«Злой и прелестный чародiй» (Иван Мазепа, Украина)

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесился, что запятнан герб,Что родовая честь ущербНесет, что древняя семьяВся происшествием такимОскорблена с главой своим:Он твердо верил, что пред нимСклонен весь мир, и первый – я.Ах, черт! С пажом! Будь то король, —Ну что ж, куда ни шло, – изволь!Но паж! Сопляк!.. Я гнев понятьМог – но не в силах описать!..

Фальбовский дождался Мазепу при дороге, и был он, конечно, не один. Когда незадачливый влюбленный поравнялся с графом, за поводья его коня схватился десяток рук.

Фальбовский приблизился к всаднику, которого уже стащили наземь, и показал его злополучное письмо к Терезии.

– Ну и сколько раз ты, сучий потрох, нахоженной дорожкой хаживал? – спросил с угрозой.

Ради Терезии смирил гнев Мазепа, не ответил на оскорбление и буркнул только, что едет в первый раз.

– Много ли раз, – спросил Фальбовский у слуги, – был этот пан без меня?

– Сколько у меня волос на голове, – ответил наглый холоп, обладавший пышной чуприною.

Тогда Фальбовский приказал раздеть Мазепу донага, посадить верхом на его же лошадь лицом к хвосту и привязать. Потом лошади дали несколько ударов кнутом и выстрелили у нее над ухом. Лошадь понеслась во всю прыть домой через кустарники, и ветви сильно хлестали Мазепу по обнаженной спине... Но обратимся вновь к Байрону:

Коня сюда! – Ведут коня.Нет благородней скакуна!Татарин истый! Лишь два дня,Как был он взят из табуна.Он с мыслью спорил быстротой,Но дик был, точно зверь лесной,Неукротим: он до тех порНе ведал ни узды, ни шпор.Взъероша гриву, опенен,Храпел и тщетно рвался он,Когда его, дитя земли,Ко мне вплотную подвели.Ремнем я был к его спинеПрикручен, сложенным вдвойне;Скакун отпущен вдруг, – и вот,Неудержимей бурных вод,Рванулись мы – вперед, вперед! Вперед! – Мне захватило грудь.Не понял я – куда наш путь.Бледнеть чуть начал небосвод;Конь, в пене, мчал – вперед, вперед!Последний человечий звук,Что до меня донесся вдруг,Был злобный свист и хохот слуг;Толпы свирепой гоготняДомчалась с ветром до меня.Я взвился в ярости, порвалРемень, что шею мне сжимал,Связуя с гривою коня,И на локтях кой-как привстал,И кинул им проклятье. НоСквозь гром копыт, заглушено,К ним, верно, не дошло оно.Досадно!.. Было б сладко мнеОбиду им вернуть вдвойне!.. Вперед, вперед – мой конь и я —На крыльях ветра! След жильяИсчез. А конь все мчался мой,Как в небе сполох огневой,Когда мороз, и ночь ясна,Сияньем северным полна.Ни городов, ни сел, – просторРавнины дикой, темный лесКаймой, да на краю небесПорой, на смутном гребне гор,Стан башни: от татар ониХранили степь в былые дни... Был сер и дымен небосвод;Унылый ветр стонал порой,И с ним бы стон сливался мой,Но мчались мы – вперед, вперед —И глох мой вздох с моей мольбой.Лил ливнем хладный пот с меняНа гриву буйную коня,И, в ярости и страхе, тот,Храпя, все длил безумный лет.Порой казалось мне, что онСкок замедляет, изнурен;Но нет, – нетрудной ношей былМой легкий стан для ярых сил;Я шпорою скорей служил:Лишь дернусь, боли не стерпевВ руках затекших, – страх и гневКоню удваивают пыл;Я слабо крикнул, – сгорячаРванулся он, как от бича:Дрожа при каждом звуке, онЗа трубный рев мой принял стон.Ремень мне кожу перетерМеж тем, и кровь текла по нем,И в горле сдавленном моемПылала жажда, как костер.

Байрон устрашающе-пространно живописал многодневные страдания Мазепы, которого уже почти при смерти подобрали казаки. На самом же деле он отделался менее страшно – конь ринулся в свою конюшню. Само собой, он не выбирал дороги, и собственная прислуга насилу признала своего исцарапанного и окровавленного господина, когда лошадь примчалась во двор его матери.

Говорят также, будто обманутый муж раздел Мазепу донага, обмазал дегтем, обвалял в пуху и только потом привязал к седлу лошади задом наперед.

Так было или иначе, понятно одно: после подобного бесчестья Мазепа был вынужден уехать из Польши на Украину, лелея самые неистовые замыслы мести и Польше вообще, и Фальбовскому в частности. Ну, что, как всякий малоросс, тем паче – казак, беспрестанно схватывался он с первым попавшимся шляхтичем, это само собой разумеется, насчет же личной мести история умалчивает, хотя Байрон живописал сожженное поместье Фальбовского.

Но простимся с Байроном...

Итак, Мазепа отправился врачевать поруганное самолюбие на Украину.

В ту пору гетманом, то есть фактическим правителем, Правобережной Украины был Павло Тетеря. Мазепа поступил к нему на службу.

Гетманы сменялись часто, и скоро вместо Тетери избрали Петра Дорошенко. Тот сразу оценил знания, способности и приятное обхождение молодого шляхтича и назначил его сначала ротмистром надворной службы, а затем генеральным писарем, то есть личным секретарем и главой своей канцелярии. Ведь Мазепа, кроме польского и русского языков, знал по-немецки и по-латыни, да и вообще был по своему времени достаточно образован.

«Чародiйство» его равным образом подчиняло себе и мужчин, и женщин. Первые содействовали его карьере, вторые ни в коей мере не отказывали ему в своих милостях.

Во время службы у Дорошенко Мазепа женился на богатой вдове пани Фридкевич. От первого брака у нее был сын, а своих детей Мазепа с нею не нажил. А впрочем, к чему ему были дети? Лишняя докука.

Да и жена ему вскорости изрядно наскучила, и начал он поглядывать по сторонам.

Как-то его пригласили в крестные отцы к дочери молодого князя Вишневецкого. Соседкой Ивана Степановича оказалась кума, бабушка крестницы, княгиня Вишневецкая-Дольская. Бабушка она была весьма условная, красавица редкостная в самой сладкой поре, а уж распущенностью славилась такой, что ни одна приличная женщина не рискнула бы оказаться рядом с нею за столом, боясь заразиться развратностью. Мазепа же не был женщиной, тем паче приличной. Он воспользовался соседством с Дольской, отчего между ними произошли «дневные и ночные конференции», как описывал он впоследствии в одном из частных писем.

Мимолетная связь оставила по себе глубокую память: любовники хоть и разъехались, но продолжали переписываться.

Тем временем настал 1674 год. Мазепа был отправлен на казацкую Раду в Переяславль, где пред гетманом всей левой стороны Украины Самойловичем предлагал от имени Дорошенко мировую и заявлял о его желании находиться в подданстве у московского государя. Между тем гетман Дорошенко вел сложную игру и почитал самым правильным служить сразу нескольким господам. Формально оставаясь подданным польского короля, он уверял московского царя в желании служить ему, но вскоре после Рады отправил Мазепу к турецкому султану – просить помощи у извечного врага православных. А в подарок султану Дорошенко отправил с Мазепой «ясык» – пятнадцать рабов из казаков, захваченных на левой стороне Днепра.

Но произошло непредвиденное: по пути Мазепу с «подарками» захватили запорожские казаки. В ту пору кошевым атаманом Запорожской Сечи был Иван Сирко – тот самый, что прославился своим знаменитым письмом турецкому султану Магомету IV: «Свиняча ты морда, кобыляча срака, кусача собака, нехрещеный лоб, мать твою... не будешь ты и свиней христианских пасти. Теперь кончаемо, ибо числа не знаемо, календаря не маемо, а день такой, как и у вас, за что поцелуй в сраку нас!»

Атаман Сирко был неистовым защитником православных, заклятым врагом татар и турок. По-хорошему, ему следовало бы отрубить Мазепе голову, но он этого почему-то не сделал, жизнь «пособнику басурман» сохранил и отправил его к гетману Самойловичу. Не иначе, подействовало все то же «чародiйство».

Тем временем о попытках Дорошенко сговориться с турками узнала Москва – и Мазепу потребовали прислать туда для дальнейшего разбирательства.

«Чародiйство» не изменяло! Он сумел не только оправдаться, но и понравился главе Малороссийского приказа боярину Артамону Матвееву, а также московскому воеводе Ромодановскому. Мазепу представили самому царю Алексею Михайловичу. И чары опять подействовали: он убедил царя, что Дорошенко совершенно предан русской державе. Для пущей достоверности он целовал в том образа Спаса и Пресвятой Богородицы, то есть давал клятву, которую, с точки зрения порядочного человека, нарушить невозможно и даже опасно. Мазепе вручили призывные грамоты к Дорошенко и отправили обратно.

Однако за это время в уме Мазепы многое повернулось. Он прежде верил, что сила и власть – в Польше, образованной, льнущей к Европе. Но вдруг осознал, что истинная сила и власть, а главное, богатство – именно в полуварварской Москве. Значит, нужно остаться на Левобережной Украине, которая связана с Россией. Остаться у Самойловича.

Образованность, велеречивость и куртуазность манер продолжали служить ему хорошую службу – гетман взял Мазепу домашним учителем для своих сыновей. А через малое время Мазепа стал и генеральным есаулом казачьего войска. Он еще не раз ездил в Москву – искал там новых покровителей. Ведь государь Алексей Михайлович умер, Россией фактически правила царевна Софья Алексеевна. «Чародiй» Мазепа сумел войти в доверие к ее фавориту князю Василию Голицыну и стал размышлять, как получить гетманскую булаву, которая символизировала собой реальную, неограниченную власть. Высокая должность генерального есаула была ему теперь ничуть не интересна.

И он стал-таки гетманом... правда, тут обошлось без чародейства. События ему благоприятствовали. Вернее сказать, события-то были как раз неблагоприятны, но Мазепа сумел обратить их в свою пользу.

Тогда неудачею завершился поход русского войска и казаков против Крымского ханства. Князь и полководец Василий Голицын свалил вину на Самойловича, и тут очень кстати пришла челобитная, которую составили «обозный, есаул и писарь войсковой». Обозным, то есть вторым человеком после гетмана, был некий Василий Борковский, есаулом – Мазепа, а писарем – Василий Кочубей. Они обвиняли гетмана и его сыновей-полковников в разных злоупотреблениях и присвоении войсковых денег.

Василий Голицын от имени царицы приказал расправиться с Самойловичем. Его сослали в Сибирь со всей семьей, а сыну Григорию (к слову, бывшему ученику «домашнего учителя» Мазепы) отрубили голову.

Теперь путь к клейнодам гетманской власти был открыт, и Мазепа заплатил Голицыну десять тысяч рублей за свое избрание. Не жалел он денег и на пиры да щедрые подношения для войсковых старшин и полковников. Откуда у него были такие деньги? Да оттуда, что ему «по наследству» досталось все наворованное Самойловичем (тот и впрямь был нечист на руку, хотя об измене царю Московскому и не помышлял). И вот в июле 1687 года Иван Степанович Мазепа получил вожделенные булаву и бунчук.

Какою мерою мерите, такой и вам отмерится, сказано в Писании. Кто сеет ветер – пожнет бурю: появился первый донос и на самого Мазепу. В нем говорилось, что гетман тайно сговаривается с поляками, скупает земли в Польше, причем под вымышленными именами, словно готовясь рано или поздно дать туда деру. Писали, что Мазепа продает в рабство единоверцев, раздает земли, должности и богатства из войсковой казны кому захочет и сколько пожелает... И это была правда, но московские власти верили Мазепе и отправляли доносчиков к нему же для разбора дел. На верную смерть для них!

А впрочем, в Москве было сейчас не до Мазепы. Власть Софии Алексеевны повисла на волоске. Фаворит ее Голицын угробил войско во втором Крымском походе. Начались волнения. Стрельцы, верные Софье, задумали убить молодого царя. Петр бежал в Троице-Сергиеву лавру, и там образовалась как бы вторая столица. Бояре, патриарх, служилые люди постепенно переходили на сторону молодого царя.

И тут как раз Мазепа приехал в Россию – оправдываться и привлекать на свою сторону князя Голицына. Однако он немедленно понял, что от Голицына проку ему уже будет мало – власть переменилась. Мазепа ждал беды и для себя, старшины втихаря уже сговаривались, кого будут избирать новым гетманом... Но Петр позвал малороссийское посольство в Лавру, и наконец Мазепа предстал перед молодым царем.

Петру нужны были сторонники, кроме того, «чародiй» ему сразу понравился своей внушительностью, куртуазностью и образованностью. Мазепа мигом разглядел в Петре недюжинную мощь натуры – и поспешил присягнуть ему на верность. Ну а для пущей убедительности поднес заранее заготовленную челобитную, вернее, донос на князя Голицына... В челобитной было пылко описано, как Голицын вымогал деньги у гетмана (в награду за избрание его, кстати), и даже перечислялось, что Мазепа вынужден был уплатить князю: одиннадцать тысяч рублей червонцами и ефимками, серебряной посуды более трех пудов, драгоценностей на пять тысяч рублей, три коня турецких с убором...

В результате он отправился на Украину, обласканный новым царем и уверенный в себе, как никогда!

Была та смутная пора,Когда Россия молодая,В бореньях силы напрягая,Мужала с гением Петра.Суровый был в науке славыЕй дан учитель: не одинУрок нежданый и кровавыйЗадал ей шведский паладин.Но в искушеньях долгой кары,Перетерпев судеб удары,Окрепла Русь. Так тяжкий млат,Дробя стекло, кует булат.

Так описывал Пушкин те времена.

Пока Россия «мужала гением Петра», что длилось десяток лет, до начала Северной войны со «шведским паладином» Карлом XII, Мазепа спокойно правил Украиной. В те годы он ладил со всеми – и в Москве, и с казацким старшиной. Его казаки не раз отбивали набеги татар. В то время у России с Польшей был заключен мир, а когда появлялись перебежчики, желавшие сманить гетмана на свою сторону, Мазепа отказывался и даже выдавал посланцев русским властям.

Тут вновь возникла в его жизни княгиня Дольская – давняя подружка. Она стала склонять Мазепу к союзу с новым королем Лещинским, обещала шведскую помощь, если гетман открыто восстанет против Москвы. Но тот держал нос по ветру и чуял сильного хозяина. Пока что сильным хозяином был Петр, и Мазепа старался с ним не ссориться. «Проклятая баба обезумела! – доносил он в Москву. – Хочет меня, искусную, ношеную птицу, обмануть».

И доверие к Мазепе возросло.

Как человек образованный, гетман покровительствовал Киево-Могилянской академии, выстроил учебный корпус, присылал книги для библиотеки. Он построил и украсил две или три церкви за свой гетманский счет и еще примерно столько же перестроил из казенных средств – все в стиле барокко. Часто навещал он со вспомоществованиями Печерский Вознесенский женский монастырь в Киеве, в который постриглась, овдовев, его мать – Мария Магдалина Мазепа. После избрания сына гетманом она стала игуменьей.

Положение Мазепы весьма упрочилось после участия казаков в Азовской кампании, пусть даже она и окончилась неудачей. Перед следующим Азовским походом Мазепа посоветовал Петру завести речные флотилии. Немного позднее, в 1700 году, украинский гетман стал одним из первых кавалеров ордена Андрея Первозванного, высшей награды империи...

Конечно, ему случалось сталкиваться с царскими сановниками, которые вдруг начинали слишком уж своевольничать на Украине или с украинцами. Так, историк Сергей Михайлович Соловьев описывал ссору Мазепы с царским дядей Львом Кирилловичем Нарышкиным, имевшим тогда огромное влияние на Петра. «У Нарышкина была карлица-украинка. Что с ней делал Лев Кириллович, можно только догадываться, если она бежала домой и ни под каким видом не хотела возвращаться назад. Старик сильно огорчился и с угрозами требовал у Мазепы, чтобы тот выдал ему карлицу. Гетман по этому поводу написал Головину: «Если б та карлица была сирота безродная, не имеющая так много, а наипаче знатных и заслуженных казаков родственников своих, тогда бы я для любви боярина... приказал бы ту карлицу, по неволе в сани кинув, на двор его милости к Москве допровадить. Но она хотя карлица, возрастом и образом самая безделица, однако роду добраго казацкого и заслуженного, понеже и отец ея на службе монаршеской убит, – для того трудно мне оной карлице неволю и насилие чинить». В конце концов карлицу схватили против воли гетмана и увезли в Москву».

В мирные же годы приключилась с Мазепой скандальная история, из-за которой он нажил себе смертельного врага среди своих ближайших соратников, почти родственников.

Богат и славен Кочубей.Его луга необозримы;Там табуны его конейПасутся вольны, нехранимы.Кругом Полтавы хутораОкружены его садами,И много у него добра,Мехов, атласа, серебраИ на виду и под замками.Но Кочубей богат и гордНе долгогривыми конями,Не златом, данью крымских орд,Не родовыми хуторами,Прекрасной дочерью своейГордится старый Кочубей...Так! было время: с КочубеемБыл друг Мазепа; в оны дни,Как солью, хлебом и елеем,Делились чувствами они.

Вскоре они даже породнились: Мазепа стал крестным отцом младшей дочери Кочубея, Матрены, а племянника своего, Обидовского, женил на старшей ее сестре – Анне.

Шли годы. Жена Мазепы умерла, а Матрена подросла и невиданно похорошела. Мазепа вдруг увидел женщину в прелестной девочке – и влюбился. Да, влюбился, забыв о своих годах, забыв о тех годах, что их разделяли, чудилось, неодолимою стеной, забыв о почти родственных узах, которые их соединяли – и разъединяли в то же время.

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами;Но чувства в нем кипят, и вновьМазепа ведает любовь.Мгновенно сердце молодоеГорит и гаснет. В нем любовьПроходит и приходит вновь,В нем чувство каждый день иное:Не столь послушно, не слегка,Не столь мгновенными страстямиПылает сердце старика,Окаменелое годами.Упорно, медленно оноВ огне страстей раскалено;Но поздний жар уж не остынетИ с жизнью лишь его покинет.

Хитрый обольститель начал издалека. Сначала в шутку, потом всерьез пускал он в ход и куртуазность польскую, незабытую, и «чародiйство» свое пресловутое, называя девушку то «Ваша Милость», то «разлюбезная Мотронько». Галантностью обхождения казаки тех времен – да только ли казаки и только ли тех времен? – не страдали, вот что нет, то нет. К тому же не какой-то там самый обычный козаче ухлестывал за «Мотронькой», а сам гетман! Первый после Бога на Украине! Умен, богат, опытен, выше всех положением... Не первая была «Мотронька» и не последняя, кто не устоял перед его регалиями.

Не только первый пух ланитДа русы кудри молодые,Порой и старца строгий вид,Рубцы чела, власы седыеВ воображенье красотыВлагают страстные мечты.

Взаимные страстные мечты закончились тем, что Мазепа попросил у Кочубея руки его младшей дочери. Преодолев первое потрясение, Кочубей решил и отказать вежливо (ну куда это годно, такой брак благословлять?!), и в то же время сохранить дружбу с гетманом. Он тоже был не чужд образованности и припомнил сватовство Константина Багрянородного к святой Ольге, его крестной дочери Елене, мол: «не может восприемник жениться на обращенной», то есть отец – на дочери, хоть и крестной. Однако Мазепа был непрост. Уж он-то бы не заслал сватов, если бы не рассчитывал, что церковные власти снимут для него запрет (в особых случаях такие исключения делались для высокопоставленных персон). И он понял, что Кочубей ему просто не доверяет. Возможно, прознал о том, что подсылы от нового польского короля Станислава Лещинского становятся все чаще. Возможно, каким-то образом проведал, что иных подсылов Мазепа выдает Москве, а иных, например, некоего иезуита Зеленского, который все чаще хаживал к нему от Дольской, принимает в глубочайшей тайне. Кочубей был беззаветно предан России. Он не хотел быть связанным с человеком, который рано или поздно предаст – в этом он почти не сомневался. Кочубей отлично понимал: мщение Петра будет ужасным, и совершенно не хотел, чтобы мщение настигло и его семью. Довольно и того, что старшая дочь Анна была замужем за племянником Мазепы. На счастье, она уже овдовела, ее брачные узы сам Бог разрушил, а вот заключения новых может и человек не допустить.

Поддерживала Кочубея во всем и жена его, которая и сама-то была младше годами, чем гетман. Ну какой матери по сердцу будет отдать дочь за старика? Чахнет молодость близ старости, зачахнет и Матрена.

Не серна под утес уходит,Орла послыша тяжкий лёт;Одна в сенях невеста бродит,Трепещет и решенья ждет.И, вся полна негодованьем,К ней мать идет и, с содроганьемСхватив ей руку, говорит:«Бесстыдный! старец нечестивый!Возможно ль?.. нет, пока мы живы,Нет! он греха не совершит.Он, должный быть отцом и другомНевинной крестницы своей...Безумец! на закате днейОн вздумал быть ее супругом».

Итак, Кочубей отказал гетману, а Матрене запретил даже мыслить о нем. Однако сделать первое было проще, чем исполнить второе. Мазепа не отступал. Он отправлял своего слугу Демьяна к дому Кочубеев, и тот через пролом в ограде переговаривался с Матреной, условливался, когда она сможет принять гетмана. Затем Мазепа сам приходил на свидание. Все кончилось тем, что Матрена бежала к человеку, который отныне заслонил для нее весь мир.

...Целые два дня,То молча плача, то стеня,Мария[2] не пила, не ела,Шатаясь, бледная как тень,Не зная сна. На третий деньЕе светлица опустела.Никто не знал, когда и какОна сокрылась. Лишь рыбакТой ночью слышал конский топот,Казачью речь и женский шепот,И утром след осьми подковБыл виден на росе лугов.

Эта история всколыхнула Украину. Тайно и неявно Матрену осуждали все, но она была еще слишком юна, эгоистична и неразумна, чтобы понять, какие сокрушительные последствия может иметь ее бегство. Что и говорить, Пушкин облагородил не только имя ее, но и натуру...

Мария, бедная Мария,Краса черкасских дочерей!Не знаешь ты, какого змияЛаскаешь на груди своей.Какой же властью непонятнойК душе свирепой и развратнойТак сильно ты привлечена?Кому ты в жертву отдана?Его кудрявые седины,Его глубокие морщины,Его блестящий, впалый взор,Его лукавый разговорТебе всего, всего дороже:Ты мать забыть для них могла,Соблазном постланное ложеТы отчей сени предпочла.Своими чудными очамиТебя старик заворожил,Своими тихими речамиВ тебе он совесть усыпил;Ты на него с благоговеньемВозводишь ослепленный взор,Его лелеешь с умиленьем – Тебе приятен твой позор,Ты им, в безумном упоенье,Как целомудрием горда – Ты прелесть нежную стыдаВ своем утратила паденье...Что стыд Марии? Что молва?Что для нее мирские пени,Когда склоняется в колениК ней старца гордая глава,Когда с ней гетман забываетСудьбы своей и труд и шум,Иль тайны смелых, грозных думЕй, деве робкой, открывает?И дней невинных ей не жаль,И душу ей одна печальПорой, как туча, затмевает:Она унылых пред собойОтца и мать воображает;Она, сквозь слезы, видит ихВ бездетной старости, одних,И, мнится, пеням их внимает...вернуться

2

Как известно, Пушкин решил несколько «облагородить» слишком уж «простенькое» имя дочери Кочубея.

Где там! Матрена, прообраз Марии, забыла обо всем. Она смирилась с позорной ролью наложницы старого гетмана.

Но если Мазепа полагал, что забудут и смирятся Кочубей и его жена, то он глубоко заблуждался. Иные убоялись бы позора, но Кочубеи вынесли свое горе на людской и Божий суд. С какой стороны ни глянь, выглядело все дурно: гетман Мазепа, старик, по сути дела, похитил девушку. Хоть и чувствовал себя гетман вполне самовластным владыкою, но понимал, что такого поступка ему не простят. Приобретет он себе много явных и тайных врагов, которые начнут его подсиживать – и подсидят, очень может статься, рано или поздно. Поразмыслив, он отослал Матрену в родительский дом и попытался представить дело так, словно никакого греха меж ними не было.

Итак, все, что свершилось, оставалось теперь лишь в ее памяти.

Перед Кочубеем Мазепа выставлял себя невинно оскорбленным:

«Пан Кочубей! Пишешь нам о каком-то своем сердечном горе, но следовало бы тебе жаловаться на свою гордую, велеречивую жену, которую, как вижу, не умеешь или не можешь сдерживать; она, а не кто другой, причина твоей печали... Если упоминаешь в своем пашквильном письме о каком-то блуде, то я не знаю, и не понимаю ничего, разве сам блудишь, когда жонки слушаешь, потому что в народе говорится: Gdzie ogon rzondzi – tam pewnie glowa blondzi[3]. Жена твоя, а не кто другой, причина твоей домашней печали. Святая Варвара убегала от своего отца, да и не в гетманский дом, а к пастухам в каменные расщелины».

Погибающей от тоски красавице Мазепа слал письма, которые должны были утихомирить родителей, объясняя, почему вернул ее домой: «Никого еще на свете я так не любил, как вас, и для меня было бы счастье и радость, если бы вы приехали и жили бы у меня, но я сообразил, какой конец из того может выйти, особенно при такой злобе и ехидстве ваших родных: пришло бы от церкви неблагословение, чтоб вместе не жить, и где бы я тогда вас дел. Мне вас было жаль, чтоб вы потом на меня не плакали, чтоб твои родители по всему свету разголосили, что я держу тебя наложницей. Другая причина та, что ни я, ни ваша милость не смогли бы удержаться, чтобы не жить как муж с женой».

Однако, кроме писем пристойных, явных, были еще и тайные, которые передавали слуга Мазепы Карп и служанка Кочубеев Малашка. Они написаны совсем в другом тоне: «мое серденько», «моя сердечно кохана», «целую все члонки тельца твоего беленького», «помни слова свои, под клятвою мне данные, в тот час, когда выходила ты из моих покоев...» Мазепа негодует на ее родителей, называет мать «катувкой» – палачихой, советует в крайнем случае уйти в монастырь. Но какой-то план действий у Мазепы был заготовлен, и об этом он напоминает возлюбленной: «Я с великою сердечною тоскою жду от Вашей милости известия, а в каком деле, сама хорошо знаешь».

Он надеялся, что Матрена ушла от него, как выражались в те поры, непорожнею. Ждал, что это вскроется. Тогда Кочубеи, чтобы «грех прикрыть», конечно, не только не противились бы браку гетмана и Матрены, но еще и сами настаивали бы на этом. А Мазепа то ли согласился бы, то ли нет... Но желанного ответа все не было, напрасно он надеялся на реванш.

Время шло, год и другой миновали, пыл чувств остывал, постепенно и сама Матрена стала отвращаться от гетмана, понимать, какую глупость сотворила.

Мазепа оскорбился переменой ее чувств: «Вижу, что Ваша Милость совсем изменилась своею любовью прежнею ко мне. Как знаешь, воля твоя, делай что хочешь! Будешь потом жалеть...»

Разумеется, в перемене Мазепа винил не чувства девичьи, незрелые и ненадежные, а самого Кочубея и его жену. А он был мстителен, никакого унижения или даже намека на него не собирался ни от кого сносить. «Больше не буду терпеть от врагов своих, сумею отомстить, а как, сама увидишь», – писал он в последнем послании к Матрене.

Ну как тут снова не вспомнить Байрона и монолог Мазепы:

Весь род мой гневен: кровь – огонь;Нас лучше не задень, не тронь,Не то гремучею змеейВзовьемся мы, готовы в бой...

Однако и Кочубей не собирался проглотить оскорбление, ему нанесенное. Впрочем, кто его ведает, быть может, он давно искал повода подсидеть Мазепу, но опасался, а тут слишком уж горяча была обида. Легко ли теперь девку с рук сбыть, даже с богатым приданым? Вот радость вышла было: посватался к ней молодой шляхтич Чуйкевич, и Матрена согласна была за него пойти, но, когда прослышал о сговоре Мазепа, посоветовал Кочубею не торопиться: в скором-де времени мы подыщем ей знатного пана, пообещал он. Его слова окончательно убедили Кочубея: Мазепа собрался стакнуться с ляхами ненавистными и изменить России. Так что дальнейшие действия Кочубея были продиктованы и жаждой мести, и желанием предостеречь царя. Как потом показал под пытками один из свидетелей, «Кочубей зело плакал и говорил, что из-за измены гетманской быть Украине под ляхами».

Богат и знатен Кочубей.Довольно у него друзей.Свою омыть он может славу.Он может возмутить Полтаву;Внезапно средь его дворцаОн может мщением отцаПостигнуть гордого злодея;Он может верною рукойВонзить... но замысел инойВолнует сердце Кочубея...«Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! – Скрежеща мыслит Кочубей, – Я пощажу твою обитель,Темницу дочери моей;Ты не истлеешь средь пожара,Ты не издохнешь от удараКазачьей сабли. Нет, злодей,В руках московских палачей,В крови, при тщетных отрицаньях,На дыбе, корчась в истязаньях,Ты проклянешь и день и час,Когда ты дочь крестил у нас,И пир, на коем чести чашуТебе я полну наливал,И ночь, когда голубку нашуТы, старый коршун, заклевал!..»

А вот что пишет о замысле оскорбленного отца великий историк Николай Костомаров: «Кочубей искал возможности тем или другим способом сделать гетману зло и пришел к мысли: составить донос и обвинить гетмана в измене. Сначала посредником для представления доноса выбран был какой-то великорусский монах из Севска, шатавшийся за милостыней по Малороссии. Он был принят у Кочубея в Батурине, накормлен, одарен и выслушал от Кочубея и от его жены жалобный рассказ о том, как гетман, зазвавши к себе в гости дочь Кочубея, свою крестницу, изнасиловал ее. Когда этот монах посетил Кочубеев в другой раз, супруги сперва заставили монаха целовать крест в том, что будет хранить в тайне то, что услышит от них, потом Кочубей сказал: «Гетман хочет отложиться от Москвы и пристать к ляхам; ступай в Москву и донеси об этом боярину Мусину-Пушкину».

Монах исполнил поручение. Его допросили в Преображенском приказе, но никакого дела об измене малороссийского гетмана не начинали. Прошло несколько месяцев. Кочубеи, видя, что попытка не удалась, стали искать других путей – объединились с бывшим полтавским полковником Искрой, свояком Кочубея.

Не решаясь сам начинать дело, Искра отправил полтавского попа Спасской церкви, Ивана Святайла, к своему приятелю, ахтырскому полковнику Федору Осипову, просить у него свидания по важному государеву делу. «Я слышал от Кочубея, – сказал ему Искра, – что Мазепа, соединившись с Лещинским, намерен изменить царю и даже злоумышлял на жизнь государя, думая, что государь приедет к нему в Батурин». Ахтырский полковник известил о слышанном киевского воеводу и в то же время отправил в Москву от себя письма о предполагаемой измене гетмана, между прочим, письмо к царевичу Алексею. Царь узнал обо всем 10 марта 1708 года и в собственноручном письме к Мазепе обо всем известил гетмана, сам уверял, что ничему не верит, считает все слышанное произведением неприятельской интриги... Царь заранее предоставлял гетману схватить и сковать своих недоброжелателей. Между тем сам Кочубей, по совету попа Святайла, отправил в Москву к царевичу еще один донос с перекрестом Янценком».

вернуться

3

Где хвост рулит, там голова блудит (польск.).

Кто при звездах и при лунеТак поздно едет на коне?Чей это конь неутомимыйБежит в степи необозримой?Казак на север держит путь,Казак не хочет отдохнутьНи в чистом поле, ни в дубраве,Ни при опасной переправе.Как сткло булат его блестит,Мешок за пазухой звенит,Не спотыкаясь, конь ретивыйБежит, размахивая гривой.Червонцы нужны для гонца,Булат – потеха молодца,Ретивый конь потеха тоже – Но шапка для него дороже.За шапку он оставить радКоня, червонцы и булат,Но выдаст шапку только с бою,И то лишь с буйной головою.Зачем он шапкой дорожит?Затем, что в ней донос зашит,Донос на гетмана злодеяЦарю Петру от Кочубея.

«Привезенный этим посланцем донос доставлен был в руки государя, – продолжает Костомаров. – Но и этому доносу Петр не поверил и снова известил гетмана. Тогда гетман просил царя через канцлера Головкина повелеть взять доносчиков и прислать в Киев, чтоб судить их в глазах малороссийского народа. Царь на это согласился. Головкин отправил капитана Дубянского отыскать Кочубея, Искру и Осипова, благодарить их от имени государя за верность и пригласить их, для объяснения, ехать в Смоленск, надеясь на царскую милость и награждение. В то же время Петр, отпуская к Мазепе его генерального есаула Скоропадского, обнадеживал гетмана, что доносчикам, как клеветникам, не будет оказано никакого доверия и они примут достойную казнь.

Доносчики доверились Головкину и поехали...

На другой день после прибытия доносчиков начали их допрашивать царские министры. Приступили к Кочубею, и тот подал на письме 33 статьи одного доноса о разных признаках, обличавших, как думал доноситель, гетмана Мазепу в измене».

Он сообщил о переговорах Мазепы с неприятелем и даже упомянул связных – иезуита Зеленского и графиню Дольскую. Кочубей также рассказал, что гетман окружил себя поляками, держит для своей охраны три сотни наемников-иностранцев, препятствует бракам и другим родственным отношениям украинцев с русскими; что укрепления городов пришли в упадок и не обновляются, гетман отбирает владения у семей заслуженных полковников и забирает их себе или дарит своим близким; что самовольно распоряжается войсковой казной, «берет из нее сколько хочет и дарит кому и сколько хочет». Приводил Кочубей и высказывания Мазепы, в которых открыто или намеками говорилось о намерении изменить России. Уверял, будто бы Мазепа заподозрил, что в московской делегации под именем Александра Кикина приезжает в Батурин инкогнито сам Петр, так нужно того Кикина пристрелить...

К сожалению, почти все пункты не подкреплялись доказательствами, поэтому Кочубей и Искра были взяты под стражу, а потом приведены к пытке. После мучений Кочубей написал письмо государю и изложил в своем письме «истинную Причину» своей злобы на Мазепу. «Тут Кочубей рассказал о том, – пишет Костомаров, – что Мазепа, после неудачного сватовства к его дочери, похитил ее ночью тайно, а потом возвратил ее родителям с Григорием Анненковым, приказавши передать Кочубею такие слова: «не только дщерь твою силой может взять гетман, но и жену твою отнять может». После того прельщал Мазепа дочь Кочубея письмами и чародейским действием довел ее до исступления: «еже дщери моей возбеситися и бегати, на отца и мать плевати». Кочубей представил пук любовных писем Мазепы к Матрене...»

Итак, истинная забота о том, чтобы наказать изменника, была представлена как месть оскорбленного папаши, который попусту ввел в хлопоты государевых чиновников, а самого Петра «огорчил зело».

Мазепа, в горести притворной,К царю возносит глас покорный.«И знает бог, и видит свет:Он, бедный гетман, двадцать летЦарю служил душою верной;Его щедротою безмернойОсыпан, дивно вознесен...О, как слепа, безумна злоба!..Ему ль теперь у двери гробаНачать учение изменИ потемнять благую славу?Не он ли помощь СтаниславуС негодованьем отказал,Стыдясь, отверг венец Украйны,И договор и письма тайныК царю, по долгу, отослал?Не он ли наущеньям ханаИ цареградского салтанаБыл глух? Усердием горя,С врагами белого царяУмом и саблей рад был спорить,Трудов и жизни не жалел,И ныне злобный недруг смелЕго седины опозорить!И кто же? Искра, Кочубей!Так долго быв его друзьями!..»И с кровожадными слезами,В холодной дерзости своей,Их казни требует злодей...

Это Пушкин. А вот что пишет Костомаров о дальнейших событиях.

«14 июля, рано утром, при многочисленном собрании казаков и малороссийского народа, Кочубею и Искре отрубили головы. Тела их лежали напоказ народу, пока не окончилась обедня, а потом были положены в гробы и отвезены в Киев. Там похоронили их июля 17, во дворе Печерского монастыря, близ трапезной церкви. Жену Кочубея несколько времени держали под строгим караулом; после казни мужа она была отпущена».

Позднее на гробовом камне высекли надпись:

Поскольку нам смерть повелела молчати,Сей камень о нас должен людям вещати:За верность к монарху и преданность нашуСтраданья и смерти испили мы чашу...

Но надпись появится потом. Пока же Петр был глубоко убежден в верности Мазепы и думал, что совершил строгое, но вполне справедливое дело, предавши казни доносчиков, покушавшихся оклеветать перед царем его верного и испытанного слугу.

Ну что ж, вскоре настало в его голове просветление!

Грозы не чуя между тем,Неужасаемый ничем,Мазепа козни продолжает.С ним полномощный езуитМятеж народный учреждаетИ шаткой трон ему сулит.Во тьме ночной они как ворыВедут свои переговоры,Измену ценят меж собой,Слагают цифр универсалов,Торгуют царской головой,Торгуют клятвами вассалов.Какой-то нищий во дворецНеведомо отколе ходит,И Орлик, гетманов делец,Его приводит и выводит.Повсюду тайно сеют ядЕго подосланные слуги:Там на Дону казачьи кругиОни с Булавиным мутят;Там будят диких орд отвагу;Там за порогами ДнепраСтращают буйную ватагуСамодержавием Петра.Мазепа всюду взор кидаетИ письма шлет из края в край:Угрозой хитрой подымаетОн на Москву Бахчисарай.Король ему в Варшаве внемлет,В стенах Очакова паша,Во стане Карл и царь.Не дремлетЕго коварная душа;Он, думой думу развивая,Верней готовит свой удар;В нем не слабеет воля злая,Неутомим преступный жар.

Получив индульгенцию от царя, Мазепа перестал стесняться. Тем более что, на его взгляд, дни Петра как императора были уже сочтены. Над Европой взошла звезда шведского короля Карла XII, непобедимого полководца. После того как он разбил русских под Нарвой, Мазепа избрал себе нового хозяина – Карла. Одновременно он известил польского короля Станислава Лещинского, что готов служить ему, готов передать левобережные украинские земли под власть Польши. На самом же деле Мазепа мечтал о самостийной Украине... которой он самостийно правил бы. Сначала служа Карлу и Лещинскому. Он намеревался их позднее стравить, пока же, следуя принципу Юлия Цезаря «Divide et impera» («Разделяй и властвуй»), старался изо всех сил, чтобы поссорить Украину с Россией.

Налоги и поборы при Мазепе стали непосильными, однако он внушал простому люду и казакам, что разоряют их постои русских войск и «ярмо московское». Причем Мазепа сам провоцировал «постои» – писал в Москву, что украинский народ «глуп и непостоянен», что у него «зело отпадает сердце к великому государю», и нижайше просил царя Петра: «Пусть великий государь не слишком дает веру малороссийскому народу; пусть пришлет в Украину доброе войско из солдат храбрых и обученных, чтобы держать народ малороссийский в послушании и верном подданстве».

Так же коварно вел себя гетман по отношению к Запорожской Сечи. Сооружая на запорожских землях собственные селитровые промыслы, Мазепа делал это от имени русского царя, озлобляя запорожцев против России. Гетман тайно им внушал, что царь Петр собирается снести Сечь и уничтожить запорожцев – «загнать в Сибирь, как скот» или сделать драгунами и солдатами, а «весь малороссийский народ подвергнуть вечному рабству». А в Москву летели его призывы «того проклятого гнезда искоренити силою оружия».

Мазепа был готов к предательству, и ему потребовался лишь незначительный толчок, чтобы решиться на последний шаг. Он давно видел соперника в царском любимце князе Александре Даниловиче Меншикове. Когда-то Мазепа сватал своего племянника Войнаровского за сестру Меншикова, и князь его обнадежил, а потом отказал. Мазепа затаил обиду. И вот Петр приказал Мазепе с казаками в случае необходимости повиноваться распоряжениям Меншикова. Гетман воспринял приказ как прямое оскорбление: «Не жалостно было бы, если б меня отдали под команду Шереметева или иного какого-нибудь великоименитого или от предков заслуженного человека!»

Именно тогда ему передали очередное сложенное из «цифр универсалов» (то есть шифрованное) письмо от Дольской, где она сообщала, что Меншиков «яму под ним роет и хочет, отставя его, сам в Украйне быть гетманом».

Это правда – политические амбиции Данилыча были непомерны...

Да будь то и ложью, Мазепа, который только и ждал, чтобы кто-нибудь посильней отпихнул его ладью от русского брега, решился наконец на окончательный разрыв с Москвой.

И начались переговоры – все еще тайные, но уже куда более конкретные, чем прежде. Мазепа обещал передать Украину под власть Польши, для шведов он обязался установить на реках мосты-переправы и предоставить им Стародуб, Новгород-Северский, Батурин, Чернигов и другие города и крепости, куда начал заранее отправлять боеприпасы, артиллерию и огромные запасы продовольствия.

Здесь шведская армия должна была перезимовать и ждать, когда Мазепа приведет 50-тысячное объединенное украинско-казацкое войско и привлечет к союзу со шведами донских казаков-булавинцев и Белгородскую татарскую орду. Мазепа обещал привлечь к военному союзу против России и многотысячное калмыцкое войско хана Аюки. В предстоящем походе на Москву Мазепа с войском должен был примкнуть к шведской армии, снабжая ее продовольствием, боеприпасами и фуражом из Гетманщины и Слободской Украины. Соединенными силами гетманского войска, Швеции и Польши предполагалось нанести удар по России, чтобы затем окончательно ее разорить и расчленить на малые княжества и воеводства.

Чего же хотел Мазепа для себя? Отрешившись от мечтаний о царском украинском троне (он понял несостоятельность своих прежних замыслов), гетман хотел принять во владение воеводства Полоцкое, Витебское и княжеский титул (то есть он становился герцогом, подобно Курляндскому, например). Разумеется, Мазепа не сообщил об этом своим сторонникам. Он прекрасно знал, что украинцы по своей воле не пойдут под власть поляков, и, наоборот, убеждал заговорщиков, что хочет вернуть Украине «вольности, от которой москали оставили только тень».

Чем ближе шведы подходили к Украине, тем труднее Мазепе было вести двойную игру с Москвой. Карл XII рассудил, что его армия не может идти дальше в Россию голодной и измученной, поэтому решился идти на Украину, имея там соглашение с казацким гетманом Мазепой, хотел поднять казацкий бунт против Москвы и только тогда внедряться глубже в Русскую державу.

Венчанный славой бесполезной,Отважный Карл скользил над бездной...

Ну а Мазепа скользить над «русской бездной» больше не решался и открыто принял сторону Карла.

В Батурине, вотчине своей, он прихватил часть казны, наскоро организовал оборону против неминуемого возмездия русских и бежал дальше. Когда Мазепа переправился через Десну, с ним было не больше пяти тысяч казаков – вместо обещанной полусотни тысяч. Только здесь, на правом берегу, они узнали, что гетман ведет их не против шведов, а против русских. Мазепа обратился к своему отряду с речью. Казаки выслушали гетмана молча. Но когда через три дня Мазепа, уже в расположении шведских войск, привел свой отряд к присяге, под его началом оставалось около полутора тысяч казаков во главе с атаманом Костей Гордиенко. Они сразу поразили союзников своим буйством. Мазепа пригласил запорожцев в свой шатер на обед. Сечевики напились и начали тащить со стола серебряную посуду. А когда кто-то попытался остановить их, его тотчас зарезали. Впрочем, это были храбрые рубаки, настоящие берсерки, и уцелевшие оставались верны Мазепе до конца.

Известие о предательстве украинского гетмана воистину стало для Петра громом среди ясного неба. Но он быстро предпринял решительные меры. Для начала разослал во все полки, города и крепости манифест об измене «Иуды Мазепы». В манифесте говорилось: «Гетман Мазепа, забыв страх Божий и свое крестное целованье, изменил и переехал к неприятелю нашему, королю швецкому», чтобы с королем Польши «малороссийскую землю поработить по-прежнему под владение Польское и церкви Божии и святые монастыри отдать во унию» (то есть подчинить католическому духовенству и привести в лютеранские и униатские кирхи).

Кроме того, царь обещал амнистию и сохранение чинов и собственности всем, кто оставит изменника и вернется к прежней службе. Также он заявлял о верности украинцев союзу с Россией и запрещал попрекать их предательством Мазепы. Затем Петр I созвал старшину, полковников и знатных козаков в город Глухов для избрания вольными голосами нового гетмана. В это время Меншиков уже взял штурмом мазеповский Батурин и не оставил от него камня на камне.

Жители украинских городов собирались в церквях, где давали клятвенные обещания упорно бороться со шведами и изменниками и быть верными России: «А к вору и изменнику, бывшему гетману Мазепе, отнюдь не пристанем и ни в чем его слушать не будем, и на том всем святый крест целуем».

Вот так и получилось, что поддержки в народе Мазепа не обрел, что было для него смерти подобно. «Скажу прямо: если украинский народ не поддержит шведского короля, я не вижу никакой возможности для него закончить счастливо войну», – писал французский посол при Карле XII де Безенваль. Шведы думали, что приобрели могущественного союзника и хозяина огромной страны, а достался им лишь жалкий беглец, враг всей Украины. Тогда Карл, который явился на Украину под видом «освободителя от москалей», совершенно изменил свою политику и перешел к самому настоящему террору, предавая все «огню и мечу». Но это не помогало. Сопротивление русско-украинских войск и народных партизанских отрядов не ослабевало.

Пытаясь спасти положение союзников-интервентов, а главное, свое собственное, Мазепа звал на украинскую землю полчища крымских татар, турецких янычар и польские войска, чтобы «соединенными оружиями и силами» разгромить русскую армию и защитить «войсковые вольности» и «целость отчизны» от «тирании московского царя». Запутавшийся в провокациях и интригах, заочно казненный и навеки проклятый церковью и всем народом, предатель метался в поисках выхода. Репутация «непобедимых шведов» трещала по швам, и Мазепа сообразил, что совершил страшную ошибку. Победит не Карл. Победит Россия и Петр, которого он так подло предал!

Разочарование его в Карле было безмерно...

«...Поторопились мы некстати:Расчет и дерзкой и плохой,И в нем не будет благодати.Пропала, видно, цель моя.Что делать? Дал я промах важный:Ошибся в этом Карле я.Он мальчик бойкой и отважный...Но не ему вести борьбуС самодержавным великаном:Как полк, вертеться он судьбуПринудить хочет барабаном;Он слеп, упрям, нетерпелив,И легкомыслен, и кичлив,Бог весть какому счастью верит;Он силы новые врагаУспехом прошлым только мерит – Сломить ему свои рога.Стыжусь: воинственным бродягойУвлекся я на старость лет;Был ослеплен его отвагойИ беглым счастием побед,Как дева робкая...»

Такими словами, по Пушкину, признавал бывший гетман свои ошибки.

В полном отчаянии Мазепа решил оправдаться перед русскими: он послал к царю полковника Апостола с предложением предать в его руки шведского короля с генералами, а взамен просил полного прощения и возвращения прежнего гетманского достоинства.

Посовещавшись с министрами, царь послал свое согласие, но только в случае, если Мазепа действительно сумеет «добыть главнейшую особу». Конечно, Мазепа блефовал самым жалким образом: у него не было ни сил, ни возможностей захватить Карла. И Петр это понимал, поэтому он ничем не рисковал, суля Мазепе прощение. Авантюра кончилась ничем, вдобавок полковник Апостол и многие его товарищи вернулись под царскую руку.

И вот настал день самого решительного сражения между русскими и шведами – битва под Полтавой.

И царь туда ж помчал дружины.Они как буря притекли – И оба стана средь равниныДруг друга хитро облегли.Не раз избитый в схватке смелой,Заране кровью опьянелый,С бойцом желанным наконецТак грозный сходится боец.И, злобясь, видит Карл могучийУж не расстроенные тучиНесчастных нарвских беглецов,А нить полков блестящих, стройных,Послушных, быстрых и спокойных,И ряд незыблемый штыков.

Итог сражения известен: Карл бежал, с ним бежал Мазепа. Более того, гетман опередил короля, первым переправившись через Днепр. Он знал, что для Карла даже плен будет почетным, а вот его ждет позорная казнь.

И где ж Мазепа? Где злодей?Куда бежал иуда в страхе?Зачем король не меж гостей?Зачем изменник не на плахе?Верхом, в глуши степей нагих,Король и гетман мчатся оба.Бегут. Судьба связала их.Опасность близкая и злобаДаруют силу королю.Он рану тяжкую своюЗабыл, поникнув головою,Он скачет, русскими гоним,И слуги верные толпоюЧуть могут следовать за ним.Обозревая зорким взглядомСтепей широкой полукруг,С ним старый гетман скачет рядом.

«Они очутились в турецких владениях, – описывал Костомаров. – Петру очень хотелось достать изменника в свои руки, и он досадовал, когда при переправе через Днепр у Переволочной не удалось русскому войску захватить Мазепу. Желание казнить своего врага было так велико у Петра, что, вопреки своей обычной бережливости, государь предлагал турецкому великому муфтию 300 000 талеров, если он силой своего духовного значения убедит султана выдать изменника. Попытка Петра не удалась, и едва ли могла удаться, так как и в своем изгнании Мазепа был еще богат. Он успел захватить с собой огромные по тому времени денежные суммы. Он имел возможность уже в своем изгнании дать Карлу XII взаймы 240 000 талеров, а после смерти Мазепы, как говорят, найдено было с ним 160 000 червонцев, кроме серебряной утвари и разных украшений.

Мазепа скончался 18 марта 1710 года, от старческого истощения, в селе Варнице, близ Бендер. Его тело, отпетое в сельской церкви в присутствии шведского короля, отвезено было и погребено в древнем монастыре Св. Георгия, расположенном на самом берегу Дуная, близ Галаца».

Ходили, впрочем, слухи, что гетман отравил себя ядом, чтобы не быть выданным Петру I. Позднее поверх гроба Мазепы захоронили какого-то молдавского боярина. Рассказывали также, что останки Мазепы вскоре перезахоронили в Яссах...

А впрочем, кто его знает, где истлели кости предателя? И кому нужно это знать, по большому-то счету?

Все равно – как всегда! – лучше Пушкина не скажешь: «Мазепа есть одно из самых замечательных лиц той эпохи. Некоторые писатели хотели сделать из него героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбцем, закоренелым в коварстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла после его поражения: память его, преданная церковью анафеме, не может избегнуть проклятия человечества».

Да уж...

На Украине долго еще выражение «проклятая Мазепа!» относилось не только к этому человеку, но и к любому злу.

Елена Арсеньева

«Злой и прелестный чародiй»

(Иван Мазепа, Украина)

5 ноября 1708 года в небольшом украинском городе Глухове состоялась очень любопытная сцена. В самом деле, было в событии нечто театральное! «Играли тиятры» по приказу самого государя императора Петра Алексеевича, а в числе актеров были любимцы императора Александр Меншиков и Гаврила Головкин, многочисленные казачьи старшины и рядовые казаки. Участвовали также представители духовенства во главе с самим Феофаном Прокоповичем, в то время еще, правда, не архиепископом Новгородским, а всего лишь преподавателем поэтики, риторики, философии и богословия в Киевской академии, но уже привлекшим благосклонное внимание Петра.

Посреди базарной площади поставили эшафот и возвели виселицу, к которой привязали «чучелу», вернее сказать, куклу, изображавшую в полный рост какого-то высокого человека с лысой головой. На куклу было надето полное гетманское облачение со всеми регалиями, в числе которых выделялась орденская Андреевская лента.

Забили барабаны. Меншиков и Головкин торжественно взошли на эшафот и разорвали в клочья патент на орден Андрея Первозванного, не столь давно выданный человеку, которого изображала кукла, а потом сорвали с гетманского кунтуша и ленту. Лишенную «кавалерии» куклу палач вздернул на виселице.

Так состоялась публичная гражданская казнь человека, который еще недавно стелился перед русским царем, называл себя его верным слугою и другом, а потом предал и его, и Россию, которой присягал на верность.

А 12 ноября 1708 года в том же Глухове, в Троицкой церкви, киевским митрополитом и двумя архиепископами, черниговским и переяславским, в присутствии самого царя, вельмож и казацких чинов была провозглашена анафема и вечное проклятие «вору и изменнику». Та же церемония происходила и в Успенском соборе Московского Кремля.

Звали того вора и изменника гетман Иван Мазепа. Теперь с его именем навсегда сопряглось слово «проклятый». Украинцы называли его «проклятая Мазепа», и в его честь, если это слово вообще употребимо по отношению к предателю, Петр вскоре после казни повелел учредить орден Иуды Искариота.

11 июля 1709 года «из обозу от Полтавы» фельдмаршал и светлейший князь Александр Меншиков, выполняя поручение Петра, отправил в Москву следующее повеление: «По получению сего сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесят серебряников лежащих и при них мешок, а назади надпись против сего: «Треклят сын погибельный Иуда еже за сребролюбие давится». И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно». Это и был «Орден Иуды» весом в пять килограммов серебра, специально учрежденный для награждения «проклятой Мазепы». Самый вероломный, злобный и подлый из врагов России, став первым кавалером нового ордена, должен был носить его до последних дней своей жизни.

К счастью, никому, кроме Мазепы, вручать сей позорный знак более не понадобилось. А тем, кто свершал сейчас гражданскую казнь, оставалось лишь сожалеть о том, что они не могут свернуть шею самому «иуде Мазепе», как называл его император в своем манифесте. Да, руки у них были, конечно, коротки, потому что Мазепа находился в это время в расположении шведских войск и давал клятву верности другому императору – Карлу XII.

Властелин Швеции, один из блистательнейших воинов своего времени, был кошмаром сновидений царя Петра. При одном упоминании его имени русский государь впадал в грех уныния. Положение России тогда казалось молодому царю настолько тяжелым, что он даже подписывался под своими эпистолами так: «Печали исполненный Петр». И переход на сторону врага гетмана Мазепы с немалым войском стал для него страшным ударом. Ведь гетман был олицетворением всей Украины! Он мог всю Украину повернуть против России и ее царя! Гражданская казнь была для Петра пока что единственным способом выразить свое горькое возмущение.

Но кто же он, тот человек, который нанес такой удар русскому государю? Что подвигло его на предательство? Как он мог на него пойти?

Кто снидет в глубину морскую,Покрытую недвижно льдом?Кто испытующим умомПроникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней,Плоды подавленных страстей,Лежат погружены глубоко,И замысел давнишних дней,Быть может, зреет одиноко... Не многим, может быть, известно,Что дух его неукротим,Что рад и честно и бесчестноВредить он недругам своим; Что ни единой он обидыС тех пор, как жив, не забывал,Что далеко преступны видыСтарик надменный простирал; Что он не ведает святыни,Что он не помнит благостыни,Что он не любит ничего,Что кровь готов он лить, как воду,Что презирает он свободу,Что нет отчизны для него.

Так писал о Мазепе Пушкин, и он хорошо знал то, о чем писал.

Для Ивана Степановича Колединского-Мазепы и впрямь не было отчизны. Он родился в казацкой русской семье, довольно родовитой: фамилия Колединских была одной из самых древних в Малороссии и заслуженных в Войске Запорожском. В 1544 году его отдаленный предок получил от Сигизмунда I село Мазепицы в Белоцерковском повете с обязательством несения конной службы при белоцерковском старосте. От названия сего села и пошла фамилия, которой предстояло сделаться достоянием истории.

Когда родился персонаж нашего очерка, трудно сказать. Источники называют самые разные даты: от 1529 до 1544 года. Судить о его годах мы можем только по Пушкину – мол, был он к 1608 году глубокий старик:

Он стар. Он удручен годами,Войной, заботами, трудами...

Но ведь в те времена годы старости начинали отсчитываться неоправданно рано. А уж если Мазепа мог до одури влюбить в себя молодую красавицу, выходило, что был он не столь уж замшел и дряхл.

Но об этом мы еще поговорим, о любви... А пока – о фактах, так сказать, сугубо биографических.

Исторические персонажи такого масштаба, как Мазепа, неминуемо заинтересовывают литераторов. Уделил ему внимание не только Пушкин – и знаменитый английский поэт Джордж Гордон Байрон впечатлился его судьбой. Пушкин, кстати, возьмет эпиграфом для «Полтавы» несколько строк из поэмы Байрона «Мазепа»:

The power and glory of the war,Faithless as their vain votaries, men,Had pass’d to the triumphant Czar.

Современные переводчики трактуют эти строки так:

Победный лавр и власть войны,Что лгут, как раб их, человек,Ушли к Царю.

Впрочем, не о тонкостях перевода речь. Байроновский Мазепа рассказывает Карлу XII, с которым он вместе бежал после разгрома под Полтавой, историю своей жизни:

Я, государь, готовВстряхнуть все семьдесят годов,Что помню. Двадцать лет мне... да...Так, так... был королем тогдаЯн Казимир. А я при немСызмлада состоял пажом.Монарх он был ученый, – что ж...Но с вами, государь, не схож:Он войн не вел, земель чужихНе брал, чтоб не отбили их;И (если сейма не считать)До неприличья благодатьБыла при нем. И скорбь он знал:Он муз и женщин обожал,А те порой несносны так,Что о войне вздыхал бедняк,Но гнев стихал, – и новых вдругИскал он книг, искал подруг.Давал он балы без конца,И вся Варшава у дворцаСходилась – любоваться тамНа пышный сонм князей и дам.Как польский Соломон, воспетОн был; нашелся все ж поэтБез пенсии: он под конецСкропал сатиру, как «не-льстец».Ну, двор! Пирам – утерян счет;Любой придворный – рифмоплет;Я сам стишки слагал – пиит! —Дав подпись «Горестный Тирсит[1]».вернуться

1

Тирсит, Терситом – символ жалкого поэта, который посягнул соревноваться с великими поэтами.

В самом деле – Иван Мазепа получил хорошее по тем временам образование. Он учился в Киевской духовной академии, затем в Варшаве и три года в Западной Европе. В молодые годы Иван попал ко двору польского короля Яна Казимира (1609—1672). Тот благосклонно относился к украинской знати, хотя вся польская шляхта украинцев презирала. Поэтому Мазепе не совсем уютно было при дворе, и он пытался скрывать свое происхождение, выдумывая каких-то шляхетских предков. Так или иначе, он был назначен «пажом покоевым» (камер-юнкером), учился в коллеже иезуитов. Этот факт его биографии стоит запомнить: он многое объяснит в механике, так сказать, его дальнейшего предательства.

Образованные люди при дворе были редкостью, их ценили, и вскоре Мазепа уже начал выполнять важные поручения короля. Так, например, его отправляли с посланиями к гетманам Левобережной Украины, подвластной России, к Ивану Выговскому и Юрию Хмельницкому. Суть поручений сводилась к тому, чтобы склонять их на измену России, и они были выполнены блестяще: и Выговский, и Юрий Хмельницкий переметнулись к Польше.

Такие задания были Мазепе полезны тем, что помогали ему обуздывать пылкий нрав и вырабатывать, как мы сказали бы теперь, политкорректность. Он был вспыльчив, рука его то и дело тянулась к рукояти карабели (как польские шляхтичи называют саблю), и он всегда был готов постоять за свой щирый гонор, пусть и не вполне польский.

Сверстники и товарищи его, придворные католической веры, охотно издевались над «диким казаком» и как-то довели его до того, что против одного из них Мазепа в горячности обнажил саблю. Это случилось в королевском дворце, а значит, считалось преступлением, достойным смерти. Но король Ян Казимир поверил, что Мазепа поступил так неумышленно, потому не стал казнить его, а только удалил от двора.

Мазепа уехал в имение своей матери, на Волынь, и вот здесь-то произошла история, которая перевернула и жизнь его, и политические, как принято выражаться, симпатии и антипатии.

Рядом с имением его матери жил в своем имении некто пан Фальбовский, человек немолодой, зато бывший мужем молодой жены...

Байрон так излагает завязку этой истории:

Там некий граф был, всех другихДревнее родом и знатней,Богаче копей соляныхИли серебряных. Своей Гордился знатностью он так,Как будто небу был свояк;Он слыл столь знатен и богат,Что мог претендовать на трон; Так долго устремлял он взглядНа хартии, на блеск палат,Пока все подвиги семьи,В полубезумном забытьи,Не стал считать своими он. С ним не была жена согласна:На тридцать лет его юней,Она томилась ежечасноПод гнетом мужа; страсти в ней Кипели, что ни день, сильней;Надежды... страх... и вот слезоюОна простилась с чистотою:Мечта, другая; нежность взгляда Юнцов варшавских, серенада,Истомный танец – все, что надо,Чтоб холоднейшая женаК супругу сделалась нежна, Ему даря прекрасный титул,Что вводит в ангельский капитул;Но странно: очень редко тот,Кто заслужил его, хвастнет. Я очень был красив тогда;Теперь за семьдесят годаШагнули, – мне ль бояться слов?Немного мужей и юнцов, —Вассалов, рыцарей, – со мнойМогли поспорить красотой...

Итак, красавец прельстил красавицу, а потом с легкостью обольстил. Обычная история! Однако многие уверяли, будто Мазепа знает некое «слово», которое заставляет женщин падать в его объятия, словно переспелые яблоки. Да уж, никогда в жизни он не знал от женщин отказа, и именно это часто служило причиной неприятностей, которые его настигали.

Таких, как я, любовный пылНе устает всю жизнь терзать,Сквозь боль и злобу – любим мы!И призрак прошлого из тьмыПриходит к нам на склоне летИ – за Мазепой бродит вслед...

Итак, начался роман Мазепы и Терезии Фальбовской. Любовники переписывались, изливались в чувствах, назначали друг другу тайные свидания. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным!

За парочкой всегда следятГлаза чужие... мог бы адБыть полюбезней... но наврядБыл сатана тут виноват.

Слуги были им на посылках, но не зря ведь говорят, что слуги – это враги своих хозяев... Впрочем, самому Фальбовскому тут как раз не на что было жаловаться. Кто-то из них нашептал мужу о том, что пани Терезия слишком часто принимает у себя соседского молодого пана, и все как-то так выходит, что в отсутствие мужа...

Пан Фальбовский начал потихоньку присматриваться к происходящему. Как-то раз, выехавши из дома, увидел он своего служителя, едущего невдалеке. Пан остановил его и узнал, что служитель везет от своей госпожи к Мазепе письмо. Разумеется, письмо было отнято и прочитано. Терезия извещала Мазепу, что мужа нет дома, вернется он не скоро, – и приглашала приехать к ней.

Фальбовский был хитер и отменно умел владеть собой. Он велел служителю ехать к Мазепе, отдать письмо, получить ответ и с ним явиться к нему на дороге. Сам Фальбовский расположился тут же ожидать возвращения слуги.

Через некоторое время у него в руках был ответ Мазепы, радостно извещавшего, что он едет к возлюбленной тотчас.

Представьте же, как был взбешенНаш гордый непреклонный граф!И он, по совести, был прав:Боялся он, чтоб наша связьВ потомстве не отозвалась;Бесил