... Дошло до того, что Аврора уличила себя в тайном сожалении, что кровное родство кладет конец любым смелым мечтам...

Она знала, что между родными братом и сестрой порой возникает плотская любовь, и иногда спрашивала себя, согласилась бы на такое она сама. Филипп был красив, как бог, и она знала от матери, что у богов принято соединяться между собой... Она долго любовалась собой, стоя перед зеркалом. Она знала, что очень красива, но достаточно ли, чтобы ее полюбил бог? Ее отражение убеждало Аврору в том, что она вполне подходит небожителю. Пламя свечей золотистым цветом освещало ее лицо, обрамленное искрящимися гагатовыми локонами. Лазурные глаза сияли, розовые губы влажно блестели. Чтобы лучше разглядеть себя, она расстегнула платье, спустила на пол нижние юбки, сбросила рубашку. Ее тело было так прекрасно и безупречно, что это повергало ее в отчаяние. Неужели это великолепие обречено на медленное увядание, не познав расцвета, не принеся потомства, ибо только божество достойно стать отцом ее дитя — то божество, к которому она питает пылкую любовь?..

Нет, он жив! Он не мог умереть, ведь иначе и ей осталось бы только положить конец своему лишенному смысла существованию. Быть может, такова кара свыше за ее прегрешение, недаром за страстную любовь к родному брату положена казнь на костре! Хотя умереть вместе с ним — не это ли высшее счастье?

Схватив черную шубку, она прикрыла ею свою наготу и блаженно поежилась от прикосновения меха к обнаженной коже. А потом упала на кровать, сотрясаясь от отчаянных рыданий.

Глава V

Что поведала герцогиня

Несмотря на бессонную ночь — на постоялом дворе, где они остановились на несколько часов, чтобы дать отдохнуть лошадям, она почти не сомкнула глаз, — Аврора не ощущала усталости, въезжая внутрь городских укреплений Целле. Оказалось, что скакать на послушной лошади галопом, в мужской одежде — менее мучительно, чем трястись в карете, даже с хорошими рессорами: все равно колеса кареты проваливались бы во все колеи и рытвины на дороге, задевали бы все торчащие камни. Видит бог, всего этого хватало в Люнебургских ландах, образовывавших большую часть герцогства Целле. К тому же ей повезло с погодой: немного подморозило, снег перестал идти, небо хотя бы отчасти прояснилось, и пейзаж, в прошлые поездки навевавший на нее тоску, теперь приобрел даже некую поэтичность. Облака окрашивались в разные тона в зависимости от их места на горизонте, северо-западный ветер приносил с моря ароматы соли и йода.

Но все портил спутник, не сводивший с нее глаз. Это раздражало и лишало поездку привкуса отчаянного приключения, на который она сначала так надеялась. После беседы с герцогиней она намеревалась отправиться в Ганновер, чтобы разведать, что стряслось с Гильдебрандтом. Но постоянно сверлящий ее взор Клауса Асфельда — можно было подумать, что это магнитная стрелка компаса, указывающая на север, — так ей надоел, что в конце концов она не выдержала:

— Ради бога, барон, не могли бы вы смотреть на что-нибудь еще, а не только на меня? У меня нет ни малейшего намерения ускакать от вас в снега.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, фрейлейн, но приказ есть приказ.— Что за приказ?

— Не спускать с вас глаз, доставить вас живой и невредимой. Ее высочеству чрезвычайно важна встреча с вами.

— Какое лестное внимание! Но, скажите на милость, так ли обязательно было на прежней остановке брать одну комнату на двоих?

— Конечно, раз двое мужчин путешествуют вместе. Не я же заставил вас так одеться! К тому же постоялый двор был переполнен, и это была единственная свободная комната, — поспешил он с оправданием, чтобы опередить ее возмущение, которого, кстати, не последовало. Оба отдыхали одетыми: она — лежа на кровати, он — на полу, подстелив плащ. Теперь Аврора надеялась на гостеприимство баронессы Беркхоф, которое больше отвечало бы ее привычкам: она терпеть не могла пренебрегать вечерним туалетом и ночевать в той же одежде, в которой провела день.

До места они добрались на следующий день, уже в сумерках. Баронессе принадлежал один из красивейших домов на Золльнер-штрассе, старинное просторное жилище с фахверковыми стенами и с аллегорическими сюжетами, несколько затертыми временем, на обращенном к улице скате крыши, среди которых главное место занимал имперский орел и изысканный красно-черно-золотой герб. Вход в дом находился под низкой аркой, ведущей во двор, где зябли вокруг старого колодца под витой чугунной крышей облетевшие деревца. Конюший забрал лошадь спешившейся Авроры, Асфельд остался в седле.

— Вот, графиня, наконец мы достигли цели. Теперь вы от меня избавитесь. Я должен доложить о выполнении приказа.

Он развернул коня и исчез под аркой так быстро, что девушка и рта не успела раскрыть. К ней навстречу уже спешила с широкой улыбкой баронесса Беркхоф.

— Скорее в дом, представляю ваше утомление! — Сильно понизив голос и взяв путешественницу под локоток, она призналась: — Честно говоря, я ждала гостью, а не гостя, но ваша выдумка очень недурна. Ее высочество будет довольна.

— Когда я ее увижу?

— Скоро она наверняка наведается, чтобы справиться о моем здоровье. Мне, как видите, не повезло. — Баронесса покачала палочкой, на которую опиралась при ходьбе.

— Вы ранены?

— Падение, напомнившее о старых болячках. Но во дворце я по многу часов остаюсь на ногах, как того требует этикет. Это случилось четыре дня назад, через несколько минут после того, как герцогиня отправила за вами молодца Асфельда. Он — единственный, на кого мы можем полагаться: вы стали его кумиром, ради вас он пойдет в огонь и в воду. Надеюсь, он был к вам внимателен?

— Даже слишком, можно сказать, чересчур! Всю дорогу не сводил с меня глаз, как с молока на огне...Оживленно болтая, женщины достигли главного зала, где перед резным каменным камином с целой пирамидой пылающих дров уже был накрыт стол.

— Если хотите, мы можем немедленно приступить к трапезе, — предложила баронесса. — Или вы предпочитаете сначала освежиться в вашей комнате?

— Если позволите, я бы начала с еды. Я окоченела и умираю с голоду, но вымыть руки не помешало бы... Что до одежды, то если вы предпочитаете ужинать в обществе женщины, вам придется одолжить мне платье.

— Нет, этот наряд вам тоже к лицу, к тому же мой дом — самый безопасный во всем герцогстве. Для всех здесь вы — подруга нашей бедняжки принцессы, тайно наведавшаяся узнать об ее участи.

Доброе лицо Шарлотты Беркхоф омрачилось, и она поспешила смахнуть пальцем непрошеную слезу.

— Боже! — всплеснула руками Аврора. — Что с ней?

Служанка принесла тазик, кувшин с водой и полотенце, так что женщинам пришлось умолкнуть. Путешественница быстро вымыла руки, после чего подошла вместе с хозяйкой дома к столу. Прежде чем сесть, баронесса произнесла молитву:

— Благослови, Боже, пищу, которую мы будем вкушать...

Суп с печеночными фрикадельками был таким густым, горячим и вкусным, что вовсе не способствовал беседе. Обе наслаждались им молча. Потом подали гуся, фаршированного капустой и черносливом. Переваривание этого восхитительного лакомства требовало времени и потому позволяло разговаривать. Молчание нарушила Аврора:

— Не скрою, меня удивила записка Ее высочества. Мы расстались настолько холодно, если не сказать хуже, что...

Баронесса убрала тонкой салфеткой пивную пену с верхней губы.

— Такой уж у нее нрав: она легко впадает в гнев, непредсказуема и чрезмерно горделива, отчего страдает все ее окружение. Слишком велико расстояние между комнатой придворных дам принцессы Тарентской в Бреде и дворцом, где вы ее видели. Ей пришлось долго сносить обиды, прежде чем оказаться на самом верху, вот она порой и заставляет окружающих расплачиваться за свои былые страдания. Но в душе она добра, а главное, несчастна. Но отказывается это признать!

— Из-за дочери?

— Разумеется! Те, кто мало ее знает, даже не подозревают об этом, но я — ее подруга, первая и, наверное, единственная за много лет, и меня не обманут румяна на ее лице и гордая осанка. Наша принцесса — ее единственное дитя, она так ею гордилась! Она растила ее, вкладывая в нее столько любви, так мечтала о ее счастье! Увы... Как она дрожала, выдавая ее замуж за племянника Георга Людвига после того, как ее разлучили с вашим братом! Этот ганноверец — настоящая свинья. Бедняжка не в силах забыть свою девичью любовь, вот ее и пытаются сломить.

— Как?

— По-разному — но небезуспешно...

Этот ответ прозвучал из полумрака, с порога зала. Голос принадлежал герцогине Элеоноре. Обе женщины дружно встали, чтобы ее приветствовать. Герцогиня подошла к камину и упала в одно из глубоких кожаных кресел, в которых только что сидели графиня и баронесса. Последняя подобрала брошенную герцогиней на пол накидку из черно-бурой лисы и положила ее на другое кресло. Платье Элеоноры из темно-синего бархата и атласа, расшитое гагатовым жемчугом, ожерелье и серьги из такого же жемчуга — все свидетельствовало о безмолвном трауре. Смотревшие на нее во все глаза женщины заметили, как дрожат ее протянутые к огню руки в кружевных перчатках. Шарлотта Беркхоф опустилась рядом с ней на колени.

— Ваше высочество, вы меня пугаете! Что произошло?

— Час назад мы с герцогом вернулись из Ганновера.

— Вы были в Ганновере?

— Помчались туда сломя голову. Необходимо было присутствовать на мероприятии, где эти негодяи должны были решать судьбу моей дочери... — Она повернулась к Авроре: — Это ведь вы, графиня? Спасибо, что откликнулись на зов. Я с трудом вас узнала.

— Мне показалось, что будет проще принести пользу Вашему высочеству в этом одеянии, а не в юбках. Если вы соблаговолите объяснить, чего от меня ждете, то я...

— Честно говоря, я еще не решила... То, что я видела и слышала там, в Ганновере, привело меня в ужас. Теперь я ломаю голову, как помочь дочери...

И она поведала о собранном ганноверцами Высоком суде консистории в составе четырех духовных лиц и четырех мирян под председательством тайного советника фон Буша. На заседание суда была приглашена княжеская чета из Целле.

— Я убеждена, что все они — славные люди, втянутые в эту историю помимо их воли и старающиеся строго соблюдать беспристрастность и справедливость, недаром они дали клятву. Они знали, что будут рассматривать возможность «справедливого» развода Георга Людвига и его супруги. Но им было неведомо, что на самом деле им придется судить изменившую мужу жену, уже томящуюся в неволе, лишить ее всякого шанса на более-менее достойное существование в будущем. Приговор был уже вынесен, и не ими!

— Принцессу допрашивали? — спросила баронесса Беркхоф.

— Да. Она была похожа на приведение, на воплощение отчаяния — вся в черном, мертвенно-бледная, испуганная. У нее был отсутствующий вид, происходящее вокруг ее совершенно не интересовало. Уже в самом начале, как только зашла речь о раздоре в семье наследника престола, ее осудили и признали виновной в измене супружескому долгу с покойным графом Филиппом Кристофом фон Кенигсмарком...

— Покойным?! — перебила герцогиню Аврора. — Он умер? Где? Когда? Как?

— Граф Платен, первый министр, представлявший обманутого супруга, об этом умолчал. Он уклонился от ответа на этот вопрос, заданный председателем суда Бушем, но достаточно было взглянуть на лицо моей бедной девочки, чтобы понять, что ее в этом убедили. Потому она и выбрала траур.

— Но как же Его высочество герцог и вы, Ваше высочество, позволили так обращаться с принцессой? — спросила баронесса. — Ведь это невыносимо!

— Да, я не вынесла этого и громко возмутилась, но муж потребовал, чтобы я замолчала. Тут я заметила, что он полностью разделяет враждебность ганноверцев по отношению к нашей дочери. Платен предъявил найденные у Кенигсмарка письма Софии Доротеи, где, к несчастью, шла речь не только о его любви... Помните, любезная Беркхоф, как она приехала сюда после того, как ее едва не прикончил муж?

— Мне ли это забыть! Ее состояние было ужасным. Мы делали все необходимое, чтобы ее подлечить и подбодрить, хотя это было очень нелегко...

— Тогда вы не должны были забыть и ожесточенный спор, произошедший между ней и ее отцом, отказывавшим ей в деньгах. Она жаловалась, что, отдав за нее крупное приданое, он обрек ее на почти нищенское существование. Фаворитки наследника купались в драгоценностях, роскошествовали, а у нее отбирали последнее, чтобы осыпать толстуху Мелюзину все новыми милостями. Побои окончательно переполнили чашу ее терпения. Она отказывалась и дальше преданно семенить за курфюрстиной Софией, своей свекровью, любимое занятие которой — разгуливать чуть ли не бегом по аллеям Херренхаузена и окрестностей. Ей хотелось уважения, а не обращения как с «кучкой грязи» — как известно, «большая куча грязи» — это я! Раз все зашло так далеко, она рассчитывала жить отдельно от супруга в собственной резиденции, с достойным статусом.

— По-моему, разумно.

— По-моему, тоже, но вы ведь знаете скаредность ее отца... Послушать его, так ей следовало отсудить часть приданого, сам же он отказывался дать дочери даже лишний крейцер. С тем она и отбыла. А тут эти проклятые письма, из которых следовало совсем другое: будто бы она собиралась сбежать во Францию со своим возлюбленным, вернувшимся за ней в Ганновер! Кроме того, в них она позволяла себе насмехаться над свекром, подкаблучником «этой Платен», обличала отца — «старого тирана» и мужа — «палача». Услышав это, мой муж стал ей врагом, превзойдя в этом даже самого курфюрста Эрнста Августа. Признаться, я взбесила его еще больше своей попыткой защитить дочь.

«Если мне станет известно, что вы пытаетесь хоть чем-то ей помочь, — пригрозил он мне, — то вам придется выбирать между возвращением во Францию и жизнью вместе с вашей лишенной всего человеческого дочерью там, где ее запрут!»

— Главная гнусность состоит в том, — продолжила герцогиня, уже заливаясь слезами, — что условием развода назван запрет на новое замужество, в то время как Георг Людвиг сможет снова вступить в брак, когда захочет. У матери отняли детей, больше она их никогда не увидит. Наконец, раз она так рвалась из Ганновера, то впредь она будет проживать на территории нашего герцогства Целле, но под строгим надзором, не имея права покидать место своего заточения, за исключением ежедневной прогулки под охраной. Естественно, ее лишили права принимать посетителей, за исключением отца... и меня, но при том условии, что отец даст на это свое согласие. Тот же, кто осмелится приблизиться к ней на свой страх и риск, лишится головы.

В зале повисла тяжелая тишина. Герцогиня Элеонора перестала сдерживать рыдания, обе ее слушательницы приросли к креслам, как громом пораженные. Слышалось только потрескивание дров в камине да плач раздавленной горем матери.

Аврора и баронесса ожили одновременно. Вторая, опять опустившись на колени, попыталась утереть своей повелительнице слезы, шепча ей бессмысленные слова утешения. Первая же осмелилась задать вопрос:

— Где ей предстоит теперь жить?

— В Альдене.

— О нет!..

Этот крик вырвался у баронессы, тут же испуганно закрывшей себе рот ладонями. Видя удивление Авроры, она объяснила:

— Это замок на задворках герцогства, самое заброшенное место во всех Люнебургских ландах. Он стоит на берегу реки Аллер, возвышаясь над черными, вечно сырыми землями. Произрастает там одна лишь чахлая гречиха. Под суровыми стенами замка ютится деревушка, в которой живет горстка нищих крестьян, некоторые из которых раньше работали в соляных шахтах... Боже, неужели возможно, чтобы ее сослали в такую дыру?

Герцогиня достала платок, высморкалась, кое-как уняла слезы и продолжила еще горше прежнего:

— Еще как возможно! Мой супруг даже возвел эту пустыню в ранг герцогства! Напрасно вы решили, что она отправится туда пленницей: как бы не так — правительницей! Там у нее будут слуги, охрана из сорока солдат. Сейчас в замке спешно готовятся к ее прибытию. Никаких застенков, сырой соломы, кандалов, а только ковры, мебель и наряды, соответствующие ее новому положению! Это было бы смешно, если бы не было так грустно... Бедная моя малышка! Если ее не убьет тоска, Альден все равно станет ей могилой... Дайте мне выпить чего-нибудь покрепче, Беркхоф!

Безутешная мать сильно побледнела и с закрытыми глазами безвольно откинулась в кресле. Баронесса поспешно налила ей водки и поднесла рюмку к ее губам.— Знаю, как вы страдаете, Ваше высочество! Такого никто не вынесет...

— Ничего, это всего лишь нервы. Сейчас я приду в себя.

Она сделала осторожный глоток, потом опрокинула всю рюмку залпом и выпрямилась.

— Мне пора, — сказал она.

Она по-прежнему дрожала от пережитого, в лице не было ни кровинки. Об Авроре она не вспоминала. Та подошла к ней, видя, что герцогиня готова уйти.

— Ваше высочество, вы, наверное, забыли, что вызвали меня из Гамбурга? Полагаю, у вас были основания сделать это.

— Действительно, забыла! Простите, графиня! Я столько пережила, что впору было совсем лишиться памяти. — Она снова села. — Признаться, важность исчезновения некоей персоны меркнет в сравнении с обрушившейся на нас драмой... Итак, при обыске в покоях моей дочери — Ее светлости наследной принцессы-курфюртины Ганновера! — отчеканила она с внезапной яростью, — было сделано заключение о пропаже части драгоценностей, бывших на ней при венчании, то есть самых дорогих для нее. Недосчитались и бриллиантового колье — подарка мужа в честь рождения их первенца. Предполагается, что она отдала их вашему брату, раз собиралась с ним бежать. Я хотела попросить вас вернуть их мне, чтобы я могла отдать их дочери или по крайней мере использовать для спасения ее из этого... безвыходного положения.

— Если бы они у меня были!.. Позвольте напомнить Вашему высочеству, что мой брат пропал. Возможно, он погиб, но при настолько загадочных обстоятельствах, что никто не в силах объяснить, где и как это произошло. На вопрос Вашего высочества могли бы ответить только убийца или похититель. — Тон девушки был невероятно печален. — Нельзя ли мне узнать, каким образом Вашему высочеству стало известно об исчезнувших драгоценностях? Из полного безмолвия, установившегося с первого июля между дворами Целле и Ганновера, я заключила, что Софию Доротею держат взаперти!

Было заметно, что герцогиня колеблется. Она повернулась к своей фрейлине, словно ища у нее подсказки, но та не шелохнулась. Тогда она решилась ответить сама:

— Я подслушала разговор между моим супругом и нашим канцлером Бернсторфом. Из него я уяснила, что последний уже давно поддерживает дружеские отношения с графом и графиней Платен. Видимо, курфюрст Эрнст Август позволил этой женщине обыскать покои своей снохи.

Фрейлейн фон Кенигсмарк не сдержала возмущения:

— Подручные известной блудницы получают разрешение запустить свои грязные лапы в вещи наследной принцессы? И герцог Целльский этому потворствует? Разве это не прогневало Ваше высочество?

— Повторяю: этот разговор не предназначался для моих ушей. Что до моего супруга, то он впал в гнев, только узнав об исчезновении этих драгоценностей.

— А вместе с ними и других, возможно, еще более ценных, принадлежащих моей семье, в том числе большого рубина «Наксос», дара венецианского дожа Франческо Морозини, получившего верховную власть как раз тогда, когда он командовал венецианским войсками на Пелопоннесе. Этот прекрасный камень перешел во владение нашего дяди Отто-Вильгельма, прозванного Конисмарко, как награда за бесценные услуги, оказанные в той кампании, и за пролитую им кровь. Эта несравненная драгоценность была частью оттоманских сокровищ, однако Морозини любил как брата этого человека, чья доблесть не уступала его собственной. Чуть позже он своей августейшей рукой закрыл глаза нашему дяде, презрев страшную опасность чумной заразы, погубившей Отто-Вильгельма под Модоном. Дож взял под свою опеку дядино имущество и велел передать его моему брату Филиппу.

Этот рассказ, наполненный гордостью, немного разрядил обстановку в зале, где словно бы запахло морем, послышались грохот боя между пурпурными и золотыми галерами, пушечная пальба и хлопанье парусов...

Потом воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Элеоноры Целльской.

— Откуда вы знаете, что это сокровище пропало вместе с драгоценностями моей дочери? — спросила она шепотом.

Аврора извлекла на свет письмо Филиппа.

— Об этом сказано вот здесь. Но хочу предупредить, чтобы вы, Ваше высочество, не питали преждевременных надежд: банкир Ластроп клянется на Библии своих предков, что получил только это послание. Сам бесценный груз так к нему и не попал.

Герцогиня жадно впилась глазами в текст, потом воскликнула:

— Четыреста тысяч талеров? Но это же безумие! Вряд ли в нашей казне наберется даже половина этой суммы, а ведь болтали, будто граф Филипп разорен...

— Возможно, он хотел, чтобы в это поверили. Как мне представляется, наследство, за которым он ездил в Венецию, и впрямь было огромным...

— И вы не имеете никакого представления о том, что с ним стало?

— Нет, но очень хочу это представление составить. Получив от господина Асфельда письмо Вашего высочества, я приняла решение, что отправлюсь в мужском платье в Ганновер.

— Вы сошли с ума! — бросила баронесса Беркхоф. — Если вас узнают, то вы рискуете...

— ...присоединиться к брату — в тюрьме или на том свете? Дорогая баронесса, этого-то я больше всего и жажду! Я без малейшего колебания приняла бы эту участь. Только сначала мне надо узнать, что произошло с секретарем моего брата, Михаэлем Гильдебрандтом. Он привез мне все его личные вещи, но о вышеназванном бесценном грузе не упомянул ни словечка.

— Возможно, он ничего о нем не знал? Обыкновенно секретари пишут письма, и только. Говорите, это написано рукой самого графа Филиппа? Вы допускаете, что граф ему не доверял? Если так, то секретарь — первый, на кого падает подозрение.

— Я думала и об этом, — призналась девушка. — Тем более что он не отвечал на мой зов, все мои письма остались без ответа. Потому я и рвусь в Ганновер, невзирая на любые опасности! Мне необходимо выяснить правду.

— Это я способна понять, — заявила герцогиня уже гораздо спокойнее. — И даже помогу вам. Оказаться в этом городе одной, пусть и прикинувшись мужчиной, — чистейшее сумасшествие. Вам необходим спутник, а также убежище, пускай всего на день.

— Сдается мне, — вмешалась баронесса, позволив себе улыбку, — такой спутник уже нашелся. Молодого Асфельда свалит горячка, если Ваше высочество назначит сопровождать графиню не его, а кого-то еще.

— Как он мне надоел! — закапризничала Аврора. — Он следит за мной, словно я — кастрюлька с молоком на сильном огне! — повторила она удавшуюся метафору.

— Может статься, он и перебарщивает, но что делать, раз человек в вас влюблен? — проговорила Шарлотта Беркхоф. — Я удивлена, что вы этого не заметили.

— Как не заметить! Думаю, это меня и бесит. Какой же он дурень!

— Вы заблуждаетесь, можете мне поверить! Хотя, соглашусь, в вашем присутствии он совершенно теряется. Будьте с ним поласковей, и он расцветет, как цветок на солнце!

В грубой физиономии лейтенанта не было ничего от цветка, и, заметив гримасу Авроры, любезная баронесса пошла на попятную:

— Если вы можете найти кого-то лучше, дерзайте! Правда, учитывая срочность, я бы все-таки посоветовала вам довериться Асфельду. Особенно если сказать ему, что от него зависит ваша безопасность, а то и жизнь.

— Во всяком случае, — поддержала баронессу герцогиня, — любому другому, кроме него, стали бы задавать вопросы. А теперь поговорим об убежище.

— С этим не должно возникнуть затруднений, — тут же заявила баронесса Беркхоф, у которой, похоже, на все был готов ответ. — Петер Штолен, главный человек в придворном театре, имеет просторный дом вблизи Лайне-Шлосс, где он до сих пор предоставляет приют странствующим труппам актеров. У курфюрста пока что не появилось собственной, постоянной труппы. Там всегда полно народу, так что двое чужаков смогут остаться незамеченными. К тому же Штолен женился на бывшей горничной курфюрстины Софии, вознагражденной за долгую службу изгнанием из дворца после странной истории с потерей веера, на который положила глаз «эта Платен». Как вы думаете, что приключилось с веером? Он так и не нашелся. Хильда несла ответственность за эту часть гардероба герцогини, и поскольку виноватого непременно надо было отыскать, выбор пал на нее. Курфюрст дал ей понять, что он оценил бы ее самопожертвование. Зато девушку отдали в жены Петеру Штолену — изящный способ избавиться от нежелательной персоны. Тот, правда, был в нее влюблен, так что брак получился удачным. Я хорошо знакома с Петером: он уроженец Беркхофа и молочный брат моего покойного супруга. Я преподнесла им на свадьбу подарок, за который Хильда мне до сих пор признательна. Наконец, она так и не простила чете великого герцога того, что ее превратили в козла отпущения...

— Ее можно понять, — согласилась Аврора. — Вот только они с мужем знакомы с моим братом, а я на него очень похожа.

— Сходство не так уж велико, и потом, не нам ли, женщинам, знать, что это дело поправимое! И вообще она будет счастлива вас приютить — именно потому, что ваше лицо покажется ей знакомым... Эта женщина так... так сентиментальна!

— Вы хотите сказать, что она тоже неровно дышала к Филиппу?

— Именно — «тоже»! Сами знаете, таких особ было немало. Я передам письмо для нее. Вы с лейтенантом можете выдать себя за друзей детства, занимающихся розыском беглого родственника. Скажем, вам пришла удачная мысль — поискать беглеца среди странствующих актеров. Вы не представляете, сколько там бывает народу, которому совершенно нечем себя занять!

— Почему?

— О, тому множество причин: одни сбегают от слишком требовательных родителей, другим хочется побывать в разных краях, пробраться в баронские замки, а то и изменить свою судьбу и заделаться комедиантами, добиться счастливого завершения любовной истории...

— Как это заманчиво! — вздохнула Аврора, перед которой рассказ Шарлотты раскрывал неожиданные перспективы. Актеры вездесущи, они всюду пролезут, и никому не ведомо, что прячется под их масками...

— Разве не отличная идея? Хильде можно смело доверять. Кстати, муж и живущий с ними свекор безоговорочно признают ее авторитет и всегда ей подчиняются.

— Остается заручиться согласием барона Асфельда.

— Можете мне поверить, он не откажет, — сказала герцогиня. — Согласна, на вид он немного неуклюж, зато, вот увидите, он неистощим на сюрпризы. Положитесь на него — и вы не пожалеете.

Все было решено, и герцогиня уже собралась уходить, как вдруг Аврора попросила разрешения задать ей последний вопрос:

— Вашему высочеству известно, что стало с фрейлейн фон Кнезебек? Я познакомилась и сдружилась с ней, когда хозяйничала в доме брата.

Она умолчала о том, что они обе были посредницами в великой любви, которую разбили недоброжелатели, хотя была вероятность того, что герцогиня сама об этом догадается. Та посмотрела на девушку с огромной печалью.

— Моя бедная крестница! Хорошо, что вы, графиня, о ней вспоминаете, потому что она расплачивается за все произошедшее дороже остальных. Ганноверские судьи вынесли ей самый суровый приговор. Получилось, что во всем виновата она. До сих пор ее держали в каземате Лайне-Шлосс, а как раз сейчас везут, должно быть, в крепость Шарфельд, где ей суждено согласно приговору томиться в одиночестве до конца ее дней.

— Шарфельд? Где это?

— В Гарце, неподалеку от горы Брокен, на которой, как поговаривают, на Вальпургиеву ночь собираются ведьмы. Судьи в конце концов договорились до того, что обвинили бедняжку в колдовстве: будто бы она своими подлыми советами намеренно навела на мою дочь порчу... Превратили ее в змею из райского сада, подтолкнувшую Еву к роковому непослушанию...

— Что за глупости! — не выдержала баронесса. — Чтобы влюбиться в красивого юношу, девушке не нужны никакие советы. Им что, уже мерещатся ведьмы? Как это грустно!

— Ей самой было не до смеха: она чуть было не угодила на костер. Проводите меня до кареты, баронесса. Я ужасно устала. А вас, графиня, я надеюсь скоро увидеть снова. Возможно, мы с вами, объединив усилия, сумеем облегчить участь моему бедному дитя!

— Спасти ее может только одно: если мой брат найдется и окажется живым! Если вы, Ваше высочество, мне поможете, то я превзойду верностью вам всех ваших слуг!

— Да услышит Всевышний нас обеих!

Элеонора Целльская быстро перекрестилась, забрала меха, в которых явилась, и удалилась к своей карете в сопровождении Шарлотты Беркхоф.

Последняя, возвратившись, сообщила Авроре, что Асфельд приедет за ней к семи часам утра, перед тем как откроются городские ворота. Затем последовал вопрос, желает ли гостья перед отходом ко сну горячего шоколаду. Аврора отказалась от шоколада и попросила водки.

— Она так хорошо подействовала на Ее высочество!

— Истинная правда! — согласилась баронесса со смехом. — Если хотите знать, я сама не ложусь спать, не выпив несколько капель этой живительной влаги. После нее отлично спится! К тому же это отличный способ скрепить новую дружбу. Хочу надеяться, что впредь вы будете считать этот дом своим. В память о Кристине, вашей незабвенной матушке!

***

Этой ночью Аврора спала как убитая. Видимо, ей было необходимо восполнить усталость, накопившуюся за долгую поездку, но крепкому сну способствовала и уверенность в том, что в дружественном доме ей ничего не угрожает. Этим ощущением нельзя было не насладиться.

Восход — если можно было так назвать желтый отблеск солнечных лучей на унылой местности — застал ее трусящей бок о бок с Клаусом в направлении Ганновера. Нельзя сказать, что между ними воцарилась сердечная атмосфера, но прежняя натянутость пропала. Было очевидно, что Асфельд в восторге от своей роли наставника при друге детства Гуго Меллендорфе. Ему, видите ли, вздумавшем навестить несколько германских княжеств в поисках исчезнувшего кузена, чтобы обеспечить себе будущее, достойное молодого человека с хорошим происхождением, но слабого здоровьем — последнее было очень кстати, особенно в Ганновере, где без устали рыскали вербовщики Эрнста Августа, всегда готовые загнать новичка в свое казарменное стойло. Поэтому, по совету Шарлотты Беркхоф, Аврора постаралась замазать свое личико желтым кремом, который вместе с черными волосами и продолговатыми глазами, которые она постоянно щурила, придавал ей несколько азиатский вид и делал совершенно неузнаваемой.

Сильный ветер разгонял тучи, и всадники не боялись промокнуть. В Ганновер они прискакали как раз к ужину и тут же направились в дом Штоленов, куда обычно набивались по случаю наступления зимы многочисленные комедианты, не боявшиеся холода, снега и бездорожья. Большинство из них были немцами, которых порой приглашали в замки, но чаще они развлекали простых горожан в театре поблизости от Лайне-Шлосс. Порой к ним присоединялись их собратья по ремеслу из Франции, вошедшие в моду после того, как пфальцская принцесса Елизавета Шарлотта, племянница курфюрстины Софии, вышла замуж за брата Людовика XIV, герцога Орлеанского, и поселилась в роскошном Версале. Французы выступали в «зеленом театре» Херренхаузена и пользовались успехом, тем более что сама курфюрстина София соизволила исполнить в пьесе Корнеля роль Медеи.

Но, вопреки обещаниям герцогини Целльской, сейчас дом Штоленов пустовал. Путешественники застали там только саму чету Штолен и свекра Хильды, старого Фелония, бывшего смотрителя винных подвалов замка, увлекшегося на склоне лет театром и теперь блиставшего в ролях сварливых и властных стариков. В действительности же это был очень славный человек. Все трое были несказанно счастливы оказать прибывшим гостеприимство. Они ни в чем не могли отказать баронессе, но слов герцогини не подтвердили: у них уже несколько месяцев не было постояльцев, и суровая зима была здесь ни при чем. Правители и их город слились воедино настолько сильно, что драма господ сказывалась на всех.

— Со времени заточения наследной принцессы и исчезновения ее возлюбленного, — рассказывала Хильда, решившая помочь Авроре побыстрее улечься и сопровождавшая ее в комнату, — нас перестали навещать актерские труппы из Франции и из Италии. К тому же и сам курфюрст не показывается на людях вот уже два месяца. Он так болен, что не присутствует даже на своих любимых воинских смотрах. Вместо него их проводит Свиное рыло, его сынок, а поскольку он ночи напролет пьянствует со своей Мелюзиной, то на парадах едва держится в седле... Это очень плохо влияет на войска, тем более что никто здесь, особенно женщины, не забыл красавца гвардейского полковника, при котором эти смотры превращались в настоящие праздники. Поглядели бы вы, как он гарцевал на своем великолепном черном жеребце, как будто танцующем, на его белозубую улыбку, на перья его шляпы, взлетавшие на ветру, — и у вас тоже растаяло бы сердце. Но его больше нет...

Аврора не упустила такую удобную возможность и спросила:

— Так и неизвестно, что с ним стряслось?

— Никто ничего не знает. Одни болтают, будто бы он убит на дуэли, другие — что муж принцессы застал его с ней и убил. Хотя это вряд ли: он был на голову выше Свиного рыла и умел за себя постоять. В любом случае мертвеца надо было бы где-то зарыть. Посланник саксонского правителя страшно шумел, требуя выдать тело, но где там! В конце концов нашего полковника объявили «пропавшим без вести». Наверняка он сбежал с какой-нибудь любовницей! А уж как «эта Платен» его стерегла — скупец так не трясется над своим сундуком! А теперь следующая драма: развод и двое бедных детей, уже несколько месяцев не видевших родную мать! Ее прогнали, я видела, как она уезжала... Хотя трудно было что-то толком разглядеть: закрытая карета, окруженная двумя десятками вооруженных до зубов всадников, — вот и все! Сами понимаете, такая обстановка не слишком благоприятствует развлечениям.

— В замке — согласна, не до развлечений. А народ? Ему-то что унывать?

— Народ? Если уж совсем начистоту, то народ скован страхом. Сам не знает, чего боится, но боится до дрожи! Попытались было по приказу курфюрстины сыграть рождественскую мистерию с участием местных актеров-любителей, раз уж странствующие труппы нас теперь избегают... «Искушение Адама и Евы, или Утраченный рай» — вот как это называлось. Обычно зрителям нравится, и немудрено: актеры щеголяют в поясах в виде фиговых листочков, и зрители очень надеются, что ткань вот-вот лопнет — вот было бы веселье! Еще там есть ангелы и черти, все поют и танцуют — вернее, все это в прошлом, потому что пастор Шлумп запретил им отплясывать вместе — задачка, скажу я вам! А мой свекор выступал в роли Всевышнего: огромный парик, бородища до колен! Но в этот раз все костюмы куда-то подевались, поэтому ему пришлось играть в цветном халате... Представляете?

— Еще как! — Аврора не удержалась от смеха. Расстегнув крючки на плаще, она сбросила его на пол. При этом развязалась черная лента, стягивавшая волосы в узел на затылке, и она невольно тряхнула головой. И тут же поняла, что совершила оплошность: Хильда приросла к месту и вытаращила глаза.

— Боже! — Она всплеснула руками. — Я вас узнала: вы фрейлейн графиня фон Ке...

Аврора поспешила зажать ей рот ладонью.

— Ради всего святого, молчите! Вы всех нас погубите!

Но Хильда Штолен, привычная ко всему, быстро пришла в себя.

— Ничего не бойтесь! — Она усадила девушку на табуретку и стала расчесывать ей волосы. — Будь вы хоть сам дьявол во плоти, мне достаточно того, чтобы вас послала госпожа баронесса: вы здесь — дорогая гостья. Тем более что вы никакой не дьявол, а та, кого я так счастлива видеть! Укладывайтесь, вашему спутнику я предоставлю другую комнату, все равно половина дома пустует. Если только вы сами предпочтете...

— Нет-нет! Мы просто спутники, не более того. Герцогиня Элеонора приставила его ко мне. Мне не в чем его упрекнуть, но спать я предпочитаю одна.

Хильда засуетилась. Трудно было поверить, что эта рыжая особа, низкорослая и дородная, раньше игравшая легкомысленных кокеток, только что передвигавшаяся с томной медлительностью и с покачиванием бедер, способна на такую прыть. Она мигом застелила постель свежими простынями, подбросила в камин дров, принесла кувшин теплой воды, нашла тонкую ночную сорочку и помогла Авроре раздеться — все это совершалось в полном молчании. Только когда гостья взгромоздилась на гору из трех перин, она снова затараторила:

— Ну вот! Я объясню, что вам нездоровится и что опекать вас буду одна я. Служанка сюда не сунется. Сейчас я принесу вам горячего супу, сосисок...

— Только не сосиски, прошу вас! Достаточно одного супа. Больной не следует объедаться. А вот бокал вина был бы очень кстати!

— Будет вам и вино. Я мигом принесу все, что требуется. А пока что запру вас и заберу ключ. Лотти — славная девочка, но уж слишком любит красивых парней... Вот и хорошо, пусть обхаживает вашего телохранителя.

— Если ей по вкусу красавчики, то она будет разочарована.

— Вы так считаете? А мне он показался таким привлекательным! Сразу видно — настоящий мужчина!

— Я придерживаюсь другого мнения, — сказала девушка с улыбкой и, посерьезнев, добавила: — Спасибо вам за все, от всего сердца спасибо!

— Что вы, не за что! Понимаете, уж больно мне нравился граф Филипп: всякий раз, посещая театр, он останавливался со мной поболтать. Даже цветы мне присылал. А у вас такие же глаза, как и у него...

Не считая необходимым продолжать, она вышла, не забыв запереть за собой дверь. Оставшись одна, Аврора попыталась привести в порядок свои мысли. Все происходило так стремительно! Теперь, предоставленная самой себе, она задавалась вопросом: не поторопилась ли довериться хозяйке? То, что ей нравился Филипп, было совершенно неудивительно: недаром он — самый привлекательный мужчина в целом свете! Оставалось разобраться, всю ли правду выложила Хильда Штолен об их отношениях. Вдруг лицедейка исказила истину? Вдруг их мимолетный роман оставил у нее неприятные воспоминания? Может показаться, что она счастлива оттого, что в ее доме появилась сестра Филиппа. Но не перебарщивает ли она с радостью, не переигрывает ли? И эта запертая на ключ дверь! Разве не достаточно было бы просто запретить служанке беспокоить сон молодого путешественника?

Напуганная собственными мыслями, Аврора спрыгнула с высокой постели и босиком подбежала к единственному окну. Через запотевшее стекло можно было разглядеть только дерево и домик под ним, тоже весь усыпанный снегом, как и ветви дерева. Комната располагалась на третьем этаже, и если стены дома были выкрашены, как это принято на севере Германии, то на них не было выступов, которыми можно было бы использовать в качестве ступеней. Но даже если бы выступы были, воспользоваться ими Аврора вряд ли смогла бы. Хильда унесла ее вещи для просушки, и она уже сейчас ежилась, представляя себя бегущей по зимней улице босиком, в ночной рубашке... Даже думать об этом было глупо! Разве Шарлотта Беркхоф не говорила ей, что супруги Штолен заслуживают полного доверия? Хорошие люди водятся и в Ганновере, как и повсюду в мире, обитателям дворцов и замков не удается испортить всех своих подданных!

Как только она снова улеглась, вернулась Хильда с подносом. На нем лежали столовые приборы, стояла супница, здесь же смущали взор круглые разогретые в печи булочки, блюдечко с маслом, сливовое варенье, кувшин с вином. Хильда наполнила бокал и подала его Авроре.

— Отведайте! Французского вина у меня, увы, нет, но, думаю, подойдет и гейдельбергское.

Вино оказалось превосходным, у Авроры от первого же глотка поднялось настроение. Она набросилась на угощение и умяла все, до последней крошки, после чего блаженно растянулась под одеялом. Хильда все не уходила.

— Насколько я понимаю, — нарушила она затянувшееся молчание, — вы к нам ненадолго: у нас ведь нет на постое актеров, а того, кого вы ищете, — и подавно.

— Это — версия для отвода глаз, — немного поколебавшись, ответила Аврора. — Теперь, когда вы знаете, кто я, она уже не имеет значения. Идея обратиться к вам принадлежит баронессе Беркхоф, которой хотелось предложить нам более надежное убежище, чем постоялый двор. Вы знаете Михаэля Гильдебрандта?

— Имя кажется мне будто бы знакомым, но, признаться, лицо не приходит на память.

— Он был секретарем моего брата, пока тот не исчез. Он предлагал свои услуги мне, но сначала собирался закончить свои дела в Ганновере. О нем у меня тоже нет вестей...

— ...и вы ищете его? Разве он жил не в доме господина графа?

— Конечно, он жил там. По крайней мере, пока граф не пропал. Михаэль — здешний житель, родители оставили ему наследство на Санкт-Клеменс-штрассе, близ церкви, туда он и должен был вернуться.

— Хотите, я отправлю своего супруга разведать о нем?

— Нет, благодарю. В столь поздний час расспросы могут вызвать лишнее любопытство. Я сама отправлюсь туда с утра вместе с Клаусом.

Следующий день выдался таким же серым, как и предыдущий. Аврора и Клаус прогуливались подле церкви с видом приезжих, впервые попавших в чужой город. Аврора быстро опознала дом Гильдебрандтов: это было нетрудно, благо что на желтой стене дома был изображен ангелок со слишком маленькими для его сложения крыльями.

— На таких далеко не улетишь! — процедил Асфельд сквозь зубы. Аврора удостоила его удивленным взглядом: раньше она не подозревала, что у него есть чувство юмора. Желая его поощрить, она с улыбкой произнесла:

— Значит, заглянем в дом, вдруг не все его обитатели упорхнули? Ставни-то закрыты...

— Еще рано, вдруг ваш «секретарь» не такая ранняя пташка, как мы? Я позвоню в дверь.

И он тут же стал дергать за шнурок у двери. Никто не отозвался.

— Похоже, там никого нет. — Клаус снова дернул за шнур звонка, и на этот раз из окна соседнего дома высунулся мужчина в ночном колпаке.

— Что это вы поднимаете шум в такую рань? Неужели непонятно, что там никого нет?

— Похоже, так оно и есть, — отозвался Клаус, как ни в чем не бывало. — Просто я прибыл издалека, чтобы повидаться с герром Гильдебрандтом. Сами понимаете, как меня огорчает его отсутствие. Вы, часом, не знаете, куда он запропастился?

Человек в колпаке пробурчал что-то невнятное и захлопнул окно... которое тут же снова распахнулось, только на этот раз из него высунулась не мужская, а женская голова.— Потерпите! — крикнула женщина. — Уже иду! Вскоре перед путниками предстала тучная особа в деревянных башмаках, закутанная в шаль, с седыми косами, сложенными на макушке и удерживаемыми черной лентой с заколкой. На ее лице застыла соболезнующая мина, заставившая Аврору нахмуриться.

— Вы ищете беднягу Гильдебрандта? — спросила женщина, потирая руки в черных шерстяных перчатках. — Наверное, вы были его друзьями?

— Почему «были»? — тихо спросила Аврора, которой не понравился и грубиян-супруг, и елейная супруга. — Разве с ним что-то случилось?

— Еще бы! Бедняжка! Он всегда был таким учтивым! Мы редко его видели, особенно после смерти его родителей — самых тихих и мирных соседей, каких только можно себе вообразить. Мы с герром Аккером часто их вспоминаем. Герр Аккер — мой муж. Вы уж не взыщите, иногда он становится сущим брюзгой. Все дело в ревматизме, в такую погоду этот недуг...

Болтовня грозила затянуться, и Клаус прервал ее без лишних церемоний:

— Простите, любезная фрау, мы сочувствуем недугу вашего мужа, но сюда мы явились из-за Михаэля Гильдебрандта. Вас не затруднит уточнить, что с ним?

— Умер, умер!

— Умер?! — ахнули в один голос Аврора и Асфельд. — То есть как?!

— Убит, убит! Он этого не заслужил, и все же...

Из последних сил борясь с желанием схватить болтушку за плечи и тряхнуть как следует, Аврора крикнула:

— Как это произошло? Выкладывайте, черт вас побери!

Женщина испуганно взглянула на грубиянку и поспешно перекрестилась.

— Я же говорю: его убили. Вот тут, перед его дверью. Его нашли вчера утром в снегу, прямо на пороге, с кинжалом в спине. Он упал и не дал убийце закрыть дверь. Вам нехорошо, юноша? — обратилась она к Авроре, которая, подкошенная новым несчастьем, обессиленно опустилась на тумбу перед домом.

Несмотря на мороз, беседа этой троицы начала привлекать внимание любопытных. Вокруг них собирались наскоро одевшиеся кто во что люди. Самым нетерпеливым из них оказался пастор соседней церкви. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит, и он тут же обратился к зевакам:

— Расходитесь по домам, братья! Если эти молодые люди — родственники умершего, то не усугубляйте их горе своей бестактностью. Я займусь этим сам. А вы лучше помолитесь, это будет полезнее для всех.

Голос, подобный звону соборного колокола, и неистовый огонь в глазах пастора не могли не подействовать на собравшихся: они стали медленно, нехотя расходиться — так разбредается стая, испугавшись грозного вида своего вожака. Тот, добившись своего, повернулся к приезжим.

— Я — пастор Крамер. Вы его родня? Мне казалось, что у него никого нет.

— Всего лишь друзья, — ответил Асфельд, давая Авроре время опомниться. — Мы с кузеном из Гамбурга, в вашем городе проездом, просто решили заглянуть к герру Гильдебрандту, с которым познакомились в особняке Врангелей. А тут, оказывается, стряслась беда... Мы ничего не можем понять. Какой ужас!

— Как вас зовут?

— Я Клаус Асфельд, а это Гуго Меллендорф, — быстро ответил Клаус. — Прошу вас, герр пастор, расскажите, за что убили несчастного Михаэля, и что стало с его телом? Полагаю, этим занялись люди бургомистра?

— Нет, это дело я взял на себя. Тело находится в церковном склепе. В память о его родителях, лучших людей на свете, я намерен заняться его похоронами.

— Разве полиция герцогства не должна провести расследование? — вмешалась Аврора. — Надо же выяснить, кто убийца...

— Дворец постановил, что это дело городской полиции.

— Иными словами, убийца может спать спокойно! — крикнула девушка, не сдержав ярости. — Какая низость! Разве несчастный перестал быть подданным курфюрста по той причине, что он...

Клаус сжал ей руку, чтобы она не наговорила лишнего.

— Можно нам на него взглянуть? — спросил он пастора.

— Конечно! Идемте.

Предоставив недоуменной фрау Аккер дальше сплетничать с кумушками, которые остались стоять неподалеку, пастор повел молодых людей в церковь. Вид у него был суровый, угадать его мысли было невозможно. Пригласив гостей под готические своды храма, где было еще холоднее, чем снаружи, он запер дверь на два оборота ключа и повел их к узкой лесенке справа от алтаря. В церкви было сумрачно, в склепе и подавно, несмотря на две горящие свечи у изголовья грубо сколоченного гроба. В нем со скрещенными на груди руками лежал Михаэль Гильдебрандт.

От этого зрелища к горлу Авроры подступили рыдания. Крамер положил руку ей на плечо и пробормотал:

— Не стесняйтесь, дайте волю вашему горю, фрейлейн фон Кенигсмарк. Вы здесь пред ликом Господа и в доме вашего друга...

Глава VI

Странное инкогнито!

Аврора была так потрясена увиденным, что даже не удивилась, что ее узнали. Перед гробом стояла скамеечка для молитвы. Она хотела упереться в нее коленями, но получилось, что она просто упала на пол. Аврора закрыла ладонями лицо и попробовала помолиться. Ей было трудно собраться с мыслями, нелегко подобрать слова, способные воззвать к милосердию Всевышнего. От смятения она только лепетала:

— Господи, почему? За что?!

Обливаясь слезами, она не смела взглянуть на неподвижное лицо, недавно полное жизни и смелых ожиданий. Аврора вспоминала улыбку, которой Михаэль встретил ее решение взять его к себе секретарем, и это еще более усугубляло ее горе, ведь она ничуть не сомневалась, что он принял смерть из-за нее...

Она могла бы провести здесь, рядом с убитым, много часов, если бы не рука пастора, снова опустившаяся ей на плечо.

— Идемте. Вам нужно утешение. От разговора вам станет лучше. Будьте моей гостьей!

Она послушно кивнула и выпрямилась.

— Когда похороны?

— Завтра. Он упокоится рядом с родителями. На сегодняшней вечерней службе я приглашу верующих прийти и помолиться вместе со мной.

— Мы тоже придем.

— Ни в коем случае! Более того, я очень надеюсь, что вы без промедления покинете этот город.

Вместо ответа Аврора подошла к убитому и запечатлела прощальный поцелуй на его холодном лбу. Ей показалось, что по безжизненному лицу, обретшему теперь не присущую ему при жизни безмятежность, скользнула улыбка. Не дожидаясь своих спутников, Аврора поднялась по лестнице в церковь.

Дом пастора Крамера, притулившийся возле церкви, был совершенно безликим. Строгий, почти без обстановки, как и подобает обители священнослужителя, давшего обет безбрачия, он отличался безупречной чистотой, которую неутомимо наводила пожилая экономка, умудрявшаяся превосходить строгостью облачения требования католической веры. Она одевалась во все черное, исключение составляли лишь тонкие белые полоски на чепце и высоком воротнике. Не спрашивая разрешения пастора, она впустила чужаков в небольшую гостиную с единственным окошком, большим деревянным распятием, тремя скамьями и полудюжиной табуретов — вот и вся мебель. Аврора опустилась на табурет, мужчины остались стоять. От камина в гостиной пастора веяло ледяным холодом.

Тот, видимо, угадал ее мысли, так как поспешил предложить ей теплого молока. Аврора отказалась: ей уже не терпелось вернуться к Штоленам. Она задала вслух вопрос, так волновавший ее: почему священник так торопится отправить их из города?

— Просто потому, что вам грозит опасность, — ответил Крамер, пожимая плечами. — Все, что хоть как-то касается вашего брата, таит угрозу. Михаэль Гильдебрандт только что доказал вам это собственным трагическим примером. После вывоза графского имущества ему не следовало сюда возвращаться.

— Как это объяснить? Он был местным жителем, владел здесь имуществом. Благодаря его способностям, честности и симпатии, которую он всем внушал, мой брат взял его к себе секретарем. После его... исчезновения Михаэль, исполнив свой долг перед нами, вернулся под родной кров, что совершенно естественно.

— Вам следует довериться мне так же, как доверял мне Михаэль. Для меня не секрет, что он намеревался навсегда расстаться с Ганновером и перебраться к вам. Здесь он просто пытался побольше выведать о причинах отсутствия своего господина, в гибель которого отказывался верить.

— В этом мы с ним заодно, герр пастор.

— Я не могу вас за это корить, хотя, боюсь, вы тешите себя иллюзиями. Здесь все до одного убеждены, что Филипп уже не вернется.

— Потому что это очень удобно! Можно было в непристойной спешке разграбить его дом, а потом продать вместе с лошадьми. Остается удивляться, каким чудом Михаэлю Гильдебрандту удалось спасти его личные вещи!

— После расплаты с кредиторами трудно было ему в этом помешать. К тому же он занимался этим в разгар дня, у всех на виду, стремясь хоть как-то утешить несчастных родственников...

Аврора теряла терпение: она явилась сюда не для гадания о судьбе Филиппа.

— Раз все, и в первую очередь вы, убеждены, что моего брата постиг трагический конец, то для этого существуют, видимо, убедительные причины?

— Что вы имеете в виду?

— Все очень просто. Говорите, его нет в живых? Иными словами, он убит. В таком случае мне необходимо узнать, кто убийца. Наверняка у вас есть догадки на сей счет. Только не рассказывайте мне про графа Липпе: это преднамеренный обман. Тогда кто?

Тщательно выбритое худое лицо исказилось, как от приступа боли.

— Честно говоря, я ни на кого не могу указать с должной уверенностью. Все, чем я располагаю, — это всего лишь подозрения. Хотя они подтверждаются гибелью Гильдебрандта... Я убежден, что его и графа Филиппа убил один и тот же человек.

— Один? Чтобы отнять жизнь у моего брата, потребовалась бы целая свора убийц!

— Возможно, вы правы: после смерти несчастного юноши весь его дом перевернули сверху донизу, как ранее дом вашего брата. Способ тот же, значит, и рука одна.

— Как же так вышло, что никто ничего не видел? — вмешался Клаус, тоже терявший терпение.

— Сам удивляюсь! Но вы увидите, все будут держать язык за зубами, да и сам я поступил бы так же, если бы что-то знал. Во-первых, потому, что сан запрещает мне доносительство...— И пусть убийцы разгуливают на свободе? — с горечью подхватила Аврора.

— Нет, не пусть. Но исчезновение графа Филиппа превращено в государственную тайну. А это значит, что ее разглашение карается смертью. Не забывайте, что Саксония намерена свести счеты с Ганновером. Поэтому все, что может навевать воспоминания об этой драме, должно исчезнуть. Теперь понимаете, чем вызвана моя мольба к вам немедленно уезжать отсюда?

— При всем к вам уважении, герр пастор, позвольте вам указать, что каждый волен сам распоряжаться своей судьбой и рисковать собственной жизнью.

— Своей — да, но не чужими! Напоминаю, что даже хозяин гостиницы, где вы остановитесь, подвергнется опасности, если кто-то вас узнает. Я, например, узнал вас, графиня Аврора! Так что уезжайте! Поверьте: я исхожу из интересов местных жителей, да и ваши мне тоже далеко не безразличны.

— Собственные интересы мне неважны, пастор Крамер, меня заботит только истина. Вы назвали себя нашим другом, вот и докажите, что это так!

— Доказательство — эта моя мольба к вам: уезжайте, прекратите всякие поиски! Хватит крови, хватит погребенных заживо!

— Что за намеки?

— Я имею в виду ту, которую нарекли вымышленным титулом герцогини Альденской, а также Элеонору Кнезебек, которая уже никогда не увидит синего неба. Уверен: обе они знают правду, только не вижу способа, как вы могли бы ее у них выпытать. Аврора не знала, что ответить. Она вглядывалась в лицо пастора, пытаясь постичь его тайну: оно было настолько бесстрастно, что пастор, видимо, долго упражнялся, добиваясь такой степени безучастности. Он определенно что-то утаивал — возможно, даже больше, чем могло показаться. Истинная участь Софии Доротеи и ее служанки стала известна совсем недавно, но он знал ее во всех подробностях... Чтобы убедиться в этом, она проговорила как бы невзначай:

— Бедная Элеонора! Не знаю, как насчет застенков Лайне-Шлосс, но в городе ей можно было бы помочь...

— Ее увезли в одну из крепостей Гарца. Остается только молиться за нее!

Вот он и попал в ловушку! Откуда приходскому священнику знать о решениях тайного суда, принятых всего четыре дня назад? А вдруг он входил в число судей? Но высказывать такое предположение было бесполезно, даже опасно. Поэтому Аврора довольствовалась слабой улыбкой и сказала, вставая с табурета:

— Что ж, остается только вас поблагодарить, герр пастор, за прием и за заботу об останках нашего бесценного друга. Позвольте хотя бы внести мой скромный вклад...

Она достала золотую монету, но пастор отказался ее принять.— Вы не в церкви, это там взимают плату за молитвы и злоупотребляют пышностью.

Презрение, которое он вложил в свой ответ, заставило девушку покраснеть.

— Напрасно вы отвергаете мой вклад, можно было бы по крайней мере помочь от имени погибшего окрестным беднякам... Или католическая церковь, к которой принадлежу и я, довольствуется устным замаливанием их грехов? Что ж, желаю здравствовать, герр пастор!

— Вы последуете моему совету и вернетесь домой?

— Не вижу другого выхода...

— Мудрое решение! Да поможет вам Господь! Выйдя на улицу, Аврора и ее спутник какое-то время шли молча. Только за мостом через реку Лайне Асфельд пробормотал себе под нос:

— Начинаю подозревать, что здесь на каждом углу стоит переодетый шпион.

— Чем вызвано ваше подозрение?

— Как иначе все это понимать? Вы находитесь здесь под вымышленным именем, в мужской одежде, с сильно измененной внешностью. Если бы я встретил вас где-нибудь в таком виде, нипочем не признал бы! Но где бы вы ни появились, кто-нибудь обязательно называет вас «фрейлейн фон Кенигсмарк»! Ладно бы еще Хильда Штолен: она неровно дышала к вашему брату, знает в лицо придворных и вас, ведь вы раньше жили в Ганновере... Но священник из церкви, расположенной на окраине города! Вы встречались с ним раньше?

— Уверена, что нет! Такого лица, как у него, таких повадок не забудешь. Уж поверьте: у меня превосходная зрительная память, особенно на лица. А он называет себя моим другом... Разве друг откажется, многое зная, поделиться своими знаниями, оправдывая это моими же интересами?

— Кое-что он все же рассказал: что фрейлейн Кнезебек сослана в Гарц, а принцесса София Доротея отныне правит в «пустыне». Откуда у него такие сведения? На городских стенах не развешано никаких воззваний на сей счет, а прибегать к услугам глашатаев ганноверский курфюрст не имеет привычки. Значит?..

— Значит, мы по-прежнему в неведении, в том числе и о причинах гибели Михаэля Гильдебрандта. Он вернулся сюда несколько недель назад, не отвечал на мои письма и был убит в день нашего прибытия... Как все это понять?

— Хотелось бы мне знать! Первой в голову приходит мысль, что за вами неусыпно следят. Может, даже с самого Гамбурга.

— Для этого нужна разветвленная шпионская сеть, которая стоит недешево. Кто раскинул эти сети? Пока что мы можем только гадать, хотя первыми я бы заподозрила Эрнста Августа и этих его Платенов, муженька и женушку. У них столько возможностей! В отличие от нас. Жду вашего совета.

— Уехать и рассказать все, что мы узнали, Ее высочеству герцогине Целльской! Главное, не задерживаться в городе, где нас могут пронзить десятки кинжалов. У меня нет для вас иного заслона, кроме собственного тела! Или вы считаете, что перед вами рыцарь, облаченный в кольчугу?

Аврора, слушая его, остановилась перед лавкой суконщика, но только для того, чтобы устремить на своего «телохранителя» недоверчивый взгляд. До сих пор она считала его безнадежно влюбленным в нее простаком, недалеким верзилой, не способным ни на одну достойную внимания мысль. Сейчас она спохватилась, что беседует с ним как с другом, наделенным чувством юмора, чьи суждения заслуживают уважения. Ей было трудно смириться, что она так долго заблуждалась.

— Я сморозил какую-то глупость? — осведомился он.

— Вовсе нет! Просто до меня вдруг дошло, как сильно я в вас ошибалась. Это я вела себя глупо: на самом деле вы очень достойный человек. Сдается мне, мы с вами подружимся!

— Я... О, благодарю!

Он покраснел как рак и, смущенный ее любопытным взглядом, понес какую-то околесицу. Авроре пришлось взять его под руку и заставить переступать длинными ногами.

— Вернемся к нашей проблеме: мы последуем совету пастора Крамера и вернемся обратно. Лучше позже, с новыми силами, предпринять новую попытку.

— А не позволите ли вы мне предпринять эту новую попытку одному? После того как мы покинули церковь, мне кажется, что каждый, кто на вас смотрит, готов броситься к вам, окликая по имени...

— Довольно, не то вы выдадите меня не хуже любого непрошеного знакомца! Лучше ответьте: вам не кажется, что в городе неспокойно?

Трудно было отрицать, что после их выхода из церкви Святого Клеменса дыхание Ганновера становилось все более прерывистым, особенно по мере их приближения к центру. Там и сям строились под командованием офицеров взводы военных, дома поспешно украшались цеховыми символами, из окон уже свешивались разноцветные гобелены. Рынок покинули суетливые матери семейств, зато там собирались кучками мужчины с трубками в зубах, обсуждавшие какую-то сильно волнующую их тему.

— Похоже, все чего-то ждут, — определил Клаус. — Или кого-то. Не иначе, высокого гостя, решившего нагрянуть нежданно-негаданно...

Аврора хотела было расспросить кого-нибудь из беседующих, но Клаус воспротивился ее намерению.

— Уверен, наше неведение смогут рассеять Штолены.

Он был прав. Добравшись до театра, они застали Петера Штолена в вестибюле: он был занят увлеченной беседой с камергером дворца — пренеприятнейшим субъектом, о котором у Авроры сохранились мерзкие воспоминания. На дворцовых балах у него была мания подбрасывать в декольте самых прелестных дам сухофрукты ради удовольствия их последующего извлечения оттуда. Сие утонченное развлечение вызывало веселый смех у курфюрста Эрнста Августа, которому, естественно, доставалась привилегия первому запускать руку в укромное место. Аврора тоже подверглась экзекуции и не могла вспоминать об этом без отвращения. Поэтому она спряталась за спину своего спутника, чтобы миновать вестибюль театра незамеченной. К тому же беседа двух мужчин подходила к концу — если можно было так назвать град безоговорочных приказов, сыпавшихся на голову несчастного Штолена, готового вот-вот расплакаться. Его роль в этом дуэте состояла в том, чтобы выдвигать время от времени робкие возражения, которые властный собеседник не удостаивал своим вниманием.

Наконец, последний отпустил жертву из своих лап и удалился, выпустив напоследок парфянскую стрелу:

— Потрудитесь, чтобы все было готово вовремя! Если вам не хватает танцовщиц, поищите в борделях. Девушки там весьма привлекательны и с восторгом прибудут ко двору...

После его ухода у Штолена едва хватило сил, чтобы опуститься на ступеньки перед залом и дрожащей рукой вытереть платком пот со лба, обильно выступивший, несмотря на холод.

— Что с вами? — обратился к бедняге Клаус. — У вас ужасный вид!

Штолен поднял на него влажные глаза.

— Есть от чего! Курфюрст Гессен-Кассельский, наш сосед, направляющийся в Гамбург, прислал нынче утром гонца к нашему государю с просьбой оказать ему гостеприимство на одну ночь. Сказано, что все должно быть попросту, но ведь известно, что это значит! Если его не примут со всеми почестями, подобающими рангу, то он найдет способ отомстить, а так как он состоит в родстве с Ее высочеством курфюрстиной, то... Как вы уже, наверное, заметили, весь город взбудоражен, даром что зима!

— Не понимаю! — вмешалась Аврора. — Кузен — член семьи, не так ли? Учитывая недавние печальные события, произошедшие здесь, он должен понимать, что сейчас не время для танцев, пиров и фейерверков!

— Какие еще печальные события, юноша? Никаких! — одернула ее Хильда, опустившаяся на ступеньку рядом с мужем и укрывшая ему плечи шерстяной шалью. — Наоборот, все отлично! Для курфюрстины Софии и для незаменимой госпожи Платен все сложилось чрезвычайно удачно. Наследный принц полюбовно расстался с женой, к которой первая всегда относилась неприязненно, а вторая страшно ревновала. Так что самое время попировать с родственником, первым заглянувшим к нам на огонек, чтобы он повсюду рассказывал о царящей у нас радости, — заключила она с горечью. — А нам остается только изо всех сил участвовать в этих увеселениях...

— Ты не должна так говорить, Хильда! Хотя не знаю, как нам быть... Мне приказано представить в зале торжеств балет «Услады Александра», который мы показывали с гейдельбергской труппой. А у нас половина исполнителей слегла с простудой! Я не бог, мне не под силу за пять минут превратить слабого и больного человека в весельчака и беззаботного плясуна!

Видимо, Бог все же сжалился над несчастным Штоленом, ибо камергер Роген возник перед ним вновь, на сей раз в сопровождении секретаря курфюрстины. Встревоженная чета вскочила, чтобы приветствовать вельмож, ожидая худшего. Но их ожидания не оправдались.

— Приказ отменяется, — сообщил интендант. — Ее высочество не велит играть «постыдный фарс» и говорит, что гость — ценитель музыки, особенно мужских голосов... Все изменилось: теперь после ужина назначен концерт, а за сим последует бал. Хвала небу, если собственная театральная труппа у нас пока отсутствует — этот недостаток мы исправим, — то придворные музыканты наличествуют в изобилии. После трапезы они будут играть, аккомпанируя достойному певцу. Ваша роль, Штолен, чрезвычайно упростилась: вам осталось всего лишь найти и доставить нам такового. Важно, чтобы на него было приятно смотреть. Герцогу непросто угодить!

Облегчение, появившееся было во взгляде бедняги Петера, погасло, как свеча, накрытая стаканом. Он попытался увернуться:

— Почему всего один певец, а не целый хор? У нас в соборе отменный хор!

— Без всякого сомнения, но речь идет не о церковных песнопениях. К чему они на пиру? Поймите, нужен молодой мужчина, хорошо сложенный, с приятным голосом, знающий итальянскую оперу — герцог ее обожает! Скажем, «Орфей» Монтеверди или «Золотое яблоко» Чести, не говоря о шедеврах Люлли, которыми так наслаждается французский двор!

— Где же мне найти такую редкую птицу? У нас водятся исполнители традиционных песен, но оперных певцов днем с огнем не сыскать!

— Ищите, дружище, ищите! Вам от этого никуда не деться.

И вельможи удалились, полагая, что их миссия исполнена. Теперь в возможном провале обвинят не их. В вестибюле тетра повисла тишина, как в классической трагедии перед самой развязкой. Аврора не посмела объявить, что уезжает: сейчас это было бы равносильно бегству с корабля, который вот-вот пойдет ко дну. Она переглянулась с Клаусом. Тот, весь сияя, внезапно произнес:

— Если у вас найдется партитура «Орфея» или «Яблока», я смогу вас выручить.

— Вы?! — не поверил своим ушам Штолен.

— Почему бы нет?

И ко всеобщему изумлению, он затянул арию из «Орфея». У него оказался мощный бархатный баритон. Аврора была ошеломлена, зато бедный директор герцогского театра сразу оживился.

— Мы спасены! — вскричал он, не дав певцу закончить вторую строфу. — Спасены! Я никогда не сумею сполна вас отблагодарить! Сегодня вечером вы выступаете во дворце!

— Да, но при одном условии: я буду петь в маске, чтобы меня никто не узнал. К тому же из-за шрамов я вряд ли способен кого-либо пленить своей внешностью.

— Отличная мысль: маска — это так загадочно! Только герцог непременно попросит вас ее снять.

— Я буду настаивать, что скрываю под маской уродливую рану.

— Уверена, это только добавит пикантности, особенно заинтересуются дамы, — подсказала Хильда. — Что ж, выход, похоже, найден!

— А вы? — обратился Штолен к Авроре. — Вы тоже поете?

— Нет, только играю. Мои инструменты — арфа и гитара.

Она сказала неправду: у нее был приятный голос, но совершенно женский, никак не соответствовавший ее мужскому облачению. К тому же в этом городе ее и так уже узнавали совсем не те, кому требовалось. Предъявить себя в ярком свете рамп взорам всего двора было бы равносильно самоубийству. Ей хватило неожиданного предложения негодника Асфельда, чтобы умыться холодным потом. Противные капельки поползли у нее по спине, и она испугалась, что сходит с ума: и часа не прошло с тех пор, как он требовал, чтобы они бежали из города! С другой стороны, давал о себе знать авантюрный характер Авроры. Проникнуть в проклятый Лайне-Шлосс, среди стен которого все еще мечется эхо рыданий несчастной Софии Доротеи, — неожиданный, но до чего же манящий соблазн! Ее вдруг охватило желание увидеть все эти ненавистные лица в надежде прочесть на них... но что? Какое выражение, какую гримасу?

Петер увел Клауса примерять сценические костюмы, а Аврора поманила в сторонку Хильду.

— У меня к вам невероятная просьба: мне тоже хочется пробраться во дворец!

Актриса тревожно посмотрела на нее, но спустя несколько мгновений ее черты смягчились.

— Я подумаю, как вам помочь. Но сначала надо подобрать для вашего спутника сценический псевдоним и сочинить историю его появления здесь: мы будто бы повстречали его в гостинице Кастена, где он остановился со своим слугой на пути в великое герцогство Баденское. Наш герцог настолько не выносит их государя, что побрезгует наводить справки. Но следующим утром, прямо на заре, вам нужно будет что было сил уносить отсюда ноги!

— Нам только этого и надо! Мы уже собирались с вами проститься и до наступления вечера покинуть Ганновер. Секретарь моего брата убит, а меня опознал пастор, которому предстоит его хоронить. У меня земля горит под ногами, но...

— ...но это не может побороть вашего желания побывать на пиру! Что ж, попробуем это устроить. Жаль, правда, что придется вас прятать. Ваше присутствие обеспечило бы вечеру полный успех!

При европейских дворах участие вельмож в балетах, операх, концертах не было редкостью. Например, во Франции сам Людовик XIV, особенно на заре своего царствования, питал пристрастие к танцам и посещал пышные балетные представления. При обычных условиях Аврора с радостью спела бы или исполнила пару-другую балетных па, но этим вечером им по милости Клауса предстояло ступить на опасную, топкую почву. Тем не менее страха она не испытывала, только тревогу и нетерпение. Что-то должно было случиться, подсказывал ей внутренний голос, а она привыкла ему доверять…

***

Когда стемнело, Аврора, натянувшая тяжелой светлый парик и обезобразившая себя усами, облачилась в красно-синий костюм, похожий на одежду придворных музыкантов, и повесила себе на спину гитару. В таком виде она поплелась за Штоленом и Клаусом, закрывшим лицо белой маской, обтянутой голубым атласом и увешанной серебряными ленточками. Ее ждал дворец на Лайне, отлично ей известный. Было уже поздно, пир начался. Во дворце уже предавались обильным возлияниям, судя по доносившимся из зала звукам: там одновременно разговаривала добрая сотня людей, некоторые кричали и вовсю провозглашали тосты, так что негромко игравших музыкантов было трудно расслышать.

Штолен довел их до укромной каморки, где те, кому надлежало развлекать гостей, складывали свои вещи и ждали вызова. Сейчас она пустовала. Проводник предложил обоим посидеть, а сам отправился на разведку. Вернулся он уже через минуту-другую, с подносом. На нем стояли кувшин с вином и две чаши. Аврора поспешила налить себе вина, чтобы справиться с охватившим ее страхом. Петь предстояло не ей, но у нее так пересохло во рту, словно она попала в раскаленную пустыню.

— Вы боитесь? — спросил ее Клаус.

— А вы разве нет?

— Честно говоря, не очень. Здесь, да еще в этой маске, меня вряд ли узнают. Надеюсь, вы на меня не злитесь?

— За то, что мы по вашей милости погрузились в лодку, несущуюся на скалы, вместо того, чтобы стремглав бежать отсюда? Что вы, ничуть! Мне интересно: уж не Небо ли ниспослало вам это вдохновение? Признайтесь, у вас нет еще каких-нибудь скрытых талантов?

— Можете быть уверены, что нет! Танцую я плохо, мадригалы не для меня. А умением петь я обязан матери. Мой отец долго служил послом во Флоренции, где я прожил не один год. Мама пристрастилась там к опере и, заметив, что у меня неплохой голос, наняла для меня учителя пения. Это доставляло удовольствие ей одной: отца это злило, но она умела его усмирять. Она до сих пор красавица, знаете ли, я пошел не в нее...

— Сегодня вечером ваш отец тем более не одобрил бы вас... В Целле осведомлены о вашем таланте?

— Только баронесса Беркхоф, но она умеет хранить тайну. Так лучше для моей репутации. У нас, как вам известно, в чести военные. Я — вояка до мозга костей. А еще — ваш почтенный слуга.

«Тоже мне обрадовал!» — пронеслось в голове у Авроры, но она поостереглась сказать это вслух. К тому же к ним снова присоединился Петер Штолен. По его словам, герцог Гессен-Кассельский заскучал и потребовал обещанного ему певца. Клаус поправил маску, забрал у Авроры гитару и последовал за Петером. Аврора шмыгнула за ними, но у входа в зал остановилась, смешавшись со слугами и с зеваками.

На нее пахнуло целым букетом неприятных запахов: мясо, капуста, дичь, вино, пиво, выпечка, соусы, рыба... Благоухание всех этих богатств дворцовой кухни смешивалось с духами пирующих обоих полов, и получалось нечто, способное свалить с ног любого. Пол был залит вином и пивом, усеян костями, даже кусками мяса, из-за которых то и дело вспыхивали собачьи свары. Тем не менее сам зал под золоченым кессонным потолком представлял собой великолепную картину: за столом в форме буквы «И», как было принято когда-то в Средние века, сидела плотная толпа — разноцветная, говорливая, хохочущая, шумная. Придворные музыканты занимались своим делом в центре этого ренессансного, как весь дворец, зала, украшенного прекрасными гобеленами и обогреваемого двумя огромными очагами, где пылали целые древесные стволы.

При появлении Клауса, введенного церемониймейстером за руку, все разом умолкли. Гессенский государь с довольным видом взял маленький лорнет, висевший у него на груди, чтобы получше разглядеть певца. До Авроры донесся его грубый смех и слова, что тот неплохо сложен, теперь надо убедиться, что голос «птички» соответствует ее оперению. Это было, видимо, сочтено остроумнейшей шуткой: последовали подобострастные смешки и новые остроты самого дурного вкуса. Клаус тем временем занял свое место среди музыкантов.

Хотя он уже познакомил ее с диапазоном своего голоса, Аврору не покидало беспокойство: по ее мнению, он очень серьезно рисковал, поэтому при скрипичном вступлении она в ужасе зажмурилась. Впрочем, на пиру стоял такой гвалт, что, даже если бы Клаус дал маху, это вряд ли было бы замечено. Добрая половина присутствующих уже была пьяна. Но стоило ему взять первые ноты, как почетный гость гаркнул, чтобы все замолчали. Все мгновенно подчинились его приказу, а Аврора вытаращила глаза. Только теперь, когда сидевшие за главным столом замерли, как статуи, она смогла их разглядеть и опознать: вот курфюрст Эрнст Август с красной физиономией любителя хмельных возлияний и со слезящимися глазками; вот его супруга София с отвислыми щеками, багровеющими при малейшей вспышке гнева, — теребит веер с рукояткой из слоновой кости, что выдает ее негодование, ведь приказ замолчать был адресован и ей! Георг Людвиг, сейчас еще больше обычного оправдывавший свое прозвище Свиное рыло, клевал носом, вцепившись лапищей в сдобный локоть огромной розовой блондинки, своей Мелюзины.

Взгляд Авроры скользнул по разомлевшему почетному гостю, низко съехавшему в кресле, а потом без труда нашел «эту Платен»: она была во всем алом, словно вздумала уподобиться палачу. Сидела она по левую руку от гостя, симметрично с курфюрстиной — та была во всем голубом, обильно усыпанном жемчугом. Было нетрудно заметить, как испортил разврат надменное лицо фаворитки. Та, которую с вопиющим подобострастием провозглашали «красивейшей женщиной Европы», старела очень некрасиво и усердно штукатурила возрастные изъяны толстым слоем белил, что совсем ее не красило. Подбородок ее обвис, изумрудные глаза почти не были видны из-под морщинистых век. Только шея и грудь, открытые на самой грани приличия, по-прежнему оставались красивы, хотя благодарить за их восхитительный изгиб отчасти следовало спицы корсета. Сияние бриллиантов и рубинов слепило глаза.

Но внезапно Аврора ахнула и простилась с тем сугубо женским удовольствием, с каким только что разглядывала стареющую фаворитку курфюрста. Ее декольте окаймляло драгоценное ожерелье, главным украшением которого был камень, перед которым меркла торчащая грудь старой прелестницы: в окружении бриллиантов красовался рубин «Наксос». Бесстыдница не постеснялась выставить напоказ краденое!

Удар был так силен, что Аврора отшатнулась. Ей пришлось опуститься на скамью и наклонить голову, чтобы никто не заметил ее мертвенную бледность и крупные капли пота на лбу. Тем не менее один из слуг, столпившихся в дверях, обратил внимание на скорбную фигуру.

— Похоже, тебе нездоровится, сынок? Ты слуга певца?

— Я его аккомпаниатор. Не беспокойся, просто здесь слишком душно...

— На таком сквозняке? Видел бы ты себя! Бледный как смерть! Погоди, сейчас я тебе принесу кое-что.

Славный малый уже через мгновение вырос перед Авророй с чашей вина в руке. У бедняжки так дрожали руки, что он решил сам ее напоить.

— Вот так, по глоточку! Это придаст тебе сил.

И верно, Авроре сразу полегчало, вино согрело ее изнутри и избавило от озноба. Поблагодарив своего спасителя, она высказала удивление, что тот нашел для нее такое доброе вино.

— Когда здесь закатывают пиры, все пьют вволю. Мажордом пьянеет даже быстрее Его высочества. Бери, не жалко! А мне пора, а то меня хватятся. Похоже, твой хозяин всем понравился!

Как только Клаус умолк, зал взорвался аплодисментами. Ему пришлось исполнять ту же арию сначала на бис, потом в третий раз, прежде чем ему позволили запеть другую мелодию. Это был настоящий триумф, но для Авроры он оказался трудным испытанием. У нее было одно желание: забиться в какой-нибудь дальний угол, где потемнее и потише, замереть там и привести в порядок растрепанные мысли. Главное — не видеть «эту Платен»! Вот ведь подлая тварь! У Авроры темнело в глазах от ненависти, в ушах шумело, в голове, всегда такой ясной, царил сумбур. Мысли разлетались, поймать за хвост удалось только одну: теперь излишне выяснять, куда исчезли сокровища, отправленные Филиппом Ластропу, — совершенно очевидно, что на них наложила лапу «эта Платен». Но как ей это удалось?

Решив возвращаться к Штоленам, Аврора озиралась в поисках отпоившего ее слуги, чтобы попросить его предупредить Клауса. Не найдя его, она обратилась с той же просьбой к одному из музыкантов, который, воспользовавшись тем, что певец принялся сам аккомпанировать себе на гитаре, отлучился по неотложной нужде.

На парадной лестнице, где неподвижно застыли похожие на статуи воины с алебардами, ее схватил за руку тот самый слуга, которого она только что искала.

— Не сюда! Тебе на служебную лестницу. Пойдем, покажу!

Стоило им оказаться вдали от чужих ушей, слуга заговорил совсем по-другому:

— Простите, что я посмел называть вас на «ты», фрейлейн графиня, но иначе было нельзя. Если хотите уйти, я вас провожу. Этой ночью возможны неприятные встречи — не только для вас, но и для многих других!

Она застыла на месте, в отчаянии уставившись на доброхота. Еще один! А она-то надеялась, что в таком гриме ее никто не узнает! Но у нее подкашивались ноги, поэтому вместо того, чтобы отстаивать свою легенду, она только пискнула:

— Как вы меня узнали?

Слуга со смехом сунул ей в руку что-то странное.

— Когда человек приходит куда-то усатым, то ему лучше оставаться с усами до самого ухода... при всем уважении к благородной фрейлейн! К тому же я служил в лакеях у господина графа. Доннер, Иоахим Доннер, к услугам Вашей светлости!

Вглядевшись в его лицо, она вспомнила эту приветливую улыбку — и тут же потонула в красочных воспоминаниях.

— Иоахим Доннер... Как же, помню! Вы были среди тех, к чьим услугам мой брат прибегал чаше всего. Когда, узнав о его исчезновении, я вернулась в Ганновер, то направилась прямиком в его дом, но там уже не было ни души. Куда подевались тогда все вы, его слуги?

— Через два дня после его отъезда нам сообщили, что он долго не вернется, дом будет заперт, а нам придется возвратиться во дворец, где большинство из нас, кстати, служили раньше.

— Вы не удивились такому сообщению?

— Еще как удивились... и огорчились. У господина графа нам было хорошо. Здесь или в Херренхаузене гораздо хуже. Бывало, что он иногда на нас покрикивал, но все равно служить ему было в радость... а уж фрейлейн и подавно!

— Никто из вас не перешел на службу к фрау фон Платен?

— Только двое, но про них я всегда знал, что раньше они были ее людьми, а потом следили за нашим хозяином.

— Интересно, есть в Ганновере такое место, где бы не водилось шпионов?

— Не один Ганновер такой. Муж этой фрау — первый министр, что дает ей дополнительные преимущества.

Покинув Лайне-Шлосс через узкую дверцу, они быстро достигли дома Штоленов. Судя по двум освещенным окнам, Хильда еще бодрствовала. Аврора повернулась к Иоахиму и порывисто протянула ему руку, к которой тот едва посмел прикоснуться.

— Спасибо, что проводили, Доннер! Можно попросить вас об еще одной услуге?

— Просите о чем хотите, фрейлейн! Как бы я хотел снова оказаться у вас!

— Все может быть! Я живу в особняке Врангелей в Гамбурге. А моя просьба вот какая: найдите моего лже-господина. Я не успокоюсь, пока он не вернется.

— Я постараюсь, фрейлейн. Но, если позволит фрейлейн графиня, сам я тоже не буду знать покоя, пока вы не покинете этот город!

— Я сделаю это завтра утром, если все будет хорошо. Мне тоже не терпится уехать...

Аврора хотела его еще кое о чем расспросить, но сдержалась. Этот малый был ей симпатичен, она знала, что Филипп тоже был расположен к нему, но осторожность не располагала к излишней откровенности. Она уже достаточно узнала, поэтому позволила ему скрыться в уличной тьме. Она утаила свое внезапно возникшее желание отправиться к «Монплезиру» — богатому дому четы Платен на полпути между Лайне-Шлосс и Херренхаузеном, хотя это все равно ничего бы ей не дало. Невзирая на отсутствие хозяев, дом наверняка тщательно охранялся, тем более если там были спрятаны сокровища, так и не полученные Ластропом. То, что они находятся именно там, теперь не вызывало у Авроры ни малейшего сомнения.

Хильду она нашла у камина, в домашнем халате и в шерстяном чепце, с чашкой молока с ромом в руке.

— Хотите? — предложила хозяйка. — Адски холодная ночь!

— Охотно! — согласилась Аврора, пододвигая к огню кресло и протягивая замерзшие руки к живительному теплу. — Во дворце мне стало дурно, вот я и решила вернуться. Клаусу я оказалась не нужна: он и сам отлично подыгрывает себе на гитаре.

— Как все прошло?

— Блестяще! Надеюсь только, что расточаемые ему похвалы не затянутся, потому что я намерена отбыть уже на рассвете.

— На вашем месте я бы не рассчитывала на такой скорый отъезд. Если ваш друг понравился гессенскому князю, тот наверняка пожелает его приблизить.

— Это было бы слишком. Так он оскорбил бы хозяина.

— Что верно, то верно! А вдруг к певцу проявит интерес Ее высочество курфюрстина София?

— Еще хуже! Боже правый! Вот не подумала бы, что этот нескладный парень сможет заворожить столько народу! Откуда у него такой волшебный голос?

— Это называется «Божий дар»! — сказала Хильда со смехом. — Господь раздает Свои дары так, как Ему заблагорассудится. Сами знаете: пути Его неисповедимы!

— И до такой степени, что ими бывает трудно следовать! Кажется, у англичан это называется «юмор»...

Женщины не смогли разойтись по постелям и, заждавшись, так и уснули в своих креслах.

Шумное возвращение Клауса и Штолена заставило их очнуться.

— Я уже не чаял от них вырваться, — начал свой рассказ первый. — Они заставляли меня голосить, пока я не охрип. Хвала Небу, они были так пьяны, что у них мутилось в глазах! Я воспользовался этим, чтобы улизнуть. Но теперь отсюда надо бежать, и поскорее. Быстрее собирайтесь, графиня! Понимаю, вы утомлены, и прошу меня извинить, но...

— Почему такая спешка? — подала голос Хильда. Ей ответил супруг:

— Его заприметили сразу трое: курфюрст, гессенец и «эта Платен». Государю пришлось наградить ее ударом кулака, чуть не отправившим бедолагу на тот свет. Но нет, никуда эта мегера от нас не денется! Так что медлить нельзя.

— Сейчас только пять часов, городские ворота заперты... — попробовала возразить Аврора.

— Выберетесь через парк Херренхаузена. Я вас проведу!

— Как бы из-за нас на вас не свалились неприятности, — предостерегла Штолена Аврора. — Не хотелось бы мне отплатить вам черной неблагодарностью за ваше гостеприимство и дружбу!

— Не переживайте, — беззаботно отозвался Петер Штолен. — Неприятности грозят кабатчику Кастену, я же сказал, что встретился с вами у него.

— Он непременно направит ищеек сюда, к вам.

— Сказано вам: не переживайте! Я уже знаю, что им ответить. Лучше не теряйте времени. Я спущусь к лошадям. Буду ждать вас в конюшне.

Спустя всего четверть часа два путника исчезли в непроглядной тьме ночи, предшествующей позднему зимнему рассвету. На тополиной аллее, ведущей ко дворцу, им не встретилось ни души. Они вели лошадей под уздцы, зажимая им ноздри, чтобы те не храпели. Им повезло: внезапно пошел снег.

— Снег заметет ваши следы, — довольно молвил Петер. — Скачите, Бог вам в помощь!

Аврора обняла добряка так же горячо, как обнимала на прощание Хильду, и нагнала Асфельда, сначала ехавшего рысцой, а потом пустившего коня галопом. Дорога среди заснеженных полей была безлюдна. Снег падал тихо, бесшумно, большими хлопьями, словно кто-то наверху вывернул наизнанку огромную перьевую подушку. Стало теплее.

На рассвете, не встретив от самого Ганновера ни единой живой души, они достигли границы... Здесь им попался первый за долгое время человек — часовой, прохаживавшийся между будкой с ганноверским гербом и деревянным шлагбаумом поперек дороги. На расстоянии двадцати метров виднелась точно такая же будка, только с гербом Брауншвейг-Люнебургов, герцогов Целльских. Асфельд придержал коня.— Вас не страшит скачка с препятствиями, графиня?

— Ничуть! Признаться, это моя любимая забава!

— Тогда вперед!

Он хлестнул коня, переведя его из галопа в карьер, и на скаку вытащил из кармана бумагу с печатью на черной ленточке. Потрясая ею, он перемахнул через шлагбаум с криком:

— Чрезвычайное поручение Его высочества князя-курфюрста!

Сонный часовой и глазом не успел моргнуть. За лейтенантом последовала Аврора.

Тот же фокус они повторили и на Целльской заставе, только на этот раз пароль был иной:

— Повеление Ее высочества герцогини Целльской!

Крик еще не отзвучал, а двое всадников уже унеслись вдаль. Часовые так и не поняли, что произошло. До Целле путешественники досказали еще до того, как были заперты городские ворота, и сразу же направились к баронессе Беркхоф. Аврора окончательно выбилась из сил: день в седле после бессонной ночи превысил ее физические возможности. Она буквально свалилась на руки баронессе, выбежавшей во двор, как только ей доложили о гостях.

— Окажите милость: горячего супу и постель! — пролепетала бедняжка. — Меня совсем не держат ноги...

— Все, что пожелаете, и даже больше! Но главное — отдых. А вы, лейтенант, поспешите в замок или сначала отужинаете?

— Ужин — это прекрасно! Мы не останавливались от самого Ганновера, откуда нам нужно было как можно скорее уносить ноги, и задержались всего раз, в плохоньком трактире, только чтобы дать передышку лошадям и что-то проглотить. Но, похоже, его хозяин маринует еду в серной кислоте!

— Какие вести вы привезли? — осведомилась баронесса, провожая их в столовую, где стол бы накрыт только на одну персону. Она тут же отдала необходимые распоряжения, потребовала испанского вина и соленых кренделей с тмином.

— Недобрые, но любопытные, — ответил Клаус, к которому каким-то чудом вернулась, при всей усталости, военная четкость. — Но не лучше ли сначала доложить обо всем Ее высочеству?

— Конечно, я пошлю за ней, если у вас найдутся силы ответить на ее вопросы. Она одна во дворце. Герцог отбыл на три дня охотиться на болотах Аллера.

— Что за охота в разгар зимы? — удивился Клаус.

— Полагаю, его гонят из дворца угрызения совести. Во всяком случае, я на это надеюсь, — ответила Шарлотта Беркхоф. — Альден, как известно, окружен болотами...

Лакей принес серебряную супницу, и все трое уселись за стол, удрученные призраком несчастной принцессы, заточенной в упомянутом негостеприимном крае. После молитвы все молча принялись заеду. Баронесса уже послала слугу к герцогине, поэтому сидевшие за столом, поглощая обильные яства, говорили только о гостеприимстве славных Штоленов, оказанном путешественникам благодаря ходатайству баронессы. Но не обошлось и без обсуждения обстановки в Ганновере. За десертом, состоявшим из сливового компота с хрустящим печеньем, в столовую словно вихрь ворвался — это была герцогиня Элеонора. Похоже было, будто она, как девочка, выпрыгнула из мчащейся во весь опор кареты. Теперь она отказалась выслушивать диктуемые ее высоким положением почтительные приветствия.

— Итак? — произнесла она властно, опускаясь в подставленное служанкой кресло. — Что вам стало известно?

Первой ответила Аврора:

— Только то, что убили секретаря моего брата. По всей видимости, драгоценности, которые должны были согласно письму попасть к банкиру Ластропу, не дошли до него и «осели» на груди у «этой Платен». Вероятнее всего, что и деньги тоже у нее. Думаю, она проведала через кого-то из своих многочисленных соглядатаев о намерениях моего брата, ну, а потом...

Элеонора Целльская стрельнула из-под смеженных век негодующим взглядом.

— Откуда такая уверенность? — прозвучало гневно.

— Вчера вечером на пиру в Лайне-Шлосс в честь герцога Гессен-Касселя на груди у этой женщины красовался рубин «Наксос». Представьте, Ваше высочество, этот камень мне прекрасно знаком, ибо в последний раз я видела его у...

От волнения Аврора закашлялась, по ее щеке сползла слезинка. У герцогини это вызвало досаду.

— Ну вот, опять слезы! Ваша очередь рассказывать, Асфельд. Или вы так же чувствительны?

— Как будет угодно Вашему высочеству! Повествование обрело четкость и ясность, но стало больше похоже на военный рапорт, чем на романтические воспоминания о приключении, сопряженном с опасностями. Аврора не удержалась от упрека:

— Поете вы ангельски, мой друг, но рассказ ваш смахивает на показания в суде.

Клаус покраснел, но не успел вымолвить в свою защиту ни слова.

— Разве он поет? — удивилась герцогиня. — Вот это новости! Каков же репертуар?

— Оперный, Ваше высочество. Романсы и... военные песни, — признался бедняга, став совсем пунцовым.

— Как же так вышло, что мы об этом не знаем? — возмутилась Элеонора, не преминувшая сказать о себе во множественном числе, отчего простое кресло, на котором она сидела, показалось присутствующим княжеским троном.

— Я не подумал, что это может представлять интерес для Вашего высочества. Ничего выдающегося, простое светское развлечение... Моя мать решила, что у меня приятный голос, и я стал брать уроки. Я пою главным образом для товарищей по полку, а еще в церкви, в хоре. Я признался в этом Петеру Штолену единственно для того, чтобы помочь ему в создавшемся затруднительном положении, иначе ему было бы несдобровать. С этими ганноверцами нужно иметь за пазухой волшебную палочку, без нее пропадешь!

— Теперь вас прослушаю я, и не позднее завтрашнего дня! После чего вы поступите в мое личное распоряжение. Продолжайте ваш рассказ, графиня! Мы остановились на том, как вы возвратились к Штоленам, чтобы проститься. Только прошу, без избыточных сантиментов!

— Будет исполнено, Ваше высочество. Вот тут герру лейтенанту и пришлось вспомнить о своем певческом таланте...

И Аврора, втянувшись в игру, поведала о вечере, не упустив ни одной подробности. Обе женщины внимали ей, забыв обо всем на свете. Когда она закончила, герцогиня погрузилась в глубокую задумчивость. Опершись о подлокотники и опустив подбородок на сложенные ладони, она, сияя аметистами и бриллиантами на пальцах, надолго устремила взгляд в огонь камина, словно ожидая ответа. Остальные, не смея дышать и тревожить ее раздумья, ждали. Это длилось так долго, что измученная Аврора сама чуть было не задремала. Шарлотта Беркхоф толкнула ее локтем, заставив встряхнуться. Вопрос герцогини окончательно привел ее в чувство.

— И как же вы намерены действовать теперь, графиня Аврора?

— С позволения Вашего высочества, я вернусь в Гамбург.

— Не совсем уверена, что это полностью меня устроит. Чем вы там займетесь?

— Я обсужу все это с сестрой, графиней Левенгаупт, а затем снова обращусь к князю-курфюрсту Саксонии, лучшему другу моего брата, с рассказом о том, чему мы стали свидетелями.

— На что вы рассчитываете? Что он объявит Эрнсту Августу войну, обложит Ганновер и учинит допрос с пристрастием всем замешанным в этом подлом деле? Вы рискуете надолго там застрять, такие дела быстро не делаются. Сдается мне, можно поступить умнее... Любезная Беркхоф, не согласитесь ли вы оказать гостеприимство фрейлейн фон Кенигсмарк на несколько дней?

— Разумеется! — Баронесса ласково улыбнулась девушке. — Не позволите ли поинтересоваться намерениями Вашего высочества?

— Я сообщу их вам завтра. Жду вас во дворце утром, как только закончу свой туалет. И захватите с собой эту юную даму, только уже в женском наряде! Доверяю в этом вашему вкусу. Выдайте ее за свою помощницу, которая ухаживает за вами, пока у вас не заживет нога. Будет достаточно легкого грима: здесь ее мало кто знает, а мой супруг вернется позже. Теперь о вас, — продолжила герцогиня, поворачиваясь к Асфельду: — Возвращайтесь в свое расположение, но будьте готовы в любую минуту явиться на мой зов. Если будет ваш черед нести во дворце караул — тем лучше.

— Нынешний распорядок караульной службы мне неведом. В отсутствие Его высочества в него наверняка внесены изменения. Некоторых офицеров он, скорее всего, забрал с собой...

— Без сомнения, без сомнения!

И герцогиня удалилась так же, как появилась, — словно бы унесенная ветром вместе с бархатом, мехами и кружевными манжетами, подобная призраку, оставившему после себя, правда, сильный аромат роз и жасмина...

Аврора даже не успела присесть в реверансе.

— Что у нее на уме? — спросила она.

— Герцогиня — «шкатулка» с сюрпризами, — молвила баронесса в ответ, беря гостью под руку. — А вот наши действия вполне предсказуемы: нас ждет глубокий сон! Это то, что вам сейчас нужно больше всего.

Глава VII

Альденская узница

На следующий день Аврора без малейшего удовольствия направилась к герцогине. С прошлого раза у нее остались самые неприятные воспоминания о спальне Элеоноры. Но на этот раз обстановка была совсем иной. Горничные завершили свой утренний «танец» вокруг госпожи, которая, оставшись сидеть за туалетным столиком, теперь внимательно разглядывала себя в зеркале, готовая сурово указать на допущенные огрехи. Но нет, все было сделано безупречно. Она не могла не одобрить «фонтанж» [5]из сиреневых лент и крахмальных кружев на своей голове — настоящее произведение парикмахерского искусства: ее чудесные, посеребренные сединой волосы были уложены в длинные изящные локоны, извивающиеся вдоль шеи.

— Дорогая Беркхоф, снова вы! — воскликнула она, изображая удивление, при виде двух женщин, одна из которых опиралась на палочку и на плечо своей спутницы. — Как ваша нога?

— Как видите, Ваше высочество. Пока еще мне требуется помощь, особенно на этих лестницах!

— Почему бы не кликнуть лакеев? Для чего они здесь, черт возьми, если не для того, чтобы носить нас на руках? Садитесь скорее! А вы, моя милая, не отходите от нее. — Она махнула рукой, выпроваживая парикмахершу и остальную челядь. — Я всем довольна, вы мне больше не нужны. Хотя нет, пусть останется Эльза.


5

Дамская высокая прическа эпохи Людовика XIV и одноименный чепец, состоящий из ряда накрахмаленных кружев, между которыми распределялись пряди волос. Укреплялся на голове при помощи шпилек и проволочных конструкций. (Прим. ред.)

Из группы служанок отделилась миловидная белокурая девушка. Скромно подойдя к изголовью кровати, она принялась поправлять подушки, стараясь находиться подальше, чтобы не стать помехой, если герцогиня понизит голос. Но та больше не произнесла ни слова, пока не закрылись двери. После этого герцогиня сама проверила, не осталось ли у нее в спальне нежелательных особ, взяла Эльзу за руку и снова уселась перед своим венецианским зеркалом.

— Знакомьтесь, это Эльза Фитце, — начала она. — Вы уже видели ее здесь, баронесса, хотя она у меня новенькая.

— Кажется, с осени, когда она попалась на глаза Вашему высочеству на охоте, измученная и вся израненная?

Вблизи девушка оказалась не такой красоткой, как Авроре показалось сначала. Фигурка у нее была точеная, великолепные светлые волосы слегка прикрывал белый муслиновый чепчик с розовыми ленточками, большие глаза необычного разреза сияли мягкой синевой. Увы, от угла рта к левому виску тянулся шрам, портивший профиль этой прелестной особы лет двадцати двух — двадцати трех и оттягивавший вниз уголок глаза. Видя ее робкую покорность, Аврора заключила, что перед ней особа, вжившаяся в роль жертвы.

— Эльза родом из Ганновера, — продолжила герцогиня. — Она — единственная дочь сторожа княжеских охотничьих угодий, недавно погибшего от клыков дикого кабана. Поскольку она осиротела и осталась без гроша, фон Платен взяла ее к себе горничной. Но это оказалось мимолетным капризом.

Курфюрст Эрнст Август обратил внимание на ее красоту и стал ее привечать. Фон Платен рассвирепела, а у нее по этой части большой талант: она превратилась в сущее чудовище. На личике Эльзы остался след от ее плети, но это не все: все тело у нее покрыто шрамами, ведь хозяйка, прежде чем приступить к избиению, приказала ей раздеться. После этого один из верных слуг, которому она щедро платит, отволок полумертвую Эльзу на границу герцогства и бросил ее в густой кустарник. Там мы ее и нашли. Когда она поправилась, я оставила ее у себя.

— Полагаю, Ваше высочество в этом ничуть не раскаивается, — проронила госпожа фон Беркхоф, видя, как девушка, преклонив колени, целует Элеоноре руку. Та сказала с улыбкой:

— Довольно, дочь моя! Теперь ступай. Увидишь лейтенанта Асфельда — скажи, что я его жду.

Когда легонькая Эльза ускользнула, как тень, герцогиня продолжила:

— Увы, в момент исчезновения графа Филиппа ее не было в Ганновере. Тем не менее она — ценное приобретение, поскольку наделена умом и наблюдательностью. Я убедилась, что она знает, как никто, привычки фон Платен, ее слуг, внутреннее устройство ее дворца Монплезир, которым эта фурия так гордится. Она правит там, как всевластная султанша. Эльза обошла весь дворец, все в нем рассмотрела, а главное, у нее безупречная память... А, вот и они! — обрадовалась герцогиня при виде девушки и Клауса.

Снова облаченный в богатый изумрудный мундир, обретший военную выправку, Асфельд был неотразим. Но Авроре было жаль певца в белой маске, с синими атласными лентами. На ее вкус, его прежний облик был куда привлекательнее теперешнего, настоящего. Асфельд, низко поклонившись герцогине, вытянулся по стойке «смирно» и ждал, когда она соизволит к нему обратиться. Та бросила с усмешкой:

— Вольно, лейтенант! Положите шляпу и шпагу вот на этот сундук и сядьте вот на этот табурет.

— Но, Ваше высочество... — попробовал возразить он.

— В чем дело? Я ваша государыня, не так ли? Вот я и повелеваю вам сесть. Я обращаюсь не к офицеру, а к артисту, который позавчера пришелся по нраву презренному ганноверскому двору... Говорят, вы вдохнули в него новую жизнь!

Привычный к самым разнообразным, в том числе и к неожиданным приказам, Асфельд и глазом не моргнул, только осведомился:

— Чем могу служить Вашему высочеству?

— Увидите. Но местом вашей службы будет не Целле. Вы вернетесь к моему деверю, в Ганновер!

Молодой человек, едва успевший присесть, снова вскочил.

— Но, Ваше высочество, это невозможно!

— Не знаю такого слова в нашем языке! Повторяю вам на чистом немецком: вы возвращаетесь в Ганновер, но не в Лайне-Шлосс, а прямиком к графине Платен.

— Я? К этой...

— Мегере, распутнице, бесстыднице, дьяволице — предоставляю вам полную свободу в выборе эпитетов. Итак, вы отправитесь к ней. Поверьте, она примет вас с распростертыми объятиями! В целом свете нет другой такой тщеславной дряни! Вы сами признались, что после концерта она чуть ли не подралась из-за вас с Гессен-Касселем и со своим старым любовником Эрнстом Августом, причем последнему пришлось приводить ее в чувство кулаками...

— Так все и было, но...

— Значит, я права. Ваша цель — обворожить ее и добиться возможности как следует обыскать ее дом.

— Позвольте вас перебить, Ваше высочество, — вмешалась Аврора. — Когда господин Асфельд выступал перед курфюрстом и «этой Платен», рядом с ним была я, так что теперь меня могут узнать...

— При чем тут вы? Вы туда не поедете, вы нужны мне... для других целей. Вернемся к вам, лейтенант. Возможно, фрейлейн фон Кенигсмарк вам этого не говорила, но на концерте она увидела на груди у этой женщины прекрасный рубин, подарок ее дяде от венецианского дожа. Это доказывает, что мерзавка завладела накануне исчезновения графа крупным отправлением, содержавшим деньги и драгоценности, которое предназначалось для гамбургского банкира Ластропа. Большая часть украшений в нем принадлежала, без сомнения, моей дочери.— И Вашему высочеству угодно, чтобы я... похитил этот рубин?

— Почему бы и нет? Но не это главное. Мне нужно, чтобы вы порылись в ее шкатулке, в бумагах, во всем, что представляет для нее ценность. А также, — тут она бросила взгляд на Аврору, — мне угодно, чтобы вы попытались выяснить степень ее замешанности в исчезновении графа Филиппа. Разумеется, вы поскачете туда один — вашего «аккомпаниатора» свалил внезапный недуг! Но сначала вам предстоит провести немало часов в обществе Эльзы, ее бывшей гувернантки, которая сейчас привела вас сюда: фон Платен ее прогнала, изуродовав ее лицо и тело... Девушка растолкует вам все необходимое о замке Монплезир: расположение комнат, обстановку, а главное, место, где она хранит свои тайны, — если, конечно, она сама вам все не разболтает в постели!

— В постели? Разве Ваше высочество желает, чтобы...

— ...чтобы вы стали ее любовником? Более чем вероятно, что она обронит перед вами платок. Вы молоды, недурно сложены и не уродливее прочих. Особенно в маске, когда притворяетесь, будто маскируете свои недостатки. Я уж не говорю о голосе! Вот видите: набирается столько достоинств, что эта старая потаскуха просто обязана испытать приступ вожделения! Говорят, ее постель не минуют даже лакеи.

— Но я никогда бы не смог... — взмолился несчастный. — Вашему высочеству наверняка известно, что для совершения некоторых... действий у мужчины должно возникнуть хотя бы немного...

— Влечения? — усмехнулась герцогиня. — Уж вы постарайтесь! Напейтесь, примите какого-нибудь привораживающего зелья. Главное, чтобы она была довольна!

— Если мне будет позволено вставить словечко... — напомнила о себе Шарлотта Беркхоф. — Ходят слухи, будто бы в распоряжении этой особы есть больше способов добиться удовлетворения, чем у вакханки или у жрицы любви...

Во время этой беседы Аврора помалкивала. На Клауса она взирала с искренним состраданием и легким испугом. Было видно, что он смущается обсуждать в ее присутствии подобные темы. Он не смел поднять на Аврору глаза, что трогало ее гораздо сильнее, чем те влюбленные взгляды, которые он на нее бросал, когда воображал, будто она отвлеклась. Все это не мешало ему быть для нее отличным спутником в путешествиях, достойным полного доверия. Сейчас она поняла, что ее долг — хотя бы немного помочь Асфельду. Аврора встала, подошла к нему и положила руку на плечо молодого человека. Через сукно мундира она почувствовала, как дрожит его тело.

— Если я не ошибаюсь, от вас требуют слишком многого, — с нежностью в голосе заговорила она. — Но вы обладаете неисчерпаемой доблестью, а на войне как на войне... Ее высочество изъявляет естественное желание выяснить, какую роль играет эта женщина в судьбе ее дочери. Я все больше убеждаюсь, что она полностью осведомлена обо всем происшедшем. Если вашими усилиями мои сомнения рассеются, то...

Клаус, ощущая в этот момент лишь одно — прикосновение ее шелковой руки, — поднял глаза, и она прочла в них, что ради нее он готов на все, даже на спуск в адское горнило.

— ...то я ее убью, — закончил он за Аврору. — Клянусь, я это сделаю!

— Я вам запрещаю! Во всяком случае, не делайте этого без меня. Я хочу это видеть!

— Все уже решено, — веско проговорила Элеонора, с живым интересом следившая за этой сценкой. — Выше голову, Асфельд! Если вам и предстоит неприятное занятие, то оно займет совсем немного времени. К тому же вам может повести: вдруг ваша миссия окажется совсем короткой, и до худшего и не дойдет? Мы будем с нетерпением ждать вашего возвращения. Эти люди ждут представления, и они его получат!

Клаус выпрямился, щелкнул каблуками и гаркнул:

— Служу Вашему высочеству! Когда мне выезжать?

— Как только Эльза сообщит вам все полезные и необходимые подробности. Да, чуть не забыла: у вас есть верный слуга, в котором вы были бы полностью уверены?

— Йозеф, мой денщик. Мы с ним молочные братья.

— Раз так, возьмите его с собой и поселите на постоялом дворе поближе к Монплезиру, где, без сомнения, расположитесь и вы сами. Вам будет необходимо узнавать новости, какими бы они ни оказались...

С этими далеко не оптимистическими словами она отпустила молодого офицера. Тот склонился в глубоком поклоне, косясь при этом на Аврору. Вид у него был такой грустный, словно он никогда больше не ожидал увидеть ее. Затем он проследовал в кабинет герцогини, где его уже ждала Эльза.

Элеонора Целльская помедлила, пока за ним закрылась дверь, и только потом повернулась к своим гостьям...

***

Через несколько дней роскошная дорожная карета, на дверцах которой красовались золотые леопарды, лазоревые львы, серебряные серпы, золотая звезда и львиные пасти — герб герцогов Брауншвейг-Люнебургских, выехала за ворота Целльского дворца под охраной дюжины конных гвардейцев. Еще мгновение — и она остановилась перед домом баронессы Беркхоф; хозяйка дома поспешно разместилась внутри кареты с помощью двоих лакеев. Из-за промозглого холода и тумана женщине пришлось одеться так, словно она была жительницей дальнего Севера: в несчетные юбки, в многослойные бархатные одежды и шелковые платки, не считая головных уборов, почти полностью скрывавших ее голову. Поверх всего этого на баронессе была еще и теплая черная накидка с широким капюшоном на беличьем меху, а также плотная бархатная муфта, в которую она кутала пальцы в шелковых перчатках.

Герцогиня Элеонора, протянувшая ей руку из глубины кареты, была закутана точно так же, разница состояла лишь в том, что ее накидка была подбита не белкой, а горностаем. А во всем прочем одежда обеих была совершенно одинаковой по цвету и бесформенности, разве что герцогиня накрыла себе колени дополнительной пелериной из меха выдры.

— Как я погляжу, вы совсем окоченели, моя бедная Беркхоф! — сказала она со смехом, когда фрейлина наконец устроилась с ней рядом. — Как вы себя чувствуете?

— Неплохо, Ваше высочество, благодарю вас. Вашему высочеству известно, какая я мерзлячка, но, хвала Господу, нога заживает.

— Сейчас вы согреетесь. Здесь стоят две жаровни с раскаленными углями, а этой пелерины нам хватит на двоих. Трогай! — крикнула она форейтору.

Ступеньку подняли, дверцу затворили, и карета с полуспущенными заслонками на окнах снова покатилась по заснеженной дороге. Она выехала за ворота города так, будто целью поездки был Гамбург, но быстро свернула резко влево, на дорогу, ведущую к Фердену и Бремену. Это путешествие представляло собой победу герцогини, которая теперь, удобно устроившись на бархатных подушках и откинувшись назад, зажмурила глаза, чтобы лучше насладиться своим торжеством: она все-таки сумела вырвать у мужа разрешение нанести визит дочери. Для этого ей пришлось приложить немало усилий.

Три дня назад, вернувшись с «охоты на диких гусей» на болотах Аллера, герцог находился в настолько дурном расположении духа, что его супруга сочла за благо воздержаться от сарказма на тему его охотничьей добычи. Она отлично знала, что цель поездки мужа была совсем иной. Она лишний раз в этом убедилась, когда, заглянув перед трапезой в картинную галерею, застала там супруга с заложенными за спину руками и со втянутой в плечи головой: в такой позе герцог кружил вокруг столика на одной ножке, смахивая на старого китайского мудреца, вынашивающего важную мысль. Придворные в заметной тревоге сгрудились на другом конце зала, не горя желанием вступать со своим государем в опасный разговор. Элеоноре подобные страхи были чужды: она прекрасно знала Георга Вильгельма и за долгие годы научилась не бояться его. Усевшись неподалеку от столика, она обратилась к мужу:

— Итак, друг мой, довольны ли вы своим путешествием? Все ли прошло так, как вы желали?

Он остановился перед ней и прорычал:

— Охота прошла прекрасно, благодарю!

— Я немного о другом, — не унималась она, хотя теперь говорила тише, чтобы их не услышали. — Я о том, удовлетворены ли вы теми условиями существования, в которые ваш ужасный братец принудил вас поместить нашу дочь в наших собственных владениях?

— На вашем месте, мадам, я не стал бы затрагивать тему, которая, как вам известно, сильно меня злит.

— Это не злость, это угрызения совести. Разница огромна! Ваша совесть не может быть спокойна. Превратиться в тюремщика собственной дочери, чтобы угодить чужому государю...

— Чужому? Вы говорите о моем брате!

— Это еще хуже, ведь вы позволяете ему творить все, что ему заблагорассудится, в ваших же пределах. Нет, любезный мой супруг, вы не заставите меня поверить, что вас устраивает это положение: раз вы в таком скверном настроении, то это значит, что вам не дает покоя совесть.

— Оставьте в покое мою совесть. Да будет вам известно, она меня ничуть не тревожит. А там... там все обстоит превосходно!

— Неужели?

— Представьте себе! А теперь — за стол!

— Еще минуту терпения! Говорите, там все обстоит превосходно? Я в восторге от этого сообщения, но мой восторг будет еще сильнее, если я смогу сама в этом убедиться.

Он ринулся было в распахнутые двумя лакеями двери, за которыми его и толпу придворных ждала вожделенная трапеза, но слова супруги заставили его остановиться и устремить на нее враждебный взгляд.

— Об этом не может быть и речи! Вы идете? Я жду!

— Я не сдвинусь с места, пока не добьюсь от вас согласия. Вам придется со мной поговорить. А посему сделайте мне приятное, отправьте всех этих людей утолять голод где-нибудь еще. Пусть сами решают: либо пост, либо трактир.

— Но этикет требует...

— Не смешите меня своим этикетом! Мы не в Версале, это там царит этикет, потому что там возобладала цивилизованность. А у нас — другое дело. Смиритесь, друг мой, — продолжила она с неожиданной лаской, — неужели вам так неприятно ужинать наедине со мной? — Видя, что он все еще колеблется, она его припугнула: — Решайтесь, иначе я обойдусь без вашего дозволения.

Он неохотно поклонился супруге и повел ее под руку к герцогскому столу, вокруг которого стояли другие столы, обреченные в этот вечер пустовать.

— Я всегда ценила уединение! — призналась Элеонора, разворачивая салфетку и с иронией озирая огромный зал с позолоченной деревянной обшивкой и с росписью на мифологические сюжеты, украшающей потолок. Сейчас они были здесь вдвоем, если не считать гофмейстера и некоторого числа слуг. Георг Вильгельм для храбрости осушил залпом целую кружку пива размером с добрую бутыль. Супруга не стала ему мешать, а только заметила:

— Очень неразумно, опять будете жаловаться на вздутие живота! Вам известно, как я дорожу вашим здоровьем.— Вот как? — проворчал герцог. — Хотелось бы понять, почему.

— Без сомнения, это остатки нежности, которые я к вам питаю, а также забота о моем собственном будущем. Не будь вас, ваш брат с радостью наложил бы лапу на ваши владения. Ведь понятно, что, обрекая нашу единственную дочь на заточение и запрещая ей вторичное замужество, он вычеркивает ее из числа наследников. Одному Богу известно, сколько ей суждено прожить! Потому я и хочу ее повидать.

— А я не хочу!

— Почему? Неужели вы так боитесь моих упреков, когда я увижу, в каких условиях она содержится?

— Ей не на что жаловаться. Почему бы вам не поверить мне на слово?

— Потому что после этого неслыханного приговора она лишилась милости собственного отца. Теперь вся ее надежда — на мать, и вы не вправе лишать ее этой последней надежды! К тому же разве вы и я — не единственные, кому позволено ее навещать? Это при том, что к ней не пускают ее собственных детей!

— Негоже детям знать, что их мать превратилась в потаскуху...

— Потому что полюбила не Свиное рыло, а другого человека? Муж не подарил ей ни капельки счастья, да еще и изменяет ей у всех на глазах со своей толстухой Шуленбург! Мне повезло больше: я никогда не любила никого, кроме вас...

Но, глядя на него сейчас, она гадала, куда подевался красавец-принц, с которым она познакомилась когда-то в далеком Бреде? Тогда о нем грезили все девушки, а курфюрстина София с радостью променяла бы своего Эрнста Августа Ганноверского на этого юношу... Пронзительные серые глаза, которые она так обожала, теперь исчезли под набрякшими веками и налились кровью. Но из осторожности она решила промолчать. Впрочем, намек на драгоценное прошлое все равно достиг своей цели: герцог поставил на стол кружку, которую уже успели снова наполнить до краев пивом, и задумчиво уставился на жену.

— Вы ограничитесь одним посещением? Продолжительностью в час, без намерения пробыть там дольше? Вернетесь вечером того же дня? На это я согласен — но ничего сверх того!

— Вы помните, какая сейчас ужасная погода?

— Раз так, дождитесь весны.

— Нет, я хочу сейчас. Но мне потребуется два дня, так как неизвестно, когда я туда доберусь. С наступлением темноты ворота могут запереть. Должен же там быть постоялый двор. Подскажите, вы только что оттуда, вам лучше знать!

— Есть один, но жуткий и невероятно дорогой. Лучше сэкономить и переночевать в карете.

О, эта жадность! Этот отвратительный изъян натуры, еще сносный в молодости, со временем полностью погубил герцога. Если бы не забота о престиже и, главное, не опасение ударить лицом в гряз ьв сравнении с ганноверской помпезностью, Целльский двор неминуемо прославился бы скудостью.

— Вы очень добры! — бросила она, не скрывая своего недовольства. — Вы забыли о холоде? К тому же мне потребуется сопровождение. Или вы готовы всех нас обречь на пневмонию?

— Что ж, даю вам два дня, но ни часа больше! Когда вы уедете?

— Послезавтра. Естественно, я возьму с собой баронессу Беркхоф. Без нее я как без рук.

— Баронесса так баронесса, только чтобы она в замок ни ногой!

Элеонора сквозь зубы поблагодарила супруга. Как огорчал ее теперь тот, которого она прежде считала олицетворением благородства и доброты! Теперь на уме у него была только тень английской короны, павшая на его брата, и мечты о том, как бы на этом поживиться...

Вот о чем размышляла герцогиня под стук копыт шести подкованных для скользкого льда тяжелых мекленбургских лошадей. Вокруг кареты сгущался утренний туман, грозивший лечь в низине плотным одеялом. Спутница герцогини, уважая ее молчание, делала вид, что дремлет.

Наклонившись к ней, Элеонора убрала с ее лба кружева головного убора, вгляделась в лицо с закрытыми глазами, быстро перекрестилась и снова отодвинулась Держась за шелковую петлю, чтобы меньше трясло на ухабах, она стала истово молиться. Ей была необходима помощь свыше, чтобы довести до желаемого завершения свой очень смелый замысел.

Черты, в которые она только что вглядывалась, принадлежали вовсе не верной Шарлотте, а Авроре Кенигсмарк, чьи способности к лицедейству, доказанные в поездке к Штоленам, так расхваливал Асфельд. Сестра Филиппа была чуть плотнее баронессы, но одного с ней роста. Это и навело герцогиню на мысль выдать ее за Шарлотту в поездке в Альден. Перед выходом в карете герцогине и графине достаточно будет обменяться накидками, отличавшимися только мехом. Аврору в княжеских горностаях преспокойно отведут к Софии Доротее.

Затея с переодеванием была вызвана единственным, но грустным обстоятельством: София Доротея не впустила бы свою мать, которую обвиняла в том, что она из опасения разрыва с супругом смирилась с его безжалостностью. Все же Элеонора родилась не на ступеньках княжеского трона, а в далеком Пуату...

Это признание перед молодой спутницей потребовало от гордой герцогини немалой смелости. Но она знала, что дочь охотнее доверится сестре своего возлюбленного, благо что была знакома с Авророй, проведшей в Ганновере два года и к тому же сильно на него похожей... Со стороны самой девушки это был дерзкий поступок, чреватый гибелью, герцогине он тоже грозил страшной карой, с которой могла бы соперничать только смерть, но недаром в жилах Элеоноры д'Ольбрёз текла кровь французских рыцарей, не побоявшихся грозных воинов-мавров самого Абд ар-Рахмана и вышвырнувших их со своих земель. Кровь же Кенигсмарков и подавно говорила сама за себя.

Целле находился всего лишь в десятке лье от этого захолустья, только что возведенного, словно в насмешку, в ранг герцогства. Тем не менее путь оказался нелегким. По мере приближения к цели путешествия обе женщины все больше погружались в отрешенное молчание. Элеонора молилась, а Аврора, проснувшись, не расставалась со своими мыслями, повторяя свою рискованную роль, сыграть которую ей предстояло один-единственный раз.

Альден показался ближе к вечеру. Он находился в южной части Люнебургских ланд, самой низинной, неплодородной и безлюдной. Там в отличие от каменистого севера даже в разгар лета нельзя было отыскать взглядом ни можжевельника, ни вереска. Во все стороны простирались невзрачные, даже уродливые земли, нагонявшие черную тоску своей бесформенностью и бесцветностью. Серая вода, галечник, редкие клочки желтой травы — и так до самого горизонта... Землю от неба отделяла полоса чахлых елей, больше похожая на крепостной частокол. Сам замок в излучине Аллера наводил ужас кровавым оттенком своих стен, подпертых железными крестовинами, и слепыми башнями, на которых круглые сутки дежурили вооруженные солдаты. Аврора невольно содрогнулась. Трудно было поверить, что в Целле беззаботно журчит та же самая река!

Эскорт и карета остановились перед поднятым мостом. Офицер, подошедший ко рву, задрал голову и устремил взгляд на силуэт между бойницами. «Герцогиня Брауншвейг-Люнебург-Целльская!» — крикнул он и взмахнул рукой. Это был приказ опустить мост и поднять решетку.

Человек на стене что-то ответил — очевидно, что он доложит о высокой гостье коменданту. Толстые брусья с обитым ржавым железом дощатым настилом стали медленно, со скрежетом опускаться и уткнулись концами в край рва почти под носом у лошадей. Сразу же появился «губернатор», он же комендант крепости Август Генрих фон Ваккербах, неприветливый субъект средних лет, судя по брюху и лиловой физиономии — знатный любитель пива. Он вышел к карете не только небритым, но и одетым кое-как: в парике набекрень, в расстегнутом мундире с золотыми галунами, с вывернутой наизнанку шляпой в руках. К дверце кареты он подошел с заметным волнением. Элеонора явила ему лицо в маске. Ваккербах умудрился, несмотря на брюхо, переломиться в поклоне ровно пополам.

— Что угодно Вашему высочеству?

— Увидеть дочь согласно имеющемуся у меня разрешению. — Она протянула бумагу, которую «губернатор» принял так опасливо, словно ему в руки сунули раскаленную кочергу.

— Дело в том... Уже поздно. Ее высочество герцогиня только что завершила прогулку и теперь отдыхает.— Неважно! Повторяю: я желаю ее видеть!

И она подняла маску на лоб, чтобы он увидел ее искаженное гневом лицо. Как ни напутало его это зрелище, он попробовал выиграть время.

— А кто другая дама?

— Моя фрейлина, баронесса Беркхоф. Она не располагает разрешением увидеть принцессу и останется в карете под охраной нашего эскорта... которому вы, кстати, могли бы предложить выпить чего-нибудь горячего!

— Намерены ли вы... Ваше высочество будет ночевать прямо здесь?

— Нет, на постоялом дворе! Это все. Трогай! — приказала она кучеру, откидываясь на подушки и снова закрывая лицо маской.

Карета медленно съехала с моста в отбрасываемую крепостной стеной густую тень.

— Пора! — обратилась герцогиня к Авроре. — Постарайтесь исполнить свою роль как можно убедительнее. Да поможет вам Бог!

Они ловко обменялись накидками и местами. Одеты они были почти одинаково, в похожие маски, так что спутать их было немудрено. Элеонора для пущей убедительности сняла и отдала Авроре свой браслет и кольца.

— Не упускайте ни единой мелочи, — объяснила она шепотом. — Следите за голосом!

Аврора уже второй день старалась подражать голосу герцогини. Ее задача облегчалась тем, что Элеонора охрипла от зимней стужи.

Они въехали под готическую арку, под острия поднятой решетки, миновали обитые железными полосами ворота. Карета остановилась посреди двора, больше похожего на колодец, чем на почетный плац. В слабом свете воткнутых в решетку трех-четырех факелов, ничуть не улучшавших видимость в ранних зимних сумерках, Аврора увидела разгуливающих по двору кур и даже поросенка, уплетавшего у кухонной двери отбросы. Ну и обстановка для утонченной принцессы, влюбленной в Филиппа!

Опираясь на руку офицера из эскорта, Аврора осторожно спустилась из кареты на землю и направилась к башенке, внутри которой белела лестница. В настоящем замке путь ей освещал бы канделябром лакей, а здесь его заменял солдат с факелом, огонь которого, подхваченный порывом ветра, чуть не поджег маску на лице девушки.

— Осторожнее, что за неловкость! — проворчала она, подражая Элеоноре.

Солдат что-то пробормотал в свое оправдание и повел ее вверх по стертым ступенькам винтовой лестницы, шахта которой, несмотря на недавние попытки ее очистить, сохранила следы плесени и отвратительный запах сырой затхлости.

На втором этаже, в прихожей, пол был застлан ковром, в углу стоял сундук, а на узкой скамье сидели два стража. Дальше располагалось просторное помещение с обитой желтым бархатом тяжелой ренессансной мебелью и с грубой позолотой на углах — некое подобие гостиной. Там играли в шахматы господин в преклонных годах и дама примерно одного с ним возраста. Когда было объявлено о появлении герцогини, оба поднялись ей навстречу. Вошедшая поприветствовала их легким кивком.

— Я прибыла к дочери, — объявила она, не обращая внимания на их попытки представиться. Видимо, из этой пары и состоял — во всяком случае, в значительной степени — альденский «двор». В отворившейся двери появилась горничная с кипой одежды в руках. При виде дамы в величественном одеянии, с закрытым кисеей лицом она поспешно присела в реверансе. Дама отодвинула ее властным жестом и шагнула в дверь, не позволив ее затворить. Прежде чем самостоятельно захлопнуть дверь, гостья приказала:

— Никто не должен нас беспокоить!

Как Аврора и ожидала, это была комната Софии Доротеи, которую она увидела сидящей у камина на готическом стуле с прямой спинкой из черного дерева. Невидящий взгляд принцессы был устремлен на огонь, красные отблески которого хоть как-то оживляли ее лицо. На ней было черное бархатное платье без украшений, без единого кружева, которое хоть как-то могло бы смягчить его суровость. Руки безвольно лежали на коленях, молодая женщина выглядела воплощением хрупкости и безнадежности. Все это Аврора успела рассмотреть за долю секунды, потому что стоило ей ворваться в комнату, как ее обитательница вскочила и крикнула:

— Прошу меня извинить, мадам, но я не желаю вас видеть!

— Раз так, закройте глаза. Я хочу с вами поговорить. Это кажется мне вполне естественным, и до сих пор для этого не требовалось особого дозволения...

Одной рукой она обнажила лицо, другой сделала недвусмысленный жест — прижала палец к губам.

— Вы!.. — ахнула София Доротея. Уже в следующее мгновение она усвоила правила игры и, к несказанному облегчению посетительницы, произнесла с усталым вздохом: — В этом я не могу вам помешать.

Подражая присущей герцогине врожденной величественности, Аврора подошла к огню, протянула к нему руки, с которых успела стянуть перчатки, и молвила, блаженно жмурясь и растирая себе пальцы:

— Адский холод нынче! — Голос был тихий, словно от усталости после тяжелой дороги. Теперь диалог, начатый таким образом, было невозможно подслушать снаружи.

Затем Аврора подвинула второй стул ближе к стулу «дочери», но так, чтобы он был повернут спинкой к двери.

— Начнем, пожалуй! — с облегчением сказала она, вытягивая к огню ноги.

— Вам могут чего-нибудь принести, — обратилась к ней София Доротея громко, с прежней враждебностью в голосе. — Горячий шоколад, чай?

— Ничего не нужно, благодарю. Для этого понадобилось бы впустить служанку, а я не намерена у вас задерживаться. Хочу только задать несколько вопросов...

— Постараюсь на них ответить, но сначала задам свой: где моя мать?

— Внизу, в карете, притворяется баронессой Беркхоф. Мы успели обменяться накидками, прежде чем ее узнали. Слава богу, мы с ней одного роста, а я начинаю находить в себе талант к лицедейству...

Пленница — назвать ее иначе не повернулся бы язык — попыталась улыбнуться.

— Можете в этом не сомневаться. Что вы хотите узнать?

— Что именно произошло в ночь с первого на второе июля. Полагаю, местом действия служил Херренхаузен?

— Вы правы. Мы с вашим братом готовились к бегству.

— Куда?

— Сначала в Вольфенбюттель. Возможно, вы помните, что до ганноверского сватовства меня намеревались выдать за герцога Антона Ульриха, но одного визита курфюрстины Софии оказалось достаточно, чтобы все расстроить и переубедить моего отца... Вольфенбюттели — наша родня, наши ближайшие соседи, к тому же они так милы! Но в мгновение ока они превратились во врагов, тем более что они — католики и союзники французского короля. Когда пребывание в Ганновере стало для меня невыносимым, я написала им письмо с просьбой предоставить мне убежище хотя бы ненадолго, пока я не переберусь во Францию. Они даже не подумали возразить! И вот мы начали готовиться к побегу, назначенному на вечер 2 июля. В этот день должен был отсутствовать курфюрст Эрнст Август. Но он занемог и никуда не поехал, что спутало наши планы. Тогда я попросила мою безотказную Кнезебек написать записку Филиппу, чтобы он завернул как будто невзначай ко мне во дворец между одиннадцатью часами и полуночью. Чтобы перед ним открылась дверь, достаточно было нескольких нот из «Испанских безумств» Корелли — это бы наш условный сигнал. И он явился на зов...

— Зачем вы его вызвали? Разве недостаточно было бы написать, что свидание отменяется?

София Доротея отвела полный печали взгляд.

— Я должна была все объяснить ему сама. Вы не представляете, как разгулялась его ревность, как он спешил с отъездом! Для него было невыносимо и дальше представлять меня в объятиях супруга. Он вернулся из Дрездена только для того, чтобы увезти меня, а я, признаться, мечтала покончить со всей этой ложью, притворством, лицемерием, к которым нас принуждали. Мы хотели одного: возможности любить друг друга открыто и как можно дальше от всего этого ганноверского зловония!

— Итак, он явился. Что было дальше? Бледное личико залилось краской.

— Мы не довольствовались встречей в несколько минут и предались страсти. Ведь минуло много месяцев с тех пор, как нам последний раз было даровано это счастье! Филипп успокоился и согласился изменить свои планы. Мы уже воображали себя за пределами досягаемости, фантазировали, как поскачем прочь из Ганновера, пересечем границу, обретем убежище у друзей... и станем наконец счастливыми! Это было так сладостно, что мы забыли о времени. Нас разлучила не помнившая себя от тревоги Кнезебек, напомнившая, что летнее утро начинается очень рано. Перед расставанием Филипп сказал мне: «Увидимся через три дня!» Сказал — и унесся, как гонимый ветром туман. Больше я его не видела... Потом начался весь этот кошмар: бешенство свекра, ненависть мужа, презрение свекрови. Меня лишили бесценной Кнезебек, у моих дверей поставили охрану. Но худшее в другом: мне сообщили, что моего возлюбленного больше нет в живых.

— Где? Когда? Как?!

— Я не знаю. Когда министр Платен принес мне это страшное известие, я хотела броситься к свекру. В сущности, один он проявлял ко мне прежде какое-то подобие участия. Но стражники преградили мне путь своими алебардами. Так я узнала, что стала пленницей. Вечером ко мне не пустили проститься на сон грядущий, как обычно это бывало, моих детей. С тех пор я нахожусь в полном отчаянии, я не хочу больше жить. На этом свете меня ничто больше не держит...

— Вам предоставили какие-нибудь доказательства?

— Кто станет предоставлять доказательства женщине, нарушившей супружескую верность? Мне даже не пожелали сказать, как поступили с телом Филиппа, передали ли его родным...

— Если бы это произошло, меня бы здесь не было. Мне тоже сказали, что он убит — на дуэли, графом Липпе. Но это полнейшая глупость! Послу саксонского курфюрста, потребовавшему вернуть командира гвардии, что-то наплели о неудачном бегстве.

Посол не поверил и попросил разрешения отвезти в Саксонию останки. А я и вовсе отказываюсь верить в смерть брата, которую невозможно доказать... А теперь скажите мне: куда Филипп отправился, покинув вас?

— Туда, откуда пришел: прямиком в сад.

— А если бы ворота сада были закрыты?

— Не знаю, кто бы стал их закрывать. Тогда ему пришлось бы идти через Рыцарский зал. Но этот путь гораздо длиннее...

— От одного из своих слуг я узнала, что в ту ночь, как раз из этого самого зала доносился какой-то шум, вот мне и пришло в голову, что ваш супруг или его отец могли приказать схватить Филиппа и бросить его в какой-нибудь далекий застенок, что как раз и объясняет отсутствие трупа...

Воцарилась тишина, потом София Доротея подалась вперед и схватила Аврору за руки. В ее глазах зажглась искра надежды.

— Вы действительно верите в то, что говорите? Вы считаете, что он, возможно...

Она не посмела закончить — очевидно, боялась, что ее надежды не сбудутся, Аврора сжала ее холодные пальцы.

— Томится в какой-нибудь темнице? Да, верю! С тех пор как он исчез, я живу только этой надеждой. Я все это время искала Филиппа и буду искать дальше. Теперь я собираюсь в Саксонию. Молодой саксонский курфюрст богат и могущественен, только он хоть как-то помогает мне, надеюсь, вместе с ним мы достигнем положительных результатов. Ганновер не такой уж большой город, и крепостей здесь не так много...

К ней снова возвращалась вера, отблеск которой она видела на лице Софии Доротеи: та еще минуту назад была едва жива, а теперь будто возродилась.

— Если бы вы сумели его отыскать, мне было бы легче переносить неволю! — прошептала принцесса. — Знать, что он свободен, — это такое счастье!

— Но и ему без вас не будет жизни.

— Вызволить меня отсюда? О, это будет нелегко! Этот замок охраняют тщательнее, чем государственную сокровищницу. Меня каждый день вывозят в карете, чтобы все могли меня увидеть, но карету всегда окружают двадцать всадников, и выйти из нее я не вправе. Поверьте, это не забота о моем здоровье: меня просто показывают, чтобы каждый мог убедиться в том, что я существую, что я — это я...

— Любовь сворачивает горы. Филипп любит вас.

«Да и может ли быть иначе?» — мысленно добавила Аврора, внимательно разглядывая принцессу. Роскошная бронза волос с золотистым отливом, черные глаза с золотыми искорками, нежная кожа, манящий рот... Не говоря уж о гибком стане и о пышных женственных формах, которые не могло скрыть даже строгое платье, а наоборот, как будто подчеркивало... София Доротея была далеко не девушкой, она произвела на свет уже двоих детей, чье рождение избавило ее от юношеской угловатости. Вся она, с головы до пят, была создана для любви, для утоления страсти Филиппа, и осознание этого вызвало у Авроры приступ ревности. У нее защемило сердце, но она призвала себя к благоразумию: она так любит брата, что должна идти на любые жертвы ради его счастья!

Бросив взгляд на часы с маятником в углу комнаты, она удивилась тому, как быстро бежит время. Слишком быстро! Нужно было торопиться.

— Когда вы готовились к побегу из Ганновера, что было главным в ваших действиях?

— О, этим занимался главным образом сам Филипп. Я всего лишь передала ему деньги, какие смогла раздобыть, и часть моих драгоценностей, самых любимых. А почему вы об этом спрашиваете?

— В распоряжении одного гамбургского банкира есть письмо Филиппа об отправке драгоценностей, в том числе рубина «Наксос», и денег — четырехсот тысяч талеров.

— Четыреста тысяч?! Господи! Откуда такая сумма? Я знаю, что он тайно собирал деньги, чтобы на чужбине мы с ним не знали нужды, но такой цифры не могла даже представить!

— Если он так написал, значит, там именно столько и было. Вот только банкир ничего не получил...

— Может, он все это присвоил?

— Сначала я тоже так решила, но вскоре обнаружились доказательства его невиновности. Одно обстоятельство — сейчас нет времени вдаваться в подробности — позволило мне убедиться в том, что семейный рубин теперь красуется на шее у «этой Платен». Как видно, сокровища перехватили ее люди. По милости герцога весь Ганновер теперь изнывает в когтях этой стервятницы...— Мне ли этого не знать! Она ненавидела меня даже сильнее, чем моя свекровь! Она была без ума от Филиппа и совершенно не намеревалась это скрывать. Я никак не могла взять в толк, почему ее официальный любовник и все остальное семейство доверили ей столько власти! Вы полагаете, что она могла сыграть какую-то роль в исчезновении Филиппа?

— Почему бы и нет, раз она вьет веревки из Эрнста Августа? Ей было бы легче легкого добиться приказа о его аресте и заточении в один из ганноверских замков. Я направила...

Аврора запнулась. В зеркале над камином она увидела, как дверь приоткрывается, а в щель просовывается старческая рука. Поняв, что предоставленное ей время истекло, она поднялась и заговорила громче:

— Я довольна, моя дорогая дочь, вы стали благоразумнее. Но вы должны мне обещать, что будете лучше заботиться о своем здоровье. Жизнь в замкнутом пространстве еще никому не шла на пользу...

— Это не мой выбор, мадам. Признаться, я часто чувствую сильную усталость...

— Непременно переговорю об этом с вашим отцом! Вам нужно больше двигаться, больше бывать на воздухе!

Пока Аврора водружала себе на голову многослойные головные уборы, София Доротея спросила:

— Вы меня не обнимете, матушка? Ваш визит придал мне сил. Простите, что так дурно вас приняла в самом начале нашей встречи!

Аврора, тронутая до слез, раскрыла ей объятия.

Две женщины надолго застыли, прижавшись друг к другу.

— Выше голову, принцесса! — прошептала Аврора на ухо бедняжке. — Я обещаю вернуться.

— Эти письма, якобы написанные его рукой, у вас?

— У меня, у меня!

— Если вернетесь, захватите с собой хотя бы пару, умоляю!

— Непременно!

— Берегите себя! И поблагодарите мою мать!

Направляясь к двери, Аврора не должна была прикладывать особых стараний, чтобы загородить лицо: хватило платка, которым она утирала катившиеся градом слезы. Ответив легким кивком на глубокий поклон престарелой пары, она побежала вниз по лестнице, внизу которой ее дожидался комендант Ваккербах.

— Что за люди ухаживают за моей дочерью? — спросила она его, набравшись дерзости. — Я их не знаю.

— О, это достойнейшие господа, граф и графиня Нойдорф. Ганноверский двор направил их сюда, чтобы помочь им... они были разорены.

Ганноверцы! Как она сама не догадалась!

— Неужели для молодой принцессы не нашлось общества получше? Оба уже едва дышат! — гневно бросила она.

Комендант не знал, что возразить.

— Может, и нашлось бы, но... Моей вины здесь нет... Вашему высочеству должно быть известно... Мне приказано...— Довольно! Не забывайте, что вы держите ответ перед государем, моим супругом!

Еще раз яростно высморкавшись, она исчезла в карете, дверь которой держал нараспашку лакей. Пока кучер разворачивал лошадей, герцогиня и Аврора снова обменивались одеяниями. Элеонора смогла сама появиться у окошка в тот момент, когда карета въехала на подъемный мост, на котором вытянулся по стойке «смирно» Ваккербах.

— Не забудьте, что я вам говорила, губернатор! Я еще вернусь!

Крикнув это, герцогиня отпрянула от окна и с облегчением откинулась на подушки сиденья.

— Ну, как она? Что сказала?

— Напоследок она попросила передать вам ее благодарность... и поцелуи.

— Так и сказала? Это правда?

— Клянусь!

— Господи, спасибо, спасибо, спасибо...

Герцогиня так расчувствовалась, что в ней вновь проявился образ любящей матери. Со слезами на глазах она привлекла к себе Аврору.

— Надо будет сюда вернуться, Ваше высочество, — пробормотала та. — Я обещала ей это. Ей так необходимо чувствовать, что ее любят!

— Я буду помнить об этом. А теперь рассказывайте!

Но рассказ пришлось отложить. Командир эскорта остановил карету и со шляпой в руке подъехал к ее окну.

— Этой ночью нам уже не вернуться в Целле, Ваше высочество. Начинается снегопад, дорогу занесет, а людям и лошадям нужен отдых.

— Остановитесь в первой же деревне, там наверняка отыщется постоялый двор. Признаться, я тоже не откажусь от горячего супа и от кружки пива. А вы, баронесса?

— Без всякого сомнения, Ваше высочество. Если повезет, то Ваше высочество смогут побаловать на отдыхе даже стаканчиком вина!

Она знала, что Элеонора терпеть не может пива и пьет его только в тех случаях, когда отказаться невозможно или когда надо сделать приятное мужу.

Карета снова тронулась.

— Как вы думаете, нам сегодня повезет? — некоторое время спустя спросила Элеонора.

Аврора ослепительно улыбнулась.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, Ваше высочество! Мы неплохо потрудились. Хочется надеяться, что Клаус Асфельд тоже не ударит лицом в грязь...

Она не ошиблась. Случай даровал им относительно чистый постоялый двор с кое-каким запасом вина в погребе. Вот только вестей от Клауса пришлось подождать...

Часть вторая

Пламя страсти

1695-1696

Глава VIII

Письмо из Дрездена

Вернувшись во дворец к своим обязанностям, герцогиня Элеонора не удержалась и высказала супругу свое негодование: ведь он так унизился, что вверил свою дочь «заботам» ганноверцев в своих же владениях, в Брауншвейг-Люнебурге!

— Это совершенно нестерпимо! Придется вам поведать мне, где стоит тот шкаф, в котором спрятан скелет, связывающий вас по рукам и ногам и заставляющий смотреть в рот Эрнсту Августу. Надеюсь, скелет принадлежит не Кенигсмарку?

Она не ожидала, что муж так побледнеет — настоящее чудо для этой физиономии, вечно багровой от застольных возлияний.

— Не пойму, куда вы клоните... — пробормотал он, выискивая в вазочке сушеную грушу побольше. Зубы у него были уже не те, что раньше, и жевал он с осторожностью, хотя не переставал наслаждаться едой. Пережевывание груши позволило выгадать несколько секунд, чтобы продумать отражение этой неожиданной атаки.

— Выкладывайте! — проявила нетерпение Элеонора.

— Минуточку! Мы выходим из-за стола, а вы должны знать, что хорошее пищеварение — залог моего здоровья. Будь вы повнимательнее, то больше заботились бы об этом. Таков долг доброй немки, но мы, владыки, грешны: мы увлекаемся дочерьми французского Пуату, вспоенными молоком колдуний...

Как ни пытался он напустить в свои речи туману, герцогиня проявила решительность.

— «Вы, владыки»? На кого вы намекаете?

— На этого ужасного Бурбона, Людовика XIV, запутавшегося между Монтеспан, впившейся в него, как клещ, и Ментенон, кропящей его святой водой. Я в восхищении! Чем ему будет от них хуже, тем больше будет моя радость!

— Какое смелое сравнение! Вы не находите, что между вами и «королем-солнцем» есть некоторая разница... Но вернемся к теме нашего разговора. Почему нашей дочери на нашей земле служат какие-то ганноверцы?

Он с кряхтением попытался встать с кресла, но лакеи по жесту Элеоноры уже покинули столовую, так что помочь ему встать было некому. Он понял, что уклониться от ответа не удастся.

— Мой брат дал мне понять — и, признаться, с ним трудно спорить, — что его люди смогут лучше проследить за соблюдением условий развода. Наши подданные слишком преданы своей принцессе, они проявили бы к ней снисходительность, и она добилась бы от них всего, чего пожелала бы. Очень может быть, что она уже сбежала бы оттуда...

— С кем? С призраком? Филипп Кенигсмарк — единственный человек, с которым она хотела бы разделить свою свободу.

— Вы забыли добавить короткое слово «был». Хвала Господу, его больше нет в живых!

— Вы в этом совершенно уверены? Если да, то извольте уведомить об этом его близких и ваших подданных, которых призывает себе на помощь графиня Аврора, не говоря о самом могущественном из всех заинтересованных лиц — молодом курфюрсте Саксонии, способном с оружием в руках добиваться ответа, который ему никак не осмелятся дать. Что касается нашей дочери, то она безутешна и вовсе не нуждается в своре палачей, приставленной к ней с благословения ее собственного папаши! Подумайте, рано или поздно вам придется за все ответить, и не перед вашим проклятым братцем, а перед Богом!

— Мадам!..

Но супруги уже не было рядом. Она сохранила прежнюю гибкость и не нуждалась в посторонней помощи, чтобы вскочить и стремительно удалиться, оставив мужа наедине с его раздумьями...

***

Аврора вняла мольбе Шарлотты Беркхоф и провела несколько дней у нее. Отвратительная погода послужила убедительным предлогом, и эта славная женщина, любившая Софию Доротею, когда та была еще совсем ребенком, и знавшая Филиппа еще во времена его неудачного сватовства, была рада возможности о ней поговорить. Устраиваясь у очага, где пылали пахучие сосновые дрова, они коротали долгие вечера за воспоминаниями, и дружба их становилась все крепче.

Их близости способствовало и общее беспокойство за Клауса Асфельда. Шли дни, а от молодого офицера все не было вестей. Удалось ли ему втереться в доверие к Платен, очаровать ее сладкозвучным пением под гитару? Или, разоблаченный в прямом и в переносном смысле, он брошен в тюрьму? Или, не дай бог, случилось нечто совсем ужасное? И по этой причине тоже Аврора задержалась у баронессы: она не могла уехать, не узнав, какая участь постигла Асфельда у презренной графини. Но, помимо всего прочего, ей было здесь уютно и спокойно.

Шарлотта относилась к тем людям, которые, уверяя гостя, что тот может чувствовать себя у них как дома, говорили чистую правду. Привыкнуть к ее радушию было совсем нетрудно, быть может, даже чересчур легко. Прошла уже неделя, и Аврора задумалась о том, не стесняет ли она хозяйку. Девушка прямо спросила об этом Шарлотту.

— Стеснять меня? — удивилась баронесса. — Что вы, ваше присутствие для меня источник постоянной радости. Вы возвращаете мне молодость, воспоминания о тех беззаботных деньках, которые мы проводили вместе с Кристиной. Вы так на нее похожи!

— Это очень мило с вашей стороны. Признаться, мне бы не хотелось уезжать, пока Асфельд не подаст признаков жизни.

— Я разделяю ваши чувства, и вам это хорошо известно. Но не забудьте написать письмо своей сестре, которая тоже наверняка не находит себе места. Как раз завтра отбывает гонец в Гамбург. Лакей мог бы отнести ему ваше послание.

Императорская почтовая служба, налаженная князьями фон Турн-и-Таксис и вдохновленная французским примером, связывала с помощью гонцов все мало-мальски важные города и действовала вполне удовлетворительно. Скорость доставки обеспечивала многочисленная кавалерия, а доходы от почты легли в основу огромного состояния княжеского семейства. Итак, письмо было отправлено, и Аврора, забывшая было от тревоги обо всем на свете, могла больше не мучиться угрызениями совести.

Из дворца тоже не приходило никаких известий. Герцогиня позволила баронессе спокойно поправляться, долечивая свою ногу. Перед отъездом в Альден она убедилась в том, что выздоровление Шарлотты займет еще немало времени, что было даже кстати, ибо постоянное пребывание хозяйки дома в четырех стенах позволяло не скучать и не высовываться за порог Авроре, о пребывании которой в Целле никто в городе не имел понятия.

Элеонора уже дважды, никого не таясь, приезжала справиться о здоровье своей придворной дамы и во второй раз не скрыла своей тревоги за лейтенанта.

— Странно все же, что Асфельд не подает никаких знаков, — начала она. — Неужели он не догадывается, как мы за него переживаем?

— Наверное, он просто не может нам написать. Если ему удалось понравиться Платен, тем более если она обнаружила в нем иные прелести, кроме голоса, то с нее станется запереть его на замок: это вполне в ее духе. У нее хватило бы на это жестокосердия!

— Звучит обнадеживающе! — проговорила Аврора упавшим голосом. — Разве дворцовая канцелярия не состоит с Ганновером в официальной переписке?

— Состоит, но официальные известия слишком скупы. К шпионским же донесениям я не допущена, хотя мой супруг и в особенности его канцлер Бернсторф держат там своих людей, как и при других дворах. Канцлер меня ненавидит, ведь мне известно о его хороших отношениях с первым министром Платеном. Хотя если поразмыслить, то в молчании Асфельда есть и хороший признак: если бы там стряслась какая-то беда, то Платен непременно поставил бы меня в известность. Представляю, какую радость ему это доставило бы!

— Раз так, я воскрешу Гуго фон Меллендорфа и вернусь в Ганновер! — заявила Аврора.

— Даже не думайте! — дружно воскликнули герцогиня и баронесса.

— Это равносильно самоубийству, — продолжила первая. — К тому же учтите, что ваша поимка доставила бы большие неприятности нам с баронессой.

— Неужели вы считаете меня трусихой и дурочкой, способной бросить на вас хоть малейшую тень? — возмутилась девушка. — Все-таки я...

— Кенигсмарк! Мы об этом осведомлены, — перебила ее Элеонора. — Но вы себе не представляете, на что способны эти люди. Наверное, вы забыли про увечья Эльзы?

— Я не Эльза, я принадлежу к высшей знати Европы. Они не посмеют!

— Посмели же они прикончить вашего брата...

— Нет!

Этот крик, этот отказ смириться с мыслью о смерти Филиппа, вырвался из самой глубины ее души: все существо Авроры категорически отторгало эту чудовищную мысль. Шарлотта Беркхоф, отдавая должное упорству девушки, спросила:

— Откуда вы черпаете свои силы, свою веру? Это что, дар свыше?

— Конечно, я возношу молитвы, молю Бога вернуть мне брата. Я не поверю в его гибель, пока не увижу тело. Филипп сильный, перед ним не устоит ни один враг!

— А кинжал в спину, рука прикинувшегося другом врага, подсыпающая в протянутый бокал яд? — прошептала герцогиня, сочувственно глядя на девушку. — У тех, кто задумал лишить человека жизни, существуют бесчисленные способы добиться своей цели. Даже мифологический герой против этого бессилен. Но я вовсе не хочу вас разубеждать: любовь способна свернуть горы! К тому же, кто знает, вдруг вы окажетесь правы? А пока что я отправлю к Хильде Штолен надежного человека. Я очень удивлюсь, если даже Хильда ничего не сможет выведать! А вы наберитесь терпения. Поверьте, это большое достоинство...

Как ни хорош был этот совет, последовать ему Аврора не успела: уже назавтра во двор баронессы Беркхоф въехала карета госпожи фон Левенгаупт с кучером Готтлибом на козлах. Он привез записку от Амалии, просившей сестру срочно вернуться в Гамбург.

— Могла бы уточнить, в чем дело! — возмутилась Аврора. — Как я погляжу, в нашей семейке какая-то мания таинственности!

Но не выполнить такую просьбу было невозможно, и через два часа, расцеловав Шарлотту и взяв с нее слово немедленно сообщить о любой новости, Аврора села в карету и покатила в Гамбург. Напрасно подруга убеждала ее, что «срочное дело» совсем необязательно означает дурную весть: она ехала домой с тяжелым чувством, хотя помнила о склонности Амалии делать из мухи слона.

***

Известие, которое ее ожидало, оказалось радостным. Приехав в Гамбург, Аврора застала сестру в небывалом возбуждении для женщины, привыкшей держать себя в руках и предпочитавшей спокойную степенность. Едва выйдя из кареты, девушка очутилась в объятиях Амалии, смеявшейся и рыдавшей одновременно.

— Наконец-то! Боже, у меня было чувство, что ты уже никогда не вернешься! Почему ты так задержалась? Почему...

— Да успокойся ты! Позавчера я написала тебе письмо с подробным объяснением, просто ты его еще не получила. Готтлиб торопился как на пожар. Он ничего не пожелал мне сообщить, так что право просветить меня принадлежит тебе.

— Еще бы он лишил меня этого удовольствия! Тебя ждет огромная радость!

Аврора почувствовала, что бледнеет.

— Филипп? Выкладывай скорее! Доставить мне радость может только он!

Поняв, что переборщила, Амалия сразу присмирела.

— Нет-нет, увы! Прости, если я поманила тебя надеждой, а теперь вынуждена разочаровать. Какая я глупая! Входи! Ты согреешься, а я покажу тебе письма...

Сестры, не размыкая объятий, вошли в дом. Было видно, до чего трудно Амалии сдержать возбуждение, как ни злилась она на себя за то, что обманула ожидания сестры. Она привела ее в комнату, где их дожидалась Ульрика. Та, далеко не такая непосредственная, как ее старшая госпожа, встретила младшую словами:

— Вот и вы! А я уже не чаяла снова вас увидеть!

И она быстро начала стаскивать с Авроры зимнюю одежду, закутала ее в удобный халат, обула в меховые туфли без задников и усадила в угол, к камину, пообещав принести горячего шоколаду. Тем временем Амалия, ненадолго отлучившись, вернулась с письмом и уселась перед сестрой на обитый табурет.

— Для начала я должна тебе сказать, что князь-курфюрст Саксонии Фридрих Август произвел моего мужа в генералы и предоставляет ему дом, в котором я все могу устроить так, как принято среди придворных. Он соизволил лично оповестить меня об этом, а вот что он пишет тебе...

При виде сломанной печати на письме младшая сестра удивленно приподняла бровь. Старшая, заметив это, поспешила с объяснением:

— Не сердись, что я его прочла, просто я не знала, где ты. Сама понимаешь, такому автору письма нужно знать, что ответить, в случае, если...

— Перестань, ты поступила правильно! Перейдем к делу. Что там, в письме?

В официальном тоне, не исключавшем, впрочем, некоторой теплоты, Фридрих Август распространялся о своей дружбе с графом Кенигсмарком и о своем заветном желании принять у себя при дворе графиню Аврору. Курфюрст не скрывал, что готов оказать ей любую помощь, чтобы прелестнейшие в целом свете глаза больше не проливали слез...

— Наконец-то! — Девушка выронила толстый лист с гербовой печатью. — С самого исчезновения Филиппа я жду этого приглашения. Конечно, его эмиссар побывал в Ганновере, но поднять большого шума не смог. Теперь все изменится. Уверена, такой влиятельный властелин использует все свои возможности, чтобы найти Филиппа!

— ...и чтобы эти прелестные глаза больше не проливали слез, — дополнила с иронией Амалия. — Мои глаза его так не тревожат.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что он не был бы так красноречив, если бы до него не дошли слухи о твоей красоте. Князь-курфюрст слывет дамским угодником и вряд ли так расстарался бы ради дурнушки.

— Так или иначе, он предлагает свою помощь. Я хочу понимать его письмо именно так. Нам ничего не остается, кроме как готовиться к отъезду в Дрезден.

— Кстати, ты мне не расскажешь, чем занималась в Целле?

— Подожди, всему свое время. Одно могу тебе сказать: я времени зря не теряла. Теперь я уверена, что ценностями, об отправке которых Филипп написал Ластропу, завладела Платен.

После этого, естественно, последовал подробный рассказ, который потребовала Амалия. Не скрыла Аврора и своей тревоги за Клауса.

— Признаться, мы с Шарлоттой Беркхоф не знаем, как поступить. Если бы не твой вызов, я бы осталась там. Твою новость я смогу считать хорошей только тогда, когда князь окажет мне настоящую помощь.

Но Амалия все еще не оправилась от изумления, в которое ее повергли приключения младшей сестры.

— Ты и вправду побывала в Альдене? Ты видела принцессу?

Аврора начала терять самообладание.

— Разве я стала бы кормить тебя баснями? Тебе, кажется, хорошо известно, что мне не свойственно привирать!

— Прости, просто после получения этих писем у меня голова идет кругом. Порой меня пугает твоя опрометчивость...

— Я бы посоветовала тебе к ней привыкнуть, это только начало. Убийство Михаэля Гильдебрандта, рубин «Наксос», нацепленный «этой Платен», мучения Софии Доротеи, исчезновение Асфельда — не многовато ли, чтобы сидеть сложа руки?

Удалившись после ужина в свои покои, Аврора не сразу легла спать, а засела за длинное письмо к баронессе, желая поведать ей о происходящем и попросить передать эти новости герцогине Элеоноре. Затем она достала письма, привезенные беднягой Гильдебрандтом, положила пакет на свое маленькое бюро и застыла, не осмеливаясь их вскрыть. Но нужно было преодолеть себя и передать хотя бы два-три письма Софии Доротее. Большего количества ей было не спрятать под корсажем, как ни велико было ее желание согреть оцепеневшую узницу Альдена. Какие же письма выбрать? Осторожно сковырнув ножиком печать, разрезав шпагат и двойной слой плотной холстины и бумаги, она нашла четыре перевязанных синими лентами свертка, по одному на каждый год любви... Вскрыв первый, она увидела письмо, датированное 1 июля 1690 года. До роковой ночи в Херренхаузене оставалось ровно четыре года! Она приняла это за знак и осторожно раскрыла конверт. Как она разволновалась, узнав крупный почерк Филиппа, его произвольную орфографию, которая могла бы вызвать смех и недоумение, если бы не излитая им огненная страсть!

«Я дошел до последней крайности, — писал он из валлонского городка Ат, где стоял его полк. — Спасением может стать только письмо, написанное вашей несравненной рукой. Если бы я дождался счастья его получить, то хотя бы немного утешился. Надеюсь, вы снизойдете к моей мольбе и не откажите в этой милости. Раз вы — причина моей печали, то вам ее и утолять... Я пишу той, к которой питаю столько же уважения, сколько любви, хотя понимаю, что выражаю свою страсть неуклюже...»

Дочитав одно письмо, Аврора взялась за второе, третье... Перед ней разворачивалась жизнь Филиппа в последние четыре года. Стало ясно, что ей много было неизвестно о брате, что она обманывалась, считая, что знает его как саму себя. В ее ушах звучал его страстный зов:

«Я никогда не смогу перестать любить вас. В ваших силах и обречь меня на несчастье, и даровать мне блаженство...» Эти признания жгли ее, как раскаленное железо, вызывая невыносимую ревность.

По письмам Филиппа можно было догадаться, о чем ему писала София Доротея, тоже, несомненно, признававшаяся в любви, а также в том, что люди вокруг внушают ей страх своей ненавистью, а замки так угрюмы, что под их сводами немудрено и зачахнуть...

«Что такое любовное письмо, если не свидетельство страдания, начертанное на крестном пути, усеянном бездонными ямами ревности, подозрений и страхов двух людей, сходящих друг без друга с ума...» [6]

Письма, вскрываемые одно за другим, кричали о любви и боли, а потом, снова сложенные, умолкали, как затихает сложившая крылья птица. Не зря Филипп в одном из последних писем сравнивал себя с мотыльком: «Вы говорите, что рождены для любви ко мне. А я, кажется, родился, чтобы умереть за любовь к вам. Меня ждет судьба мотылька, сгорающего на огне свечи. Мне не избежать этой участи».

Эти странные слова создавали странное ощущение нереальности. Любовники прибегали к тайнописи, но Аврора без труда подобрала ключ к этой их детской уловке. Курфюрст Эрнст Август был «доном Диего», муж — «Погубителем», герцог Целльский —  «Ворчуном», герцогиня — «Наставницей». В «Толстухе» угадывалась Платен, София Доротея становилась «Неуклюжей» — она, бедная, и впрямь так и норовила оступиться на ровном месте. Для ее свекрови, курфюрстины Софии, любовники не нашли ничего другого, кроме безликой цифры 200. Кенигсмарк стал «Тирсисом», хотя он, повелитель ураганов, имел мало общего с этим идиллическим пастушком. Аврора нашла в этих письмах и саму себя: к ее изумлению, она именовалась то «Султаншей», то «Авантюристкой». Выходило, что брат знал ее лучше, чем она предполагала, раз угадал в ней тягу к риску и перемене мест...

Уже близился рассвет, когда Аврора сложила последнее письмо и завязала все четыре банта. На бюро остались лежать три отобранных ею письма, в которых неугасимая любовь Филиппа буквально кричала о себе. Аврора предвкушала, как они согреют сердце Софии Доротеи. Эти письма она тоже завязала ленточкой и запечатала тремя зелеными печатями со своим гербом. К ним было приложено ее письмо к Шарлотте Беркхоф. Все вместе было спрятано во внутренний карман ее просторного дорожного плаща. Доверять их почте не было нужды: они с Амалией поедут в Саксонию через Целле, а дальше через Брауншвейг, Хальберштадт, Лейпциг. Гораздо проще — и безопаснее — будет самой отдать все это баронессе, желательно в ее собственные руки.

Прошло еще четыре дня, и гамбургский дом был заперт на замок. Сестры в сопровождении слуг покидали город, не догадываясь, что вернутся туда не скоро и что для Авроры этот путь, начинавшийся под небом, где робко проглядывали признаки нарождавшейся весны, окажется судьбоносным...

***

Авроре так хотелось побыстрее добраться до места, что она заранее страшилась долгой дороги. Но лишь только осталась позади бескрайняя северная равнина, чахлые березки и надоевшие капустные поля, где преобладали не зеленые, а желтые тона, ее стал интересовать пейзаж, уже оживляемый холмами. Весна приближалась примерно с той же скоростью, с которой катилась карета, и если бы дороги были получше, то кони побежали бы быстрее, а трава зеленела бы еще стремительнее. Чем дальше на юго-восток, тем отраднее становилось зрелище расцветающих садов, тем слаще делался воздух. Все это благоприятно сказывалось на настроении Ульрики: сначала она видела все в черном свете, потом в сером, затем в белесом. Увидеть жизнь в розовом цвете ей, впрочем, было не под силу.

И вот, когда они уже перестали считать дни, проведенные в пути, перед ними раскинулся Дрезден, окруженный водами все той же Эльбы, но здесь она была такой ослепительно-голубой, что невозможно было поверить, что это та же самая река, к которой они привыкли в Гамбурге. Как это возможно? В Гамбурге Эльба намного шире, и ее воды носят оттенок охры. Амалия терпеливо объясняла возмущенной этим обстоятельством Ульрике, что здесь уже рукой подать до горных истоков, но та продолжала твердить, что раз река одна и та же, то и цвет воды должен быть одинаковым. И почему было не ехать вдоль нее, это было бы куда приятнее: по крайней мере обошлось бы без опостылевших спусков и подъемов, от которых всю троицу частенько мутило! Впрочем, это не мешало им с волчьим аппетитом накидываться на еду на постоялых дворах, где они время от времени останавливались.


6

См. Paul Morand «Ci-got Sophie Dorothee de Celle». — Paris, 1968. (Прим. автора.)

Но Аврору эти препирательства не касались. Она не могла налюбоваться на Дрезден. До чего очаровательный город, позже нареченный из-за своих зеленых холмов «Саксонской Швейцарией»! Как романтичны его окрестности, все эти скалы, ручьи и леса, как роскошен он сам в окружении стен, над которыми возвышаются башни старинного дворца — замка Резиденцшлосс. Особенно высокой была одна из них — таких высоких башен девушка еще не видывала.

Что до Амалии, то она уже бывала в Дрездене, куда неоднократно приезжала с мужем. Поэтому именно она подсказала Готтлибу, как отыскать дом, который князь предоставил своему военачальнику. Найти дом, впрочем, не составляло особого труда: он стоял у реки, совсем рядом с резиденцией князя-курфюрста. Это была небольшая белокаменная постройка, восхитившая Аврору, уставшую от постоянно встречающегося рыжего кирпича германского Севера. Резной фасад венчала высокая двусторонняя крыша из красной черепицы. Рядом раскинулся просторный двор, был и садик, а дальше тянулись конюшни.

Путешественниц провел в дом Кемпен, сторож и дворецкий в одном лице. Потом перед ними предстал сам Левенгаупт во всем блеске своего нового чина. Скороговоркой поздравив жену и свояченицу с прибытием, он объяснил, что ему пора во дворец, где он пробудет до позднего вечера, зато завтра представит их матери и жене государя, как требует протокол в отношении придворных дам.

Куда подевалась его прежняя чопорность? Теперь он пребывал в радостном возбуждении. Обняв обеих женщин и быстро показав им дом, он оставил их в гостиной, поручив Кемпену познакомить их со слугами. Амалия, наблюдавшая за мужем сначала удивленно, потом укоризненно, поймала его за рукав.

— Еще минуту, пожалуйста. Что за спешка?

— Повторяю, моя дорогая, Его высочество курфюрст отпустил меня совсем ненадолго, всего лишь поприветствовать вас. Ваш приезд застал нас на Совете...

— Лишние пять минут ничего не изменят. Полагаю, Его высочество не смотрит на часы и не отмеряет минуты вашего отсутствия?

— Вы правы. Но почему вы меня удерживаете?

— Чтобы сообщить, что домик миленький, но уж очень мал... Всего четыре комнаты! У вас теперь высокий пост, и я думала перевезти сюда детей. Они так засиделись у вашей родни, что скоро перестанут узнавать свою мать!

— Сейчас не до них. А что касается дома, то нам еще очень повезло. В Дрездене целых сорок тысяч жителей, и каждый день прибывают все новые. Его высочество задумал грандиозные работы по украшению своей столицы, поэтому сюда съезжаются многочисленные архитекторы и мастера, не говоря о саксонской знати, привлеченной репутацией нашего государя, известного своей приверженностью к пышности и щедростью. Так что хорошо еще, что нам предоставили этот «домик»! Да он не так уж и мал...

— Вы находите? У нас в Гамбурге поместилось бы три таких же, не говоря уж об Агатенбурге...

Фридрих подошел к жене, погладил и поцеловал ей руку.

— Терпение! Вот увидите, вам будет здесь очень удобно! А теперь прошу меня извинить. Я заеду за вами завтра часа в четыре. Готовьтесь! А вы, дорогая сестра, постарайтесь блеснуть вашей красотой.

— Почему? — спросила Аврора, не узнававшая зятя. — Мне казалось, что при знакомстве с принцессами внешний вид вашей супруги важен не меньше моего. К тому же мы и сами знаем, какими надлежит предстать перед курфюрстом.

Левенгаупт порозовел, что было редкостью для его вечно бледного лица.

— Прошу меня простить! Я что-то не в себе... Голова пухнет от мыслей! Блистайте, как обычно, — вот что я имел в виду. Ради чести семьи! А теперь позвольте проститься.

Сестры остались вдвоем в полном недоумении.

— Что это с ним? — прошептала Аврора, глядя на дверь, за которой скрылся ее зять. — Таким я его еще никогда не видела!

— Да и я тоже, — подтвердила Амалия. — Скорее всего, у него просто кружится голова от нового назначения и от благосклонности государя, которая распространяется и на нас. Это вполне естественно!

— Он стал неузнаваем! Можно подумать, что он что-то замышляет... Только вот что?

Но Амалия была так утомлена, что отказалась продолжать разговор.

— Думай что хочешь, а я хотела бы поужинать, чтобы поскорее лечь. Я не чувствую ног!

— Ты права, утро вечера мудренее.

***

Фридрих исполнил свое обещание и появился только назавтра в указанный час, в придворной карете. Прежде чем усадить в нее «своих» дам, он осмотрел их так придирчиво, что Аврора не сдержалась и спросила:

— Что с вами, братец? Можно подумать, что вы собрались продавать нас на базаре.

— Не обижайтесь, сестрица. Саксонский двор превосходит пышностью и блеском все другие, за исключением разве что баварского. Нам пойдет на пользу благосклонность придворных. Должен признать, что вы, прекрасные фрау, — воплощения совершенства, — присовокупил он, очень довольный внешним видом своих спутниц.

Это не было преувеличением. Сестры сыграли на контрасте и добились успеха: к светлым волосам Амалии очень подходил светло-серый цвет платья и великолепные малинские кружева. Аврора щеголяла черным бархатом и белым атласом с жемчужными и рубиновыми застежками, алыми туфельками, кончики которых высовывались, как язычки, из-под платья, одинаковыми драгоценными камнями и в ушах, и в густых черных волосах. На этот раз она обошлась без сложного головного убора, сочтя, что в Германии ему уже давно пора выйти из моды. На шее и на груди украшений не было, ничто не отвлекало взгляд от их невероятной белизны. Красавица, каких поискать!

Дорога до Резиденцшлосс заняла считанные минуты. Аврору поразили размеры дворца. Возведенный в эпоху Ренессанса, он нес на себе отпечаток и более близких времен, представляя собой впечатляющий ансамбль, объединяющей чертой которого были настенные фрески в гризайле, вьющиеся вокруг лестничной башни.

Внутреннее убранство дворца потрясало великолепием. Все блистало позолотой, мебель, по большей части флорентийской работы, была покрыта инкрустациями, слоновой костью, малахитом, ляпис-лазурью, кораллами, полудрагоценными камнями. Внизу величественной мраморной лестницы гостей встречал камергер. Левенгаупт попятился, и дамы проследовали за сановником в покои вдовствующей курфюрстины-матери, подменявшей во дворце болезненно робкую невестку, не приспособленную к монаршей пышности. Та довольствовалась безмолвным присутствием, смирно сидя рядом со свекровью.

В распахнувшихся двойных дверях Зала приемов гости увидели курфюрстину, восседавшую в кресле с высокой спинкой на возвышении, перед которым толпилось множество народу. При виде Авроры и Амалии и при звуке их имен толпа почтительно расступилась.

Анна София, вдова курфюрста Иоганна Георга III, дочь датского короля, была в Саксонии единственной, кто имел право именоваться «королевским высочеством», хотя она носила этот титул без отталкивающего высокомерия. Она была еще не стара, но ее светлые волосы северянки уже поседели в результате драмы, стоившей жизни ее старшему сыну Иоганну Георгу IV: он пал жертвой красавицы-интриганки фрейлейн фон Нойц, полностью парализовавшей его волю и не желавшую выпускать его из своих когтей даже после того, как он женился на прелестной кузине. Чтобы покрепче его к себе привязать, Нойц убедила Иоганна Георга, что жена изменяет ему с его младшим братом Фридрихом Августом, другом Кенигсмарка, чьи победы над женщинами уже успели стать притчей во языцех. Между братьями произошла жестокая ссора, после которой Иоганн Георг набросился на жену со шпагой и заколол бы ее, если бы младший брат, обладавший силой Геркулеса, не помешал ему совершить это преступление: он затащил его в спальню и там запер. После этого, предоставив матери успокаивать разгулявшиеся страсти, Фридрих Август отбыл в Испанию, где стал виновником трагедии — он и там успел завести возлюбленную, которую отравил за ее неверность ревнивый муж. После этого он вернулся в Германию и пленился в Байройте дочерью маркграфа Брандебургского, маленькой и робкой Кристиной Эберхардиной, которую и привез в Дрезден. Их пышным свадебным торжествам помешал непредвиденный траур: хищница фон Нойц заболела оспой и за несколько дней умерла. Впавший в отчаяние Иоганн Георг, уподобившись Безумной Жанне, отказывался расстаться с ее хладным трупом и так крепко сжимал его в объятиях, что его пришлось отрывать силой, чтобы приступить к похоронам. Принц же заразился от мертвой возлюбленной оспой и сам угас за семь дней. Фридрих Август стал князем-курфюрстом, что послужило поводом для новых торжеств, в которых радостно участвовал Филипп Кенигсмарк. Несчастная мать была безутешна. Но держалась она с неподражаемым достоинством, благодарная за поддержку своей робкой невестке и сыну, новому государю. С Божьей помощью эта троица справлялась со своим горем и с управлением государством.

Амалия и Аврора, привычные к придворным правилам, приняли как должное живой коридор, который образовали для их прохода перешептывающиеся подданные. Они спокойно приблизились к трону курфюрстины и одновременно, бок о бок, на предписанном этикетом расстоянии сделали низкий реверанс. Ее королевское высочество поблагодарила их кивком головы и улыбкой.

— Графиня Левенгаупт, графиня Кенигсмарк, добро пожаловать! — произнесла Анна София удивительно низким для женщины голосом. — Мы давно желаем вас увидеть. Ваше место, фрау фон Левенгаупт, будет рядом с вашим супругом, генералом, чью доблесть мы так ценим. Естественно, некоторое время вы пробудете рядом с вашей сестрой, разделяя постигшее вас обеих горе. Мы посчитали, что наступило время соединить под нашей дланью семью, испытывающую такие страдания. Мы подумали, что здесь, вдали от Ганновера, где разразилась драма, вам будет легче прийти в себя и забыть о произошедшем.

В ответ прозвучал почтительный, но твердый голос Авроры:

— С позволения Вашего королевского высочества, я не стремлюсь все забыть. Я ищу правды, и, в зависимости от того, какой она окажется, моя месть...

— Право мстить принадлежит только Богу, графиня! Предоставьте возмездие Ему и подумайте о себе. Вы очень красивы и молоды... Кстати, сколько вам лет?

Вопрос был не слишком тактичный, и задать его, тем более при таком количестве людей, была вправе только королева.— Двадцать шесть, мадам, — ответила Аврора с улыбкой.

— И вы до сих пор не замужем? Что же, вы все эти годы жили среди слепцов?

— Нет, в кавалерах недостатка не было, но я всех отвергала.

— Почему?

— Прошу меня простить, Ваше королевское высочество, но мне ни один не пришелся по вкусу. Моя сестра вышла замуж по любви. Я решила последовать ее примеру и на том стою.

— Браво! — громко донеслось от дверей. — Отлично сказано! Брак без любви — как это, должно быть, ужасно!

Паркет заскрипел от шагов рослого мужчины в зеленом охотничьем наряде, в шляпе, с плетью в руке, перед которым придворные склонились с покорностью хлебного поля на сильном ветру. Аврора поняла, что в зал вошел сам князь-курфюрст Саксонии, и поклонилась ему по примеру остальных. Он быстро приблизился к матери, обнял ее и небрежно бросил на пол шляпу. Обняв густо покрасневшую жену, он перевел взгляд на двух новых придворных дам.

— Счастлив видеть вас вновь, фрау фон Левенгаупт! — Он подал руку Амалии, помогая ей выпрямиться, потом помог и Авроре, но ее руку не выпускал гораздо дольше.

— А вот наконец и графиня Аврора!

Целую минуту, показавшуюся ей вечностью, в зале стояла тишина: тот, кого уже прозвали Августом Сильным, смотрел на сестру Филиппа так пристально, что она покраснела, но глаз не опустила. Не из дерзости, а потому, что взгляд курфюрста ее заворожил.

— Как вы на него похожи! — негромко сказал он. — И при этом вы — воплощение женственности, тогда как Филипп олицетворял все мужские достоинства!.. Я бесконечно счастлив принять вас здесь.

От спазма в горле Аврора не смогла проронить ни слова, но курфюрст и не ждал ответных слов, а просто поднес ее руку к своим губам, а потом уронил... И молча зашагал прочь. Все присутствующие, застигнутые врасплох, остолбенело наблюдали за его уходом: он даже не дал им времени оказать положенные ему почести, и лишь после исчезновения курфюрста по толпе пробежал ропот, похожий на рябь на воде... Аврора стояла, не шевелясь. Чувствуя, что надо нарушить молчание, Амалия обернулась на царственную мать и ее невестку и произнесла с натянутой улыбкой, нарочито умильным тоном:

— Похоже, нам пора уйти. Мы с сестрой не хотим злоупотреблять временем и добротой Ваших высочеств.

Ей не очень понравился грозный прищур Анны Софии и забитый вид ее невестки. Тем не менее вдовствующая курфюрстина нашла силы для улыбки.

— Ваш визит доставил нам большое удовольствие, графини, и мы надеемся видеть вас снова и снова. Не так ли, дочь моя? — обратилась она к Кристине Эберхардине, которая ответила ей утвердительным кивком.

Получив это дозволение на уход, сестры удалились так же неторопливо, как и пришли, под тот же восхищенный шепот, сопровождавший их до самой лестницы. Там, вопреки их ожиданию, Левенгаупта не оказалось. Дар речи вернулся к Авроре только в карете.

— Что это было? — спросила она, проводя рукой по глазам, словно опомнившись от забытья.

— Похоже, ты сильно впечатлила государя.

— Ты так считаешь?

— Я в этом совершенно уверена, как и все присутствовавшие. Никогда я не видывала такого приема! Потому и решила его свернуть. Трудно было представить обмен светскими любезностями с курфюрстинами, заметившими, что курфюрст прямо у них на глазах в тебя влюбился!

От этого слова Аврора затрепетала, но быстро совладала с собой и пожала плечами.

— Влюбился? Ты шутишь, это невозможно!

— Уверяю тебя! — со смехом проговорила Амалия.

— Но это же ужасно! Я больше не посмею заявиться во дворец. Курфюрстины меня возненавидят...

— Ты прожила целых два года при блудливом ганноверском дворе и умудрилась сохранить наивность? Теперь, может статься, молодая Кристина будет с тобой холодна — если осмелится! Но Анне Софии это не впервой, она знает цену своему сыну.

Долго бы пришлось искать другое, столь же влюбчивое, сердце! Помнишь, что про него рассказывал Филипп? Они вместе изрядно поволочились за юбками! Но мне интереснее другое: тебя тоже пронзила любовь с первого взгляда?

— Что за нелепость! Признаюсь, я нашла его... внушительным. Вот подходящее слово: внушительный! Это, судя по всему, сильная натура. Но ты сама все слышала: он не забывает друга, потому я и тронула его сердце. Тем лучше! Надеюсь, он поможет мне в поисках, и с его помощью мы наконец отыщем Филиппа. Ничего другого я от него не жду...

Сказав это, она отвернулась к окну, и Амалия оставила сестру в покое. Предоставленная себе, Аврора попыталась разобраться в странном ощущении, посетившем ее в тот момент, когда принц впился в нее своим слепящим и одновременно властным взглядом. Никогда еще она не чувствовала ничего подобного перед мужчинами, даже самыми обольстительными. А ведь этот был почти что уродлив: обветренная кожа, лохматые брови, большой нос, чувственный и одновременно презрительный рот; но это было неотразимое уродство, озаренное высоким чистым лбом, над которым топорщилась настоящая львиная грива! В его двадцать четыре года в нем уже не осталось ничего от юноши: это был мужчина в полном расцвете сил, и ей ничего не стоило поверить, что он, как утверждали, легко гнет конские подковы. Она представила, как он это делает своими могучими ручищами, в которых только что трепетала ее хрупкая рука...

В ту ночь сон Авроры был тревожен, наполнен волнующими грезами, от которых она при пробуждении залилась краской стыда.

Левенгаупт, узнавший от супруги, как прошла аудиенция, довольствовался сухой улыбкой и коротким замечанием:

— Именно этого я и ожидал...

Правда, оказавшись в спальне с глазу на глаз с Амалией, засыпавшей его вопросами, он проронил:

— Я был уверен, что Аврора его ослепит...

— Кого, принца? Но, Фридрих, он ведь женат, причем еще совсем недолго! К тому же это был брак по любви...

— Верно, был. Теперь это уже не вполне так. Взгляни на принцессу: в свои семнадцать лет она, конечно, мила, этого у нее не отнимешь, но до чего робкая! Стоит мужу на нее взглянуть, она багровеет от стыда. Смею вас уверить: любовь, о которой вы толкуете, — не более чем привязанность. Он уже не первый день ищет иных услад. Этим и объясняется приглашение вашей сестре, слывущей одной из красивейших девушек во всей Германии. Ему хотелось на нее взглянуть, теперь это произошло, и впечатление, которое она на него произвела, неоспоримо.

Амалия, пившая во время этого разговора воду, чуть не поперхнулась.

— Вы отдаете себя отчет, мой друг, что говорите?! Вы, человек принципов, добрый христианин, замыслили подложить мою сестру в постель Августа? Да еще, как кажется, гордитесь собой?

— Такие уж времена! Наш государь — ненасытный пожиратель женщин. Рядом с ним нужна такая, которая не уступала бы ему в своих достоинствах.

— Насколько я знаю, Аврора никогда никого не пожирала!

— Но повсюду оставляет разбитые сердца... Она не отдает себя в этом отчета, потому что занята только несчастным Филиппом. Пора ей вернуться в мир живых людей.

— Вы тоже полагаете, что он мертв?

— По-моему, это очевидно. Наверное, труп где-то зарыли, так что его, наверное, уже никогда не найдут. Но мы-то живы, и если мы не хотим, чтобы власть стараниями какой-нибудь самозваной фаворитки досталась совсем другой семье, то наше лучшее оружие — Аврора! Она полностью подходит для роли незаурядной правительницы.

— Повторяю еще раз: он женат!

— На счастье, у нас возможен развод. Доверьтесь мне! Пусть события развиваются естественным образом.

— Вы забываете о самой Авроре. Она отвергла невероятное количество претендентов на ее руку, в числе которых было много завидных женихов, и слишком горда, чтобы довольствоваться ролью фаворитки! Август только обломает об нее зубы.

— Это только усилит его аппетит. Он охотник, но притом обольститель, когда сам этого пожелает...Думаю, это как раз такой случай. Нас неминуемо ждут новости на сей счет...

Ждать пришлось даже меньше, чем можно было предположить. Уже назавтра гонец из дворца доставил конверт для графини Кенигсмарк: внутри лежала подписанная самим государем грамота, предоставлявшая ей честь занять место среди фрейлин Ее королевского высочества вдовствующей курфюрстины-матери. В связи с этим ей жаловали покои во дворце.

— Что я вам говорил? — гордо прошептал Фридрих жене, пока девушка вслух зачитывала послание.

— Подождите, она еще не дала своего согласия...

И верно, Аврора не спешила с откликом. Сначала она поразмыслила, а потом заявила, что сочтет за честь послужить столь благородной особе, однако не видит причин переезжать во дворец.

— Отсюда до него рукой подать. Только тем придворным дамам, жилища которых находятся далеко от дворца, устраивают ночлег в покоях государыни, остальные там не живут. Мне не нужно исключений.

Рассудив так, она начала готовиться к своей новой роли. Гонец отправился назад с соответствующим ответом, смягченным прочувственными благодарностями.

По прошествии еще одного часа, разодетая в пух и прах в стиле, подходящем для свиты вдовствующей правительницы, — высокий затейливый головной убор, фиолетовый атлас, умеренное декольте и аметистовые украшения, — она уселась в карету, и кучер Готтлиб в считанные минуты доставил ее к тому крылу дворца, где проживала вдова Иоганна Георга III.

Та занималась своим утренним туалетом среди умеренного беспорядка, всегда сопровождающего подобные церемонии. Камеристки, подчиняясь указаниям камер-фрау, приносили избранные для этого дня предметы облачения. Сама Анна София восседала в белом шелковом пеньюаре перед зеркалом, доверив прическу заботам своей личной парикмахерши. Три дамы образовали перед ней полукруг, четвертая, склонившись над ларцом, выбирала украшения, внимая пожеланиям своей госпожи... Пахло ирисами, ладаном, нагретыми для завивки волосами.

Услышав приглашение приблизиться, Аврора присела в глубоком реверансе, чувствуя на себе пристальный взгляд светлых глаз датчанки.

— Добро пожаловать, графиня! — молвила та с улыбкой. — Я счастлива, что теперь вы будете рядом со мной. Знаю, как вы начитаны, поэтичны, музыкальны! Вы составите мне приятную компанию. Во всяком случае, хочется на это надеяться...

— Мое желание — не обмануть надежд Вашего королевского высочества.

— Отлично! Раз так, начните с объяснения, почему вы отказались поселиться здесь? Мне трудно поверить, что вам не подходят эти покои, ведь вы их еще не видели. Уверяю, вам будет там чрезвычайно приятно... — добавила она с легкой иронией, не ускользнувшей от внимания новой фрейлины.

— Объяснение самое простое, мадам. Мне представляется естественным, чтобы в те часы, когда я не буду нужна Вашему королевскому высочеству, я находилась бы в кругу своей семьи, а не среди блеска двора. Мы не соблюдаем траура, ибо нам еще доподлинно неизвестна судьба графа Филиппа Кристофа, однако предпочитаем держаться вместе в эти тревожные дни, всем нам сейчас не до веселья. Тем не менее я чрезвычайно признательна Вашему королевскому высочеству!

— Благодарить надо не меня, дорогая! Это желание государя, моего сына. Не знаю, как к этому отнесется он, но я одобряю и ценю вашу скромность и решительность.

— Не вертитесь, Ваше королевское высочество! — не выдержала парикмахерша, пытавшаяся водрузить поверх ее прически сооружение из белых лент. — Так я никогда не закончу!

— Слушаю и повинуюсь, моя добрая Мина! С этой секунды я перестаю шевелиться. Присядьте вот на этот табурет, графиня! Я займусь вами, как только меня увенчает это хрупкое сооружение. Мы побываем на богослужении, а потом пощебечем...

Аврора постаралась, чтобы ее выдох облегчения не был слишком заметным. Все складывалось лучше, чем она ожидала. Трудно было не предположить, что ей был бы оказан совсем другой прием, согласись она поселиться во дворце...

Глава IX

Ночь в Морицбурге

Аврора догадывалась, что ее отказ поселиться в Резиденцшлосс пришелся не по нраву Фридриху Августу. Тот наверняка привык к легким победам, и предложение, сделанное его избраннице, — перебраться ночевать на его территорию — должно было послужить первым актом простенькой стратегии. Хотя слово «стратегия» было здесь не вполне уместно. Во втором акте этого «спектакля» курфюрст должен был навестить спальню избранницы ночью, в халате, чтобы той, очарованной этакой милостью, не осталось ничего другого, кроме как низко поклониться, избавиться от ночной рубашки и оказать щедрому хозяину дома гостеприимство в своей постели... Аврору это совершенно не устраивало, хотя она признавалась себе, что ее сильно влечет к государю. Чтобы добиться желаемого, ей нужно было действовать с крайней осторожностью, прислушиваясь к самой себе.

Прошло два дня, а реакция Фридриха Августа все еще оставалась непонятной. Аврора добросовестно исполняла все свои обязанности при Анне Софии. Заодно она завязала дружбу с баронессой Елизаветой фон Менкен, своей сверстницей, тоже придворной дамой, женой одного из приближенных курфюрста. Кроме возраста, двух женщин сближала любовь к литературе и музыке, а также ироничный и трезвый взгляд на мир. Вечером третьего дня, слушая после ужина струнную музыку в одной из гостиных государыни вместе с частью двора, госпожа фон Менкен, мечтательно помахивая веером, наклонилась к Авроре, своей соседке, и зашептала ей на ухо:

— Вас не удивляет, что государь до сих пор не потребовал вас к себе и не спросил о причинах вашего отказа ночевать во дворце?

— Нисколько не удивляет. Полагаю, матушка ему все разъяснила. Причины вполне естественные, не так ли?

— Для вас — да, но никак не для него! Раз он не откликнулся, значит, он отсутствует. Он отправился на охоту в Морицбург и возвращается завтра утром, а то и ночью — с ним никогда ничего не знаешь наверняка! Совершенно непредсказуемый человек!.. Предполагаю, однако, что ваши каникулы завершены. Близится день, когда вам придется иметь дело с ним!

— Вы так считаете?

— Не считаю — уверена! Вы произвели на него такое сильное впечатление, что он не сможет смиренно проглотить ваш отказ.

— Вы полагаете, что он будет за мной ухаживать?

Постукивание спиц веера, сделанных из слоновой кости, заглушило хихиканье ее молодой собеседницы.

— Ухаживать?! Вот это невинность! Он признается, что горит страстью, и назначит вам свидание на следующую же ночь. Не знаю уж, где, раз вы отвергли его гостеприимство, но, будьте уверены, он подыщет подходящее место!

— Что?! Так быстро? — Аврора была шокирована. — За кого он меня принимает?

— За женщину, вызвавшую у него приступ голода, а он славится волчьим аппетитом! Помяните мое слово, все так и произойдет.

— Это мы еще посмотрим. Благодарю за предупреждение!

Елизавета уже открыла рот, чтобы что-то добавить, но чье-то негодующее «тсс!» заставило ее промолчать. Она оглянулась с покаянной улыбкой, и разговор был закончен.

***

Фридрих Август не дождался утра и вернулся с охоты глубокой ночью.

Назавтра, явившись в назначенный час, как раз к пробуждению вдовствующей государыни, Аврора не успела выйти из кареты, когда некто, подав руку, помог ей спуститься со ступеньки и попросил проследовать к Фридриху Августу по не терпящему отлагательств делу. Она, естественно, не согласилась на том основании, что долг требует ее присутствия при утреннем выходе Анны Софии.

— Ваше опоздание не будет расценено как большой проступок, — произнес придворный с неприятной небрежностью.

— Кто вы такой, чтобы мне диктовать?

— Всего лишь голос моего государя. Разрешите представиться: Хаксхаузен, имею честь служить интендантом Его высочества.

Аврора не пожелала умерить своего недовольства. Эта властность пришлась ей не по душе, и, переступив порог кабинета — огромного и великолепного, как и следовало ожидать, с окнами на город и на излучину реки, — она решила это продемонстрировать: застыла в глубоком реверансе, не желая выпрямляться.

— Слушаю повеления Вашего высочества!

Фридрих Август подскочил к ней, наклонился, схватил за руку.

— Встаньте, графиня, умоляю!

— Поскольку Ваше высочество использует по отношению ко мне силу, мне остается лишь покориться, — сухо ответила девушка.

— Я не отдавал повелений, а хотел только просить вас пожаловать ко мне. Мне столько надо вам сказать!..

Не выпуская ее руки, он усадил ее в кресло перед своим рабочим столом, где стояла хрустальная ваза с букетом роз, покрытых утренней росой.

— Сколько, Ваше высочество?..

— Вы даже не представляете! Я надеялся, что, вернувшись из Морицбурга, застану вас в покоях, которые я для вас подобрал, распорядившись позаботиться, чтобы там вам было как можно удобнее...

— Уверена, что покои хороши, и признательна за это Вашему высочеству, но предпочитаю жить рядом с сестрой и зятем по причинам, которые уже объяснила государыне, вашей матушке.

— Вы отказываетесь служить самым прекрасным украшением этого дворца? Думаете дождаться, пока будет достроен другой, мое детище?

— В полученном мной письме обо всем этом не было речи, и я думала, что Ваше высочество...

Курфюрст сердито сдвинул густые брови.

— Забудьте «высочество» и третье лицо. То и другое утяжеляет разговор, к тому же, повторяю, мне надо многое вам сказать.

— Извольте. Я думала, что мой зять Левенгаупт довел до вашего сведения мою боль и мольбу и что вы, приглашая меня, намереваетесь оказать мне помощь, в которой я так нуждаюсь и которую по-прежнему прошу мне предоставить. Ганноверцы избавились от Филиппа Кенигсмарка так ловко, что я не знаю, где искать его след. Говорят, его больше нет в живых, только никто не смеет уточнить, где и как он лишился жизни. Если это так, то он имеет право покоиться среди родных, в церкви Агатенбурга.

Сидя со сложенным руками за своим рабочим столом, Фридрих Август не отрывал от Авроры взгляд и грыз ноготь. Встреча складывалась совсем не так, как ему хотелось. Он хмуро промолвил:

— Я уже отправил туда генерала Баннера с требованием вернуть одного из моих лучших солдат. Ответ курфюрста Эрнста Августа был бестактным...

— И вы этим удовлетворились, хотя Саксония неизмеримо могущественнее маленького Ганновера? Воистину, вы меня разочаровываете!

Тон смелой девушки был еще обиднее, чем ее слова, что вызвало злой блеск глаз под сурово сведенными бровями ее собеседника. Вскочив из-за стола, он стал медленно прохаживаться по кабинету — возможно, для того, чтобы не поддаться ее очарованию.

— Маленький Ганновер, говорите? Да будет вам известно, графиня, в Англии дети королевы Анны мрут один за другим, и одна из самых лакомых во всей Европе корон вот-вот окажется на макушке у курфюрста этого маленького княжества!

— А вдруг все-таки не окажется? Лично я знаю одно: эти люди посмели избавиться от моего брата, как от неодушевленного предмета, после чего выпотрошили и разграбили его дом, распродали имущество, убили его секретаря Михаэля Гильдебрандта, чье безжизненное тело мне предъявил пастор Крамер! Более того, они похитили ценности, которые Филипп успел отправить гамбургскому банкиру Ластропу. Я располагаю доказательством: мерзкая графиня Платен бесстыже украшает свое увядшее тело рубином «Наксос» — даром нашему дяде Отто-Вильгельму фон Кенигсмарку от венецианского дожа Франческо Морозини.

— Дож Морозини погиб зимой в Нафплионе, — машинально уточнил Фридрих Август, чем вызвал у Авроры приступ гнева.

— Вы хотите этим сказать, что теперь он не может дать показаний? Если так, то Ваше высочество наносит мне оскорбление, после которого я не могу пробыть здесь ни одной лишней минуты.

И, не позаботившись о том, чтобы проститься, она бросилась к двери, но курфюрст поймал ее и схватил за обе руки, лишив способности двигаться.

— Умоляю, успокойтесь! Это я так, для вашего сведения! Я отлично знаю, что и без Морозини ваши слова подтвердят многие венецианские воины! Видит бог, у меня в мыслях не было подвергать сомнению ваши слова! Просто я размышляю о странных фактах, которые вы приводите. Откуда вы знаете, что этот великолепный камень попал к графине Платен?

— Потому что я сама его видела! Видела собственными глазами, проникнув в Лайне-Шлосс и спрятавшись среди слуг во время пира в честь герцога Гессен-Кассельского. А теперь отпустите меня, вы делаете мне больно!

Возможно, он ее слышал, но понял ее мольбу по-своему. Она была так близко, что он не устоял перед очарованием ее глаз — двух лазоревых омутов, в которых сверкали молнии ярости, пленился необыкновенным оттенком ее лица, розовым цветом губ, головокружительным запахом ее духов. Он перестал держать ее за руки, но только для того, чтобы заключить ее в объятия, такие крепкие, что она вскрикнула. Как ни старалась Аврора оттолкнуть курфюрста, он заглушил ее протесты жадным и требовательным поцелуем, грубым, но полным сладости. Она пыталась вырваться, упираясь ему в грудь обеими руками, но это было равносильно попыткам оттолкнуть несокрушимую стену. Аврора была бессильна против этого великана, впившегося в ее рот и перекрывшего ей дыхание. Он уже оторвал ее от пола и прижал к двери, до которой она не успела добраться сама. В следующую секунду до нее дошло, что сейчас он возьмет ее силой вот так, стоя: он уже задирал ей юбки и, касаясь ее кожи, урчал от наслаждения и пытался добраться до самого укромного уголка ее естества. В отчаянии она впилась ногтями в лицо этого хищника, вознамерившегося ее растерзать.

— За кого вы меня принимаете? — вскрикнула Аврора.

Боль заставила его ослабить хватку, и она, воспользовавшись этим, оттолкнула хищника. Он потерял равновесие и чуть не упал. Не дожидаясь, когда он опомнится, девушка шмыгнула за дверь и бегом устремилась к лестнице, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

Выскочив во двор, она с облегчением увидела там свою карету. Готтлиб стоял неподалеку, беседуя с двумя конюхами.

— Домой! — крикнула она ему, запрыгивая в карету. Поняв, что сейчас медлить не стоит, Готтлиб уселся на козлы и хлестнул коней. Пять минут скачки—и вот уже Аврора в своей комнате перед испуганной Ульрикой. Обогнув ее, она рухнула на кровать и разрыдалась.

Старая кормилица с полминуты наблюдала за ней, потом уселась рядом, не прикасаясь к девушке, и смиренно сложила руки на коленях. Она сидела так долго, ничего не говоря, пока у Авроры не иссякли силы. Только когда всхлипы стихли, кормилица погладила ее по растрепанной голове.

— Это из-за принца? — спросила она шепотом. Ответ последовал далеко не сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Тут любая догадалась бы. Такая уж у него репутация: он не может пропустить ни одной девушки, не возжелав ее. Вот и до вас добрался!

Аврора оторвала от подушки распухшее от слез лицо, и Ульрика увидела в ее глазах негодование.

— Что за грубиян! Просто сатир какой-то! Я умоляю его найти Филиппа, а ему нужно только одно: мое тело! Будто я публичная девка! Собирай мои вещи!

— Куда теперь?

— В Гамбург, куда же еще! Хотя нет, лучше в Целле, к подруге. Там я, возможно, узнаю новости...

— О ком?

— Лучше делай что тебе приказано! Немедленно собери вещи! А я тем временем предупрежу сестру.

Она встала и расправила юбки. Из зеркала над камином на нее смотрело всклокоченное существо с пылающим, изуродованным слезами лицом. Слезы все еще катились, но глаза уже метали молнии.

Ульрика с трудом поднялась, завела руки за спину, превозмогая боль в нездоровых суставах, и сказала, кривя от волнения рот:

— Вы совершаете ошибку. Во-первых, вы поставите в трудное положение своих родных, а во-вторых, позвольте вам напомнить, что Кенигсмарки никогда не спасались от врага бегством.

— Возможно, но если я останусь здесь, он бросит меня в темницу. Представляешь, мне пришлось расцарапать ему лицо, чтобы он меня отпустил!

— За такое — в темницу? Не преувеличивайте, мой ангел! Такая тигрица для него намного желанней, уж поверьте мне! Останьтесь и напишите ему. С пером в руке вы способны на подвиги. Изящное письмо благородной дамы, оскорбленной, но миролюбивой, лучше всего вразумит его, и он поймет, что он не на ту напал!

Аврора поразмыслила и мало-помалу успокоилась. Она вымыла руки и лицо, особенно потрудившись над набрякшими от плача, горящими веками. Потом села за бюро, вооружилась пером, проверила, хорошо ли оно заточено, немного посидела над чистым листом бумаги, собираясь с мыслями, и застрочила:

«Ваше высочество, по пути в ваши владения я тешила себя надеждой на ваше великодушие и не могла подумать, что вы заставите меня краснеть. Очень прошу вас впредь воздержаться от речей и действий, которые могут только ослабить мою признательность и мое высокое к вам уважение...» [7]

Закончив, она поставила подпись, присыпала текст песком и запечатала письмо. Она уже чувствовала себя получше, но «нападение» Фридриха Августа вызвало у нее слишком сильное потрясение, чтобы не потерять желание участвовать в обычной жизни дома, не говоря уж о трапезах. Лучше было поспать. Она доверила заботу об отправке письма Ульрике, а сама разделась и улеглась в постель, попросив, чтобы ее не беспокоили: единственным средством от внезапно разразившейся чудовищной головной боли был сон. Она честно пыталась уснуть, но ведь ни для кого не секрет, что стоит захотеть забыться во сне, как рассудок, озабоченный тем или иным затруднением, устраивает бунт. Поэтому, когда Амалия, чуть слышно постучавшись, просунула в дверь голову, Авроре оставалось только притвориться спящей. Этим она добилась покоя на остаток дня и на всю ночь.

Минул еще день, еще одна ночь, и Авроре все-таки пришлось предстать перед сестрой при свете дня и объяснять, что ей все еще нездоровится. Она попросила Амалию извиниться за нее перед вдовствующей курфюрстиной, которая хватилась ее уже накануне и, возможно, справлялась, что стряслось. Хотя до нее могли дойти слухи о ее бегстве, и тогда ей все должно было быть ясно без всяких расспросов.


7

Письмо подлинное. (Прим. автора.)

Верным оказалось второе предположение. Днем, когда Амалия отлучилась к обивщику мебели, Аврору навестила Елизавета фон Менкен. Видя, как та сияет, Аврора не стала томить ее в четырех стенах и повела для беседы в парк. Женщина пребывала в приподнятом настроении и, дождавшись, пока подруга усядется на каменную скамью в тени граба, не сдержала смеха.

— Что у вас за вид, моя милая? Вам нехорошо? Подождите, я сама догадаюсь... Если судить по знатной отметине, оставленной вами на лице нашего государя, то... Оскорбленное достоинство?

— Откуда вы знаете?

— Загадка не из трудных. Вы не скрываете правду, а дворцовым котам до лица государя не допрыгнуть. К тому же мы живем на сквозняках, которые мигом разносят любой слух. А тут не сквозняк, а настоящий ураган!

— Сжальтесь, не надо насмешек! Мне и так... совсем худо.

— И напрасно! Вы — героиня дня, наша государыня так и говорит. Что до жены вашей жертвы, то, как мне доложили, она проливала слезы благодарности, узнав о вашем подвиге. Вот Божье создание! Наш султан бросает ей платок, а она утирает им его лоб... Восхитительно!

— У меня другое мнение. Не скрою, моим первым побуждением было собрать вещи, потребовать карету и укатить куда глаза глядят!

— Бегство? Это годится для недотрог, как когда-то называли таких беглянок. Зачем так утруждаться? У курфюрста лучшие во всей империи лошади, вас мигом бы поймали.

— Разве он на меня не гневается?

— Он? Что вы! Вы оставили у него на щеке свою несмываемую подпись, став для этого неутомимого охотника самой лакомой добычей, птицей Феникс, которую надо завоевать. Иначе — смерть!

— Какие глупости!

— Вовсе нет. Он бы согласился умереть, если бы вас можно было покорить такой ценой. Если серьезно, Аврора, остерегайтесь ловушки, бойтесь игры не по правилам. Если позволите, я вас спрошу: что вы о нем думаете?

Аврора неуверенно посмотрела на подругу и ответила, не найдя на ее лице никаких признаков иронии.

— Он слишком обольстителен, чтобы у меня было спокойно на душе, — призналась она со вздохом. — Сами видите, я от него бегу, а ведь он — единственный мой шанс выведать, какая судьба постигла моего брата...

— Учтите, в конце концов он вас возненавидит, и тогда вы рискуете проиграть. Надо заставить его платить дорого и долго, пока вы не добьетесь желаемого. А потом — коль скоро он пришелся вам по вкусу, что мне совсем нетрудно понять, — потребуйте высокую цену за свою капитуляцию, чтобы он никогда ее не забыл, и позвольте себе немного счастья!

— За которое мне придется заплатить всеобщим презрением.

— Вовсе нет! Да, вам не избежать ревности, даже ненависти, но вы сможете защититься. Что до вдовствующей государыни, то она предпочтет фаворитку высокого ранга, с прекрасными душевными качествами, всем прочим, грезящим о том, как бы заполучить ее сына. Я знаю, что говорю!

— Вы не забыли про его жену?

— Кристина Эберхардина? Она прекрасно усвоила, что таким мужчиной, как он, придется делиться. Не пытайтесь отодвинуть ее в сторону, и все обойдется. Поверите ли вы мне, если я скажу, что глупо пренебрегать мгновениями счастья, если судьба предлагает их вам? Самое важное — это любить! Сумейте влюбить его в себя так, чтобы это чувство заполнило его сердце, — и вы выйдете победительницей!

За этими словами последовала тишина, в которой Аврора угадала тоску по былому. Как непохоже это было на смешливую графиню Менкен! Она погладила ее по руке.

— Елизавета, вас связывает с ним любовное прошлое?

— Это дела давно минувших дней. Потом я вышла замуж, и вполне счастливо, так что теперь не о чем сожалеть. Быть может, у меня и сохранилось к нему какое-то чувство, но оно не мешает мне желать, чтобы он привязался к вам. Так он попадет в хорошие руки. Страна от этого только выиграет.

Аврора рассталась с ней в задумчивости, но с чувством удовлетворения. Она обрела настоящего друга. Разве Елизавета сделала бы такое признание, если бы не испытывала к ней искренних дружеских чувств? Больше узнав о противнике — пока что она могла думать о нем только так, — Аврора яснее представила свои последующие шаги, однако мяч находился теперь на стороне принца, а молодой графине оставалось только ждать, как он отнесется к ее письму.

Ответ пришел на следующий день — в приятном, элегантном облике пожилого господина, речистого, пусть слегка задыхающегося от астмы, канцлера Бехлинга. То, что курфюрст назначил парламентером именно его, а не простого гонца, уже было честью, и Аврора оценила это по достоинству. Она приняла канцлера в большой гостиной, попросив сгоравшую от любопытства Амалию ненадолго оставить их вдвоем, но почетный гость, указав на розы и свежую зелень за распахнутыми окнами, предложил перейти в сад.

— В четырех стенах мне трудно дышится, графиня, и я пользуюсь любой возможностью насладиться солнцем и цветами.

Она охотно откликнулась на его просьбу и дошла с ним под руку до скамейки, на которой Елизавета преподала ей накануне урок любви в форме исповеди. Он уселся, облегченно переводя дух.

— До чего здесь хорошо! Спасибо, что пошли навстречу старику, убеленному сединами прожитых лет и политики, которая пригибает к земле с удвоенной силой! То, почему я здесь, графиня, чрезвычайно важно и для меня, поэтому я радостно взялся выполнить поручение. Во-первых, это позволяет любоваться вами. А во-вторых, заканчивает мою карьеру!

— То есть как?— Возраст, моя дорогая, возраст! Мне так не терпится насладиться наконец свободой в моих сельских владениях, пока Всевышний изволит сохранять мне жизнь! Но я отправлюсь туда счастливым, только если смогу вернуть моему молодому государю утраченную им радость жизни...

Аврора ответила не сразу, чтобы позволить лакею налить вина, сделанного из винограда с берегов Эльбы, в немедленно запотевшие хрустальные бокалы.

— Разве Его высочество князь-курфюрст болен? — спросила она, протягивая гостю бокал. Тот отхлебнул вина, поцокал языком, проглотил немного и изрек:

— Волшебно! Чудесно! В наступившую жару прохладное вино — лучшее из снадобий. Увы, даже этот чудодейственный бальзам бессилен против недуга, грозящего моему государю, разве что дарует ему недолгое забвение или мертвецкий сон в случае злоупотребления, что бывает нередко. Недуг моего государя зовется любовью, и от него не избавиться, никуда не деться!

— Вот как? Неужели это так серьезно, как вы говорите? — проговорила Аврора, подливая себе для большей уверенности вина. Внимательный наблюдатель не мог не заметить, как дрожат ее руки, а Бехлингу наблюдательности было не занимать. Он продолжил, слегка понизив голос:

— Его окружение, в том числе ваш покорный слуга, опасается, как бы ни стало еще хуже. То он охотится, как безумный, то ночи напролет строчит письма, а на рассвете рвет их в клочки. Он мало ест, много пьет, дремлет на заседаниях Совета, перестал посещать ложе своей молодой супруги, что ее, как вы понимаете, немало печалит. Садясь за рабочий стол, он не читает донесений, ни во что не вникает, а просто просиживает часами над ворохом бумаг, уперев подбородок в ладони, с отсутствующим взглядом, весь в мечтах...

— ...обо мне? — подсказала девушка с веселой улыбкой.

— О ком же еще? Дорогая графиня...

Она прервала его нетерпеливым жестом и произнесла уже без всякой улыбки:

— Прошу вас, герр канцлер! То, что вы рассказываете, очень увлекательно, но принц не ребенок. Говорите, он меня любит?

— Да, и страстно! Эта страсть его пожирает...

— А ведь до этого не дошло бы, если бы он соизволил выслушать мольбу, с которой я обратилась к нему в то утро, когда он пригласил меня к себе в кабинет. Согласитесь, это помещение мало подходит для... для некоторых естественных проявлений. Судьба графа Филиппа фон Кенигсмарка, моего ненаглядного брата, вот уже год не дает мне покоя. Чем же он ответил на мою мольбу? Гнусностью, от которой покраснела бы любая его подданная! И с кем он так обошелся? С сестрой своего пропавшего друга, кровь которого ничуть не менее благородна, чем его кровь! Вы хотите, чтобы после этого я поверила в его любовь?— Я сознательно использовал слово «страсть», фрейлейн. Мне неведомо, что за «гнусность» вас так возмутила, но...

— На любом языке это называется попыткой изнасилования, герр канцлер! Вы согласны, что у меня есть повод для возмущения?

— Несомненно, это бесконечно прискорбно, но вспомните о возрасте государя, его физической силе и порождаемых тем и другим неодолимых желаниях! А вспомнив, взгляните на себя в зеркало! То, что вы там увидите, возможно, поможет вам понять, — если вы согласитесь отодвинуть в сторону ложную скромность, — что перед лицом такой красоты может вскипеть кровь, и тут уж не до уважения даже к себе самому...

— ...и к женщине!

— Даже к женщине, вы правы... Причина его проступка в зеркале, слава о той, что отражается в нем, разносится по всей империи! Он решил сам убедиться в правдивости молвы и пригласил вас в Дрезден.

— Я думала, он сделал это, памятуя о долгой дружбе с моим братом! — заметила Аврора с горечью.

— Память сыграла свою роль, но, повторяю, он сгорал от нетерпения взглянуть на вас своими собственными глазами. Не упрекайте его, если он забылся в ослеплении! К тому же... — Бехлинг вытянул из кафтана серого атласного камзола, обшитого сутажом, письмо и преподнес его девушке на ладони. — Настало время позволить ему самому замолвить словечко за себя. Он сумеет найти такие слова, идущие от самого сердца, каких не сыщет самый лучший из послов.

Она приняла трижды запечатанное послание, надпись на котором возбудила ее любопытство.

— Какой странный цвет чернил, герр канцлер!

— Это не чернила, графиня. Это кровь!

***

Растянувшись на постели и глядя в окно, где вечернее солнце опускалось за лес на горизонте, Аврора предавалась фантазиям. Приближение вечера принесло желанную свежесть, но она ее не чувствовала. Письмо лежало на стеганом одеяле из голубого дамаста, касаясь ее руки. Она то и дело брала его и перечитывала, упиваясь каждым словом, повергавшим ее в сладостное волнение:

«Вы отворили мне кровь, и правильно сделали! Только кровь способна смыть оскорбление, которое я посмел вам нанести. Весь я, и моя душа, и это злосчастное тело, вам неприятен, меж тем я не перестаю к вам взывать! Я люблю вас... да, люблю! Я одержим вами и страдаю без вас. Умоляю, сжальтесь, не лишайте меня счастья видеть вас рядом с моей матушкой, любить вас хотя бы издали и, быть может, касаться порой вашей руки... Вы — моя сладостная пытка. Пожалейте несчастного, который мечтает утонуть в чистой влаге ваших огромных глаз, охладить ею пламя страсти, которое вы в нем разожгли...»

Целых две страницы, и все в подобном духе! На них Фридрих Август и клялся в покорности, и испускал стоны любви. А под конец — и это главное! — обещал отправить в Ганновер новое посольство, чтобы вытребовать по крайней мере останки Кенигсмарка...

***

На следующий день Аврора явилась в назначенный протоколом час во дворец, чтобы присутствовать при утреннем выходе Анны Софии.

Если ее появление и привлекло всеобщее внимание, никто из любопытных не показал своей заинтересованности. Ее королевское высочество встретила ее улыбкой и высказала удовлетворение тем, что она поправилась от недомогания, разлучившего их на несколько дней. Придворные дамы с одобрением взирали на темно-фиолетовый муар и белый муслин ее наряда, одновременно элегантного и строгого. Елизавета фон Менкен заключила ее в объятия. Супруга Фридриха Августа по причине вывихнутой лодыжки отсутствовала. Свекровь велела выяснить, как она себя чувствует, и, получив успокоительные известия, пообещала нанести ей днем визит и подбодрить, в чем бедняжка, понятно, очень нуждалась. Молодой курфюрст тоже не показывался. Он снова удалился в свой замок Морицбург, который, похоже, занимал в его жизни важное место.

— Бесспорно, это красивый уголок, — стала объяснять Елизавета, беря Аврору под руку. Медленную прогулку вдовствующей государыни по утопающей в цветах террасе с видом на излучину Эльбы сопровождала шуршащая шелками процессия придворных дам. — Он уже давал там пышные пиры, и я не удивлюсь, если готовится новый... Возможно, он дал вам знать о себе? — шепотом спросила она Аврору, прикрывая веером рот.

Рука девушки невольно легла на вырез платья, как будто ей требовалось подтверждение, что письмо, столько раз прочитанное и уже заученное наизусть, хранится, невидимое, но придающее ей уверенности, под корсажем.

— Он написал мне письмо, — призналась она тоже шепотом.

— Чудесно! Вы ответили?

— Еще нет.

— А следовало бы...

— Я непременно это сделаю!

Она не переставала обдумывать ответ. Как ни странно, при всей ее легкости обращения с пером ей никак не удавалось мысленно составить текст, который бы полностью ее устроил.

Тем же вечером Бехлинг принес ей новое послание: принц объяснял, что удалился, чтобы как следует поразмыслить. Он брал на себя смелость надеяться, что его грех отпущен, в противном случае им овладеет беспросветное отчаяние, и тогда ему останется только умереть, чтобы положить конец мучительным душевным мукам...

Дальше молчать было невозможно, тем более что старик канцлер предупреждал, что назавтра отправится к Его высочеству.

— Я должен сообщить ему о ваших чувствах...Нельзя так долго испытывать его терпение, это слишком жестоко!

После напряженных раздумий, испортив целую стопку бумаги, девушка выразила свое отношение следующим полным почтительной дипломатичности образом:

«Частным лицам не престало судить суверенов, вот и я не знаю, как отнестись к Вашему высочеству. Уважение не позволяет вынести вам приговор, тем более пожелать вам погибели. Подумайте сами, могу ли желать вашей смерти я, испытывающая к вам столько признательности и уважения» [8].


8

Подлинный текст. (Прим. автора.)

Мало кто принял бы это за протокольную эпистолу, главная задача которой — избежать риска; само слово «уважение» было исполнено особого смысла, в нем билось ее сердце, это был тонкий эвфемизм, даривший надежду Именно так и понял его Фридрих Август.

То, как зачастил к ним в дом Бехлинг, не могло не броситься в глаза обоим Левенгауптам. Первые два его посещения они не обсуждали, но на третий решили, что пришло время напомнить о себе. На правах сестры это сделала, естественно, Амалия, ее мужу задавать Авроре щекотливые вопросы не позволяли правила приличия.

Со своей манерой говорить без обиняков она сразу выпалила:

— Что Его высочество? Полагаю, канцлер Бехлинг навещает тебя не для того, чтобы поведать о европейских делах?

— Какого ответа ты ждешь? Я ничего не знаю.

— Неужели? Я больше не заслуживаю твоего доверия? При дворе и во всем городе только и разговоров, что о следах твоих ноготков на лице у государя. Я уверена, что столь высокая персона навещает тебя с единственной целью — принести извинения.

— Ты права, так оно и есть.

— Но почему он не ограничился одним визитом? Ты медлишь с ответом? Прошу, пойми, мой вопрос вызван понятным беспокойством. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не заметить, что в последнее время ты сама не своя. Ты на грани срыва!

— Нет, я не несчастна. Сама удивляюсь, почему... Но ты права, я никак не могла написать ответ. Просто потому, что не знала, что сказать. Но на второе письмо я ответила и теперь покорюсь судьбе.

— Ты... Ты любишь его?

— Я этого боюсь, очень боюсь. Не его — себя!

— Не надо! В жизни всегда происходит только то, что должно произойти, нам остается лишь повиноваться своей судьбе.

— Это значит при всех опозориться, уступив ему! Спроси своего мужа, что он обо мне подумает, если я стану любовницей государя!

К ее изумлению, Амалия зарделась.

— По-моему, он в любом случае об этом думает... — Произнесено это было почему-то хрипловатым голосом, в попытках найти под рукавом платья платок, с потупленным взором.

— То есть как?

— Никак! А впрочем... — Амалия выпрямилась, решение выложить все начистоту придало ей сил. — Он полагает, что хотя Фридрих Август — великан, наделенный невероятной физической силой, он излишне привержен поиску удовольствий, чтобы стать великим правителем. Рядом с ним обязательно должен находиться человек со здравым умом и сильной волей. Бехлинг слишком стар, а Кристина Эберхардина слишком простодушна. Женщина, которая сумеет завладеть его сердцем и чувствами, станет всемогущей и будет диктовать ему правильные решения, справедливые законы...

Аврора перестала ее слушать, пораженная сходством этих речей с тем, что говорила ей Елизавета. Но когда сестра перешла к теме сопоставимого благородства происхождения — мол, графиня Кенигсмарк может потягаться родовитостью с дочерью маркграфа Бранденбурга, и что ввиду отсутствия у последней детей вполне вероятен развод. А после этого фаворитка может взойти на трон, подобно Элеоноре Целльской или царице Екатерине I, встреченной Петром Великим в трактире. Любовная история превратилась в дело государственной важности, что наполнило Аврору радостной надеждой...

Отныне она жила только подготовкой к предстоящей встрече. Что она прочет в его глазах, то и определит ее будущее.

Прошло совсем немного дней, и замкнутый мирок саксонского двора сотрясся, как от удара грома. Принц готовил в Морицбурге очередной пир, королевой которого назначил графиню Аврору фон Кенигсмарк...

Эта новость наделала много шуму. Левенгаупты старательно скрывали свое торжество, хотя и не были в числе приглашенных. Гостей отбирали с небывалым тщанием, по большей части из придворной молодежи и из самых близких друзей принца. Это многих заставляло разочарованно вздыхать, так велико было вызванное предстоящим празднеством любопытство. Впрочем, приличия были соблюдены, раз в Морицбурге не ждали даже саму вдовствующую курфюрстину-мать Анну Софию, не говоря о ее невестке Кристине Эберхардине, все еще отлеживавшейся после несчастного случая. Обойденные роптали, не скрывая своего огорчения, но что можно было поделать с непременным условием присутствия на пиру — молодостью?

Аврора была взволнована, а может, даже испугана. Желая выяснить, что думает та, чьей фрейлиной она до сих пор числилась, она запросила частной аудиенции. После того как Анна София одобрила ее сопротивление домогательствам Фридриха Августа, это выглядело естественным шагом.

Верная своему правилу все выкладывать напрямик, она откровенно изложила мучавшую ее дилемму: принимать ли ей приглашение, ехать ли в Морицбург? Государыня долго смотрела на нее, медля с ответом. Наконец, она покачала головой и молвила:

— Вы ошибаетесь, если воображаете, что у вас есть выбор. Пир закатывается в вашу честь. Вы обязаны на нем присутствовать!

— Разве Вашему королевскому высочеству непонятна моя тревога?

— Чему тревожиться? Тому, что мой сын нашел способ — разорительный, но элегантный! — уложить вас в свою постель? Это так, можете не сомневаться! Я уже видела его влюбленным — совсем недавно, заметьте! — но еще не наблюдала его таким, в таком раже. Учтите, он терпеть не приучен! Я ошиблась, сказав, что у вас нет выбора. Он есть: ехать или остаться. Но знайте: устроите ему публичный афронт своим отказом — и вам не будет прощения...

— Прошу Ваше королевское высочество поверить, что я ехала в Дрезден с единственной мыслью — заручиться могущественной поддержкой в деле выяснения судьбы моего брата.

— Знаю. Вы девушка честная, но взгляните на себя и вспомните про репутацию принца. Могли ли вы заподозрить, что он останется к вам равнодушным?!

Аврора посмотрела датчанке прямо в глаза.

— Нет. Но здесь и так хватает красавиц, и их красота...

— Не продолжайте! Ваша красота славится не меньше, чем аппетиты саксонского князя-курфюрста. Из-за нее он вас и пригласил — и не разочаровался, напротив! Согласна, вы защитили себя, и это делает вам честь, но теперь, раз вы честная девушка, что я только что признала, вам остается только продемонстрировать вашу откровенность. Или вы боитесь того, кто ждет вас в Морицбурге?

— Нет, мадам!

— Похвальная отвага! Но, быть может, он не заслуживает стольких похвал? Вы его любите?

На сей раз девушка опустила голову и закрыла ладонями лицо.

— Увы, да. Впервые в жизни.

Анна София сочла за благо помолчать, а когда решила закончить разговор, в ее глазах читалась жалость.

— Тогда берегитесь, не полюбите его слишком сильно!

***

В утро славного дня, которому было суждено навсегда запечатлеться в памяти Авроры, когда она еще колебалась с выбором туалета, слуги курфюрста доставили тщательно упакованные наряды и ларец. Платье из розового атласа с легким оранжевым отливом, менявшее оттенок при разном освещении, было усеяно жемчужинами и тонкими золотыми завитками. К платью прилагались изящные туфельки. В ларце лежали ослепительные жемчуга, удивительного оттенка рубины, бриллианты...

Первым ее побуждением было отвергнуть подношения, но стоило удалиться тем, кто все это принес, явилась Елизавета фон Менкен на лучшей придворной карете. Догадываясь, что гордость фрейлейн фон Кенигсмарк может взбунтоваться против всей этой роскоши, правитель подослал к ней для сопровождения подругу. Это была мудрая предосторожность: перед появлением Елизаветы Ульрика, возмущенная «подарками демона», как она назвала эти несметные сокровища, уже была готова снова их упаковать и убрать с глаз долой. Елизавета бесцеремонно выставила ворчунью и сказала, повернувшись к Авроре:

— Не будете же вы утверждать, что у вас всем распоряжаются служанки? Пусть она ваша кормилица и беззаветно вам предана, это все равно не дает ей права вмешиваться в вашу жизнь. Надо спешить, иначе мы опоздаем!

Она пришла на помощь горничным, и Аврора в считанные минуты превратилась в сказочную принцессу. То, что она увидела в зеркалах, поразило ее саму. Фон Менкен и вовсе лишилась дара речи.

— Неземная красота! — выдавила она, придя в себя и подавая Авроре перчатки и веер. — Теперь вам следует думать только о том, кто вас ждет. Нынче королева — вы!

***

Замок Морицбург в трех милях от Дрездена представлял собой, подобно Версалю, бывший охотничий домик, превращенный со временем в царящий над окрестностями дворец с четырьмя огромными круглыми башнями, коралловые купола которых отдавали дань увлечению Востоком. Перед дворцом серебрился большой пруд, вокруг простирались леса и болота, населенные несчетными птицами.

Тем не менее карета подвезла двух дам не к самому дворцу, а к лесной опушке, где красовалось барочное сооружение в форме триумфальной арки — закутанное в золоченые полотна, увитое еловыми ветвями, украшенное цветами. Девушки в обличье нимф приветствовали прибытие Авроры изящными виршами. Божественный Пан помог ей выйти из кареты и пройти в эти лесные врата, за которыми гостей ждала усыпанная цветами легкая открытая повозка с подушками из розовой парчи. Экипаж, изображая охоту, стал преследовать великолепного оленя с позолоченными рогами, который долго спасался бегством, а потом прыгнул как бы случайно в пруд, чтобы без труда барахтаться там. Посреди пруда находился островок, к которому гостям предстояло плыть в позолоченных гондолах, украшенных султанами. В гондоле их встречал бог Меркурий, исполнивший танец и вручивший «утренней богине» пропуск в этот «волшебный чертог», где ее ждали всяческие чудеса.

Аврора уселась в невиданную лодку и под звуки баркаролы перенеслась к пристани, от которой в глубь острова тянулась устланная дорогими коврами тропа. Она вела к большому турецкому шатру, разделенному внутри на две части. В первой были выставлены великолепные яства, которыми Аврору принялись потчевать, низко ей кланяясь.

Происходившему добавляло загадочности то, что рядом не было ни самого принца, ни приглашенных придворных, одна Елизавета, да и та исчезла внезапно, как по волшебству, лишь только Аврора сошла в гондолу и стала в одиночестве внимать виршам, пению и сладким звукам, извлекаемым из музыкальных инструментов нимфами и фавнами.

После угощения ее пригласили во вторую часть шатра, где находилась затянутая шелком сцена с занавесом, оркестром и одним-единственным зрительским креслом, больше похожим на золотой трон. Она села, шумное окружение устроилось вокруг нее на разбросанных прямо на земле подушках. Началось представление — восточный балет баядерок в мерцающих накидках. Их экзотический танец сменился выступлением турков в ярких тюрбанах. Потом те и другие замерли, выстроившись в две шеренги. Заиграли невидимые трубы, и на сцену выступил усыпанный драгоценными камнями султан. Одна его рука лежала на рукоятке кривого ятагана, другой рукой он помахивал белым шелковым платком. Подойдя к светящейся рампе сцены, он бросил платок зардевшейся от смущения Авроре и снял маску. Наконец-то перед ней предстал сам принц!

Девушка сделала глубокий реверанс, он заставил ее выпрямиться, торопясь встретиться с ней взглядом, потом осыпал ее руки поцелуями.

— Идемте! — позвал он ласково. — Вы вступите во владение вашим царством.

Не спуская с нее глаз, но не произнося больше не слова, он снова повел ее к гондоле. Теперь свита состояла не только из музыкантов, но и из придворных, каждому из которых было предписано исполнять определенную роль, что они и делали с присущим молодости воодушевлением.

На береговой пристани стояла карета, в которую оба героя постановки сели, чтобы отправиться в замок. Звучала завораживающая музыка, в воздухе плыли пьянящие ароматы. На ярком солнце сияли бесценные ткани, сверкали бриллианты, рубины, изумруды и сапфиры, заставляя усомниться в реальности происходящего. Сама природа благоухала и пела от радости. Сердце Авроры было готово разорваться от восторга, но вызван он был не этой предназначенной для нее пышностью, а близостью любимого мужчины. Оба молчали, ибо им было достаточно только смотреть друг на друга: они все понимали без слов, ведь взгляды умеют общаться на языке чувств. Глаза Фридриха Августа пылали страстью, но он изо всех сил смирял ее, довольствуясь поцелуями, которыми он то и дело осыпал изящную руку, такую маленькую в его огромной пятерне...

Ехали они недолго. Выйдя со своей спутницей из кареты у замка, он повел ее в великолепные покои, убранные шелками цвета утренней зари. Настенная роспись в предназначенной для Авроры комнате представляла собой сюжеты на тему любви Тифона и Авроры. Там курфюрст опустился на одно колено и швырнул на пол свой тюрбан.

— Здесь вы полноправная царица! — провозгласил он так громко, что его голос, казалось, разнесся по всему парку. — Я, бывший владыка, превращаюсь в вашего раба. Приказывайте, распоряжайтесь! Здесь все принадлежит вам, а более всего сам я, я весь ваш — душой и телом!

— О, Ваше высочество, вы в полном праве сказать, что это я принадлежу вам!

Она наклонилась и легко прикоснулась губами к его губам. Он выпрямился с улыбкой счастливого ребенка.

— Отдохните, а потом приготовьтесь к ужину и балу, моя богиня! Вам поможет она!

Он хлопнул в ладоши, и появилась молодая женщина с каштановыми волосами, в восточном облачении. С порога она поклонилась и сложила руки на груди.

— Ее зовут Фатима, дарю ее вам. Она — рабыня-турчанка. Не такая, как те, которых вы видели недавно, а настоящая. — Он усмехнулся. — Теперь она принадлежит вам. Полагаю, ее услуги придутся вам по вкусу.

— Рабыня?! — Аврора была шокирована. — Вот не думала, что у нас существуют рабы!

— Как видите, это так. Фатима сделает для вас все, что вы пожелаете. Ее приобрели для меня в Венеции, и я ценю ее умения. Если хотите, можете ее окрестить.

Фатиме было лет двадцать семь — двадцать восемь. Не красавица, но с прекрасными черными глазами, в которых светился ум, она становилась привлекательнее от милой улыбки. После ухода курфюрста она склонилась перед новой госпожой, еще не оправившейся от удивления, взяла ее за руку и повела в соседнюю комнату, где служанки наполняли благоухающей водой серебряную ванну. Раздев Аврору, Фатима помогла ей погрузиться в воду и оставила нежиться. Через некоторое время помогла выйти из воды, обернула мягкой простыней, вытерла, уложила на стоявший тут же стол. После медленного умиротворяющего массажа она надушила ее и повела назад в спальню. Все это происходило в полном молчании. Казалось, рабыня умеет изъясняться только улыбками и жестами. Испугавшись, что перед ней немая, Аврора спросила:

— Ты не умеешь говорить?

Опять улыбка, но на сей раз веселая:

— Нет, я говорю, госпожа. Но только когда это необходимо. Зачем испытывать ваш слух звуком моего голоса?

— Ты мудра не по годам! Надеюсь, мы найдем общий язык. — Произнося эти слова, она в тревоге гадала, как отнесется к новой служанке, умения которой нельзя было не оценить, старая Ульрика. Никогда еще Аврора не чувствовала себя так хорошо, легко, не испытывала такого счастья...

В спальне ее ждал новый сюрприз: на кровати были разложены предметы восхитительного наряда турецкой принцессы: розовые муслиновые шальвары в хрустальных блестках, длинный кафтан из серебристой ткани с перламутром, плотно облегающий бедра и застегивающийся на бриллиантовые пуговицы, с широкими рукавами, собиравшимися на запястьях блестящими застежками... Декольте позволяло любоваться округлостью ее плеч и груди. Под этот необычный наряд не полагалось надевать сорочку, и Аврора, не привыкшая к этому, поежилась. Она хотела надеть свое ожерелье, но Фатима этому воспротивилась, зато унизала ей запястья широкими браслетами и закрепила у нее на голове тамбурин из той же ткани, что и кафтан, с гирляндой из рубинов и бриллиантов. К нему была прикреплена длинная вуаль. Новая гувернантка показала, как в нее кутаться, потом подвела новоявленную турчанку к зеркалу. Девушка заулыбалась: никогда еще она не была так красива!

То же самое без труда читалось в глазах Султана, встретившего ее на пороге пиршественного зала и проводившего до ее места за столом — как раз напротив него, как если бы это был свадебный пир, предшествующий брачной ночи. Ее встретило рукоплескание, на которое она ответила изящным реверансом. Но тот, кто дарил ей все это великолепие, превосходившее роскошью царские свадебные торжества, приготовил еще один сюрприз. Аврора, сняв со своей тарелки салфетку, обнаружила букет цветов, изготовленный из рубинов, изумрудов, сапфиров и жемчужин, который вездесущая Елизавета, на сей раз в восточном облачении, надетом ею в замке, под аплодисменты гостей закрепила на груди красавицы.

Трапеза была выше всяких похвал: веселая, щедрая, сдобренная несравненными винами. Шум в зале не мешал героям праздника, которые ели мало, зато не сводили друг с друга глаз, предвкушая волшебное мгновение, когда они останутся наедине.

Потом начался бал. Влюбленные открыли его медленной испанской паваной [9], вовсе не торжественной, но томной, а потом, когда в толпе танцующих стало тесно, Фридрих Август схватил Аврору за руку и утащил из зала через потайную дверцу.

Еще мгновение — и они остались одни, лицом к лицу в большой спальне цвета утренней зари. Медленно, словно исполняя трепетный ритуал, он наклонился к ней для первого поцелуя, в ожидании которого Аврора боялась лишиться чувств. Пока еще принц до нее не дотрагивался. Потом, снова встав перед ней на колени, он стал расстегивать одну за другой ее мерцающие застежки, осыпая поцелуями обнажающуюся кожу. Сначала упал на пол кафтан, потом муслин, обвивавший ее длинные ноги. Только после этого он отнес ее на постель, а тогда уж с нетерпением разоблачился сам и улегся рядом со своей ненаглядной красавицей, с нежностью целуя и лаская ее. Непревзойденный любовник, он играл на женском теле, как на изысканном музыкальном инструменте, благо что инструмент был великолепен. Принц сдерживался, следя, как нарастает ее желание. Когда он овладел Авророй, она издала крик, отчего стало понятно, что он ее первый мужчина. Он не удержался от торжествующего стона.

— Ты девственна! Ты, воплощение красоты, сохранила невинность для меня! Это значит, что я тебя никогда не отпущу. Я женюсь на тебе.

Он уже рыдал от счастья и от гордости. Этой ночи любви, казалось, не будет конца. В объятиях возлюбленного Аврора испытывала неведомое ей доселе наслаждение. Дело было сделано.

Глава X

Фаворитка

Утром, проснувшись в залитой солнцем комнате, Аврора увидела, что солнце уже высоко. Рядом с ней никого не было. Она почувствовала укол разочарования: как чудесно было бы открыть глаза в могучих объятиях Фридриха Августа! Но у изголовья кровати стояли две женщины: Фатима, протянувшая ей чашку чая, и верная подруга Елизавета, запросто усевшаяся на развороченную постель и с улыбкой поинтересовавшаяся:

— Вы выспались? Наверное, сон был недолгим?


9

Павана — торжественный медленный танец, распространенный в Европе в XVI в. (Прим. ред.)

Аврора с наслаждением потянулась, но, спохватившись, что совсем нага, поспешно натянула на себя простыню и зарылась в шелковые подушки.

— Нет, совсем не выспалась! Я чувствую себя... божественно, но умираю, как хочется спать! Умоляю, дайте подремать хотя бы еще чуть-чуть!

— Несбыточная надежда! Лучше прислушайтесь: он на охоте!

В открытые окна ворвался слегка приглушенный расстоянием троекратный звук рога.

— И давно?

— Уже больше двух часов. Скоро одиннадцать!

— Желаю ему удачи! А я посплю.

— Ничего не выйдет! Говорю вам, будет грубой ошибкой, если вы не присоединитесь к принцу. Но сначала выпейте чаю. Потом быстрый туалет, и...

— Но мне не хочется!..

Ей поднесли чашку под самый нос. Он отхлебнула чай и сделала попытку снова улечься. Тогда, повинуясь жесту Елизаветы, две толстые горничные подняли лентяйку вместе с простыней и унесли в соседнюю комнату, где, не обращая внимания на ее сопротивление, окунули в ванну; третья в это время собрала ее волосы под чепец. Вода сохранила прежний упоительный аромат, но совершенно остыла.

— Как лед! — вскрикнула Аврора.

— Зато помогает проснуться. Вам не придется долго в ней сидеть.

И верно, через считанные секунды ее вытащили из воды и стали усердно растирать. Фон Менкен тем временем продолжала:

— Слушайте меня внимательно и мотайте на ус, хоть у вас его и нет: он не выносит лени! Не хотите его потерять — старайтесь не лениться. А теперь поторопимся! Внизу вас ждет лошадь...

Аврора не успела и глазом моргнуть, как ее нарядили в черный охотничий костюм, оживленный зелеными и золотистыми вставками, и причесали так, чтобы ветер, который непременно растреплет на скаку ее роскошные черные волосы, создал контраст ее строгому охотничьему облачению.

Спустя еще минуту Аврора уже неслась галопом за Елизаветой, туда, откуда доносились протяжные звуки охотничьего рога. Принц увидел ее залитую солнцем, раскрасневшуюся, со сверкающими глазами, громко хохочущую, и с радостным криком поскакал ей навстречу. Аврора не дала ему и рта открыть:

— Почему вы меня не разбудили? Или вам невдомек, что быть рядом с вами, разделять ваши радости для меня счастье?

— Вы были так прекрасны во сне!

— А сейчас?

Он потянулся к ней, обнял за талию и без малейшего усилия перенес с ее седла к себе на луку.

— Чертовка! А то ты не знаешь? — прошептал он и под аплодисменты съехавшихся охотников впился в ее губы долгим поцелуем.

— Господа! — обратился он к ним, когда отдышался. — Перед вами прекраснейшая из ланей! Оленя я оставляю вам. Скоро устроим привал и перекусим.

И, обнимая свою спутницу, он ускакал в чащу. Вскоре показалась опушка, там в прудике среди чудесных лилий бил фонтан. Под его журчание, уложив Аврору на залитую солнцем траву, он принялся торопливо снимать с нее одну за другой юбки, кляня эти ненужные женские ухищрения и вызывая у нее смех.

— Я-то думала, что эти нехитрые заслоны только добавляют удовольствия и что мужчина со вкусом...

— Вздор! — отмахнулся он. — Мне достаточно тебя увидеть — и я уже полон желания!

Что он и доказал целых три раза, почти без передышки. Теперь он уже не сдерживался, а набрасывался на нее, как голодный волк, со свирепостью, исторгавшей из нее крики, которые он глушил жадными поцелуями.

Когда он насытился, от прекрасной черно-зелено-золотой амазонки мало что осталось. Аврора, поднявшаяся с земли, походила на облетевшее осеннее деревце. На ней остались только шелковые чулки, удерживаемые на бедрах подвязками и лентами. Оба покатились со смеху.

— Ева после грехопадения! — прогрохотал принц и добавил задумчивым тоном, встревожившим ее: — Как же ты красива!

— Возьмите себя в руки, сударь! Сейчас не время изображать Адама в райском саду. Нам пора возвращаться. — Она попыталась прикрыться юбкой. — Как бы нас не начали искать!

— Да ну? — бросил он насмешливо.

— Уверена! Согласитесь, мне не пристало возвращаться во дворец в таком виде. Или вам хочется, чтобы все ваши придворные узрели то, что предназначено совсем не для их глаз?

Убедительный довод достиг цели. Фридрих Август встряхнулся, словно прогоняя неприятные мысли, подобрал камзол и накинул его на возлюбленную, накрыв ее почти целиком.

— Вам очень идет. Хоть в церковь, на молитву!

— Мне хотелось бы избежать нескромных взглядов. Но вы такой сильный! — Авроре пришлось собирать свое белье и одежду, изодранные им в клочки, — все это теперь оставалось только зарыть под деревом...

— Что верно, то верно! Ну, да ничего, моя принцесса, я укрою вас от похотливых взоров моей свиты. Хотя я бы не прочь поиграть денек-другой в Адама и Еву... Здесь неподалеку есть уютный грот, где мы бы...

Он усадил ее на луку седла и оседлал коня сам. Ласково прижимаясь к возлюбленному, девушка проворковала:

— Почему бы и нет? Как-нибудь, в теплый денек... Вернуться к первозданной простоте — как это заманчиво!

И они понеслись галопом назад к замку, хохоча, как дети.

***

По примеру царских свадебных торжеств праздник в Морицбурге длился две недели: за охотой следовали пиры, за пирами танцы, пешие прогулки, скачки верхом, плавание на гондолах, обеды на траве, театральные представления, балы. Начинались увеселения ранним утром и затягивались порой до следующей зари. Всем управляла любовь, причем предаться любви там, где их застанет порыв страсти, норовили и другие парочки, а не только Аврора с Фридрихом Августом. В ночной тьме звуки скрипок, арф и флейт сопровождали не только па танцующих, но и вздохи влюбленных.

Беспрекословной королевой всего происходящего была Аврора. Она без конца наряжалась в новые платья баснословной красоты, примеряла все более ослепительные драгоценности. Но все это уже ничего не могло добавить к ее красоте: став женщиной, она мгновенно расцвела, опьяненная взаимной любовью. Ее принц был от нее без ума, не мог ею насытиться, а она разделяла весь пыл его страсти и мало-помалу забывала обо всем, что не имело отношения к тем божественным часам, когда она без остатка отдавала себя любимому мужчине.

Но даже самые прекрасные на свете события рано или поздно кончаются. Пришло время подумать о возвращении в Дрезден, благо что до него было совсем недалеко, поэтому государственные дела от отсутствия суверена не должны были пострадать. К курфюрсту каждое утро прибывали курьеры, он же, занятый любовью, не был склонен обращать на них внимание. Так повторялось раз за разом, пока не появился граф Флеминг.

Этот пруссак, воин, умелый дипломат, был на три года старше своего государя и на год — Авроры. С ранней юности он находился рядом с Фридрихом Августом, тот считал его своим ближайшим другом, хоть и корил за некоторое занудство. Между ним и другим другом принца, Филиппом Кенигсмарком, существовало соперничество: Флеминг терпеть не мог в Филиппе порывистость, бившее через край жизнелюбие, любовь к роскоши, завидовал его успеху у женщин. Исчезновение Филиппа, этого ходячего кошмара Флеминга, принесло ему тайное облегчение, но тут явилась сестра пропавшего, красота которой не оставила графа равнодушным. Она почти не удостаивала его вниманием, что было для такого гордеца невыносимым оскорблением. Поняв, что она посвятила себя поискам брата и возлагает надежды на саксонское могущество, чтобы сломить Ганновер, он старался лишить ноты, обращенные к курфюрсту Эрнсту Августу, той строгости, которая в них изначально закладывалась. Но заставить государя оторвать взгляд от той, кого называли первой красавицей Европы, было ему не по силам.

Молодой курфюрст, более хитроумный, чем можно было о нем подумать, прежде чем затеять свою «морицбургскую операцию» против Аврориной добродетели, отправил Флеминга с посольством в Варшаву, к доблестному королю Яну Собескому, чье здоровье ухудшалось день ото дня, с заданием улучшить свои шансы быть избранным на царство польским Сеймом.

Флеминг уезжал, пожираемый тревогой. Он был слишком умен, чтобы не почувствовать неладное. Вернувшись в Дрезден, он мог не спрашивать, куда исчез государь: в столице только и говорили, что о великолепных торжествах в честь графини Кенигсмарк. Никто не сомневался, что красавица стала любовницей курфюрста.

Флеминг мог бы утешиться мыслью, что одной любовницей больше, одной меньше — что за беда, никаких опасных последствий эта очередная блажь государя не принесет.... Но чутье подсказывало ему, что на сей раз все обстоит не так, как обычно: скорее всего, теперь ему придется считаться с полновластной фавориткой. Эти опасения подтверждались тем, что неподалеку от дворца готовилось удобное жилище для нее. И вот на рассвете, проведя ночь без сна, испуганный граф мчится в Морицбург...

Он прискакал как раз в тот момент, когда маленький двор отбывал на охоту. Любовники уже оседлали коней, но при виде друга курфюрст сделал жест, заставивший егерей опустить уже поднесенные к губам охотничьи трубы.

— Вы уже вернулись, Флеминг? — спросил он, успокаивая твердой рукой нетерпеливого коня. — Я не ждал вас назад так быстро.

— Счастливые часов не наблюдают, — отчеканил посол без всякой язвительности. — Влюбленность Вашего высочества настолько бросается в глаза, что я уже корю себя за подлую роль докучливого постороннего...

Невольно взглянув на Аврору, он задрожал. Никогда еще она так не оправдывала своего имени. Великолепный расцвет ее красоты ослеплял и разил наповал. Он сразу признал в ней грозную противницу. Опасность усугублялась тем, что теперь она будила в нем еще более сильное желание, чем раньше, до его отъезда. С другой стороны, этот заядлый шахматист уже предвкушал захватывающую партию... Тем временем Фридрих Август что-то ему говорил и сердился, что не слышит ответа.

— Вы не соизволите отвечать?

— Тысяча извинений, государь! Признаться, я не расслышал... Все дело в том восхищении, которое у меня вызвала фрейлейн фон Кенигсмарк. — При всей почтительности его поклона нельзя было не обратить внимания на то, как он подчеркнул слово «фрейлейн».

— Я спрашивал о причине вашего поспешного возвращения.

— Она проживает во дворце Вилянув, государь. Король Ян, разгромивший под Веной турок, этот титан, спасший Западную Европу от оттоманской угрозы, под конец жизни запутался в невероятной паутине интриг королевы, ненасытной развратницы, куда больше заботящейся о самой себе, нежели о Польше... [10]

— О чем это вы? Ближе к делу! К чему вы клоните?

Ну, во-первых, Вашему высочеству следует вернуться в Дрезден...

— Это в двух шагах отсюда!

— Без всякого сомнения, но государственные дела мало совместимы с атмосферой — пусть она бесконечно сладостна! — этого замка. Вашему высочеству никак не обойтись без личного визита в Варшаву.

— Государь, — вмешалась Аврора, — полагаю, к словам герра фон Флеминга следует прислушаться. Мы провели незабываемые дни, но Ваше высочество знает, что и в Дрездене я останусь вашей преданной служанкой, какой была здесь.

Нахмуренное лицо принца разгладилось. Он припал губами к руке Авроры.

— Вы несравненны, мадам! Вы свели меня с ума, но, как я вижу, способны сыграть роль моей мудрой советчицы! Вернемся, раз вам этого хочется, тем более что там вас ждет еще один приготовленный мною сюрприз. Решено, едем завтра утром. А сейчас — охота, друзья! Кабан давно заждался!

Пышность возвращения в столицу вогнала Аврору в краску: она приехала в одной карете с князем-курфюрстом. Эта честь ей, конечно, польстила, но одновременно она закрепляла, вопреки ее воле, чуть ли не на государственном уровне ее статус любовницы. А тут еще экипаж, миновав и дворец, и дом Левенгауптов, остановился перед красивейшим домом из всех, что вытянулись вдоль Эльбы, — небольшим, даже скромным по размеру, но невероятно изящным. Внутри домика еще стучали молотки обивщиков.

— Это уж слишком, государь!

— То есть как «слишком»? — откликнулся он с обидой.

— Моя любовь к Вашему высочеству требует скромности, даже тайны. Я слишком боюсь оскорбить двух особ, которых чту бесконечно.

— Как вы, с вашим умом, не поймете, что для них было бы куда большим оскорблением, если бы наша любовь расцветала во дворце, у них на глазах? К тому же мне трудно представить себя крадущимся на цыпочках по дому Левенгауптов... А ведь перед этим мне пришлось бы влезть в окошко! То ли дело здесь: вы — хозяйка, я — желанный гость. Но не сомневайтесь, я по достоинству ценю ваш такт и милосердие. Примите мой подарок, моя прелесть! Все равно этот дом предназначен для вас одной: все его внутреннее убранство выполнено в гамме утренней зари и цвета ваших глаз...

Чем можно было ответить на такие слова, кроме благодарности? Новое жилище было верхом очарования. В нем к услугам Авроры предоставлялись дворецкий, четверо лакеев, конюхи и конюшня: шесть белых упряжных лошадей и три верховые, не считая кухонной челяди и прочей прислуги. Роли горничных исполняли Фатима с тремя юными помощницами. Осталась и старая Ульрика, еще более непреклонная, чем прежде, в черном платье с белым воротником, манжетами и капором из белой фламандской ткани. Со сложенными на животе руками, поджатыми губами, бровями, сведенными так, что они сливались то ли в указующий перст, то ли в упавший от стыда восклицательный знак, она являла собой олицетворенный упрек, хотя висевшие у нее на поясе ключи на золотом кольце служили знаком ее новой роли домоправительницы.


10

Мария Казимира де Лагранж д'Аркьен, прозванная в Польше «Марысенькой», прибыла из Франции в пятилетнем возрасте в свите Марии де Гонзага (Неверской) и стала ее камеристкой и подругой. Девушка покорила Собеского, вышла за него замуж и родила ему 14 детей. Король построил для нее дворец Вилянув. (Прим. автора.)

При виде пары она присела в реверансе, глубина которого определялась артрозом ее старческих коленей, но сумела сделать так, чтобы не осталось сомнения: этот знак почтения адресован одному курфюрсту. Авроре пришлось довольствоваться ее легким кивком, сопровождаемым негодующим взглядом. Впрочем, разбираться с этим молодой женщине было недосуг. Фридрих Август повел ее по дому, открывая его для себя вместе со своей любимой. Он был счастлив, как дитя, и, расставаясь со своей фавориткой, пообещал отужинать вместе с ней.

Оставшись одна в комнате со стенами, обитыми лазорево-золотистой тканью, с любовно расставленными безделушками, так необходимыми для женского туалета, — хрустальными флаконами, эмалированными и золотыми шкатулками, позолоченными и посеребренными расческами и щетками для волос, — она, окинув все это быстрым взглядом, села в маленькое парчовое креслице и первым делом позвала Ульрику. Та явилась без спешки и вытянулась перед госпожой с тем же упрямым выражением лица.

— Что тебя заботит? — начала Аврора. — Разве ты не должна быть счастлива? Из отставной кормилицы ты сделалась главной во всем нашем доме и...

— Место, где царит порок, не может быть моим домом! — отрезала Ульрика.

Среди добродетелей Авроры терпению не было места. Этот монумент оскорбленной нравственности подействовал на нее, как фальшивая нота, портящая безупречную симфонию ее блаженства. Ей было трудно сдержать гнев.

— Место, где царит порок?! Почему же ты не сказала этого государю, почему не ответила ему отказом? Могла бы сначала спросить мое мнение. Это было бы уместно, ведь это мой дом!

— Славный подарочек! Жаль только, что вы заплатили за него своей честью. Ваши предки сейчас, наверное, переворачиваются в своих гробах, в первую очередь ваша благородная матушка! Да и граф Филипп...

Побелевшая от негодования Аврора резко встала из кресла.

— Я запрещаю тебе говорить об этом! Государь — единственный, кто согласился мне помочь. Он шлет в Ганновер новое посольство!

— Это можно было сделать, не ныряя к вам в постель. Каково это, быть потаскухой?

На эти слова Аврора ответила кормилице звонкой пощечиной. На пергаментной старческой щеке отпечаталась ее пятерня. Ульрика отшатнулась, поднесла к щеке ладонь.

— Вы меня ударили... — выдавила она.

— И это еще не все. Ты отдашь мне ключи и вернешься к моей сестре. Не желаю больше тебя здесь видеть!

— И уйду! — Старуха трясущейся рукой нашарила на поясе кольцо с ключами, сняла его и швырнула к ногам Авроры. — Вот ваши ключи! Можете преподнести их этой неверной, выкопанной неизвестно откуда. Рабыня, наверное? Купленная за большие деньги, потому что отличается талантом сводни? Такая вам и нужна, вы же сами продались курфюрсту. Можете барахтаться в грязи с ней на пару, только помните о гневе Господнем!

— Лучше сама его поберегись! Я верила в твою привязанность, а ты оказалась просто старой клячей с каменным сердцем, ограниченной и несговорчивой! Тебе бы поступить в услужение к какому-нибудь пастору, желательно старому холостяку... — Это она сказала, вспомнив вдруг старую служанку Крамера. — Вот славно было бы вам чахнуть на пару! Только я не уверена, что этот запах тления пришелся бы по нраву Всевышнему.

Ослепнув от ярости, она не заметила, что Ульрики уже нет рядом с ней и что последнее мстительное оскорбление не достигло своей цели. Очень быстро ее негодование сменилось печалью. Пуританское осуждение кормилицы было, несомненно, прелюдией к травле, которой подвергнут новую фаворитку царедворцы, не приглашенные на увеселения в Морицбург. К ним, без сомнения, присоединится и простонародье, обычно не жалующее государевых любимиц. Ей уже казалось, что радостные краски ее счастья тускнеют, покрываясь серой пеленой всеобщего презрения.

На ее счастье, через несколько минут после бегства Ульрики ее навестила Амалия. По пути старшая сестра столкнулась с бедной кормилицей, поэтому для нее не стали неожиданностью слезы на глазах у младшей сестры. Не нуждаясь в объяснениях, она не стала тратить время зря и сразу обняла Аврору.

— Ты же не позволишь этой сумасшедшей посеять в твоей душе сомнение?

— Знала бы ты, что она мне наговорила!

— Я знаю. Я видела ее лицо. — Амалия хихикнула. — Я велела ей возвращаться домой, хотя оставлять ее там не намерена.

— Но ты ее не прогонишь? В ее возрасте, при ее..

— Не тревожься, добрая душа, я просто отправлю ее обратно в Гамбург. У нее будет возможность взяться за ум, а ты будешь спасена от ее глупостей.

— Не такие уж это глупости... Она права в том, что я так дешево продала свою репутацию, а вместе с ней честь.

— Средние века уже миновали! Скажи мне одно; ты счастлива?

— Еще как!.. До тех пор, пока...

— Забудь Ульрику. Ты любишь и любима?

— Думаю, да... О да, я люблю его! Знаешь, он даже сказал, что женится на мне!

— Ты достаточно родовита для того, чтобы стать его женой, но это нежелательно. Жен всегда заталкивают в дальний угол дворца. То ли дело любимые! Тем более что ты, несомненно, будешь играть роль — возможно, немалую — в политике Саксонии.

— Боже! Ты не слишком забегаешь вперед?

— Ничуть. Так считает мой Фридрих. Твой принц — человек добрый, щедрый, доблестный, обаятельный. Чего стоит один его богатырский облик! Но вот волей он слабоват. Слишком привержен удовольствиям, чтобы обходиться без близкого человека, наделенного вниманием и умом, который подсказывал бы ему правильные решения. Ему недостает решительности. Ему нужен наставник, каковым до сих пор успешно выступал старик Бехлинг, но возраст берет свое, и теперь курфюрсту требуются молодые и энергичные советники.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Королевский совет — не для меня!

— Да, но ты будешь рядом с ним после заседаний Совета, будешь внимать ему, как надлежит истинной супруге...

— Супруга у него и так есть!

— Бедняжка Кристина Эберхардина? Ты можешь представить, чтобы она давала советы своему мужу — она, краснеющая до корней волос, когда он берет ее за руку или даже просто на нее смотрит? Другое дело ты: у тебя есть все, чего лишена она, и ты сумеешь этим воспользоваться. А рядом всегда будем мы, готовые подставить тебе плечо!

Успокоенная доброжелательной реакцией родни — пусть гнев Ульрики и оставил в душе Авроры горький осадок, — она тревожилась о том, как на все это посмотрит Анна София, хотя тревога эта была не такой уж значительной, учитывая все, что она услышала от датчанки. Но вот Кристина Эберхардина... Было бы ребячеством полагать, что обманутая, да еще таким беззастенчивым образом, жена бросится ей на шею. Принцесса была тиха и незаметна, как мышка, но то, что она влюблена в своего великана-мужа, не вызывало никакого сомнения. Значит, они обрекали ее на страдания...

Авроре хотелось поделиться этими размышлениями с Елизаветой, когда та прибежала в четыре часа взглянуть, как устроилась ее подруга. Но у фон Менкен уже были готовы все ответы.

— Подождите с вопросами, лучше послушайте. Ее королевское высочество поручила мне поставить вас в известность, что вы больше не входите в число ее придворных дам. Это мелочь, которая не должна вас удивлять. При этом ее вовсе не прогневит ваше присутствие в ее свите при условии, что ваше влияние на ее сына окажется благоприятным. Она уверена, что будет именно так. Если хотите узнать мое мнение, Ее королевское высочество намерена передавать через вас советы своему сыну, которые он лучше воспримет, когда они будут исходить от вас.

— Иначе говоря, она намерена воспользоваться мной, чтобы повлиять на сына?

— Лучше не скажешь! — со смехом подтвердила Елизавета. — Это женщина большого ума и опыта, и ваше сотрудничество может оказаться спасительным для страны. Остается только опозоренная жена...

— ...которая наверняка меня ненавидит! Признаться, думая о ней, я сама себя стыжусь...

— Какая совестливость! Трудно понять, что у нее в голове: она плачет, как только помолится, и молится, как только поплачет. А бывает, что совмещает то и другое! Хотя она славная девочка, не злобная. Ее можно было бы совсем не опасаться, если бы не Флеминг...

— Флеминг? При чем тут он?

— Он стал ее советчиком, ее опорой. Это он сватал ее к нашему курфюрсту, он же устраивал их свадьбу.

— Мне рассказывали другое: будто бы принц в нее влюбился после разрыва с братом.

— Влюбиться-то влюбился, но не до такой степени, чтобы жениться, хотя тогда он был всего лишь наследником своего брата Иоганна Георга IV. Девочка была мила, но еще не вышла из возраста неуклюжести и глупости, а главное, за нее давали мало приданого, так что у маленькой уроженки Бранденбурга не было бы никаких шансов стать саксонской принцессой, если бы не вмешательство Флеминга. Этот пруссак был кровно заинтересован в том, чтобы посадить в Дрездене соотечественницу, по уши влюбленную в Августа. Он видел ее своей марионеткой, которой он вертел бы в случае преждевременного исчезновения Иоганна Георга. И добился своего! Теперь Кристина — курфюрстина, и на языке у нее один Флеминг. Вот кого надо опасаться!

— Почему я должна опасаться простого советника?

— Потому что к нему прислушиваются, а еще потому, что он может вот-вот занять место Бехлинга. Будьте осторожны, не совершите ошибку: не черните его в глазах принца, который испытывает к нему уважение и даже привязанность.

— Этот человек еще не давал мне оснований на него жаловаться, но все равно спасибо за предостережение, я его запомню.

Предостережение оказалось как нельзя более своевременным: тем же вечером, когда любовники переводили дух в постели, утоляя жажду шампанским, Фридрих Август, только что забавлявшийся тем, что, опершись на локоть, капал Авроре на живот шампанское из бокала и тут же слизывал эти капли, вдруг со вздохом произнес:

— Как жаль, что мы покинули Морицбург, где можно было думать только о тебе! Мы провели там незабываемые дни... не говоря уж о ночах. Но теперь...

— Тревожное начало!

— Ты предпочитаешь «тем не менее»?

— Ни то ни другое, ведь оба вступления предполагают ограничение. Посмотрим, угадала ли я: вы довольны, что вернулись?

— Не скажу, что доволен, но... Я признателен Флемингу за то, что он осмелился напомнить мне о необходимости вспомнить о государственных обязанностях. Правитель не вправе забывать о своем долге, даже в объятиях чарующей сирены. Есть дела, требующие моего присутствия.

— Что же это за важные дела? — спросила Аврора, ожидая откровенного ответа, но курфюрст не был настроен делиться своими мыслями.

— Важнее не бывает! Но мне совестно забивать твою прелестную головку всякой дребеденью...

Он снова принялся ласкать Аврору, которая наслаждалась его искусными движениями, не желая больше ни о чем думать и прислушиваясь лишь к своим ощущениям.

***

На следующее утро пришло первое письмо.

Запечатанное красным воском, без всяких опознавательных знаков, оно легло между венецианским зеркалом и золоченым флаконом духов на столик, за которым сидела Аврора, пока ее причесывали. Наслаждаясь этой процедурой, она решила вскрыть письмо немного позже. После того как Фатима, сотворив шедевр из ее волос, щедро надушила ее, Аврора вскрыла письмо. Но почти сразу же бросила письмо в приступе отвращения: ей хватило одного взгляда, чтобы прочесть короткий текст:

«Ты считаешь, что достигла зенита, Аврора, а на самом деле катишься вниз. Твой любовник всегда предпочитал обладанию охоту...»

— Кто это принес? — спросила она, брезгливо указывая на приоткрытый конверт. Фатима выбежала и быстро вернулась с ответом.

— Никто. Один из лакеев нашел письмо под воротами, перед будкой сторожа.

Немного поколебавшись, молодая женщина снова взяла со столика подлое послание нетвердой рукой и принялась его вертеть в надежде найти хотя бы какое-то указание на отправителя, но все тщетно. Бумага была отменная, почерк тоже — скорее мужской, чем женский. Аврора призвала себя к спокойствию и убрала письмо в свой секретер, решив обсудить его с Елизаветой, обещавшей навещать ее ежедневно, чтобы помочь привыкнуть к новому образу жизни. Но та только посмеялась и разорвала письмо сначала надвое, а потом в мелкие клочки, чтобы бросить в огонь.

— Ничего другого оно не заслуживает! Надеюсь, вы не собирались показывать его принцу?

— Нет, разве что моей сестре.

Елизавета взяла подругу за руки, усадила рядом с собой на диванчик в музыкальной гостиной. Аврора выбрала эту чудесную комнату для себя. Ей нравились расставленная вдоль стен деревянная мебель со светло-голубой обивкой и золотыми инкрустациями, клавесин, украшенный китайскими сюжетами и цветами, изящно изогнутая арфа, к которой она порой подсаживалась.

— Это ничего бы вам не дало, только беспричинно встревожило бы сестру.

— Беспричинно? Вы так полагаете?

Фон Менкен смотрела прямо в глаза свой подруге и даже не пыталась скрыть изумление.

— Повторяю, беспричинно! Я поражена, не ожидала застать вас в таком смятении. Ведь вы жили при ганноверском дворе, слывущем самым распутным во всей империи! Поймите: вы обрели новый для вас статус, который во все времена был сопряжен с одними и теми же неудобствами — он не может не сделать вас мишенью для ревности, всяческого злословия и каверз. Август выставил вас на всеобщее обозрение. Теперь для многих станет любимым занятием забрасывать вас грязью. Привыкайте к этому, потому что таких писем будет много, можете не сомневаться.

— Приятная перспектива!

Тем не менее ей не составило труда сделать так, как учила Елизавета: презрительно махнуть рукой на всех недоброжелателей.

Последующие дни принесли Авроре утешение, и она молча благодарила подругу за своевременное уничтожение мерзкой записки. Возможно ли на свете большее счастье, чем то, что даровано ей? Казалось, курфюрст был неспособен обходиться без нее ни минуты. Он брал ее с собой повсюду: на охоту, на новые стройки; случалось, он даже делился с ней своими политическими заботами. Проявляя похвальный такт, она стала для курфюрста не только любовницей, но и другом, способным и развлечь, и очаровать, и дать дельный совет. Он был бесконечно признателен ей за ее деликатность и за те уважительные отношения, которые она поддерживала сего матерью и женой. Наконец, он гордился ею, ее красотой, пленником которой стал и перед которой с наслаждением преклонялся. Аврора обладала теперь несравненными драгоценностями, великолепными нарядами. Правда, она чаще всего отказывалась их носить и надевала разве что для него, чтобы принц раздевал ее с еще большим удовольствием; ночи их сохраняли прежнюю пылкость, как ни трудно бывало порой Авроре соответствовать его неутолимому аппетиту.

Второе письмо пришло январским утром, когда Дрезден дремал под снежным покрывалом, поглощавшим все звуки.

Свернувшись клубком в теплой постели, которую ей не хотелось покидать после одной из тех невыносимых ночей, когда сон по неведомой причине никак не желал приходить, Аврора открыла глаза при появлении Фатимы с подносом — ее завтраком. Письмо лежало на подносе под блюдечком с медом. Тот же почерк!

Опасливо взглянув на письмо, она брезгливо взяла его за уголок двумя пальцами.

— Кто это принес? — спросила она у молодой турчанки, поправлявшей у нее за спиной подушки.

— Неизвестно. Какой-то человек сунул его одному из чистильщиков снега перед воротами, а тот передал конверт привратнику. Боишься дурного известия, графиня?

— Кто же станет так утруждаться ради доброго дела?!

Тревога сжимала ей сердце, когда она распечатывала письмо. Оно опять было анонимным. В этот раз загадочный автор — или авторша? — писал: «Тарпейская скала стоит на прежнем расстоянии от Капитолия, но кажется, что оно с каждым днем сокращается. Он не пришел вчера вечером, не правда ли? Это только начало. Да, он засыпает тебя подарками, но не дает того, чего ты так жаждешь. Никакое посольство в Ганновер не отправлялось, и не советую тебе этого требовать. От этого он только заскучает... Кстати, ты уже слышала про фрейлейн фон Кессель, твою предшественницу в его постели и в сердце? Нет? А напрасно, ее история весьма поучительна».

От этого письма у Авроры полились слезы.

Незнакомый пакостник был хорошо осведомлен: впервые они с Фридрихом Августом провели ночь врозь. Верно было и то, что они перестали обсуждать розыск Филиппа, за что Аврора горько себя упрекала. Зарывшись в свое счастье, как в уютный кокон, она упивалась пьянящим эликсиром любви, который ей подливали щедрыми порциями. Всего один раз она заикнулась о Ганновере, но возлюбленный и тогда ушел от ответа и быстро заткнул ей рот поцелуем, а потом за этим последовало все остальное. О браке тоже больше речи не шло, даже когда они оставались наедине. Все это лишало молодую женщину покоя, ведь получалось, что недоброжелатель, подбросивший второе письмо, верно предугадывал ходы. Оставалось выяснить, кто такая эта Кессель, которую она никогда не видела при дворе; даже это имя было ей незнакомо.

Она выпила только молоко, после чего отодвинула от себя поднос. Служанки принялись за ее туалет, как всегда, долгий и тщательный. Ответственность за это лежала на Фатиме, знавшей, что госпожа удовлетворится только самым безупречным результатом, в какое бы время суток ни пришлось этим заниматься. Авроре доставляли удовольствия процедуры, расслаблявшие тело и позволявшие размышлять. Однако этим утром она попросила побыстрее привести ее в порядок, потому что торопилась в гости. Аврора вдруг спохватилась, что слишком увлеклась своей страстью и напрочь забыла обо всем остальном. Когда она в последний раз справлялась о здоровье Шарлотты Беркхоф? Ответила ли на ее последнее письмо? А ведь верная подруга писала в нем, что все сильнее тревожится о судьбе Клауса. Тот все еще не возвратился в Целле, где ничего не знали о событиях в Ганновере, за исключением того, что там с каким-то исступлением предаются веселью. Праздники следовали нескончаемой чередой, что создавало невообразимый хаос. Аврора вспомнила, как и она однажды попала в сети необузданной страсти — но только на короткое мгновение! Это случилось с ней тогда, когда принц, можно сказать, похитил ее для трехдневного праздника любви в Морицбурге. Те три дня превосходили опьянением любое самое хмельное празднество, ведь они с любимым были совершенно одни, слуги попрятались, так что можно было позволить себе любое сумасбродство вплоть до плясок голышом под звуки невидимой скрипки. А их самозабвенные любовные ласки ночи напролет под медвежьими шкурами перед раскаленным камином в огромной пустой трапезной... И все это под потоки шампанского!

Теперь, вспоминая это, Аврора заливалась краской стыда, хотя и испытывала, почти как тогда, сладостный трепет.

Довольная своим отражением в зеркале, она приказала отвезти ее к Елизавете. Та слегла с бронхитом, подхваченным из-за вечных дворцовых сквозняков. Перед самым приходом подруги больной отворяли кровь. Аврора застала ее за очередной процедурой — с полотенцем на голове, вдыхающей целебные ароматные пары.

— С меня довольно! — глухо раздалось из-под полотенца. — Присаживайтесь! — пригласила Елизавета гостью.

Аврора сбросила накидку, подбитую и отороченную соболями, но оставила муфту. Садясь у камина, она посоветовала Елизавете довести лечебные манипуляции до конца. Минут через пять-шесть фон Менкен высунула из-под полотенца красное потное лицо. На голове у нее был чепчик с кружевами и розовыми лентами.

— Как будто полегчало! Благодарю за терпение! А теперь сядьте поближе... Какая же вы красавица! — воскликнула она, когда Аврора устроилась в ногах ее постели. — Но что-то вы слишком печальны...

Вместо ответа Аврора извлекла из муфты письмо и предъявила его подруге.

— Вижу-вижу! Ворон клюнул снова... Легко догадаться, с каким вопросом вы пожаловали, — молвила Елизавета, прочтя письмо. — Вам нужно узнать, кто такая эта Кессель!

— Да, сделайте милость.

— Она наделала достаточно шуму, чтобы ее забыть. Что меня удивляет, так это то, что при этом дворе, где так принято злословить...

— ...вам известна женщина, не пораженная этим пороком?

— Нет, что вы! Я о другом: странно, что это вкусное блюдо вам подали с таким опозданием! Но в любом случае вам совершенно не из-за чего убиваться. Вы ведь не настолько наивны, чтобы воображать, будто стали первой любовницей нашего Фридриха Августа? Он никогда не страдал скрытностью, и эхо его шалостей долетало, думаю, до Франции и даже до Англии. Ну, перейдем к этой Кессель, предшествовавшей вам, как... скажем, как черновой набросок предшествует безупречному письму.

— Какое затянувшееся вступление! Елизавета достала платок, высморкалась и продолжила:

— Со вступлением покончено. Как вам известно, его брак с маленькой уроженкой Бранденбурга был союзом по любви, и так как пара славно ладила, все решили было, что наш курфюрст наконец угомонился. Никто, правда, в это особенно не верил, зная его натуру... Двор не ошибся. В один прекрасный день курфюрстина-мать зачислила в свои фрейлины некую фрейлейн фон Кессель. Сделала она это по совету фрау фон Фрайзен, жены одного из советников, под тем предлогом, что девушка из хорошей, но бедной семьи заслуживала поощрения. К тому же при своей миловидности она не обладала броской красотой и держалась весьма скромно, не то что пресловутая Лавальер, обратившая на себя внимание французского короля. Разница в том, что Лавальер была по-настоящему скромной, робкой, неуверенной в себе. Не то что наша Кессель!

Попав во дворец, они с фон Фрайзен перешли к следующему акту хорошо продуманной комедии: благодетельница принялась хлопотать за свою подопечную перед Фридрихом Августом, добиваясь содержания, которое позволило бы обездоленной бедняжке не ударить в грязь лицом в окружении столь элегантных придворных. И так его этим доняла, что ему захотелось самому взглянуть на эту девушку. Как-то вечером, навещая матушку, он провел долгое время наедине с Кессель... И так она ему приглянулась, что он завел привычку коротать за беседой с ней все вечера... Как вы догадываетесь, беседы эти представляли собой пространные признания в искренности чувств. Но наша умница, повинуясь мудрой наставнице, не спешила сдаваться, прячась за крепостной стеной своей твердокаменной добродетели, ее, дескать, единственного достояния. Наконец, ей предоставляется желанное денежное содержание. Сцена благодарности, слезы, вздохи, громкие слова с обеих сторон, тем не менее крепость «добродетели» продолжает держаться. Тогда в дело вступает... догадались, кто?

— Бехлинг? — предположила Аврора, слушавшая насмешливый рассказ со смесью любопытства и брезгливости.

— Он самый. Канцлер выступает в защиту своего господина так же, как потом это случилось с вами.

— Приятно это слышать!

— Как видите, у нашего государя не такое уж богатое воображение... Тем не менее ради вас он расстарался гораздо больше, чем ради кого-либо еще, из чего можно заключить, что Кессель он любил далеко не так сильно, как вас. Бехлинг уговорил нежную фрейлейн приехать на свидание в имение Фрайзена в миле от Дрездена. Назавтра она как будто случайно, прогуливаясь по тамошней опушке, встречает принца, охотящегося в компании Бехлинга...

— Разве этот старик еще держится в седле?

— Он еще и не на такое способен ради того, чтобы сохранить свое место доверенного лица. Милая беседа, затем появление фрау фон Фрайзен, приглашающей всех во дворец, где наша парочка, оставленная четой фон Фрайзенов наедине, балуется чаем. Близится развязка. По прошествии трех дней Фридрих Август отправляет робкой Кессель бриллиантовое ожерелье, за которое та благодарит его понятным вам способом.

Все могло бы храниться в тайне, без ведома супруги, хотя та уже начинала сетовать, что муж не проявляет былого усердия в любви, но Кессель не было до этого никакого дела. Грезя о браке, она не придумала ничего лучшего, кроме как предстать перед Кристиной Эберхардиной разодетой в пух и прах, нацепив все бриллианты, которыми ее осыпал любовник. Наша принцесса вспылила и выгнала дерзкую соперницу, обозвав ее распутницей и даже отхлестав по щекам. Обиженная жертва помчалась жаловаться сами понимаете кому. Тот, разъяренный, кинулся к жене с намерением ее проучить, но наткнулся на свою мать, утешавшую оскорбленную принцессу... Перед их единением он смешался и всего лишь попросил наставления, как ему поступить в сложившейся ситуации. «Выход очевиден, — отвечала вдовствующая курфюрстина-мать. — Выдайте ее замуж за кого-нибудь, кто проживает на почтительном удалении отсюда». К ее изумлению, — а я знаю это с ее собственных слов, — сын почти не возражал. Видимо, Кессель пролила при нем столько слез, так накричалась, что лишилась части своей привлекательности. К тому же сам он никогда не терпел жалоб. Предоставив матушке утрясать это дело, он отбыл «отдыхать» в свой любимый Морицбург.

— Забрав с собой жену? — пожелала уточнения Аврора.

— Успокойтесь, ни в коем случае! Туда он вообще никогда ее не берет. Это его тайный сад. Тем временем Анна София все устроила: выдала Кессель за бригадного генерала из славного рода Гаутвиц — весьма почетная партия! Достойный человек, да еще житель Виттенберга. Кессель была удалена с глаз долой. Не уверена, что наш курфюрст сильно о ней сожалел. А потом появились вы, и прошлое кануло в Лету... Похоже, благодаря вам избавление даровано и мне: с насморком покончено! Мне гораздо лучше. Вы попросту колдунья!

— Не говорите глупостей, это все целебные пары под полотенцем! Вернемся к мерзкому письму: что вы о нем думаете?

— То же, что и о первом письме: его надо отправить прямиком в огонь, где ему самое место.

— А я в этом не уверена... Похоже, автор — человек весьма осведомленный. Начать с того, что... что вчера он действительно не пришел.

— Не делайте из мухи слона! Об этом нетрудно было догадаться. Даже я, не покидавшая эту постель, знаю об этом. Или вы будете утверждать, что не знали о пире во дворце в честь нашей принцессы?

— ...где мне не нашлось места... Разумеется, я была об этом осведомлена, но разве увеселения продолжались до самого утра? А даже если и так, ему уже случалось радовать меня своим появлением на заре. Он часто говорил мне, что день не будет удачным, если не начать его с любви...

Елизавета вылезла из-под одеяла и сочувственно обняла подругу.

— Неужели это первая ночь, которую вы провели врозь? Разве он спешил к вам даже тогда, когда после обильных возлияний не мог добраться до своей постели без помощи слуг? Я видела его в таком состоянии собственными глазами! Надо сказать, бранденбургцы — редкие любители хмельного зелья, и наш Фридрих Август от них не отстает... Так что довольно терзаний! Лучше посмотрите на себя в зеркало, это самое прекрасное лекарство, которое я могу вам посоветовать. Фридрих Август от вас без ума и непременно напомнит вам об этом еще до захода солнца.

— Для этого солнцу надо сначала взойти. За окном снег...

Глава XI

Новости из Целле

Фридрих Август уехал в Лейпциг, и Аврора заскучала. Впервые он отлучился без нее, сославшись на отвратительную погоду и ужасное состояние дорог.

— Вам будет гораздо лучше дома, в тепле, — сказал он на прощание, обнимая ее. — Да и мне будет спокойнее...

Спокойнее или свободнее? Второе слово звучало грубее, но Авроре не понравилось и первое. До сих пор ни о каком спокойствии не шло и речи. Ветер, гроза, буря, ураган — да! Таков был нормальный климат для этой пары — страсть, прерываемая порой сумасшедшим смехом, благо что у обоих было развито чувство юмора (у курфюрста, правда, попроще, чем у его возлюбленной). Но только не спокойствие — нет, тысячу раз нет! Зная, до какой степени он не выносит, когда ему противоречат, она не посмела спорить, как ей этого ни хотелось... С чисто мужским легкомыслием курфюрст посоветовал ей отдыхать, стараться не выходить из дома по вечерам, разве что вместе с сестрой, не устраивать в его отсутствие танцев и пиров... На это она не могла не отреагировать: он зашел слишком далеко.

— Хотите заточить меня в монастырь? Я не больна и не вижу причин для затворничества.

— Конечно, конечно, просто не хочется, чтобы без меня вы блистали в свете. Вы бы представали там во всей красе, а уж я знаю, как много тех, кто спит и видит, как бы с вами сблизиться! Обещайте мне быть умницей и думать только обо мне! Мне необходимо ощущать ваше присутствие рядом со мной даже на расстоянии. — Он хотел поцеловать возлюбленную, но та отстранилась.

— Почему тогда вы не берете меня с собой? — задала логичный вопрос Аврора.

— Я уже перечислил причины, — миролюбиво ответил Фридрих Август. — Не забывайте, что вы моя и что любой мужской взгляд, упавший на вашу грудь, для меня оскорбителен. Я привезу вам меха!

С тем он и отбыл, оставив девушку в растерянности: к его ревности — никак иначе это нельзя было назвать! — примешивалось острое собственническое чувство. Ей стало еще хуже, когда она узнала о его приказе ее привратнику: ни одному мужчине, за исключением поставщиков, не разрешалось приближаться к графине Кенигсмарк вплоть до его возвращения!

— Еще бы надел на меня пояс целомудрия! — заявила она Елизавете, вызвав у той приступ хохота.

— Такая острая ревность должна вам льстить! Так он отдает должное вашей красоте. Что верно, то верно: ваша любовь достигла потрясающего накала. Понятно, что он не пожелал показывать вас на этой вечной ярмарке под названием «Лейпциг»!

— Невероятно! Я склонна думать, что он всерьез возомнил себя султаном, которого разыгрывал в Морицбурге, когда, по традиции хозяев гаремов, бросил мне платок. Что же, мне теперь жить взаперти, в обществе других женщин, среди которых он будет каждый вечер выбирать себе любовницу на ночь?

— Даже если его посещали такие мысли, он никогда до этого не дойдет. Не забывайте, что имеете дело с христианином! Так что не сердитесь, а лучше с улыбкой примите его каприз. Потом вы оба над этим посмеетесь. Не на десять же лет он уехал из города!

— Мне как-то не до смеха...

Прошло всего два дня, и Аврора заскучала, как ни старалась Фатима, использовавшая вынужденный отдых госпожи, чтобы почаще устраивать ей ванны, длительный массаж и прочие виды ухода за телом, практикуемые как раз в гаремах, которых та так боялась.

— Когда господин вернется, он должен увидеть, что за время его отсутствия ты стала еще красивее и желаннее... Гони дурные мысли и позволь своему телу расцвести, как роза, раскрыться, источать свои ароматы. Этим ты пленишь его еще сильнее...

Слышать это было отрадно, как ни сопротивлялся этим словам разум Авроры. Фатима была права, утверждая, что свободное время надо использовать с пользой. При курфюрсте Аврора всегда должна была быть готова следовать за ним в любое время дня и ночи. Поэтому сейчас она уступила уговорам, заполняя свой досуг чтением книг, сочинением стихов — а это получалось у нее замечательно! — и игрой в шахматы с Елизаветой, которой она предложила испытать на себе мастерство искусной турчанки.

***

Как-то вечером, через неделю после отъезда курфюрста, когда Аврора уже собиралась лечь спать, у двери зазвенел колокольчик. Подойдя к окну, чтобы посмотреть, кто это, она увидела в свете поднятого привратником фонаря только что спешившегося всадника. Судя по его дорожным сумкам и широкой мантии, покрывавшей конский круп, он прискакал издалека. Она наблюдала, как он препирается с привратником Иоахимом, который отказывался согласно полученному приказанию его впускать: сказано же было, никаких мужчин, тем более на ночь глядя! Тем не менее что-то в облике гостя показалось Авроре знакомым. Когда дверь уже готова была захлопнуться, нежданный гость вдруг запел арию из «Орфея» [11], и Аврора не выдержала. Открыв окно, она крикнула:

— Забудьте про приказания, Иоахим, и впустите этого господина!

— Но, фрау графиня, Его высочество строго-настрого наказал, чтобы ни один мужчина...

— На моих родственников это не распространяется. Говорю вам, пусть войдет! Вся ответственность ляжет на меня...

С дрожащими от радости руками она закрыла витражную раму и побежала по лестнице вниз. Клаус! Это Клаус, кто же еще? Наконец-то она хоть что-то узнает! У нее было восхитительное ощущение, будто она вдохнула свежайшего горного воздуха. Подобрав подол платья, она бежала по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, так что внизу буквально рухнула в объятия гостя, который не мог позволить ей упасть. Никаких последствий это обстоятельство не возымело, ведь она только что назвала его своим родственником...


11

«Орфей» — самая известная опера Клаудио Монтеверди. (Прим. ред.)

— Клаус! Вот это сюрприз! Господи, до чего я счастлива!

— И я, кузина... Под недоверчивым взором Иоахима ей пришлось расцеловать его в обе щеки, после чего она потащила его вверх по лестнице, успев распорядиться, чтобы позаботились об его лошади и принесли им еды и глинтвейна. На шум появился лакей, который тут же бросился на кухню. Аврора пригласила Клауса в свой кабинет. Он снял тяжелый плащ, запорошенный снегом, и черную треуголку, на которой уже начали таять снежинки. То и другое Аврора отдала Фатиме, наказав ей их не беспокоить. Наконец, указав Клаусу на кресло, она позволила ему сесть. Тот попробовал было отказаться, ибо кавалеры в присутствии дам сидеть не смеют, но Аврора возмутилась:

— Только не надо обращаться со мной как с коронованной особой! Что подумают слуги?

— Говорят, вас могут короновать. Об этом болтают даже на дорогах. Ходят слухи, что князь-курфюрст Фридрих Август ради вас готов развестись...

Аврора нахмурилась. С чего он это взял? Вот, значит, в чем причина его чопорности, еще более заметной, чем ранее, при их знакомстве!

— Мало ли, что болтают! Забудьте об этом! Откуда вы, из Целле или из Ганновера?

— Из Целле, там я и узнал о вашем возвышении. Я привез письма от Ее высочества герцогини и баронессы Беркхоф. — Он извлек оба послания. Аврора отложила их, сказав, что прочтет позже.

— Больше всего мне хочется узнать о том, что происходило в Ганновере во время вашего длительного пребывания там. Давно вы вернулись оттуда?

— Примерно месяц назад.

— И изволили явиться только сейчас?

Ей пришлось прерваться: Фатима, как видно, снедаемая любопытством, вошла с подносом, перегруженным настолько, что он вот-вот мог выпасть из ее рук. Аврора приказала поставить поднос на столик и выйти, причем сказала это тоном, не допускавшим никаких возражений. Она хотела сама потчевать своего гостя, напряженного и с трудом подыскивающего слова. Только когда Авроре показалось, что Клаус действительно подкрепился и немного расслабился, она снова приступила к расспросам:

— Если вы приехали для того, чтобы я вытягивала из вас каждое слово, то лучше вам было остаться при герцогине Элеоноре!

Но его несчастный вид заставил девушку сменить гнев на милость.

— Вас смущает мое новое положение?

Он стал пунцовым, поспешно поставил на столик чашку и отвернулся.

— Признаться, да... Прошу меня простить за неуместные речи в присутствии невесты государя.

— А если я не невеста, а всего лишь...

— Его любовница? О нет! Только не вы!

— Почему не я?

— Вы так гордитесь вашим именем, собой! Чтобы вы, отвергшая стольких видных мужчин, уступили...

— Любви! — гордо произнесла она. — Всего лишь любви, Асфельд. Взаимной любви, не обращающей внимания на вульгарные условности. Конечно, меня прельщали браком, но мне в это не верится... Но достаточно обо мне! Рассказывайте вы! Начнем с того, как вас встретила «эта Платен». Каков был прием?

— О, самый вдохновенный! То, что я решил все бросить и вернуться к ней, выбрав именно ее дворец, она восприняла с радостью и тщеславием. Она решила, что я ей увлекся, хотя ничего не спросила о моих чувствах. Меня поселили в Монплезире, в покоях за стенкой от нее, и я должен был днем, а также... порой вечерами петь для нее одной, сидя на подушках у ее кровати, на которой она возлежала в легких одеждах. Публике, даже избранной, она меня не представляла. Наоборот, она меня прятала!

— А маска? Приказала ли она вам в конце концов снять маску?

— Да, но это произошло не скоро. Она усматривала в этом соблазнительную тайну. Видимо, считала, что под маской скрывается отталкивающее уродство.

— А когда вы ее сняли?..

— Маску она сняла с меня сама, ночью, когда...

И он отвернулся, с гримасой, которая была выразительнее любых слов.

— Мой бедный друг! — вздохнула Аврора. — Вы не могли не помнить слова герцогини Элеоноры, что с существом такого рода это более чем возможно. Это не было слишком... тягостно?

— Она много пьет и не любит, когда от нее отстают. Кроме того, она располагает внушительным арсеналом приворотных зелий, каких-то пилюль и еще бог знает чего, так что я несколько недель был сам не свой. А потом разразилась драма...

— Какая драма?

— Сейчас узнаете! Прошу, позвольте все рассказать вам так, как удобнее мне самому! Иначе я, чего доброго, запутаюсь... Я не очень речист и к тому же порядком устал.

Приглядевшись к нему, Аврора убедилась, что он и впрямь изменился. То ли это был результат снадобий Платен, то ли подействовала сама распутная жизнь, к которой та его принудила, но он как будто немного постарел. Казалось, его присыпало какой-то серой пылью, накрыло вуалью, а душа его покрылась ранами... Лицо стало бесцветным, щеки прорезали глубокие морщины. И куда подевалась его заразительная жизнерадостность? Она вдруг устыдилась собственной живости. Протянув руку, она погладила беднягу по плечу.

— Простите! Может быть, вам лучше сначала отдохнуть? Я прикажу приготовить вам комнату!

Она встала, чтобы позвонить, но Асфельд задержал ее, на сей раз со своей прежней веселой улыбкой.

— Чтобы навлечь на нас обоих государев гнев? Если я правильно понял вашего привратника, вы не должны были меня впускать.

— Оставьте эти мелочи, лучше рассказывайте! — И она подала ему бокал вина.

— Так вот, немногим более двух месяцев назад я принял решение уехать. Эта женщина уже внушала мне отвращение, к тому же, пользуясь подсказками Эльзы, я уже перерыл весь дом...

Аврора не могла не задать ему вопроса, который жег ее огнем:— Вы что-нибудь узнали о моем брате?

— О его судьбе — ничего, зато убедился, что он действительно отправил банкиру Ластропу ценности, но тот получил только деньги. «Эта Платен» заключила с банкиром сделку: полученную сумму он вложил в свои дела, а она, как мы и думали, оставила себе драгоценности...

— Именно такой мерзости я и ожидала! Продолжайте.

— Как раз тогда курфюрст устроил праздник в честь замужества своей дочери и наследного принца Пруссии. Главным развлечением должен был стать ночной костюмированный бал с участием древнеримского кулинара Тримальциона в исполнении опытного актера. На балу и на пиру должен был присутствовать весь двор, в том числе английский посол Кресси и властитель дум курфюрстины философ Лейбниц... Эти двое были явно не в своей тарелке, ведь произошла невиданная попойка.

— Вы там присутствовали?

— Да, постарался смешаться со слугами. Дворцовых слуг не хватило, пригласили других, со стороны. Представьте: между колоннами главного зала замка Лайне-Шлосс натянуты гирлянды из цветов и пустых бутылок, всюду кровати — их столько же, сколько гостей. Прислуживают гостям «рабыни» в коротеньких туниках. Главным мотивом пира были шесть парадных блюд, но их поставили только для украшения. Посередине располагалось блюдо из живых рыбин, которых два сатира поливают водой вместо соуса. По обеим сторонам от этого «аквариума» стоят корзины с соломой, в которых куры деловито несут яйца, тут же привязан живой осел, навьюченный мешками с салатом и с оливками, благоухает паштет с трепыхающимися птицами и жареный заяц с широкими крыльями — ни дать ни взять Пегас!

Гостей, входивших в зал, встречала рабыня. Когда все уселись, появился Тримальцион в обществе охотника и полуодетых пажей, изображавших рабынь с зажженными свечами. Все это происходило под звуки горнов и бой барабанов. Тримальцион укладывается и требует фалернского вина, вместо которого ему наливают токайское. Столы, ломящиеся от снеди, разумеется, стоят рядом с кроватями. Факелы и горшки с огнем озаряют с постаментов все это небывалое пиршество, которое все родовитые участники во главе с самим курфюрстом и его семейкой считают верхом остроумия и пышности.

Начинаются возлияния и обжорство, у пирующих все плывет перед глазами. К чести курфюрстины и ее дочери скажу, что им хватило вкуса уйти до того, как началось что-то невообразимое, зато Платены были среди этих безумцев самыми разнузданными. Я жался к стене с намерением незаметно улизнуть. Это была моя последняя ночь в Ганновере, я подготовился к отъезду. Но, выйдя из дворца, я не узнал городских улиц: в столь поздний час они должны были быть безлюдными, но нет, на площади столпился народ. В полной тишине все слушали, как шумят во дворце гости, смотрели на освещенные окна, на мечущиеся за ними тени... Все это мрачное, безмолвное скопление людей находилось под глубоким впечатлением от происходящего, уж поверьте мне. Я кожей чувствовал тревогу часовых, забившихся в свои будки. В своем скромном облачении я думал уйти незамеченным, благо, что все взоры были устремлены на окна дворца. Но ко мне подошел какой-то человек — рослый силач в видавшем виды рыжем кожаном фартуке. Кузнец, догадался я. Он сжимал в кулачищах молот.

— Ты там был? — спросил он грубым голосом.

— Такая служба, — ответил я. — Но с меня довольно.

— Что там творится? Отсюда можно кое-что услышать, но видно плохо, остальное приходится додумывать. Давай выкладывай!

Я и выложил, не забыв упомянуть об уходе курфюрстины и прусской принцессы. В темноте я видел, как сверкают глаза кузнеца.

— А Платены? Они еще там?

— Это они все устроили. Ясное дело, там, куда же им деться? Не знаю только, в сознании ли они... А теперь позволь и мне задать тебе вопрос...

— Хочешь знать, что мы здесь делаем?

— По-моему, это законное любопытство! В такой час добрым горожанам пора на боковую.

— Мы люди честные, просто нас тошнит! То, что творится в этом дворце, не лезет ни в какие ворота. Эти бесстыдники объедаются, гогочут, пляшут, пьют

до упаду, горланят песни, а в это время в угрюмом замке на болотах Адлера наша принцесса София Доротея томится взаперти, приговоренная к одиночеству и отчаянию! У нее даже отняли детей, чтобы она не мешала своему муженьку грешить с его Мелюзиной. Пора с этим кончать!

— Что у вас на уме? Напасть на дворец? Там охрана, и она трезва...

— Нет, пусть курфюрст, заточив принцессу, не перестает пировать, мы не держим на него зла. Он стар и, как говорят, хвор. Но пора освободить Ганновер от Платенов! Он министр, а она, мерзавка, пьет кровь из принца. Вся власть в их руках. С ними надо покончить!

В этот момент из Лайне-Шлосс вышел лакей, сообщивший человеку в кожаном фартуке, что Платен допился до бесчувствия и что жена сейчас повезет его домой.

Кузнец захохотал и, обернувшись, крикнул толпе:

— Дичь сама идет в капкан! Подождем еще немного — и туда!

Он немного посовещался с тремя сообщниками. Потом повсюду загорелись факелы. Кузнец тоже взял в руки факел, а я, воспользовавшись бурлением толпы, сбежал. Мне было ясно, что они затевают: запалить Монплезир, когда там будут хозяева... Я был не против, но мой конь стоял, уже оседланный, у конюшни, и мне необходимо было ускакать прочь, прежде чем нахлынет людская волна. Свои вещи я еще днем перетащил в гостиницу Кастена, где уже столько недель бездельничал мой денщик Йозеф... Я бежал изо всех сил и успел увидеть, как вернулась домой чета Платен. До нападения толпы на их особняк оставались считанные минуты. Я посоветовал конюху отвязать лошадей: когда бунтовщики поджигают господский дом, обычно достается и хозяйственным постройкам... Из темноты уже доносился гул голосов. Конюх спросил меня, что я собираюсь делать, я ответил, что ускачу отсюда и ему советую поступить так же, добавив, что у народа зуб только на Платенов... Если говорить начистоту, я был готов на него наброситься, если бы он попытался поднять тревогу. Но он только посмеялся и с криком «пора!» выпустил весь табун в парк Херренхаузена. Я бросился за ним, надеясь найти место, откуда можно будет получше разглядеть происходящее. Тут кузнец и его мстители добрались до дворца. Они подступили к нему молча, потом взревели, и в окна полетели пылающие факелы, да в таком количестве, что слуги Монплезира даже не пытались потушить мигом занявшийся пожар. Когда я добрался до гостиницы, его зарево охватило уже полнеба. Жуткое зрелище! Казалось, сама земная твердь разверзлась, и наружу выплеснулось адское пламя...

***

После завершения рассказа оба долго безмолвствовали. Богатое воображение позволило Авроре в красках представить себе все то, о чем поведал Асфельд. При его последних словах она вскинула голову.

— Они мертвы? — пробормотала она. — Но если вы ускакали сразу после начала пожара, то, должно быть, не знаете, так ли это?

— Как вы догадываетесь, я дождался конца. В гостинице я пришел в себя. С утра все только и судачили, что о пожаре. Монплезир выгорел на три четверти, но его хозяева более-менее уцелели.

— Более-менее?..

— Оба выжили, только муж лишился зрения, а у жены обгорело лицо и плечи. По словам Хильды Штолен, теперь на нее лучше не смотреть...

— Догадываюсь, что курфюрст приказал покарать поджигателей? — с горечью предположила Аврора.

— А вот и нет! Они сами явились с повинной. Мой приятель кузнец заявил от имени народа, что чтит правителей, но от власти Платенов над Ганновером ему стало тошно. Его могли повесить, но курфюрст всего лишь определил его вместе с еще двумя-тремя зачинщиками на службу в батальон, сколачиваемый для императора.

— Исходя из принципа, что от мертвеца ничего не добьешься, зато на бравом солдате можно неплохо заработать? — со смехом подхватила Аврора. — Они, конечно, не вернутся домой, зато их добряк-государь еще больше набьет мошну! Хотя я, конечно, рада, что эти смелые люди избежали веревки: до Вены лапы мстительных Платенов вряд ли дотянутся!

Впервые за весь вечер Клаус широко улыбнулся.— Да, этого не следует опасаться. Курфюрстина София и ее сын потребовали высылки Платенов. Насколько я знаю, старик курфюрст быстро пошел им навстречу: уж очень он устал. Возможно, его любовница перебарщивала со своими указаниями, а теперь стала еще и уродлива! Супругам Платен будто бы приказано удалиться в их имение — не знаю уж, где оно находится. С ними покончено.

Аврора молитвенно сложила ладони. Разве не должна она возблагодарить Всевышнего, покаравшего этих людей, в особенности эту женщину, злого гения Филиппа, каким-то образом похитившую его и до сих пор владеющую секретом его исчезновения?! Не появилась ли надежда заставить ее говорить теперь, когда она лишилась армии прислужников и шпионов, с помощью которых так долго и крепко держала в своих когтях страну и ее правителя?

— Вы привезли мне чудесное известие, Клаус, и я вам бесконечно благодарна, но вам придется все-таки сказать мне, где можно теперь найти «эту Платен». Мне необходимо, чтобы она заговорила, понимаете? Я должна узнать, что она сделала с моим братом! Я уверена, что все зло проистекает от нее...

— Я тоже в этом уверен, но место, где они спрятались, — государственная тайна!

Аврора уже открыла рот, чтобы возразить, но Клаус не позволил:

— Это воля курфюрста, так он пытается защитить ту, в которую безумно влюблен. Ведь вы — не единственная ее ненавистница. А мне перед расставанием с вами нужно вручить вам вот это.

И Клаус достал из внутреннего кармана кожаный мешочек. На стол, обтянутый белой парчой, высыпалось его содержимое — Авроре показалось, будто это кровавое пятно, только кровь каким-то чудом засверкала в свете канделябра...

— Рубин «Наксос»! — крикнула она. — Боже, как вам удалось им завладеть?

— Очень просто. Я дождался, пока «эта Платен» отправится на тот последний, погубивший ее пир. Я знал от Эльзы, где хранятся драгоценности, и сумел отпереть ларец, в котором она их прятала. Оставалось только завернуть добычу в шелковый шарф и положить в один из моих мешков, предназначенных для отправки в гостиницу Кастена.

— Вы все забрали?

— Только рубин и те предметы, которые мне описала герцогиня Элеонора, ведь они — собственность ее дочери. Остальное я не тронул. Вы не представляете, насколько это оказалось просто! Все слуги Монплезира вслед за своими хозяевами потянулись к Лайне-Шлосс, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Конечно, в ларце не было того, что эта женщина нацепила на свою римскую тунику в тот вечер, но те драгоценности меня не интересовали, потому что они появились у нее недавно: по случаю свадьбы принцессы она заказала себе диадему и подвески.

Аврора грела в ладонях сверкающий рубин и от радости слушала рассказ только вполуха. Тем не менее она заметила:

— Получается, что вы несколько дней держали такое сокровище в простой гостинице?

— Я не считал это опасным, поскольку угрозы в образе Платенов больше не существовало. Если бы не бунт, я бы отбыл из города раньше, но не присутствовать при шутовстве во дворце я не мог. Нужно было убедиться, что подлая парочка достигла того состояния опьянения, когда зрение утрачивает четкость. В том, что это произойдет, можно было не сомневаться, но в зависимости от обстоятельств на это могло потребоваться больше или меньше времени... Остальные драгоценности я передал герцогине Элеоноре. Наверное, она пишет об этом в своем письме. Что ж, уже поздно, пора вас покинуть, вам необходим отдых. А мне еще предстоит найти себе ночлег. Мне посоветовали отличную гостиницу на рыночной площади...

— Я бы с радостью вас приютила, но вы правы, это было бы неразумно. Сколько дней вы проведете в Дрездене?

— Один или два, только переведу дух — и в обратный путь! А пока приказывайте — я в вашем распоряжении.

— Какие приказы? Мне не престало вами помыкать, — грустно ответила молодая женщина. — К тому же друзьям не приказывают. Будет довольно, если вы отвезете мои ответы на два эти письма.

Аврора подала ему руку, и Клаус наклонился, чтобы прикоснуться к ней губами; видно было, что волнение мешает ему говорить. Выпрямившись, он направился к двери, но открыть ее не успел. Дверь распахнулась как будто сама собой, да с такой силой, что чуть не ударила офицера по лицу. В проеме вырос гигантский силуэт Фридриха Августа. Он был в гневе и буквально выдыхал пламя, как огнедышащий дракон. От его громового голоса зазвенел хрусталь на люстре:

— Мужчина? У вас? В столь поздний час? Хорошо же вы выполняете мои повеления, сударыня!

Аврора почувствовала, как при этом оглушительном появлении у нее отлила от лица кровь, но, прекрасно владея собой, она не проявила ни малейшего признака страха. Страх бы ее погубил. С неподражаемым спокойствием она сделала глубокий, но изящный реверанс, сопроводив его легкой улыбкой.

— У Вашего высочества талант преподносить сюрпризы. Эту вашу непосредственность я бесконечно ценю. Но что-то не припомню, чтобы имела честь слышать ваши «повеления».

— Зато их отлично усвоили ваши слуги. Вам я лишь дал советы, которыми вы поспешили пренебречь. Кто этот человек?

— Барон Клаус фон Асфельд, офицер гвардии Ее высочества герцогини Целльской и мой кузен. Избавлю Ваше высочество от необходимости задавать новый вопрос и сразу скажу, что он прибыл с докладом о миссии, которую он выполнил по нашему с герцогиней Целльской приказу. Миссия? Неужели? Можно уточнить, в чем дело и откуда он прибыл?

— Из Ганновера. Ваше высочество может своими глазами увидеть ее результат: два письма, одно от герцогини, другое от моей подруги баронессы Беркхоф, а также вот это!

Она раскрыла ладонь, на которой красовался огромный рубин, сконцентрировавший в себе, казалось, весь свет в комнате. Глаза принца вспыхнули, что не ускользнуло от внимания Авроры: она знала, что он неравнодушен к драгоценным камням. Рубин не мог не пленить его: он хотел взять его двумя пальцами, но Аврора опередила курфюрста и повесила сокровище себе на шею.

— Знакомьтесь: рубин «Наксос», — промолвила она. — Несколько лет назад его подарил моему дяде Отто-Вильгельму венецианский дож Морозини. Он был похищен «этой Платен» вместе с остальными драгоценностями моего брата.

При виде бесценного камня гнев Фридриха Августа как рукой сняло. Не отрывая взгляда от шеи своей возлюбленной, он спросил:

— Как вы сумели им завладеть, барон? Аврора ответила вместо Клауса:

— Это долгая история, а барон очень утомлен. Если Ваше высочество согласится отпустить его в гостиницу, я охотно расскажу вам все подробности.

Курфюрст скосил взгляд на офицера, потом снова уставился на женщину: та была одета безупречно, в платье из синего бархата, под цвет глаз, прическа была идеальна, а вид гостя явно свидетельствовал о его усталости после утомительной дороги. Мысль об их непристойных шалостях отверг бы даже самый изощренный ум.

— Пусть идет! — бросил он. Подойдя к подносу, курфюрст наполнил бокал Клауса, протянул ему, взял бокал Авроры.

— За вас! Примите мою признательность, вы порадовали графиню. Сумели ли вы добыть сведения об ее брате?

— Увы, нет, Ваше высочество. Все склоняются к тому, что его больше нет в живых.

— А каково ваше собственное мнение?

— Честно говоря, не знаю, что и подумать. Возможно, Ваше высочество посетит какая-то мысль, когда он выслушает рассказ моей кузины?

— Не исключено...

Мужчины чокнулись, выпили вино, потом Клаус поклонился и чинно удалился. Аврора крикнула ему вслед, чтобы он обязательно явился завтра и забрал бы ее ответы на письма. Она была довольна завершением сцены, которая вполне могла бы перерасти в трагедию, если знать, насколько властен, порывист и мстителен курфюрст. Правда, ее мучило сомнение: вдруг он только разыграл удовлетворение? Как понять это его возвращение в Дрезден на ночь глядя, когда она считала, что он проведет в Лейпциге еще несколько дней?

Как только дверь за Клаусом затворилась, она обернулась. Фридрих Август развалился на диване и следил за ней мрачным взглядом. Она поняла, что ее нерадостная догадка была верна: его не до конца убедила та ловкость, с которой она выпуталась из щекотливой ситуации. Поэтому, вместо того чтобы ждать ударов и обороняться от них, она первой перешла в наступление. Сложив на груди руки, она заговорила:

— После длительной разлуки я должна быть рада встрече. Но мне что-то нерадостно...

Он вскочил и навис над ней всем своим гигантским ростом. Меча глазами молнии, курфюрст загрохотал:

— Наконец-то откровенность, хотя слышать ее крайне неприятно! Так и знал, что вы меня не ждете. Хотелось бы знать, какую бы сцену я застал, если бы вернулся часом раньше?

— Сначала повеления, теперь оскорбления? Ваше высочество меня «балует»! Я не сомневалась, что вы убедились в невинности моих отношений с бароном Асфельдом...

— Не до конца...

— Тогда зачем было ломать комедию? Зачем было пить с ним, да еще произносить за него тост? Возможно, Ваше высочество не верит в такие глупости, но между мужчиной и женщиной дружба вполне возможна...

— Этот молодой человек вас любит.

— Как и я его... Похоже, канцелярия Вашего высочества не имеет представления об отношениях между государствами-соседями.

— Что за намеки?

— Намеки? Нет, Ваше высочество! Довожу до вашего сведения голые факты. После бунта, последовавшего за более чем скандальным пиром, курфюрст Ганновера отправил своего министра Платена, дворец которого сожгла толпа, в ссылку, заодно избавившись и от своей давней любовницы. Вы знали об этом?

— Знал, — буркнул он, отворачиваясь в явном смущении. Но смущение было недолгим: он снова впился в Аврору злобным взглядом. — Ваше положение при мне, насколько я понимаю, не обязывает меня день за днем уведомлять вас о моей внешней политике.

— Вот как? Тем не менее вы, случается, интересуетесь моим мнением. Что касается ганноверских дел, то вам известно, как сильно они меня занимают. Особенно я неравнодушна к адской парочке, посмевшей ограбить моего брата. И не говорите мне, что я не рассказывала вам вот об этой безделице! — Она указала на рубин. — Асфельд привез ее мне и вернул герцогине Целльской драгоценности ее дочери, которые он спас от пожара. Я надеялась, что вы постараетесь узнать о судьбе, постигшей моего несчастного брата Филиппа, но где там! А ведь он был вашим другом! Получается, что поговорка «С глаз долой, из сердца вон» очень даже справедлива? Как это недостойно!

И она бросилась к себе в спальню. Захлопнув за собой дверь, она упала на постель и разрыдалась. Не прошло и минуты, как рядом с ней опустилась на колени Фатима, прибежавшая с каким-то пузырьком и полотенцем.

— Успокойся, не надо плакать! — забормотала испуганная турчанка. — Мужчины, особенно властелины, ненавидят слезы... Умоляю, перестань! Ты станешь некрасивой...

Аврора приподнялась на локте и яростно прошептала:

— Знала бы ты, как мало меня это волнует! Тот, кто якобы любит меня, должен принимать меня такой, какая я есть. Он не султан, а я не одалиска, не кукла, не игрушка для его услад, лишаемая на время его отсутствия права подавать голос. Ступай и скажи ему это!

Сквозь слезы, затуманившие ее взор, она увидела, как Фатима пятится к двери и исчезает. Ее сменил принц, протянувший Авроре развернутый лист бумаги.

— Вытрите глаза и прочтите!

Аврора инстинктивно подчинилась, но, чтобы понять содержание письма, ей пришлось читать его дважды. Постепенно до нее дошло, что это — предназначенный для курфюрста вариант той же самой записки, что была подброшена ей:

«Вашему высочеству хочется удалиться от слишком надоедливой фаворитки, и это естественно. Менее естественно то, что вы оставляете ее на «вольном выпасе». Она спешит этим воспользоваться, принимая в подаренном вами же доме мужчин, которым там совершенно не место. Что ж, ее натуру не переделаешь, и в Германии найдется много тех, кто может это засвидетельствовать...»

Дочитав письмо, Аврора с отвращением отбросила его.

— Какая гнусность! — сказала она со вздохом. — Но возвращение Вашего высочества доказывает, что вы в нее поверили. Вот досада! Чтобы государь последовал подсказке какого-то труса, прячущегося под маской анонимности! Это ранит мое сердце. Подобный мусор следует сразу отправлять в корзину, не утруждая себя проверкой... Но вы, Ваше высочество, не побрезговали и проверили.

— И застал у вас мужчину!

Аврора безразлично пожала плечами и уселась перед зеркалом. Она была наделена редким умением плакать изящно, не уродуя себя.

— Раз так, то лучше Вашему высочеству последовать подсказке столь ценного корреспондента и предоставить мне и впредь вести распутную жизнь. Нынче вечером я слишком утомлена, чтобы препираться. — И она стала вынимать из волос заколки и булавки, удерживавшие прическу и вызывавшие головную боль. На плечи ей легли шелковые каштановые локоны.

— Это все, что вы можете ответить?

— Я полагала, что выражаюсь ясно, но поскольку вам еще не все понятно, то добавлю: я рада, что пошла наперекор вашим запретам. Почему? Да потому, что Клаус Асфельд своими слабыми средствами, одной своей отвагой сделал больше для возвращения мне душевного спокойствия, чем Ваше высочество со всем вашим могуществом!

— Разве я не обещал...

— Обещать легко, а вот сделать... Ваше высочество отличается щедростью на обещания и на подарки. Вашей щедрости нет предела, а вот с исполнением обещанного не все гладко.

— Напрасно вы меня оскорбляете!

— Теперь это уже неважно, ведь то блестящее посольство, которое должно было с оружием в руках узнать правду о судьбе моего брата, так никуда не отправилось и теперь уже никогда не отправится! Я уж не говорю о браке, которым вы меня как-то манили!

— Правитель не всегда может сразу исполнить свои намерения. Я думал, вы это понимаете...

— Я тоже так думала, но...

— Какие тут могут быть «но»?

— Но если перейти к делам, то будут затронуты интересы слишком большого числа людей. Я имею в виду не только вашу благородную супругу, которой я не желаю причинять боль, но и других, тайных «доброжелателей», взять хотя бы автора этого подметного письма. Он не оставит в покое ни вас, ни меня. Потому, Ваше высочество, я и думаю: не лучше ли было бы для нас обоих покончить с нашими отношениями...

— Восхищен вашим благоразумием, но почему бы вам не поинтересоваться моим мнением?

Он отнял у нее щетку и попытался погладить по шелковистым волосам. Аврора не оттолкнула его и даже зажмурилась, когда он, отбросив щетку, стиснул ей голову ладонями.

— Что скрывает это прекрасное личико, эта упрямая головка? Чего я добьюсь, если сожму ее сильнее и раздавлю? — Фридрих Август сжал ее голову сильнее, и Аврора взмолилась:

— Отпустите, вы делаете мне больно!

Он послушался, но только для того, чтобы схватить ее за плечи. Пристально глядя на него в зеркало, Аврора произнесла:

— Вовсе не обязательно давить мою голову, чтобы узнать мои мысли. Они просты: я люблю вас и всегда буду вашей, но...

— Это «но» все портит!

— Все зависит только от вас. Может, вы решили, что я уступила вам только для того, чтобы добиться от вас помощи в моих безнадежных поисках? Так знайте: вы ничего от меня не добились бы, если бы я вами не пленилась. Я полюбила вас и только потому вам отдалась. Разве это сложно понять? Теперь я хочу забыть обо всех обещаниях, которые никогда не будут сдержаны, но ни при каких условиях я не стану игрушкой в руках ваших царедворцев, поэтому предпочитаю с вами расстаться, а не жить во все более тревожном ожидании новых грязных записок, где все ложь, кроме той ненависти, которая их питает. Одним словом, я хочу...

— Значение имеет только твоя любовь. Я схожу сума от мысли, что кто-то другой может ласкать тебя, обладать тобой. Ты застряла во мне, как стрела со слишком длинным острием, чтобы ее можно было вырвать, не лишив меня жизни. Я люблю тебя, моя божественная Аврора, и никогда не перестану тебя любить!

Она тихонько рассмеялась и легко провела пальчиком по губам возлюбленного.

— Тсс! Больше никаких обещаний! Он тоже засмеялся.

— Но одно обещание я все же тебе дам. Если тебе дорого это платье, лучше сбрось его, иначе через мгновение от него останутся одни лоскуты...

...Он собирался уйти под утро, но не смог: ему невмоготу было оторваться от спящей на животе посреди развороченной постели Авроры, ее золотистого тела, озаренного свечой, так заманчиво контрастировавшего с ее роскошными волосами. Он не смог сдержать снова ожившего желания и возвратился во дворец уже тогда, когда в Дрездене наступил день...

***

Аврора крепко проспала до самого полудня. Очнувшись, она не сразу сообразила, что в спальне возится Фатима: турчанка пыталась навести порядок. При пробуждении Аврора пыталась не растерять то волшебное ощущение полноты жизни и блаженства, которое подарила ей эта невероятная ночь, когда любовь, вместо того чтобы угаснуть, разгорелась еще более сильным, чем прежде, пламенем. Возлюбленный снова подтвердил это под утро, когда на прощанье прошептал ей на ухо:

— Я теперь никогда не смогу без тебя обойтись, дьяволица! Вечером я снова приду к тебе...

Последовал восхитительный день. Часть его Аврора посвятила уходу за своим телом, доверившись умению Фатимы. Она провела много времени в ванне и на массажном столе, долго раздумывала, какое платье надеть, и все отвергла, сославшись на внезапное недомогание...

Ответ на привезенные Клаусом письма требовал обстоятельности. Герцогиня Целльская писала о своей радости в связи с обретением дочерних драгоценностей, которые она намеревалась ей передать. Далее она заверяла графиню Кенигсмарк в своем дружеском расположении и в том, что та всегда будет ее желанной гостьей, но все это в довольно прохладной манере официальной переписки. Несравненно более теплым было письмо Шарлотты Беркхоф. Та справлялась о здоровье подруги и, тактично намекая на ее теперешнее высокое, но неудобное положение, напоминала, что при необходимости всегда окажет ей теплый дружеский прием, предоставив у себя убежище.

Сидя за бюро, Аврора не торопилась с ответами. Письмо Элеоноре занимало ее меньше: в нем достаточно было высказать уважение и радость в связи со своим участием в возвращении душевного спокойствия повелительнице, служить которой — ее долг и отрада... Никто не умел так, как она, расточать письменные реверансы.

Совсем другими были страницы — их набралось целых шесть! — предназначенные для баронессы. На них Аврора излила душу, рассказав всю свою историю. От этой умной и благородной женщины она не стала ничего скрывать, поведала и о своем счастье, и о страхах. Обмолвилась и о надеждах: сохранить любовь мужчины, чья ветреность была известна обеим, попытаться его привязать, плетя тайные и оттого еще более прочные узы. «Нет ничего, — писала она, — чего я не была бы готова предпринять, чтобы сделать наши узы гармоничными, даже когда огонь страсти по воле времени начнет угасать, — надолго, очень надолго!»

К концу дня она собралась послать за Клаусом, но тут он предстал перед ней сам. Он намеревался уехать следующим утром и явился за письмами теперь, чтобы не побеспокоить Аврору в неурочный ранний час. Аврора пригласила его к себе в кабинет и провела с ним несколько минут с глазу на глаз, не заботясь о возможных толках. Она чувствовала, как опечален молодой офицер, постепенно превратившийся в ее преданного друга, и впервые в жизни не могла выразить своего отношения словами. Он торопился, догадываясь, что она ждет любовника, и страдая от невыносимого зрелища ее красоты, подчеркнутой перламутром атласного платья и воздушными кружевами. Он забрал письма, запечатанные синим воском, и спрятал их себе под камзол.

— Вы еще вернетесь? — выдавила она.

— Если у вас не будет во мне нужды, то нет, не вернусь. Вы счастливы, и я прошу простить меня за то, что мне тяжело это перенести. Разрешите откланяться!

Клаус поклонился, Аврора протянула руку, и он, поколебавшись, прикоснулся к ней горячими губами. Прощальный поклон — и Асфельд сбежал. Аврора, глядя ему вслед, чувствовала себя уже не такой счастливой.

Это ощущение оказалось стойким и не прошло даже вечером, когда она снова оказалась в объятиях своего принца...

Глава XII

Ужасная правда

Через две недели Аврора занемогла.

Утром, поднявшись, она почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног, и ей пришлось ухватиться за шторку балдахина, чтобы не упасть от головокружения. Сердце колотилось, как бешеное. Когда она села на постель, пляска перед глазами унялась, зато к горлу подступила тошнота. На ее стоны прибежала Фатима, быстро сообразившая, что происходит, и успевшая вовремя подставить тазик. Потом она помогла госпоже снова улечься, растерла ей виски холодной водой.

— Отдыхай! — распорядилась она. — Я принесу тебе обед.

— Не-е-ет! — застонала Аврора, от одной мысли о еде снова склонившаяся над тазиком.

Фатима расхохоталась:

— Я предложила тебе обед, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте. Сегодня великий день: у тебя будет сын!

— Ты хочешь сказать, что я беременна?..

— Конечно! Это первые признаки... Ты не думала, что это может произойти?

— Нет. Признаться, это даже не приходило мне в голову... Но почему ты уверена, что будет мальчик?

— Потому что только мальчики сразу заставляют мать болеть.

Несомненно, турчанка была права. Амалия тоже мучилась тошнотой, когда вынашивала своих детей. Часто находясь рядом с сестрой, Аврора наблюдала, как та, бледная, как привидение, от малейшего запаха мучается приступами рвоты и мечется между постелью и креслом. Состояние будущей матери облегчалось лишь в саду Агатенбурга, где она прогуливалась, поддерживаемая с обеих сторон Авророй и Ульрикой. Погода не имела значения, главное было надышаться свежим, без примеси домашних ароматов, воздухом, ведь зимой окна дома были наглухо закрыты. Даже дворец мог пропитаться не вполне приятными запахами.

Новость повергла Аврору в отчаяние. Вспомнив мучения сестры, она испытала ужас и первым делом потребовала зеркало. Угадав ее мысли, Фатима исполнила приказание, но предупредила:

— Ты бледна, но это нормально, не тревожься: нездоровье редко длится больше трех месяцев...

— Думаешь, это меня успокаивает? Три месяца! Три месяца рвоты, бессилия, уродства...

— Уродливой ты не будешь!

Аврора прогнала ее негодующим жестом, зарылась лицом в подушку и заплакала, приходя в ужас от одной мысли о том, что скажет Фридрих Август, этот ценитель женской красоты, при виде жалкой пародии на свою возлюбленную... В таком состоянии ее и застала Елизавета, часто навещавшая подругу для разговора по душам в часы, отведенные у красивых женщин для священного занятии — туалета.

Первым делом она властно оторвала Аврору от подушек, позволив ей уткнуться лбом себе в плечо.

— Немедленно прекратите рыдать! Или вам не терпится стать уродиной?

— Рано или поздно я все равно ею стану. Лучше не тянуть и начать к этому привыкать уже сейчас.

— Честное слово, вы сошли с ума! Признаться, я не понимаю вашего горя. Родить от него ребенка — это же счастье! Его первенец, да еще мальчик, если верить Фатиме!

— Если он меня разлюбит, то мне больше не бывать счастливой. А он меня разлюбит, если я перестану отвечать на его желание. Какими глазами он на меня посмотрит, если увидит в таком состоянии?

— Не бойтесь, не увидит! Головокружение и тошнота накатывают по утрам, и даже это ненадолго. К тому же ваша беременность станет заметной еще только через три-четыре месяца. К тому же у вас такая горничная, о которой можно только мечтать! Доверьтесь ей и думайте только о себе! Главное — желание оставаться красивой. Не расставайтесь с ароматическим флаконом на случай приступов тошноты и думайте о том, как он примет из ваших рук своего первенца!

— А вдруг он меня, наоборот, прогонит?

— Боже правый, Аврора! Опомнитесь! Куда подевалась воительница, охотница, завоевательница, та, которую все мы знаем? Как вы не поймете, что может значить для вас появление малыша? Разве государь не обещал на вас жениться?

— Обещал как-то пару раз, но, похоже, эти обещания уже вылетели у него из головы...

— Ничего, полетают и вернутся! Одно дело — жениться на любовнице, и совсем другое — на матери своего сына...

— Вы так считаете? — пролепетала Аврора, приободренная приоткрытой подругой радужной перспективой.

— Еще бы! Я вам помогу. Скажите себе, что сражение начинается уже сегодня вечером. В Резиденцшлосс состоится бал. Вы будете танцевать на нем в самом красивом платье, с самой обворожительной улыбкой на лице!

— Какое там! Я не смогу...

— Еще как сможете! А пока что отдохните, расслабьтесь. Вас ждет бой!

Сила убежденности, которую пыталась внушить ей Елизавета, была такой, что будущая мать сразу почувствовала себя лучше. Она сумела не только достойно завершить свой туалет, но и съела несколько гренок с маслом и зимнюю грушу, а потом выпила бокал вина. Вечером, как и предрекала подруга, заехавшая за ней, она уже высоко держала голову, улыбалась и источала самоуверенность в стиле мадам де Монтеспан, чему способствовало белое атласное платье с золотой каймой, в котором она явилась на бал. На самом деле она еще чувствовала слабость, но восхищенный взгляд ее возлюбленного мигом ее излечил...

Они танцевали вместе, вызывая всеобщее восхищение, и после изящного реверанса этой пары придворные рукоплескали ей с тем большим воодушевлением, что в зале не было Кристины Эберхардины, оставшейся в своих покоях из-за недомогания, посещавшего ее с подозрительной регулярностью: какая женщина, влюбленная в мужа, согласится увидеть его сияющим в обществе любовницы?

Но кое-кто в зале был чужд всеобщему восхищению: стоя у окна со скрещенными на груди руками, новый канцлер Флеминг ждал, когда фаворитка усядется в кресло неподалеку от вдовствующей курфюрстины Анны Софии. Дождавшись этого момента, он вступил в окруживший ее круг и обратился к Авроре:

— Пригласить вас на танец после Его высочества будет настоящей наглостью, мадам. К тому же я не такой уж блестящий танцор, просто горю желанием с вами поговорить, хотя бы с целью знакомства.

— Верно, мы с вами едва знакомы, но я счастлива представившейся возможности поздравить вас, герр канцлер, с недавним назначением...

— Очень любезно с вашей стороны, мадам, тем более учитывая ваши дружеские узы с моим предшественником. — Молодая женщина подтвердила его слова кивком и улыбкой, и он продолжил: — Поэтому я хочу вам сообщить о своей готовности служить вам так же, как прежде служил он.

— Служить мне? Вы? — не скрыла удивления Аврора. Ей никогда не был симпатичен этот человек, несмотря на его молодость и приятную внешность, однако теперь ей требовалось проявить удвоенную холодность и расчетливость.

— Почему бы нам уже теперь не заключить договор о дружеском согласии? — изрек новый канцлер. — Правда, самое обыкновенное любопытство требует, чтобы я начал с вопроса о вашем здоровье. Говорят, нынче утром вам было нехорошо?

При всем своем самообладании Аврора не сумела скрыть удивления:

— Кто мог вам это сказать?

— Откуда мне знать? Так, слухи... Сколько их порхает вокруг правителей! — Он с деланной небрежностью махнул рукой. — Вот, к примеру, другой слух: будто бы наш курфюрст намерен развестись, чтобы предоставить вам рядом с собой то место, которое вы и так занимаете в его сердце.

Она нахмурилась. Куда он клонит?

— Мне об этом ничего не известно, — обронила она сухо. — Наверное, до нас с вами долетают разные слухи.

Флеминг приветливо улыбнулся, но глаза его смотрели холодно.

— Наверное. Но лучше бы этот последний слух не подтвердился. Польский король Ян Собеский при смерти. На его трон много претендентов, но законы природы, такие, как географическая близость, ставят нашего государя на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей к трону. А в случае развода он лишается всяких шансов...

— Они и так представляются мне слабыми. Наш курфюрст лютеранин, а Польша — католическая страна.

— Ради короны можно перейти в другую веру. Только это будет ни к чему, если рухнет его брак.

Аврора надолго замолчала. Вокруг двух собеседников гремел бал, однако его шум не проникал в безвоздушный пузырь, надувшийся вокруг канцлера и фаворитки курфюрста. Та раскрыла веер и, не глядя на соседа, пробормотала:

— Этот все, что вы собирались мне сказать, герр Флеминг?

— Почти. Может статься, у вас есть и другие причины для желания стать принцессой. Если вы сами от этого откажетесь, то сможете рассчитывать на мою поддержку и...

Он встал и так над ней навис, что ей пришлось отшатнуться.

— Вряд ли это мне понадобится. Вся ценность моей жизни — в любви к государю. Пусть он и решает, как мне поступить.

— Вы отвергаете мою дружбу?

— Конечно, нет. Но я не хочу ее покупать.

Она отвернулась к сестре, но тут подошел курфюрст, взял ее под руку и отвел в сторону. Он выглядел очень веселым, так что ей показалось, что ему хочется еще потанцевать, но он вывел ее из зала и отвел к себе в спальню. Там он обнял Аврору и припал лицом к ее груди.

— С каждым разом, что я тебя вижу, ты становишься все прекраснее... — прошептал он и потянулся губами к ее губам. — Нынче перед тобой не устоял бы даже святой.

— Слава богу, это не про вас! — выдохнула она, уже готовая растаять.

Свидание, начавшееся таким образом, не могло не продолжиться в тени пурпурных штор балдахина, под который они рухнули, увлекаемые волной взаимной страсти. Только когда волна отхлынула, оставив их лежать бездыханными на рыхлом пляже постели, Фридрих Август спросил ее:

— Что понадобилось от вас моему канцлеру? Вы так долго с ним ворковали...

— Может ли у нас быть иная тема, кроме вас?

— А все-таки?

— Он предложил мне заключить с ним союз, чтобы еще лучше служить вам и государству.

— Что вы ответили?

— Что это само собой разумеется. Разве мы оба не являемся вашими верными слугами? — Произнося эти слова, Аврора соскользнула с кровати и принялась подбирать свою одежду. — Не пора ли нам вернуться на бал?

Курфюрст широко зевнул, сладко потянулся.

— Бал скоро кончится, если уже не кончился. Лучше идите ко мне!

— Нет, мне лучше вернуться. А вы постарайтесь отдохнуть, чтобы не зевать на Совете. Иначе вы подведете своего секретаря.

В действительности она думала только о том, чтобы поскорее очутиться дома. Стоило ей спустить ноги с кровати, как началось такое сильное головокружение, что она чуть не упала навзничь. Опасаясь приступа тошноты, она мгновенно оделась и выскочила из спальни, моля Бога, чтобы не упасть в обморок по пути к карете. Повалившись внутри ее на подушки, она скорчилась в приступе подступающей рвоты. Ее ждали непростые деньки...

***

Все оказалось еще хуже, чем она предполагала. Две недели подряд Аврора была едва жива, почти не покидала постель и никого к себе не впускала под вымышленным предлогом простуды и сильного жара. Главный запрет был наложен на Фридриха Августа. Доблестный воин, не замечавший ранений на поле боя, он смертельно боялся простуды — болезни, превращающей любого во вместилище не столько заразной, сколько отталкивающей мерзкой слизи... Поэтому он и не думал ее навещать, отделываясь цветами, а потом, желая развеяться, отправился на охоту в Гарц.

Для Авроры это было огромным облегчением. Теперь она могла заняться собой. Мало-помалу неприятные проявления будущего материнства сошли на нет. Она уже вставала с постели, наряжалась, покидала спальню и переходила в кабинет, чтобы заняться любимыми делами: писала, вышивала, пела, аккомпанируя себе на гитаре и глядя на пляску огня в камине.

От этого последнего занятия ее однажды оторвал шум в доме. Она даже не успела протянуть руку к шнуру звонка: двойные двери распахнулись, едва не сорвавшись с петель, явив ее взору кипящее божество — Фридриха Августа собственной персоной, исходившего негодованием, забрызганного с головы до ног грязью от долгой скачки по бездорожью, да еще после трехдневного непрекращающегося дождя. Было видно, что настроение у него хуже некуда. Отшвырнув жалобно звякнувшую гитару, он схватил Аврору за запястья и принудил ее встать.

— О государь, какая радость... — начала было она, решив, что он намерен заключить ее в объятия. Но вместо этого он выпустил ее левую руку и, удерживая за правую, заставил покрутиться на месте.

— Вы беременны, не так ли? — рявкнул он, сверля ее неистовым взглядом. — Только попробуйте соврать!

Этот напор привел ее в воинственное настроение.

— И не подумаю! Если Ваше высочество соизволит податься немного назад, я смогу поприветствовать вас должным образом.

— К черту ваши приветствия! Вам сказано отвечать! Вы беременны? Да или нет? Что-то не похоже!

— В два с половиной месяца это неудивительно.

— Значит, это правда? Почему вы молчали?

— Потому что сначала хотела сама в этом убедиться. Кстати, Ваше высочество, нельзя ли попросить вас кричать не так громко? Или вы хотите, чтобы вас услышал весь Дрезден?

— Город, наверное, давно в курсе дела. Один я ничего не знал! Сдается мне, об этом судачат все, кому не лень.

— А я-то старалась все скрыть! — вскрикнула молодая женщина, начинавшая терять терпение. — Можно осведомиться, кто развеял ваше неведение?

— Это неважно! Ваша скрытность — вот что выводит меня из себя!

— Скрытность? Я страдаю, а Ваше высочество тем временем изволит галопировать по Гарцу! Или мне надо было бежать за хвостом вашего коня?

— Подумаешь, насморк! Незаметно, чтобы он оставил на вашей внешности неизгладимые следы. Немного бледны, не более того. А теперь извольте ответить, когда вы намеревались поставить меня в известность о... о вашем состоянии? Только без напрасных оправданий, я ведь и сам знаю, когда.

— Вашему высочеству очень повезло. Осталось поделиться вашими знаниями со мной.

— Это же так понятно: когда будет уже поздно избавиться от ребенка!

Эти слова прозвучали, как удар. Аврора отшатнулась.

— Этого преступления я никогда не совершу!

— Ни секунды не сомневаюсь. Мне оставалось бы только развестись и жениться на вас. Ловко придумано...

— Это же низость!

— Наоборот, хитрость. И удивляться этому не приходится: весь ваш род известен склонностью к интригам.

Аврора, не удержавшись, отвесила курфюрсту пощечину, не успев дать себе отчет в том, что натворила. Принц растирал щеку, а Аврора пятилась от него, пока не наткнулась на кресло и не упала в него, закрывая лицо руками.

— Простите меня! — простонала она. — Я не смогла с собой справиться: никогда не давала спуску тем, кто в моем лице оскорблял моих родных!

— Вы уже во второй раз поднимаете руку на своего государя!

Она вскинула голову, бесстрашно посмотрела ему прямо в глаза и не удержалась от усмешки.

— Беда у Вашего высочества с устным счетом! Кажется, я делала это неоднократно во все те дни и ночи, когда мы любили друг друга. Тогда вы как будто не были против...

Курфюрст мигом присмирел и отвернулся, не выдержав взгляда ее пронзительных синих глаз, блеска ее слез. Впервые она показалась ему хрупкой и ранимой, как ни пыталась от него обороняться... Хрупкой — и неотразимой в домашнем платье из мягкой белой шерсти с бантиками из лазоревого атласа; такие же бантики украшали смешной чепчик, из-под которого выбивались волны роскошных волос. Фридрих Август шагнул к ней, готовый раскрыть объятия, но, сообразив, что, наверное, слишком грязен с дороги и пахнет потом, опомнился и быстро отступил к дверям. Перед уходом он оглянулся.

— Знаю, я давал обещание на вас жениться, но... Даже если бы я по-прежнему этого хотел, исполнить обещанное уже невозможно: моя жена тоже ждет ребенка.

Аврора зажмурилась, давая волю слезам: они хлынули по щекам в тот самый момент, когда скрип паркета оповестил об уходе Фридриха Августа. Ей показалось, что мир рухнул.

Но ночью курфюрст вернулся...

***

Последующие недели, пусть и принесшие изрядное ослабление утренних приступов нездоровья, удручали молодую женщину тем, что ясно показывали ненадежность ее статуса государевой фаворитки. Она видела своего любовника все реже, причем чаще днем, чем ночью. От нее отворачивались прежние «друзья», бывшие на самом деле всего лишь прихлебателями у трона, но до них ей не было никакого дела, ибо она никогда не обольщалась их «дружбой». Только Амалия и Елизавета по-прежнему каждый день переступали порог дома будущей матери. Первая следила за тем, чтобы за Авророй был необходимый уход; со временем она даже поселилась вместе с ней. Вторая снабжала ее дворцовыми сплетнями и убеждала, что двор утратил тот блеск, который ему раньше придавала она. Бал, королевой которого была Аврора, стал последним, достойным внимания.

— Если бы не охота, можно было бы просто умереть со скуки, — щебетала Елизавета. — Все ходят на цыпочках и шушукаются, совсем как в церкви. Вас беременность утомляет, а принцессу-курфюрстину она просто изматывает! Ей нужен покой, тишина, неспешные прогулки, на которые ее выводят две фрейлины. Ест она только молочное и фрукты, а всю прочую пищу с отвращением отвергает. Придворный медик ее запугивает. Вот ваш ненаглядный государь, ждущий наследника, и превратил свой дворец в монастырь. Как видите, вам не о чем сожалеть.

— Вы считаете? По крайней мере он о ней заботится, бережет ее. А ко мне заглядывает только в тайной надежде, что я вдруг воспряну, чтобы запрыгнуть на коня и поскакать с ним на пару через поля или чтобы закружиться с ним в танце... А я его раз за разом разочаровываю. Так что, милая, я утратила для него притягательность...

— Ничего подобного! Если бы это было так, он бы вас не навещал, а только справлялся о вашем самочувствии!

Примерно о том же толковала она и с вдовствующей курфюрстиной, оказавшей Авроре честь своим посещением.

— Мой сын слеплен из того же теста, что и остальные мужчины в расцвете сил: все, что смахивает на болезнь, вызывает у него ужас, — говорила высокая гостья.

— Какая же это болезнь — ожидание ребенка?!

— Сходство порой существует. Спросили бы вы у моей невестки, что думает об этом она. У нее он и подавно бывает не чаще одного раза в месяц. Вас он балует куда чаще. Ну, может, недостаточно часто, но все-таки... И к тому же он за вас переживает.

— С чего бы это?

— Может быть, он испытывает к вам нежность?

— То есть о любви речи больше нет!

— Да будет вам известно, он уже выбрал для младенца имя на случай, если вы разрешитесь мальчиком.

— Какое же?

— Мориц! Говорит, что в память о Морицбурге. Как оно вам?

От волнения горло Авроры свело от спазма, помешавшего ей ответить, а в глазах появились слезы. Старая государыня встала, жестом позволив ей остаться сидеть, и положила свою унизанную кольцами руку ей на плечо.

— Вы его по-прежнему любите?

— Да, и, кажется, даже больше прежнего.

— Помните мое предостережение: смотрите, не полюбите его слишком сильно? А сейчас я добавлю: думайте о себе... и вашем ребенке! Если это будет мальчик, тем более похожий на него, то...

И Анна София нагнулась, чтобы запечатлеть на лбу молодой женщины поцелуй, потом потрепала ее по щеке и удалилась, оставив будущую мать слегка приободренной. Аврора положила ладони на свой округлившийся живот и долго его гладила...

***

С балами в Дрездене было покончено, чего никак нельзя было сказать о военных парадах, топоте сапог, бряцании оружием. Нескончаемые многолетние войны между империями германцев и турок походили на непрестанно извергающийся вулкан. Сейчас Турция перешла в наступление, воспользовавшись неважным состоянием императорской армии, возглавляемой принцем Кройским, никуда не годным полководцем. Император призвал на помощь своих лучших солдат, в первую очередь курфюрста Саксонского: ценя его доблесть, он отдал под его командование Венгерскую армию. Фридрих Август, не успев познакомиться с вверенными ему силами, отбыл в начале мая из Дрездена с восемью тысячами человек, среди которых был и Левенгаупт. Спустя несколько дней перед графиней Кенигсмарк предстал канцлер Флеминг.

Поскольку он не уведомил ее о своем визите, Аврора заставила его прождать добрых полчаса в приемной — помещении, использовавшемся теперь только в редкие праздники, зато по причине своего назначения очень просторном, не загроможденном мебелью, с яркой обивкой стен.

Наконец, она вышла к посетителю — нарядная, с властной улыбкой — и осталась довольна тем, что он расценил небрежное обращение с собой должным образом: расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину, в заметном раздражении.

— Поверьте, я огорчена тем, что заставила вас ждать, герр канцлер, но, увы, этого не избежать в случае неожиданного посещения, тем более утром.

— То, с чем я к вам явился, фрау графиня, не терпит отлагательств, отсюда эта спешка, за которую вы, надеюсь, соизволите меня извинить... К сожалению, ожидание сокращает то время, которое я намеревался потратить на... сглаживание некоторых шероховатостей, которые, вероятно, придутся вам не по вкусу. Дело в том, что вам желательно как можно быстрее покинуть Дрезден.

— Мне? Покинуть Дрезден? По какой же причине?

— Дабы покончить с щекотливым положением, которое с каждым месяцем будет только усугубляться. Принцесса Кристина Эберхардина ждет ребенка, как и вы, и, как ожидается, разрешится от бремени примерно в одно время с вами. Это в конце концов неприлично!

Завершающая фраза разозлила Аврору больше всего.

— Напрасно вы взяли на себя труд напоминать мне об этом. В мои намерения и так входило уехать, только несколько позже.

— Так можно и опоздать. Его высочеству угодно, чтобы вы больше не затягивали с отъездом.

— О, так значит, это воля Его высочества?

— Чья же еще? Я бы не позволил себе предъявлять такое требование, если бы не получил от него соответствующих приказаний. Добавлю, что он глубоко сожалеет, что не в силах встретиться с вами до вашего отъезда. Все происходит слишком быстро!

— Допустим... — процедила Аврора, донельзя раздраженная тем удовольствием, которое канцлер явно извлекал из своей постыдной миссии. — Что ж, решено, я уеду.

— Куда?

— Вернусь домой, естественно! Либо в Гамбург, либо в замок Агатенбург, где родилась сама. У вас есть возражения?

Этот вопрос она задала, видя, что Флеминг качает головой.

— Ребенок, в жилах которого течет саксонская кровь, даже незаконнорожденный, должен появиться на свет в Саксонии. Его высочеством местом его рождения назначен Гослар в Гарце. Это прелестный городок, славящийся целебными водами, идеальная летняя резиденция, издавна ценимая нашими правителями.

— Настолько ценимая, что они никогда туда не наведываются! Зато весьма удаленная! Наверное, в двух шагах от границы?

— Скажем, в трех, — язвительно поправил ее канцлер. — Само собой, жить вы будете не в старом дворце, слишком большом и неудобном, совсем не подходящем для ожидаемого события. Для вас сняли один из лучших домов в городе, без сомнения, самый приятный. Это собственность бургомистра Генриха Кристофа Винкеля. Ваше имя будет известно только ему одному. Для всех остальных вы — неизвестная благородная особа, прибывшая на лечение — скажем, от болезненной вялости... Вам необходимо понять, какую важность придает государь тайне рождения младенца, особенно если это будет мальчик. В будущем это может осложнить процесс престолонаследия, поэтому эти неприятности следует изначально предотвратить... Конечно, вас доставит туда дворцовая карета.

— Невероятно! — вскричала Аврора, впадая в невероятный гнев. — О моей беременности и о том, кто отец моего ребенка, знает весь Дрезден, а вы болтаете о соблюдении тайны?

— Разрешение от бремени нередко происходит раньше ожидаемого срока, — продолжил он, не обращая внимания на грубость Авроры. — И потом, через неделю-другую Дрезден вас забудет и станет ждать появления на свет наследника престола. А вы через какое-то время сможете вернуться.

— Как вы добры!

— Благодарите за доброту Его высочество, — проговорил канцлер с хитрым видом, который совершенно ему не шел. — Можете не сомневаться, он позаботится о вас и о ребенке в случае его своевременного рождения. В Госларе к вашим услугам будет врач и все необходимое. Достаточно будет одной горничной, но это будет не Фатима: та в маленьком городе слишком бросалась бы в глаза. Фатима останется здесь, как и остальные ваши слуги.

— Час от часу не легче! А родную сестру я могу с собой взять?

— Конечно, берите! Если она согласится соблюдать то же условие: ни шагу с территории имения! Только я бы все равно не советовал: там ей было бы затруднительно получать известия с войны от графа Левенгаупта... Она могла бы с вами переписываться — через бургомистра!

Флеминг еще не договорил последнюю фразу, когда вошла Амалия. Видя, как та удивлена ее безутешным видом, Аврора стала объяснять, из последних сил сохраняя спокойствие:

— Внимая повелениям, исходящим от самого государя, положено сохранять почтительный вид. Но что делать, если повеления самые удручающие: герр канцлер только что объявил, что мне придется покинуть город и перебраться в глушь, в Гарц, чтобы жить там в уединении в ожидании родов. Взять с собой тех, кого хочу, я и то не вправе...

Амалия обняла сестру и, чувствуя ее дрожь, не размыкала объятий.

— Вам лучше уйти, — обратилась она к Флемингу, не сдерживая гнева. — Вам нечего здесь делать, герр канцлер! Не сомневайтесь, я непременно доложу Его высочеству о вашем излишнем рвении.

Ее тон не оставлял Флемингу выбора. Поклонившись, он покинул дом. Амалия повела сестру к другой двери.

— Скорее в спальню! Тебе лучше прилечь.

Она протянула ей платок, но Аврора не плакала. Душившая ее ярость осушала слезы, не давая им пролиться, зато усиливала дрожь. Напуганная Амалия уложила сестру в постель, поднесла нюхательную соль — это средство Аврора отвергла, пробормотав, что обморока не будет, — и приказала Фатиме принести водки. Наконец, Аврора подняла на Амалию глаза, в которых смешались злость и печаль.

— Ты слышала, что он мне наговорил?

— Да. Почти все. Я подслушивала под дверью и вошла в тот момент, когда он произнес мое имя. Не тревожься, я поеду с тобой.

— Нет, это слишком далеко! Там ты будешь на много месяцев отрезана от мужа и детей. Полезнее остаться здесь, присмотреть за домом. Возможно, ты сможешь снабжать меня новостями...

— Через бургомистра? — Амалия усмехнулась. — Предлагаю компромисс: я поеду с тобой в дворцовой карете и в ней же вернусь обратно. Хотя бы увижу собственными глазами, в каких условиях ты будешь находиться, что там вообще за место... По пути придумаем шифр, чтобы самые невинные слова могли рассказать в письме гораздо больше своего буквального смысла. Если ты захочешь написать кому-то еще, я заберу твои письма. Что скажешь?

— Что ты — лучшая сестра на свете! Кстати, мне нужна другая горничная вместо Фатимы...

— Предоставь мне и это!

И Амалия выбежала из спальни сестры. Через два часа там уже находилась старая Ульрика, этот монумент респектабельности. Она сменила гнев на милость, как только увидела, как безутешна ее «питомица».

— Если хотите, — заговорила она тихо, сдерживая волнение, — я займусь вами и ребенком. Можете не сомневаться, на меня можно положиться! Я стану пробовать все предназначенные для вас кушанья, а при необходимости и молоко кормилицы. А еще я...

Аврора даже прыснула.

— До этого вряд ли дойдет! Давай лучше обнимемся!

В начале следующей недели она покинула Дрезден, так и не повидавшись с Елизаветой, отлучившейся в свое поместье.

***

Утверждая, что Гослар — «прелестный городок», Флеминг сказал не всю правду: городок был не просто прелестен: он оказался одним из красивейших во всей Германии.

Расположенный на лесистых отрогах Гарца, этот алмаз в оправе средневековых крепостных стен изобиловал старинными церквями, удивительным собранием разноцветных фахверковых домиков с дивными садами. Центром города служила, как водится, рыночная площадь, посреди которой громоздился внушительный фонтан, осененный имперским орлом. Воплощением былой имперской славы служил и старинный дворец, хранивший память о бургграфах и нибелунгах. Неподалеку от дворца, в стороне от самых оживленных кварталов, стоял дом, предназначенный для будущей матери. Город, издавна связанный с Ганзейским союзом, был обязан своим богатством открытым неподалеку разработкам меди, цинка и серебра.

В другое время Аврора отдала бы должное местным достопримечательностям, но сейчас ей были важны не только приятные взору окрестности, но и покой. Ее раздражало положение поднадзорной, почти пленницы, схожее с тем, на которое была обречена в сыром замке, окутанном вечными туманами, София Доротея. Бургомистр Винкель, нанесший ей тайный визит уже вечером того же дня, когда она приехала, не оставил никаких иллюзий: Аврора лишалась права покидать территорию имения, где за ней следили несколько тщательно подобранных слуг, имевших единственное задание — стеречь благородную особу, чьего имени они даже не знали, и не подпускать к ней никого извне, за исключением врача, который оказался шурином самого бургомистра. Принимать гостей Авроре запрещалось. Любой, кто пожелает навестить ее с важным известием, был обязан сначала обратиться к бургомистру. То же относилось и к почте.

— Так прямо и сказали бы, что я отныне в заключении, герр бургомистр! — не выдержала Аврора.

— Напрасно вы так считаете, — не согласился он с неожиданной мягкостью в голосе. — Мне доверено оберегать... хрупкое сокровище, чрезвычайно ценимое государем. Не сердитесь на меня за то, что я выполняю свой долг. Помните: я в вашем полном распоряжении, всегда готов устранить любую трудность, если она вдруг возникнет, и сделать ваше пребывание у нас как можно более приятным. К тому же оно будет недолгим — несколько месяцев пронесутся незаметно!

Этой короткой речи хватило, чтобы развеять предубеждение изгнанницы. Она поняла, что перед ней славный человек, разрывающийся между гордостью за то, что ему довелось стать ее стражем, и страхом, что она будет чувствовать себя несчастной в его владениях. Аврора протянула ему руку.

— Раз так, постараемся прожить их как можно лучше. Благодарю вас за утешительные речи. Но каковы ваши инструкции на... на дальнейшее?

— Не могу ответить: пока никаких распоряжений не поступало. Надо полагать, вы нас покинете?

— Надеюсь на это.

Все последующие дни Аврора только отдыхала. Переезд ее сильно утомил, и после отъезда Амалии она, уже не так тревожась за свою судьбу, старалась побольше спать под бдительной охраной Ульрики. Гослар славился своим чистейшим воздухом, дом был выше всяких похвал, сад тенист и полон свежести — самое подходящее место в летний зной. Там для будущей матери поставили шезлонг с подушками, постаравшись расположить его так, чтобы за ней никто не мог подсмотреть. Впрочем, естественное любопытство, вызванное в городе приездом знатной гостьи, быстро сошло на нет: говорили, что у Винкеля поселилась больная дама, приехавшая на воды и находящаяся под наблюдением доктора Трумпа, человека довольно молчаливого. Все слуги — кухарка, лакей, две служанки и садовник — были отобраны самим бургомистром, это были люди солидного возраста, так что Ульрике не составило труда быстро стать у них главной. Все они были деликатны и настолько молчаливы, что Аврора чаще всего вообще не замечала их присутствия. Ей, правда, не хватало Фатимы, ее умелых проворных рук — не столько для наведения красоты, что было ей пока что ни к чему, сколько для приготовления смесей из известных одной лишь турчанке целебных трав. Они прекрасно излечивали головные боли и всяческие незначительные недуги, которые способны испортить жизнь любой женщине.

Со временем беременность молодой женщины становилась все заметнее, несмотря на отсутствие у нее аппетита, и все болезненнее. Ребенок то и дело заявлял о себе, властно стучась изнутри в стенки ее живота. Порой Аврора совсем не могла спать.

— Уверена, что будет мальчик, — делилась она с Ульрикой. — Носить девочку было бы куда легче. Такое ощущение, что у меня внутри поселился великан!

— Чему тут удивляться, зная, кто папаша! Вам надо больше есть, иначе к тому моменту, когда он попросится наружу, от вас останутся только кожа до кости!

Доктор Трумп было иного мнения и советовал легкую пищу: молочные продукты, фруктовые компоты, овощи, за исключением капусты, вызывавшей у Авроры ужас. От запаха готовящейся капусты ее могло стошнить.

К концу лета она так отяжелела, что уже с трудом передвигалась: молодой женщине под силу были лишь недолгие прогулки по саду, да и то под руку с Ульрикой. В остальное время ее жизнь ограничивалась кроватью и шезлонгом, между которыми она и перемещалась. Погода тем временем испортилась, зарядили дожди, тоскливо завывал ветер. Стало холодать, в печах заплясал огонь.

Аврора уже считала дни: она должна была родить в конце октября, но ей казалось, что этого не произойдет никогда. Ей было невыносимо скучно. Письма от Амалии приходили редко — потому, вероятно, что той нечего было ей рассказать, ведь в отсутствие курфюрста Дрезден мог сравниться спокойствием с безмятежным Госларом. Казалось, сестры напрасно придумали свою тайнопись...

Но однажды вечером доктор Трумп нарушил свое правило и пришел не один: с ним явился человек сурового облика, получивший от Винкеля разрешение проникнуть за окружавший будущую мать глухой забор. Войдя первым, врач осведомился, в состоянии ли его пациентка принять гостя.

— Это священник, утверждающий, что вам уже доводилось встречаться, его зовут пастор Крамер, он из Ганновера.

Аврора, дремавшая на двух пышных подушках, удивленно приподняла голову.

— Пастор Крамер? Он назвал вам причину визита?

— Он хочет что-то сказать лично вам. При нем письмо герцогини Целльской для передачи в ваши собственные руки. Нам он признался, что намерен говорить о вашем брате.

— Боже! Немедленно впустите его! — крикнула она, уже дрожа от нетерпения.

— У вас хватит сил для этого разговора? Он не скрывает, что новости не очень веселые, потому я и решил его сопровождать.

Аврора закрыла глаза, прислушиваясь к знакомому ощущению страха. Слова врача могли означать только одно: она больше никогда не увидит Филиппа...

— Он ведь мертв, да? Если это все, что может мне сообщить пастор...

— Нет, ему известно также, что именно произошло.

— Раз так, то я его выслушаю. Не беспокойтесь, доктор.

— Я буду рядом на случай, если вдруг вам понадоблюсь.

— Надеюсь, до этого не дойдет.

Она попросила несколько минут, чтобы привести себя в порядок, водрузила на растрепанную голову кружевной чепец, приняла решительный вид, как поступают сильные духом перед эшафотом. Она знала, что ее ждет жестокая правда, и старалась к этому подготовиться. Крамер, приглашенный в спальню Ульрикой, застал ее опирающейся на подушки, с прямой спиной, с руками, смиренно сложенными на одеяле, едва скрывающем ее огромный живот. Гостя она встретила учтиво, но без улыбки — на это она была неспособна.

— Спасибо, что потрудились до меня добраться, герр пастор, — сказала она. — Говорят, у вас для меня важные вести?

— Это так. Поверьте, я ими чрезвычайно огорчен, но, познакомившись с вами, я понял, что вы из тех, для кого правда, даже безжалостная, лучше неизвестности.— Я благодарна вам за столь высокую оценку. Итак, вам стало известно, что произошло с моим несчастным братом?

— Да, исключительно благодаря пожару, уничтожившему замок Монплезир. Меня позвали к умирающему, некоему Бухману, служившему в охране князя-курфюрста, но всецело преданному графине Платен. Он хотел исповедоваться, и он же просил меня передать содержание его исповеди вам, надеясь на ваше прощение. Вот что я от него узнал.

Внезапное возвращение графа Кенигсмарка в Ганновер и, главное, то, что целью этого возвращения было навести порядок в делах, вызвало у госпожи фон Платен подозрения, тем более что он отказывался с ней увидеться. Ее шпионы не спускали с вашего брата глаз. От них она узнала, что граф получил карандашную записку от фрейлейн Кнезебек, вызывавшую его следующей ночью к принцессе Софии Доротее. В одиннадцать часов вечера он, изменив внешность, направился к потайной двери дворца Херренхаузен, где его, как обычно, дожидалась Кнезебек. Узнав, что Филипп во дворце, фон Платен бросилась к курфюрсту и поведала ему о супружеской неверности его невестки. По ее наущению курфюрст повелел полудюжине молодцов из своей охраны, среди которых был и Бухман, схватить графа. Графиня повела их в Рыцарский зал, где заранее приготовила огромный сосуд с ромовым пуншем. Заставив их поклясться (под угрозой виселицы) хранить тайну, она приказала им напасть на того, на кого она укажет, заявив, что действует с ведома Эрнста Августа. После этого она опоила их своим пуншем. Удостоверившись, что они пьяны и подчинятся ей, даже не пытаясь разобраться, что происходит, она велела им спрятаться под колпаком огромного камина, наказав молча ждать ее сигнала. Сама же вышла к лестнице, ведущей в покои принцессы. До этого она позаботилась крепко запереть выход в парк, которым обычно пользовались любовники.

По словам Бухмана, ожидание затянулось, и он уже подремывал, когда Платен наконец подала сигнал. За дверью раздались шаги: какой-то человек ступал очень осторожно, опасаясь, видимо, гулкого эха в пустом зале.

Дверь открылась, в ее проеме показался мужской силуэт.

«Это он! — взвизгнула графиня. — Убейте его!»

Первый неуклюжий натиск граф отразил. Завязалась схватка между пьяными стражниками и их единственным противником, оказавшим ожесточенное сопротивление. Он уложил двоих, но потом, видимо, утомленный недавними любовными усладами, рухнул, уступив преобладающей силе и получив сразу несколько ударов. Он успел прошептать: «Пощадите принцессу! Спасите невинную!»

Это были его последние слова: фон Платен наступила ему на лицо и изо всех сил повернулась на каблуке, заглушив последний хрип несчастного...

Крамер прервал свой рассказ и наклонился к Авроре, чья бледность могла предвещать обморок.

— Хотите, позову врача?— Нет... Эти... эти разоблачения предназначены для меня одной. Лучше дайте воды!

Он помог ей сделать несколько глотков, встревоженный дрожью, сотрясавшей ее с головы до ног, и стуком зубов о край стакана.

— Напрасно я рассказываю вам такие ужасы... — устыдился пастор.

— Нет, мне необходимо знать всю правду, даже самую худшую! Этот Бухман знал, как поступили с... с телом?

— Знал, ведь графиня купила его с потрохами. Лежавший перед ним убитый раньше был его командиром. Потом пришел курфюрст. Увидев бездыханного графа, он чрезвычайно прогневался на фон Платен.

«Я разрешил его арестовать, но не убивать! Он известен всей Европе! Двор придет в негодование, нам не избежать страшного скандала...»

«Значит, его тело унесут и зароют в глухом лесу».

Курфюрст ответил, что это невозможно, ведь скоро наступит рассвет, тело не успеют вынести из Рыцарского зала. Лучше его оставить здесь. Он приказал принести негашеной извести, а сам потянул какой-то рычаг, и внутри камина вдруг открылся вход в подземелье, тайна которого передавалась от поколения к поколению ганноверских правителей. Такое же убежище существовало и в Лайне-Шлосс. Свидетелями происходящего были только сам курфюрст, его любовница, Бухман и его сослуживец. Они отнесли тело в подземелье, ставшее могилой графа, и засыпали его известью. Новое нажатие рычага — и вход в подземелье закрылся. Жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. Вот только для Бухмана воспоминания о той ночи превратились в неизбывный кошмар, наполнили его ужасом вечной кары. Поэтому, почувствовав приближение смерти, он позвал меня...

— Вы были знакомы?

— Как и Михаэль Гильдебрандт, он родился неподалеку от церкви Святого Клеменса.

— Понимаю...

Но она уже ровным счетом ничего не понимала, и ее ответ был лишь данью приличиям. Ее тело окаменело. Единственным признаком жизни были слезы, хлынувшие из глаз Авроры и устремившиеся по щекам нескончаемым потоком. Но она даже не пыталась вытереть глаза. Испуганный Крамер отступил к двери, позвал Ульрику и врача. Аврора как будто не заметила его исчезновения, ибо она сама сейчас походила на хладный труп, единственным признаком ее жизни было почти неуловимое дыхание.

Ульрике и доктору Трумпу пришлось потрудиться, чтобы страшное оцепенение прошло. Наконец, Аврора упала им на руки, сотрясаемая такими бурными рыданиями, что, казалось, сердце не удержится у нее в груди...

Глава XIII

Рождение героя

Если бы Аврора находилась в обычном состоянии, то не смогла бы устоять перед демонами мести и посвятила бы себя одному — розыскам подлой фон Платен, чтобы заставить ее как можно дороже заплатить за чудовищное преступление. Но где там! Она была чуть жива, едва могла двинуться с места, настолько тяжелым стал живот, настолько невыносимой душевная боль. Теперь она проводила дни в полной неподвижности, утратив интерес ко всему окружающему, а все ее ночи были отравлены одним и тем же кошмаром: привязанная к колонне в Рыцарском зале, она наблюдала, как гадкая ведьма всаживает клинок своего высокого каблука прямо Филиппу в глотку и хохочет так, как умеет хохотать только дьявольское отродье... Она просыпалась от собственных криков, вся в поту и в слезах, и продолжала рыдать, пока не кончались слезы. Ульрика и Трумп, сознавая свое бессилие и страшась приближающихся родов, упросили бургомистра отправить гонца за госпожой Левенгаупт. Та примчалась так быстро, как позволил конский галоп, в ужасе от мысли, что ее ждет в Госларе. Из письма Винкеля можно было заключить, что графиня Кенигсмарк при смерти. Поэтому, приехав, она буквально вывалилась из кареты на руки к Ульрике.

— Скажи, я не опоздала? Она еще жива?

— Хвала Господу, жива! Не знаю только, хватит ли у нее сил выдержать роды...

— Но почему? Она была совершенно здорова. Что случилось?

— Ганноверский пастор, вот что! Он явился сюда с подробным рассказом о том, как погиб наш бедный Филипп. Он НИЧЕГО от нее не утаил! — вздохнула кормилица, выделив слово «ничего».

— Нельзя ли пояснее? Что ты хочешь этим сказать?

— Что он мог бы обойтись без подробностей! Казалось бы, Божий человек... Но нет, даже сан не мешает мужчине оставаться мужчиной: ни жалости, ни снисхождения!

Довести набожную пуританку Ульрику до подобного состояния могли лишь чрезвычайные обстоятельства. Но, услышав от старой кормилицы краткое изложение событий страшной ночи в Херренхаузене, Амалия сама едва удержалась на ногах и вынуждена была схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Она ведь тоже любила брата — не так горячо, как сестра, но достаточно сильно, чтобы понять, как все это должно было повлиять на обессиленную женщину...

Когда Амалия пришла в себя, то залпом выпила поднесенную Ульрикой рюмку шнапса и встала.

— Займись моими вещами. Я иду к ней.

Аврора безвольно лежала на спине и смотрела в окно, на быстро темнеющее вечернее небо. Руки ее были сложены на животе, в котором еще сильнее обычного бился неугомонный младенец. Врач недавно осмотрел ее и заключил, что вот-вот начнутся схватки.

При появлении Амалии Аврора даже не повернула головы, решив, что это Ульрика. Оглушенная горем, она не слышала, как подъехала карета. Только когда сестра наклонилась к ней, чтобы поцеловать, она опомнилась.

— Амалия! Ты вернулась? — И добавила, изобразив улыбку: — Они так перепугались?

— Не болтай глупости! Тебе вот-вот рожать, а я обещала присутствовать при этом. Я словами не бросаюсь!

Не переставая щебетать, госпожа Левенгаупт отодвинула шторки балдахина и зажгла свечи на канделябре, чтобы внимательнее присмотреться к сестре. Вид Авроры заставил ее нахмуриться.

— Ну и ну! Ульрика просила уговорить тебя хотя бы немного поесть. Роды требуют сил, уж я это точно знаю! А у тебя, похоже, силенок кот наплакал.

— Главное, чтобы их хватило для произведения на свет этого бесчеловечного создания, только и делающего, что пинающего свою мать... А остальное... Остальное неважно.

— Вот как?

— Да. Я больше не хочу жить, Амалия. Ты станешь его матерью.

— Что это за разговоры? — возмутилась старшая сестра. — Ты носишь дитя монарха, сама ты — Кенигсмарк, и ты смеешь говорить мне, что жизнь утратила для тебя смысл?

— Это правда. Ты должна узнать то, что теперь знаю я...

— Мне только что рассказали, как погиб Филипп. Это чудовищно, для этого нет названия. Но это — еще одна причина, чтобы хотеть жить! Во-первых, ради своего дитя, которое вот-вот народится, а во-вторых, чтобы отомстить, черт побери!

Это было сказано с такой уверенностью, что Авроре стало совестно. Она села в кровати и удивленно уставилась на сестру.

— Неужели, Амалия, ты хочешь...

— Заставить эту дрянь поплатиться за содеянное? Да, хочу! Причем, если это будет возможно, не один раз, а два или три! А тебя я больше не оставлю. Клянусь, ты еще поборешься!

В порыве чувств обычно благоразумная супруга Левенгаупта одной рукой схватилась за хрупкую опору балдахина, а другую задрала к потолку, призывая в свидетели Небо. Вид у нее был при этом такой смешной, что не выдержала даже безутешная Аврора:

— Ты похожа на валькирию с копьем! Ты стала Брунегильдой? [12]

Амалия опустила руки, села на кровать и по-матерински обняла сестру.

— Мы были и остаемся дочерьми и племянницами героев, какие редко встречаются в истории. Возможно, еще один герой притаился сейчас у тебя в животе. Если это сын — а я готова поклясться, что это так, судя по тому, как он бесчинствовал всего минуту назад, — то он превзойдет их всех! Кто знает, может, он будет похож на Филиппа?

Она победила: Аврора оттаяла. Теперь ее слезы были слезами облегчения. Как хорошо было снова обрести силы, потеснить страх, в котором раньше она никому не призналась бы... Только сейчас она осознала, что побаивается этого незнакомца, этого здоровенного злюки, обитающего в ее огромном животе! Виданное ли дело — этакий живот?!

***

Все наладилось за несколько дней. Аврора собралась с силами и даже возобновила свои прогулки в саду, опираясь теперь на Амалию и Ульрику. На счастье, вторая половина октября выдалась необычно мягкой. Днем солнце золотило березовые листочки, медленно облетавшие с ветвей и устилавшие землю мягким шуршащим ковром. Ночи были уже холодные и напоминали о приходе осени, отчего в наглухо закупоренных домах спалось только слаще. Избавившись от своего кошмара — по крайней мере на какое-то время, — Аврора благодаря целительному сну постепенно возвращалась к жизни.

А в ночь с 26 на 27 октября она проснулась от чувства, что простыня под ней намокла, хотела было встать, но рухнула на подушки от острой боли. Услышав ее стоны, спавшая с ней рядом Ульрика вскочила и объявила, осветив ее светом ночного канделябра:

— У вас отошли воды. Значит, сейчас начнутся родовые схватки. Я посылаю за доктором!

Она исчезла. На ее место заступила Амалия в халате и в ночном чепце. Снаружи скрипнула калитка — это лакей бросился за доктором Трумпом. Того не пришлось долго ждать. Осмотрев пациентку, он заявил:

— Вы скоро родите. Можно готовиться. Но ребенок появится только через несколько часов...

Авроре сменили сорочку, потом ее отнесли на стол для рожениц, устроенный в соседней комнате. Помня первые роды своей сестры, происходившие в традиционном и крайне неудобном кресле с дырой в середине сиденья, которые по старинке использовались в Германии, Аврора уже для вторых родов Амалии потребовала поставить узкую жесткую койку. Посередине этой кровати между двумя матрасами лежала широкая доска с ручками — на таких сооружениях во Франции рожали женщины королевского достоинства. Амалия оценила новшество и теперь, в Госларе, заготовила для младшей сестры нечто подобное — предосторожность, за которую та должна была ее похвалить, если только будет соображать, что происходит...


12

Брунегильда — супруга Зигберта, короля Австразии (с 561 г.), дочь вестготского короля Атанагильда; в своих властолюбивых стремлениях ослабить могущество австразийских вельмож обнаружила большую смелость, ум и жестокость. (Прим. ред.)

Сначала схватки происходили с промежутком в десять минут, потом участились и вскоре стали нестерпимыми: у Авроры в голове не осталось ни одной мысли, она уже ничего не слышала, превратившись в комок боли, в рвущееся на части одичавшее существо. Вцепившись в руку Амалии так сильно, что у той затрещали пальцы, она страдала так, что палач с топором показался бы ей сейчас ангелом-спасителем. Это было нестерпимо, невыносимо, и этому не было конца...

Временами она совсем ничего не видела, иногда могла разглядеть сквозь пелену слез неясные, бесцветные, бесполые силуэты. Кто-то протирал ей лицо влажным платком, кто-то старался смягчить благовониями запах крови и пота. Время от времени боль отступала, и она погружалась в сладостное забытье. Увы, эти передышки были слишком краткими, и их снова и снова сменяли вонзенные в ее плоть хищные клыки нечеловеческой боли.

Несчастной уже казалось, что этому аду не будет конца. Из темных глубин накатывали кошмары: она снова видела ненавистное лицо «этой Платен» и страдальческий лик мученика Филиппа.

Потом до ее слуха донесся голос доктора Трумпа:

— Ребенок силен, да еще идет попкой. Надо его развернуть. Мужайтесь, мадам! Держитесь за ручки!

Роженица, только что испытывавшая, казалось бы, совершенно нестерпимые муки, поняла теперь, что худшее еще впереди. Врач шарил у нее внутри, нащупывая головку плода. Вопль, изданный ею, долетел, наверное, до дальних городских окраин. Но и это было еще не все. Прошла, казалось, вечность, прежде чем она услышала голос Амалии:

— Бесполезные мучения! Она умрет, если вы ничего не предпримите. Это какое-то чудовище, а не ребенок!

— Нет, просто он большеголовый, а таз у мамаши узковат... И сил тужиться у нее больше нет. Вы разрешаете мне сделать надрез?

— Делайте что хотите, лишь бы этому пришел конец!

Задыхающаяся Аврора почувствовала ожог: скальпель впился в ее плоть, и за этим последовал пароксизм боли, такой страшный, что дальше уже не было ничего, кроме спасительной бесчувственности...

Рай затмил ад, свет прогнал тьму, и вместе со слабым лучом солнца Аврора ожила. Все вокруг нее было белым-бело: постель, куда ее перенесли, тонкая простыня, которой ее укрыли, скользившие по комнате силуэты. Главным было то, что к ней вернулась легкость, восхитительное чувство невесомости, которому не мешало даже острое жжение, свидетельство ее принадлежности к несовершенному миру. Перегруженная баржа, застрявшая в зыбучем иле, — таким еще вчера было ее тело, — вырвалась из гибельного плена и снова пустилась в свободное плавание...

Она провела руками по опавшему животу и облегченно вздохнула. В поле ее зрения немедленно возникла Ульрика.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, даже чудесно! Вот только сил нет...

— Неудивительно — после всего того, что вы пережили! Но, поверьте, оно того стоило! Целых девять фунтов — вот сколько весит наш маленький принц!

— Значит, все-таки мальчик? Я хочу его видеть!

— Потерпите, сейчас с ним кормилица. Наш гигант сосет за милую душу! А пока я помогу вам освежиться и принесу кое-что перекусить. Пора приходить в себя!

— Который час?

— Пять часов вечера.

— Значит, дата его рождения — двадцать седьмое октября тысяча шестьсот девяносто восьмого года?

— Нет, двадцать восьмое. Ему понадобилось двадцать семь часов, чтобы решиться выйти на свет Божий.

— Двадцать семь часов?! И все это время ты была со мной?

— А как же иначе? Мы все от вас не отходили. Зато результат выше всяких похвал!

Еще несколько минут — и «результат» был предъявлен его тетей Амалией, которая с гордой улыбкой отдала младенца матери.

— Он великолепен! — сказала она взволнованно. — Ты можешь им гордиться!

Младенец был действительно замечательный, совсем не красный и не сморщенный, как большинство новорожденных. Аврора с новым для себя чувством любовалась круглой мордашкой, примостившейся на сгибе ее руки. Новое живое существо, в котором течет ее кровь и кровь Фридриха Августа, похожее одновременно и на отца, и на своего дядю Филиппа... У первого он позаимствовал матовый цвет лица, высокий умный лоб, большой рот с приподнятыми, как для улыбки, уголками. У второго — нос, подбородок с ямочкой, миндалевидные глаза непонятного цвета, вернее, всех цветов сразу... Нет, еще слишком рано говорить, какими у него будут глаза. Сладостное блаженство его сна показалось матери умилительным. Она осторожно вложила палец ему в ладошку, и он тут же зажал его в кулачке. При виде этого крохотного кулачка на нее накатила невыносимая нежность. Прикоснувшись губами к его шелковистой щечке, она прошептала:

— Мой сын! — Именно так завороженно начинает беседы со своим потомством любая мать. — Малыш Мориц!

— Мориц Саксонский? — предположила Амалия.

— Увы, пока еще нет. Но когда-нибудь — кто знает?..

Днем в приходской книге крещений города Гослара появилась следующая запись: «Нынче в доме Генриха Кристофа Винкеля рожден благородной дамой младенец мужского пола, нареченный при крещении Германом Морицом». Приложили руку свидетели: сам Винкель и доктор Трумп.

Негусто! Но Авроре не было дела до такой чепухи. Она днями напролет купалась в ощущении небывалого счастья, обнаруживая в себе бескрайнюю любовь к этому крохе, чьего появления она так страшилась раньше — и, оказывается, не без причины! Но теперь единственным ее желанием было ни на минуту с ним не расставаться, поэтому она требовала, чтобы Ульрика меняла ему пеленки прямо на материнской постели, не уставала восхищаться его ручками и ножками, безупречными пропорциями тельца этого настоящего мужчины. Ульрика уже пророчила ему сокрушительный успех у слабого пола. А главное, она определила, что глаза у него той же синевы, как у Филиппа, и ничто не доставляло ей такого наслаждения, как улыбка этих глаз.

Все указывало на то, что новый человек будет настоящим душкой. Ребенок радовал всех своей веселостью, спокойствием, отсутствием капризов. Сердился он только тогда, когда требовал грудь кормилицы. В такие моменты дом оглашался его требовательными воплями: аппетит у него был отменный и уже вызывал тревогу у кормилицы Иоганны, не уверенной в том, что у нее хватит молока для такого обжоры.

И все же в счастье Авроры был изъян. Слишком затянулось ее выздоровление, слишком долго не проходило чувство неведомой ей прежде усталости. Время от времени ее лоно пронзала острая боль, облегчить которую не удавалось даже неустанно сменяемыми компрессами из орехового масла и взбитых яиц.

Трумп был восхищен своей пациенткой. Их уже связывали дружеские узы, с его стороны окрашенные даже нежным чувством. Однажды утром, после всех лечебных процедур, он пожелал остаться с ней наедине. Озабоченный вид врача подсказал Авроре, что он намерен завести какой-то неприятный разговор.

— Похоже, вы мной недовольны, дорогой доктор?

— Действительно, недоволен. Вы мало едите, при вашем-то высоком для женщины росте. Мне не нравится ваша слабость, вам она не к лицу, но, боюсь, это неизбежное следствие того, что я был вынужден произвести над вами...

— На что вы намекаете? Что мне уже не встать с этой постели, в которой я валяюсь уже десяток дней? Мне казалось, что женщинам требуется разное время для того, чтобы восстановиться после родов. У моей сестры на это уходило по две недели!

— Без сомнения, без сомнения! Но я каждое утро нахожу вас почти в том же беспомощном состоянии, как и сразу после родов. Никто, кроме меня, не знает, до чего трудными они были, но я надеялся, что вы соберетесь с силами и преодолеете недомогание, вы же отвергаете любую еду, которую вам предлагают. Почему?

— Ответ очевиден: перед родами я страшно раздалась и теперь хочу вернуть свою прежнюю стройность. Это недостижимо, если поглощать все те горы снеди, которые несут и несут мне в постель сестра и Ульрика. К тому же я, признаться, не голодна.

— Мы с вами ходим по кругу... Что ж, придется открыть вам правду. Мужайтесь! Роды оставили в вашем организме непоправимый след. Мне пришлось перевернуть плод, который шел неправильно, да еще прибегнуть к скальпелю. Потом я, естественно, все зашил так, как только мог, но...

— Вы хотите сказать, что я больше не смогу иметь детей? Это не страшно, мне достаточно одного Морица.

— Вы снимаете с моих плеч часть груза, но только часть... Боюсь, что впредь — или по меньшей мере еще очень долго — для вас будет болезненным сам акт любви.

Аврора ахнула. Через некоторое время она спросила:

— Это значит, что я больше не буду получать удовольствие?

— Вместо него вы будете испытывать при соитии боль. — Видя, как она побледнела, доктор зачастил: — Поймите, я больше не мог скрывать это от вас! Теперь вы знаете причину своих мучений. Боль, несомненно, ослабеет и в конце концов пройдет, но ваша слабость замедляет выздоровление. Необходимо реагировать на все происходящее вокруг, давать работу мускулам!

Но Аврора больше его не слушала. Она превратилась в калеку! Даже если она станет прежней красавицей, былого все равно не вернуть, ведь ей уже не будет дано испытать ослепление плотской любви, и принимать мужчину теперь будет означать для нее только боль. Не лишилась ли она навсегда жажды любви, того внутреннего влечения, от которого расцветает женская красота? Та страсть, что швыряла их, Фридриха Августа и ее, в объятия друг к другу, расцветала из-за чудодейственного, воистину волшебного созвучия двух тел. Что будет теперь? Спору нет, любовь притягивает любовь, но насколько сильна будет ее любовь, сможет ли она вбирать его в себя не только без опаски, но и умело скрывая боль, разыгрывая блаженство? Порой он бесподобен, но порой нетерпелив и груб. Уже сейчас, вспоминая некоторые моменты интимных встреч с Фридрихом Августом, она заранее ежилась от страха. Что, если она однажды лишится чувств? Что, если у нее пойдет кровь?..

Следующая ночь далась ей непросто. Не в силах уснуть, Аврора чуть ли не по часам восстанавливала в памяти дни торжества в Морицбурге, где принц обращался с ней то как с богиней, то как с куртизанкой, но всякий раз при полном ее согласии. Они радостно отбрасывали все условности, ниспровергали все табу во славу всепоглощающей, радостной любви. Забавы во всем этом было ничуть не меньше, чем самой любви: весь двор был вовлечен ими в водоворот удовольствий, незабываемых в силу своей неповторимости...

Но, вдоволь поубивавшись, выплакав все глаза, Аврора осталась лицом к лицу со все тем же вопросом: как же ей теперь быть? Как поступить со своей жизнью?

Колыбель, в которой почивал с ангельской улыбкой младенец Мориц, подсказала первый ответ. Она уже любила его всем сердцем, и место, которое он занимал в жизни Авроры, будет только расти; но нельзя допустить, чтобы мать поглотила женщину! Встав с постели, она, борясь с головокружением, взяла подсвечник, села за свой туалетный столик и стала разглядывать в зеркале свое исхудавшее лицо, круги под глазами, болезненную бледность, чуть заметные складки в уголках губ — признак приобретенного страдальческого опыта. Фаянсовая печь распространяла в комнате мягкое тепло. Как когда-то в Агатенбурге, Аврора сняла сорочку — и испугалась своего отражения. До чего она исхудала! Глубокие надключичные впадины, опавшая грудь... Страшно даже представить, что подумает любимый, увидев ее в таком виде! Значит, необходимо во что бы то ни стало стать прежней, чтобы вернуться в Дрезден с высоко поднятой головой, триумфаторшей-победительницей. Помнится, Елизавета говорила ей во время беременности, что после первых родов женщина всегда расцветает. Вторых родов у нее не будет, а раз так, решила Аврора той ночью, ей остается только подтвердить слова подруги собственным примером. И не беда, если ради этого ей придется помучиться: иначе ей принца не удержать.

Возвращаясь в постель, она задержалась у колыбели сына, чтобы еще разок им полюбоваться, поправила сбившееся одеяльце, нагнулась, чтобы поцеловать крохотный крепко сжатый кулачок.

— Я горжусь тобой, мой маленький принц. Но и ты должен мной гордиться!

Эта ночь, начавшаяся так плохо, завершилась двумя часами крепкого сна. Аврора воспрянула духом от своего решения вернуться в саксонскую столицу прежней ослепительной графиней Кенигсмарк. Пусть сначала это будет только внешнее впечатление! Зато там ее ждет Фатима со своими волшебными рецептами и целительными прикосновениями...

С самого пробуждения Аврора взялась за дело. Но, как ни тверда была ее решимость, через несколько дней она едва не потерпела крах.

Стоял серый ноябрь, иногда снежный, но по большей части довольно теплый и сырой. Покончив с туалетом, Аврора решила спуститься в сад и совершить под руку с Амалией утренний променад. Заставив себя расстаться с мягкой постелью, где раньше она чахла день ото дня, она взяла за правило посвящать этому ритуалу утро и вечер. Польза от прогулок была несомненной: к ней буквально по часам возвращались, подстегиваемые силой воли, утраченные было молодость и привлекательность.

В то утро она чувствовала себя такой бодрой, что решилась дойти до церкви, где крестили ее малыша Морица, и вознести там благодарственную молитву. Она надеялась, что обращение к Богу дарует ей просветление. По мере возвращения к жизни в ней росло желание вернуться в Дрезден, одна мысль о котором придавала ей сил. Но Амалия в разговорах с сестрой была исполнена сомнений.

— Куда торопиться? Перед дальней дорогой тебе надо как следует окрепнуть. Сейчас холодно, и...

— Похоже, ты ищешь доводы, как бы меня здесь удержать. С чего бы это?

Помявшись, Амалия ответила:

— Бургомистр не получал новых повелений насчет тебя с сыном. Тем не менее я уверена, что в Дрездене известно о рождении Морица. Подумай, не разумнее ли будет дождаться решения его отца? Он так старался тебя спрятать, чтобы не мучиться головной болью! Не забудь, что за десять дней до тебя наследника ему подарила венчанная супруга.

— Как такое забыть! Я счастлива за его бедняжку жену, но от этого горюю не меньше. Я-то надеялась, что она родит дочь...

— ...чем откроет радужные перспективы перед Морицом? Что ж, этого не случилось, и я не уверена, что Фридрих Август будет спокоен, если его побочный сын поселится вместе с матерью прямо под окнами Резиденцшлосс!

— Что в этом такого? Разве монархам не свойственно селить побочных сыновей при дворе и воспитывать из них воинов?

— ...или опасных тунеядцев! Твой сын — наследник прославленных героев, Кенигсмарк, уж Фридрих Август знает, что это значит! И потом, даже не предполагая, каков ребенок Кристины Эберхардины, я готова поклясться, что наш Мориц гораздо красивее его. Некоторых сравнений лучше избегать, когда тебе дорого душевное спокойствие...

— Как же мне быть? Остаться в этой глуши на долгие годы?

— Конечно, нет! Просто не торопиться и предоставить события их естественному ходу.

Дельный совет, идущий от сердца! Аврора чувствовала правоту сестры, но ей уже надоела жизнь взаперти, затянувшаяся на много месяцев. Предстоял бой, и ей не терпелось кинуться в гущу схватки. Потому она и устремилась этим утром в церковь, из-за мороза закутанная, как и Амалия, в просторный плащ с капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Но дойти до Божьего храма ей была не суждено.

Женщины не сделали и трех шагов, как перед домом с грохотом колес, стонами рессор, скрипом упряжи остановилась запряженная четверкой взмыленных и хрипящих лошадей замызганная дорожная карета. Изрыгая проклятия, из нее с трудом вылез пожилой господин, грозя невиданными карами помогающим ему лакеям. Третий повис на шнуре звонка.

— Это же Бехлинг! — ахнула Аврора. — Быстрее назад!

Сестры успели как раз к тому моменту, когда Ульрика пригласила дорогого гостя в гостевой зал, где трещал пылающими дровами камин. Усталый путник потребовал глинтвейна с корицей.

— Герр канцлер! — Аврора знала, что старик уже в отставке, но такого обращения требовала традиция. — Каким добрым ветром вас занесло в такую даль?

Бехлинг попытался подняться с кресла, но Аврора, видя его утомленное состояние, жестом позволила ему сидеть, что растрогало беднягу до слез.

— Не слишком этот ветер добрый, графиня, — начал он. — Ожидается буря, но мое появление, надеюсь, позволит избежать слишком большого ущерба. Я прибыл за вашим сыночком, чтобы забрать его вместе с его колыбелью, кормилицей и всем прочим. Не позже чем через час мы должны отбыть.— За моим сыном? — повысила голос Аврора, с ходу подготовившись к борьбе. — Об этом не может быть и речи! А кто отдал такой приказ, собственно? Если это воля его отца...

— Нет, он еще в Венеции. Приказ отдала Ее королевское высочество Анна София... Кстати, она сопроводила свой приказ письмом для вас. — И он протянул Авроре письмо, на котором она поспешила сломать печать. Тест был краткий и оттого еще более тревожный:

«Мне стало известно, дорогое мое дитя, что граф Флеминг завтра помчится к вам с намерением отнять у вас ребенка, чье существование, по его мнению, приносит вред моему новорожденному внуку. Посему я спешу отправить к вам Бехлинга с точной инструкцией: переправить малыша Морица в безопасное место... Можете смело доверить сына ему, иначе, боюсь, не миновать беды. Поторопитесь! Ведь он мой внук... Анна София».

Передав письмо Амалии, молодая мать, стараясь казаться спокойной, спросила:

— Какая у вас фора перед... неприятелем?

— Я опережаю его на двенадцать часов. Я умчался, когда на этой бумаге еще не высохли чернила, только схватил необходимые вещи и тут же приказал запрягать. Но с этими негодными дорогами, да еще в такое ненастье ничего нельзя знать наверняка: возможно, он еще больше отстал, а возможно, наоборот, опасно сократил разрыв... В общем, главное — не медлить.

— Я сейчас же распоряжусь! А вы пока что приходите в себя. Предоставьте герру канцлеру все необходимое, — обратилась она к Амалии. — А я пока соберу вещи. Естественно, я еду с вами.

Бехлинг подскочил так резво, словно забыл о своем ревматизме, обострившемся в связи с сырой погодой.

— Ни в коем случае! Государыня была неумолима: только младенец и кормилица! Против вас Флеминг ничего не предпримет: за это он может дорого поплатиться. А ребенок... С такой крохой может случиться все, что угодно. Нет уж, поверьте, лучше вам встретить Флеминга самой!

— Куда же вы его отвезете?

— Ее королевское высочество курфюрстина назвала Гамбург.

— Можете быть уверены, новый канцлер тоже так рассудит!

— Так-то оно так, но не забывайте, что Гамбург — вольный город, он вправе предоставлять убежище, и это подкреплено суровыми законами, нарушить которые он не посмеет.

— Как же так?! — Аврора была готова расплакаться. — Нельзя же оставить его с одной кормилицей на чужбине, без всякой защиты!

— Я поеду! — вызвалась Амалия.

— Прошу меня простить, графиня, но вам тоже нельзя. Вам надо остаться здесь и поддержать сестру. К тому же отсутствие вашей кареты в конюшне будет весьма показательным фактом... Ведь всем известно, что вы здесь!

— Тогда кто?

— Я!

Перед бывшим канцлером выросла Ульрика, появления которой никто не заметил.

— Я! — повторила она с неожиданной властностью в голосе. — Я растила детей Кенигсмарков и этого выращу. Это ведь тоже Кенигсмарк, можете не сомневаться. Да и в Гамбурге я чувствую себя как дома, не хуже обеих графинь.

Аврора больше не колебалась. Решение проблемы было, без всякого сомнения, найдено. После отъезда Флеминга никто не помешает ей приехать к своему малышу в дом на берегу озера Бинненальстер...

— Ты права, Ульрика! Не будем терять времени.

Пока старуха собирала в кожаные сумки принадлежности малыша, Аврора давала наставления его кормилице, что оказалось более сложной задачей, чем она могла предположить: Иоганна никогда не бывала за пределами родного Гослара и считала весь остальной мир гибельной пропастью. Она пребывала в убеждении, что стоит ей покинуть владения Винкеля — и ее душу ждет геенна огненная.

— Зачем тогда было предлагать свое молоко для родовитого младенца? Пока он не будет отнят от твоей груди, ты не должна от него отходить: куда он, туда и ты!

— А как же мой муж, ребенок, родня?..

— Никуда они не денутся! А вот если ты откажешься от места, то они это вряд ли одобрят! Хватит стонать, собирайся! Я сама все расскажу твоим родственникам. С тобой будет Ульрика, а скоро к вам присоединюсь и я.

Покончив с этими увещеваниями, Аврора стала собираться с духом, готовясь к душераздирающему моменту прощания. Не вняв мольбам Амалии не будить малыша, она вынула его из колыбели и прижала к себе, осыпая поцелуями его личико и пальчики. Мальчик даже во сне довольно закряхтел.

— Аврора! — затормошила ее Амалия. — Надо торопиться! Вспомни, какая опасность грозит ему при промедлении!

— Знаю, знаю... Просто это оказалось слишком тяжело...

В глазах у нее стояли слезы. Пришлось Ульрике отнять у нее младенца, чтобы потеплее укутать, после чего колыбель отнесли в карету, стоявшую в саду. Мать порывалась нести его сама, чтобы дольше чувствовать исходившее от него упоительное тепло. Расцеловав сына напоследок, она сама его уложила, вызвав этим его возмущенный крик.

— Что я говорила?! — всполошилась Амалия. — Так его услышат в ратуше!

Ульрика, забравшаяся в глубину кареты, прижала крикуна к своей уютной груди и закрыла своим черным платком, заставив умолкнуть. Иоганна уселась рядом с колыбелью. Дело было за Бехлингом.

Тот, ожив после торопливого, но сытного угощения, уже поставил сапог на подножку кареты, когда Аврора схватила его за рукав.

— Даже не знаю, как вас благодарить! — С этими словами она чмокнула старика в щеку, заставив его зардеться от удовольствия. — Я в вечном долгу перед вами и перед Ее королевским высочеством. Обязательно передайте ей мои слова. Буду молить Бога, чтобы Он вас берег и чтобы все обошлось благополучно! Главное, чтобы путешествие было не слишком утомительным.

Она помогла ему забраться в карету, где он упал на подушки рядом с Ульрикой.

— Я и так уже утомлен, милое дитя. Я, знаете ли, вовсе не герой, но как же мне хочется провести молодого нахала Флеминга, этого мальчишку, в отсутствие государя возомнившего о себе невесть что! Это возвращает волю к жизни!

Дверцы захлопнулись, кучер осторожно выехал из сада и погнал лошадей к южным воротам города, чтобы потом описать полукруг и выехать на дорогу, ведущую в Вольфенбюттель и Брауншвейг, в другое княжество, куда саксонцы уже не могли дотянуться со своими кознями. Во всяком случае, карта подсказывала именно такой маневр. Дальнейший путь до Гамбурга не должен был представлять проблем.

Прошло уже четверть часа с тех пор, как карета скрылась из виду, а Аврора по-прежнему стояла на пороге: ей казалось, что она еще различает стук конских копыт и скрип колес... Она продрогла до костей, в душе ее поселился ужас, что теперь она не увидит своего ненаглядного сыночка очень долго, а то и вообще никогда... В горле застрял до отвращения знакомый горький ком — страх нескончаемой тревоги.

Амалия накинула ей на плечи толстый шерстяной платок.

— Не стой так, превратишься в сосульку!

— Мне кажется, что очень многие желают моей смерти.

— Думай, что говоришь! Надеюсь, на самом деле ты рассуждаешь иначе, а то я и многие преданные тебе люди сочтем себя оскорбленными. Теперь ты — мать прелестного малыша...

— ...которого у меня только что отняли!

— Исключительно для того, чтобы вернуть его тебе живым и здоровым! Или ты предпочла бы отдать его Флемингу? Тебе отлично известно, что в наших родовитых семьях мальчиков совсем недолго прячут под женскими юбками. Они должны с ранних ле