Аферистка

Кристина Грэн

Аферистка

Глава 1

Алчность — вот на чем строилось наше общение. Его алчность не знала пределов. Он относился к разряду охотников и собирателей и пытался обольстить меня приятным обхождением. В пещере этого охотника рекой текло дорогое шампанское, за столом нас обслуживали вежливые пингвины, переодетые официантами. Они грустно поглядывали на нас. Наверное, в душе все они были пламенными революционерами, презиравшими такой сброд. Вероятно, левая рука, которую официанты, согнув в локте, прятали за спину, сжималась в кулак. Сидевшие за столиками ресторана посетители сдержанно смеялись и время от времени вытирали рты белыми накрахмаленными салфетками. На чистой ткани появлялись следы слюны, пищи и губная помада. Мои губы оставляли на салфетке вишнево-красные отпечатки.

Его лицо было круглым и бледным, как луна, а с губ срывались банальности. Он считал, что мужчины — гонщики, охотники на крупного зверя, летчики-камикадзе, воины-самураи, христианские мученики. Жизнь для этого человека сводилась к погоне за успехом и удовольствиями. Такие, как он, занимают обычно высокие посты в правлениях компаний, корпорациях и партийных объединениях. Он, вероятно, любил читать экономические издания, журналы по менеджменту и иллюстрированные газеты. Знал, сколько стоят шлюхи в Шанхае. Его шарм был приправлен изрядной долей надменности, он считал, что мораль и нравственность обладают сомнительной ценностью. Добросердечные бессребреники могли бы, пожалуй, счесть его злодеем. Наплевать на их мнение. В мире, где он жил, значение имели лишь власть и деньги. Он с полным правом считал себя столпом общества и краеугольным камнем экономики. Принадлежал ли он к элите? Во всяком случае, этот человек никогда не пил пиво прямо из банок, с отвращением относился к спортивным тренировочным костюмам из полиэстра и никогда не горланил на стадионах вместе с футбольными фанатами. Он относился к тому типу людей, которые ценят одежду от-кутюр, изящные манеры за столом и культурные традиции. Он был вершиной айсберга и потому находился ближе к солнцу.

Йоханнес Бреннер говорил и говорил, а я внимательно слушала, как и положено содержанке. Ведь, в конце концов, это он оплачивал шампанское и устрицы, а также само пребывание в этом дорогом ресторане, где нас обслуживал высококвалифицированный персонал, играл пианист и царила атмосфера праздника. Йоханнес Бреннер был здесь, по-видимому, завсегдатаем. Его очень ценили в этом заведении. Он из тех клиентов, которые никогда не чавкают, не шаркают ногами, не смотрят на еду голодными глазами. Он держался независимо и казался немного пресыщенным и потому скучающим и слегка чем-то недовольным. Наверное, груз оттягивающих карман денег очень тяжел, даже если эти деньги имеют форму пластиковых карточек, часов с бриллиантами и дорогой обуви.

— Деньги не способны сделать человека счастливым, — сказал Йоханнес Бреннер, и я подтвердила, что действительно его деньги не способны сделать меня счастливой.

Это была ложь, но он проглотил ее, поскольку, как многие мужчины, любил монологи и не слушал, что говорит женщина. Он находил меня бодрящей и живительной, словно прохладный источник, так он выражался. Я решила тоже сделать ему комплимент и назвала интересным мужчиной.

Йоханнес улыбнулся. У него были толстые чувственные губы и совершенная линия подбородка. Однако лицо казалось слишком круглым и широким для столь крохотных, хитро поблескивающих глаз. Интересно, седые пряди в его каштановых волосах появились благодаря мастерству парикмахера или в силу возраста? Синеватая щетина свидетельствовала о том, что Йоханнес придерживается моды и может позволить себе эту небольшую вольность во внешнем облике. На нем черная шелковая рубашка и итальянский костюм из плотного шелка. Когда Йоханнес встал из-за стола, чтобы выйти в туалет, я обратила внимание на его бедра. Узкие, превосходной формы.

Правда, у него небольшой животик — налитый шампанским и обтянутый шелком. Он вернулся, потирая руки, словно хотел показать мне, что после посещения туалета тщательно вымыл их с мылом. «Посмотри на меня, — как будто говорил он, — я аккуратный, чистоплотный человек и не страдаю заразными заболеваниями, как всякие извращенцы и аутсайдеры».

Он был надушен. И на широком лбу этого благоухающего аппетитного мужчины как будто красовалась надпись: «Победитель».

Я не собиралась противоречить ему. Я никогда не говорю правду своим любовникам. К чему она? Не нужно разрушать иллюзию. Партнеры должны быть уверены, что созданы друг для друга. В определенном смысле это соответствовало действительности. Мы и вправду были превосходной парой, так как не требовали друг от друга созвучия высоких чувств. Йоханнес мечтал, чтобы вечер закончился сексом. Богачи инвестируют деньги только в реальные проекты. Он считал, что уже вложил свои средства, и теперь ждал отдачи. Однако ужин еще не закончился, и он подливал мне шампанское, уверяя, что высоко ценит женщин, умеющих крепко выпить.

Устрицы — слишком скудная закуска для двух бутылок шампанского, но Йоханнес знал, что делал. Меня не так-то легко напоить, даже если я пью вино или виски со льдом. Мужчины почему-то считают, что мы, женщины, любим шампанское. Может быть, потому, что оно щекочет язык? Однако любая профессиональная проститутка, прежде чем выпить, всегда помешает шампанское соломинкой, чтобы выпустить углекислый газ и избежать урчания в животе.

Когда официант принес две тарелки с десертом, я почувствовала, что у меня вздулся живот, и поспешно вышла в дамскую комнату. Да, сегодня мне явно не удастся наесться досыта. В дамской комнате флакон с дорогими духами был прикован к мраморному столику цепью. Хозяин ресторана, по-видимому, хорошо знал своих клиентов. «Достаточно одной капли, чтобы придать вашему телу приятный аромат», — как будто говорила эта позолоченная цепочка. Впрочем, что мешает вылить на себя весь флакон духов и превратить аромат в удушливый смрад? Но от такого опрометчивого шага меня удержало врожденное уважение к деньгам, все мои разрушительные инстинкты подчиняются диктату разума. Деньги для меня символ свободы выбора. Деньги открывают все двери и гарантируют теплую уютную постель, приятную сытость и исполнение всех желаний, в том числе и приносящих эстетическое наслаждение. Одежда. Искусство. Просторные светлые помещения. Живописные закаты над Бора-Бора. Деньги имеют над людьми волшебную власть, они заставляют их быть любезными и оказывать вам услуги. Деньги дают возможность держать весь мир на расстоянии. Мне было тридцать три года, и я знала, во что стоит и во что не стоит верить в этой жизни.

На стенах туалетной комнаты висели большие зеркала — своеобразные картины, героями которых были посетители этого ресторана, добившиеся успеха в жизни люди. В зеркале напротив меня отражалась женщина, старавшаяся скрыть свой возраст и выглядеть моложе. Это не мое лицо, а маска, надетая для Йоханнеса Бреннера. Гладкие черные волосы до плеч, белое платье, которое должно подчеркнуть мою невинность. Я не хотела, чтобы повторились мои детство и юность — эти взлеты и падения, эти смешные метания и смятение чувств. Когда-нибудь я снова увижу Леонарда Коэна и поеду с ним на маленький греческий остров, в белый домик на синем море, и он будет сочинять песни для меня и утолять мой голод маслинами.

Я хотел бы обратить внимание администрации на то, что напитки разбавлены водой, а гардеробщица больна сифилисом, оркестр состоит из бывших эсэсовцев, но сейчас новогодний вечер, и, хотя у меня рак, я все же надену высокий колпак на свою контуженую голову и пущусь в пляс.

— С Новым годом! — воскликнул Йоханнес Бреннер, когда пробило двенадцать часов и старый год отошел в прошлое.

1

Он стал целовать меня и при этом сунул мне в рот свой язык. Все в ресторане целовались стоя. Владелец ресторана целовал всех по очереди. Одни официанты так и остались нецелованными. Они разбрасывали конфетти и наливали гостям шампанское. За счет заведения. На эстраду вышли три музыканта в шотландских юбках и заиграли на волынках. Они появились слишком поздно, вряд ли им удастся собрать сегодня много денег. Ребят задержала пробка, на дороге случилась авария. Кто-то слишком рано зажег фейерверк и был столь неосторожен, что ему оторвало руку. Вот такой веселый Новый год… Тем не менее музыканты изо всех сил старались развеселить нас.

— Новый год нужно встречать с новыми женщинами, — сказал Йоханнес, после того как вынул свой язык из моего рта, выпил шампанского и бросил бокал через плечо на пол.

Поцелуй означал, что теперь мы с ним перешли на ты. Ты и я. Две параллельные линии, которые никогда не пересекутся. Мы стояли посреди итальянского фешенебельного ресторана, посетители которого били об пол дорогие бокалы и находили это очень забавным. Один из официантов поранил руку об осколок, и его незаметно выпроводили из зала. Официанта ждали богатые чаевые, и потому он был не в обиде. Дамы весело смеялись и осторожно ходили по полу, стараясь не наступить на осколки. Мужчины тоже смеялись. Все желали друг другу счастливого Нового года.

Я была настроена довольно оптимистично и сказала Йоханнесу, что мы непременно должны съесть блюдо из свинины и кислой капусты, которое символизирует счастье и богатство. Он спросил меня, неужели я суеверна. Я ответила, что верю в приметы, когда речь заходит о моем счастье. Слову «счастье» сейчас придавалось большое значение. Мы все пребывали в тот момент в странной эйфории и чувствовали себя счастливыми. Волынки наконец умолкли, Новый год наступил, мы продолжали жить на этом свете и пребывали в приятном состоянии легкого подпития. Все ощущали себя сестрами и братьями, трезвый свет утра был далеко, боль казалась утопией, смерть — абсурдом.

С улицы слышались треск и разрывы петард. Однако посетители этого ресторана отказались от фейерверка, решив лучше пожертвовать деньги на благотворительные цели. Хлеб для бедных вместо ракет и хлопушек. Немного доброты и сочувствия никогда не помешают. За это мы выпили с нашим добрым хозяином, который собрал с каждого столика по сто марок на благотворительные цели. Затем появился официант с серебряным подносом, на котором лежала свиная голова, обрамленная кислой капустой. Каждый мог отрезать себе кусочек на счастье.

Свинья выглядела очень печальной. Я представила на ее месте голову Йоханнеса с марципановым листиком клевера во рту. Йоханнес заявил, что я самая красивая женщина среди всех присутствующих, и исполнил для меня новогоднюю песенку. Я с любопытством слушала, как поет владелец фабрики игрушек с годовым оборотом в четыре миллиарда марок.

Я познакомилась с Йоханнесом у ювелирного магазина в Дюссельдорфе. Он искал рождественский подарок для одного из своих крупных клиентов.

— Знаете, трудно найти подарок для человека, у которого все есть, — заметил Йоханнес, ища у меня сочувствия.

Он, должно быть, полагал, что найти подарок для женщины намного проще. Проследив за моим взглядом, Йоханнес увидел, что я смотрю на платиновые серьги. Улучив момент, я окинула его внимательным взглядом с ног до головы, пытаясь определить стоимость обуви, часов и одежды.

Богатых мужчин можно узнать прежде всего по обуви. Кашемировое пальто или костюм от известного модельера можно купить на распродаже, часы могут оказаться подделкой, изготовленной в Гонконге. Обувь же никогда не подведет, поэтому я прежде всего обращаю внимание на ноги мужчины. Его ботинки подскажут вам, твердо ли он стоит на этой земле.

Я ничего не имею против кожаных коричневых сандалий. Наверное, существуют женщины, которые находят такую обувь практичной, а мужчин, которые ее носят, достойными своего внимания, несмотря на то что сандалии свидетельствуют об отсутствии денег или недостатке вкуса. Я понимаю, что даже те мужчины, которые носят красную, зеленую или белую обувь или, скажем, ботинки с резиновыми подошвами и ковбойские сапоги, имеют право на любовь. Но только не на мою.

У Йоханнеса были черные, блестящие, сделанные на заказ ботинки. Он назвал меня своим рождественским ангелом, купил наконец подарок для своего клиента — серебряное пресс-папье — и подарил мне крохотного золотого ангела, брелок для ключей. Само собой разумеется, он не стал раскошеливаться на платиновые серьги. Йоханнес не был идиотом. Он пригласил меня выпить чашечку кофе и рассказал о своем бизнесе.

Йоханнес занимался производством игрушек. Их изготавливали в Чехии и Польше, Лаосе и Вьетнаме. Низкие издержки производства приносили большую выгоду. Йоханнес Бреннер был фабрикантом во втором поколении и чувствовал ответственность перед семьей. Он знал, что должен умножать ее собственность. Ему исполнилось пятьдесят два года, он находился в разводе и не имел детей. Сейчас Йоханнес искал себе подругу жизни (так он выразился). В том, что до сих пор не нашел ее, виноваты, конечно, сами женщины. Все зло на земле началось, как известно, с Евы. Образ женщин формируют у мужчин их матери. Цепь недоразумений и непонимания бесконечна. И виновницами во всех неурядицах прежде всего являются женщины.

Я знаю, где можно встретить состоятельных мужчин. В модных клубах, фешенебельных итальянских ресторанах, в барах пятизвездочных отелей, на вернисажах, на площадках для игры в гольф, в автосалонах. И у ювелирных магазинов. Я сказала, что меня зовут Фиона Лензен и что я золотых дел мастер. Вполне уважаемый бизнес, хотя, может быть, не столь доходный, как производство игрушек. Профессия золотых дел мастера имеет определенное отношение к искусству, кроме того, ею могут заниматься как мужчины, так и женщины. Йоханнес Бреннер поцеловал мою высокопрофессиональную руку и, подмигнув, сказал, что по возрасту вполне мог бы быть моим отцом.

Я ответила, что это маловероятно, но не исключено, поскольку я не знала своего отца. Йоханнес заявил, что я слишком серьезно отношусь к его словам. А я в это время любовалась его обувью. Она была сделана на заказ в Будапеште. Он спросил меня о моих доходах. Я сказала, что работаю на гонорарной основе, выполняя заказы немецких ювелиров. Кроме того, сообщила, что совсем недавно переехала в Дюссельдорф и почти никого здесь не знаю. Он, должно быть, пришел к выводу, что мне в этом городе неуютно и одиноко, и пригласил пообедать. Я отказалась, однако взяла предложенную им визитную карточку, на которой он довольно неразборчиво написал номер своего мобильного телефона. Тем самым мне была оказана большая честь, потому что Йоханнес обычно давал номер своего мобильного только особенно близким людям. Когда мы прощались, я заглянула ему в глаза и прочитала его мысли. Он считал таких женщин, как я, легкой добычей, мотыльками, которые слетаются на свет фар «порше» и трепещут при звуке пробок, выстреливающих из бутылок шампанского.

— Я вернусь из деловой поездки 28 декабря. Позвоните мне в этом году. Я знаком с хорошими ювелирами и, возможно, смогу устроить вам протекцию.

Так он пытался заманить в свои сети золотых дел мастера Фиону Лензен. Я улыбалась и, уходя, оставила золотого ангела на столике кафе. Никогда не беру незначительных подарков. Вскоре я оказалась на холодной зимней улице. И хотя страшно мерзла, на сердце было легко и радостно. Золотых дел мастера без постоянного места работы не носят шуб. По Кёнигсаллее шли блондинки в норковых манто. Грязный мокрый снег хлюпал под кожаными подошвами. В витринах блестели рождественские елки и были выставлены красивые, но совершенно бесполезные вещи, к которым я всегда питала особую слабость. Я быстро добралась до гостиницы, взяла ключ у стойки администратора и поднялась на второй этаж. Предварительно удостоверившись, что Йоханнес Бреннер не следит за мной.

Я позвонила ему лишь 30 декабря, дав время подумать и помучиться. Слово за слово, и вот он уже отказался от своих планов на новогодние праздники и пригласил меня в ресторан, чтобы вместе встретить Новый год. Йоханнесу казалась очень оригинальной встреча Нового года в обществе малознакомой женщины. Я тоже изменила свои планы и приняла его приглашение. В конце концов, в свое время я много денег потратила на игрушки, и пусть фабрикант компенсирует мне их.

2

Публика в ресторане разошлась не на шутку. Одна дама попросила игравшего на волынке музыканта задрать подол своей шотландской юбки, обещая дать ему за это пятьсот марок. Ее супруг или любовник повысил ставку до тысячи, молодой человек заколебался. Остальной сброд начал скандировать:

— Раздевайся! Раздевайся!

Теперь, когда все подвыпили, игра шла по-крупному. Фригидным требовалось секса, а неимущим — денег.

Юноша в шотландской юбке смущенно улыбался. Никто не сомневался, что он в конце концов разденется, дело только в цене. И он тоже знал это и сознавал свое унижение.

Йоханнес внимательно наблюдал за мной.

— Хочешь, я увеличу ставку? — спросил он, но я отрицательно покачала головой:

— Его хвостик меня не интересует.

Мне нужно завоевать симпатию Йоханнеса, который, как и все мужчины, ценит в женщинах несовместимые качества. Женщина, на их взгляд, должна обладать святостью матери, раскованностью шлюхи и невинностью ребенка. Я старалась честно играть свою роль, впрочем, как и молодой музыкант, который в конце концов поднял подол юбки. Под ней оказались белые длинные трусы, которые в эстетическом плане соответствовали коричневым сандалиям, майкам в сеточку и кожаным шляпам. Некоторые дамы начали истерически хохотать. Их поддержали спутники, они явно носили дорогие модные трусы.

— Обман! — закричал кто-то.

И дама, которая явилась инициатором всего этого спектакля, вдруг задрала свою юбку и воскликнула:

— А мои трусики лучше!

Она обнажила спортивные бедра, свидетельствующие о том, что дама много времени проводит в фитнес-клубах, и ее спутник — муж или любовник — засунул ей в кружевные трусики банкноту в тысячу марок. Несколько мгновений она молча с ненавистью смотрела на него, словно его жест напомнил ей о том, что она хотела забыть. А затем притворно засмеялась и бросила банкноту музыканту. Молодой человек кинулся к ней, и у меня екнуло сердце. На мгновение мне стало жаль, что деньги достались ему, а не мне, но в следующую минуту я уже искренне радовалась за него. Все мы здесь были сестрами и братьями, гордыми рыцарями-разбойниками и бедными ворами, готовыми есть устриц и терпеть насмешки богатого сброда.

Музыкант был красив и молод. Вероятно, именно это и не могла простить ему публика. Под насмешливые крики юноша быстро покинул зал. Йоханнес заметил, что шоу получилось третьеразрядным. Не понравился ему и итальянский ансамбль, который вскоре появился на эстраде. По всей видимости, Йоханнесу было невыносимо скучно. Я сказала, что нам пора идти, поскольку музыка играет слишком громко, а танцы я считаю нелепым, бессмысленным времяпрепровождением. В конце своей тирады я многообещающе улыбнулась, заглянула ему в глаза и положила ладонь на его руку.

Он посмотрел на мою грудь. Сотни раз я переживала подобные моменты. Ощущала на себе чужие взгляды, слышала странные слова, которые не доходили до моего сознания. Неужели эти люди не понимают, что значит чувствовать себя одинокой и не иметь на завтрак яиц всмятку в серебряных стаканчиках?

Йоханнес отпустил своего шофера домой, он был добрым человеком. Мы взяли такси и поехали к нему на квартиру. Он жил в пентхаусе в центре города. По пути мы видели несколько подвыпивших прохожих, разгуливающих по улицам, горланя новогодние песни. От моего дыхания боковое стекло запотело. Йоханнес молчал всю дорогу, и я заключила, что он недостаточно пьян. Он намеренно мало пил, опасаясь потерять контроль над ситуацией.

Дав водителю такси в качестве чаевых одну марку, Йоханнес набрал код на замке входной двери. Его квартира соответствовала моим ожиданиям: просторная и обставлена с большим вкусом. Это был своего рода шедевр дизайнерской мысли. На большом диване я увидела старинных кукол — источник процветания Йоханнеса. Фарфоровые лица с неподвижными голубыми глазами, аккуратные локоны и кружевные платья. По словам Йоханнеса, это его бесценная коллекция игрушек. Ему казалось, что эти куклы обладают непреходящей красотой. Они были безмолвны, стерильны и дорого стоили. Я никогда не любила кукол, в детстве я предпочитала играть с плюшевым медвежонком.

— Не трогай! — в ужасе закричал Йоханнес, когда я потянулась к одному из фарфоровых созданий.

Куклы были священны для Йоханнеса, и я поняла, что этого взрослого ребенка до сих пор мучают комплексы, которые он старается скрыть. Мне было холодно. Я вообще страшная мерзлячка, а в этой квартире меня к тому же ничего не грело.

Интерьер квартиры был решен в бело-желтой цветовой гамме. Когда Йоханнес ушел на кухню за шампанским, я опустилась на белый диван. Сколько раз я переживала подобные моменты. Два часа назад наступил Новый год, а я была совершенно трезва и размышляла, утрата какой ценности меньше всего огорчит хозяина этой квартиры. Пожалуй, лучше всего было бы взять деньги. Мой взгляд упал на нефритового Будду. Он похотливо улыбался мне. Я попыталась определить его стоимость, но в конце концов решила, что не являюсь экспертом, способным оценить поделки из нефрита. И потом, я до сих пор не решила, каким образом на этот раз действовать.

Я натолкнулась на Йоханнеса Бреннера совершенно случайно, работая без всякого плана. Отчасти это произошло потому, что первоначально у меня на примете был другой мужчина. Кроме того, причиной моей небрежности было время года. В период праздничной суеты трудно сосредоточиться на работе. Меня пьянила праздничная атмосфера. В тот день я бродила по украшенным к Рождеству улицам и с вожделением смотрела на витрины магазинов. Меня, словно ворону, неудержимо тянет ко всему блестящему и сверкающему. А также к тому, от чего исходит тепло. Ведь я постоянно мерзну.

Йоханнес Бреннер вернулся из кухни с подносом в руках. Я мысленно составила его психологический портрет. Порядочный человек, корректно обращающийся со своими служащими. Не терпит никаких возражений и беспорядка. Домработница называет его педантичным, и совершенно права. Работа в его жизни носит систематический, регулярный характер, а с женщинами он встречается от случая к случаю.

У Йоханнеса не было более-менее постоянной подруги, после развода он не вступал с женщинами в длительные отношения. Бракоразводный процесс стоил ему больших денег, и воспоминание об этом до сих пор вызывает у него сильную досаду. Бреннер не скупился на красивые вещи, еду и напитки, он вкладывал деньги в свою коллекцию игрушек, но не был расточителен. А в мелочах его даже можно назвать жадным. Так, он часто экономил на чаевых. Я должна заставить его раскошелиться.

Йоханнес Бреннер был тщеславен, как большинство мужчин его возраста и положения. Он любил играть на публику и обычно обращался с женщинами любезно и несколько снисходительно. Они не являлись для него равноценными противниками. Для Йоханнеса мир — арена, на которой друг с другом сражаются только мужчины. Что же касается женщин, то они бросали победителю свои кружевные платочки и тут же отдавались ему. Женщины, очевидно, самые несовершенные шедевры его коллекции. Возникает вопрос, умеет ли Йоханнес проигрывать? Ведет ли он себя мужественно или падает духом, когда терпит поражение? Для меня это очень важно. Поскольку от ответов на эти вопросы зависит образ моих дальнейших действий. Я не успела хорошо изучить Йоханнеса и вынуждена импровизировать. Интересно, но не безопасно.

Он сел рядом со мной на белый диван, держа руку за спиной. Может быть, он приготовил подарок для золотых дел мастера? Какую-нибудь драгоценность?

— Фиона… Какое удивительно красивое имя, — произнес он.

Именно поэтому я и выбрала его. Я всегда очень тщательно подбираю себе имена. Я хотела как-нибудь остроумно ответить Йоханнесу на его замечание, но, взглянув на своего собеседника, вдруг испугалась. Крохотные голубые глазки походили на неподвижные глаза куклы. Он смотрел на меня в упор и улыбался. Внезапно я почувствовала прикосновение холодного металла к запястьям и услышала щелчок. Ловкий трюк, в результате которого он надел на меня наручники. Йоханнес действовал так уверенно, ловко и стремительно, что я не успела опомниться. Я не сомневалась, что он проделывает этот фокус не в первый раз.

3

Я с порога отмела мысль о том, что попала в ловушку, расставленную сотрудниками уголовной полиции. Полицейские не стали бы разрабатывать столь сложный план. Оторвав взгляд от своих скованных рук, я посмотрела Йоханнесу в лицо. Что за человек сидит рядом со мной?

— Как это следует понимать? Я арестована?

Его смех был слишком резок, и это еще больше встревожило меня. Я никогда не испытывала страха перед мужчинами, но сейчас знала, что потерпела поражение. Игра проиграна. Я совершила роковую ошибку, действуя спонтанно, без всякого плана. Йоханнес продолжал смеяться. Должно быть, он любил делать сюрпризы. Я не хотела думать о том, что он замыслил. Сейчас необходимо подавить в себе страх и рассуждать трезво и здраво. Ничего ужасного не произошло. Я сижу с малознакомым мне человеком в квартире на двенадцатом этаже. На меня взирают неподвижные глаза фарфоровых кукол. На столе бутылка шампанского и два наполненных бокала.

— Может быть, хочешь выпить?

Я кивнула, и он подал мне бокал. Я взяла его обеими руками и поднесла к губам. Браслеты наручников врезались в кожу. Мой друг Ф. любил повторять в свойственной ему легкомысленной манере: «Мы должны научиться сохранять внешнюю красоту и обаяние. Мы должны любить внешние проявления».

Ф. умер в больничной палате, его мозг разрушился от слишком частых занятий грязным сексом.

— Как ты думаешь, что я собираюсь сделать с тобой в только что наступившем Новом году?

Хотела ли я знать это? Нет, я хотела сохранить мужество и оставаться внешне невозмутимой. И когда-нибудь поселиться на греческом острове вместе с одним парнем, настоящим сумасшедшим, но не буйным, а милым, поэтичным и обаятельным. Поэты изводят себя словами и потому не представляют опасности. Теперь Йоханнес Бреннер выглядел и говорил совсем иначе, чем в ресторане. Большинство людей никогда не снимают свои маски, и мы должны быть благодарны им за это. Я всегда выходила сухой из воды, потому что умела владеть ситуацией и не теряла голову. Однако сейчас она у меня шла кругом.

— Мы не успели обсудить вопрос о том, являюсь ли я мазохисткой. Так вот, поскольку, как видно, эта тема становится актуальной, решительно заявляю, что я совершенно не склонна к мазохизму.

Йоханнес злорадно усмехнулся. Возможно, он весь вечер улыбался с подобным зверским выражением лица, но я не замечала, так как слишком самонадеянна и снисходительно отношусь к своим жертвам. Меня пугали не столько наручники, сколько неподвижный взгляд Йоханнеса. Его глаза свидетельствовали о том, что этот человек не способен испытывать простые человеческие чувства, такие, как расположение, жалость, сочувствие. Я переступила в своей жизни очень много границ, но только не эту. Ад — это место, где отсутствует разум. Я всегда действовала рационально. Я никогда не уничтожала человека, я всего лишь ущемляла его гордость, тщеславие, наказывала его за жадность. Я никогда не ошибаюсь в женщинах и очень редко ошибаюсь в мужчинах. Так было до сих пор. Он бросил взгляд на мои наручники, отнюдь не игрушечные.

— Ты крутая девчонка, да? И очень миленькая. Честно говоря, мне приносит наслаждение секс, который не доставляет моей партнерше никакого удовольствия. Неужели я забыл сказать тебе об этом, Фиона? О, как мне хочется, чтобы ты жалобно стонала от страха и кричала от боли. Это меня возбуждает. Разве ты еще не догадалась?

Нет, скотина, я не доставлю тебе удовольствия. Рано или поздно я доберусь до тебя и отомщу за свое унижение. Пусть сейчас удача на твоей стороне, но ты не дождешься от меня криков и стонов. Я и вида не подам, как мне страшно сейчас.

— Наверное, отец в детстве жестоко бил тебя. Или твою мать изнасиловали у тебя на глазах. А может, ты просто садист от рождения? Тогда тебе не повезло. Ты родился не в ту эпоху.

О Боже, как мне холодно! Я изо всех сил старалась не дрожать. Бреннер не сводил с меня глаз.

— Я привяжу тебя к кровати, Фиона, — говорил он, внимательно следя за моей реакцией, — и буду щекотать ножом то в одном месте, то в другом. Слегка, совсем не больно. Но когда меня охватит возбуждение, я начну резать тебя. Кровь сводит меня с ума, у нее божественный цвет. Как только я увижу кровь, мне захочется, чтобы ее было все больше и больше. О, как я обожаю крики ужаса и боли! Надеюсь, что я не слишком пьян и мы повеселимся вдоволь, прежде чем я кончу. Обычно меня надолго хватает, некоторые партнерши даже не выдерживают.

Какое мастерское описание мучений несчастной жертвы. Сам рассказ уже, по-видимому, доставлял ему истинное наслаждение. Он говорил о смерти. Страшной смерти в комнате с белыми стенами в желтую полоску, похожую на решетки тюремной камеры. Мне было легче держать себя в руках, когда я не смотрела на Йоханнеса. О, если бы сейчас на стене появился какой-нибудь знак, указывающий, как мне выйти из этого положения, как остаться в живых! Я не хочу умирать, по крайней мере сейчас и такой смертью. Не хочу, чтобы о моей трагической гибели писали в газетах. Я всегда находила выход из самых сложных ситуаций, Йоханнес Бреннер! И я страшно боюсь боли… Я сама преступница, Йоханнес, я нарушаю закон, и ты не должен был заманивать меня в ловушку, это ужасная ошибка. Нет, мне нельзя сдаваться!

— Неужели ты не боишься СПИДа? Я забыла предупредить тебя, что заражена ВИЧ-инфекцией.

Он наотмашь ударил меня по лицу, вскочил и, встав рядом, склонился надо мной. Охватившая меня ярость была сильнее страха. Я почувствовала привкус крови во рту и сглотнула слюну. Бреннер в этот миг разглядывал свою руку. Рука мясника. Затем он схватил меня за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза.

— Ты лжешь! Все вы, шлюхи, лжете. Но даже если то, что ты сказала, правда, моя дорогая Фиона, это ничего не изменит. Я всегда надеваю перчатки. Не беспокойся, я не собираюсь трахать тебя. Мне это не нужно. Правда, если мой нож захочет сделать это, то, пожалуй, я не смогу отказать ему. Понимаешь, иногда я совсем теряю контроль над собой…

Он наконец разжал руку, сжимающую мой подбородок. Его речь, конечно, не могла успокоить. У меня болела щека и гудела голова. Что я могу противопоставить грубой силе? Только слова. Слова всегда спасали меня и приносили победу, и я твердо верила, что они эффективнее оружия.

— Ты уже убил кого-нибудь?

Йоханнес усмехнулся и сказал, что это всего лишь игра. Владелец фабрик по производству игрушек любил играть человеческой жизнью. Сейчас в его руках была моя собственная жизнь, и игра шла по его правилам. Хотя он в упор смотрел на меня, казалось, что он меня не видит. Я не знала, что делать. Может быть, следует закричать что есть сил и довести его до экстаза? Терзаясь сомнениями, я заявила своему мучителю, что влюбилась в него, и стала рассказывать разные душещипательные истории, которые обычно рассказываю мужчинам. Я взывала к его чувствам, комплексам и инстинктам. Стараясь убедить его, что я искренна, поведала о своем детстве, прошедшем в приюте для сирот, о больной раком сестре, о моей героической борьбе со злым, бессердечным миром, в котором человеку ничего не дается даром и за все надо платить. Я старалась поверить в себя. И в чудо. В чудо обращения Йоханнеса. Я старалась изо всех сил, и на мгновение показалось, что он прислушивается к моим словам. А потом он снова заговорил:

— А ты, оказывается, милая девочка.

Его слова свидетельствовали о том, что чуда не произошло. Тем не менее я протянула к нему свои скованные руки. Наверное, они дрожали. И эта дрожь и мое смирение вдруг возбудили его, и Йоханнес отбросил все сомнения.

— Но это ничего не меняет, Фиона. Наше маленькое развлечение не отменяется. Я уже застелил постель непромокаемой клеенкой, все готово, любовь моя. Пора начинать.

Он схватил меня за руки и заставил подняться с дивана, затем рывком расстегнул молнию на моем белом платье. Однако его невозможно было снять из-за скованных рук. И тогда Йоханнес разорвал белоснежное платье в клочья и обнажил мое тело. Дама, показывающая свои черные кружевные трусики, и молодой музыкант, задирающий подол шотландской юбки, — как все это было давно!.. Йоханнес внимательно разглядывал мою плоть с видом мясника, собирающегося разделать тушу. От его ледяных рук меня начала бить дрожь.

4

Бреннер — моя жертва, превратившаяся в моего убийцу, — медленно направился к застекленному шкафу. Я сама выбрала этого мужчину среди десятков других, подходивших в тот злополучный день к ювелирному магазину. Думала ли я, что когда-нибудь нарвусь на настоящего злодея, на психопата, жаждущего крови? Он получал удовольствие оттого, что мучил людей. Может быть, на его совести уже не одна замученная жертва? Где проходит граница, отделяющая страх смерти от смертной тоски?

Вскоре Бреннер вновь подошел ко мне. В руках у него был нож, старинный, с длинным узким лезвием, острие направлено на меня. Произошло то, чего я больше всего боялась, — я утратила контроль над ситуацией. Моя жизнь теперь в руках Бреннера, владельца фабрик по производству игрушек, этого урода, который на публике изображал состоятельного цивилизованного человека. Следует сжечь всех его кукол, а потом бросить его самого в пылающий костер. Впрочем, сдаваться рано. Может быть, предпринять еще одну попытку заговорить? Во всяком случае, мои ноги свободны, я могу пнуть его и убежать. Я не хотела умирать и дала обет Богу, в которого не верю, что никогда больше не буду обманывать и обирать мужчин. Если я сегодня останусь в живых, я изменю образ жизни, перестану заниматься мошенничеством. Помоги мне, Коэн! Я на все готова, я дам тебе любое обещание и выполню его. Я клянусь отныне никогда больше не кривить душой. Приди, Коэн, и защити меня от этого садиста!

Глава 2

В пятнадцать лет я поняла, что мы живем в очень ненадежном мире, где нельзя ни в чем быть уверенной. Ни один человек среди окружавших меня людей не был таким, каким казался. Так, например, нашу экономку Клер на самом деле звали вовсе не Клер, а Клара, и родилась она не во Франции, а в Лейпциге. Клер, то есть Клара, была актрисой и коммунисткой. Вытирая пыль в гостиной, она произносила монологи из пьес Брехта. Клара свято верила, что лучшими людьми на земле являются бедняки. Она пичкала нас коммунистическими идеями и Брехтом, а отец кормил пищей насущной, купленной на нетрудовые доходы. Вскоре я встала перед выбором. Что лучше — стать хорошим человеком и жить в бедности или пойти по пути зла и есть устрицы? В конце концов я выбрала последнее. Возможно, на мой выбор повлияли жизненные обстоятельства.

Клара готова была отдать все на свете за то, чтобы получить приглашение сниматься в кино. Этим и воспользовался мой отец, действовавший как умелый соблазнитель. Он заманил Клару в наш дом и удерживал обещаниями познакомить с известными режиссерами. Однако это знакомство так и не состоялось. Талант Клер остался невостребованным.

Но Клара продолжала верить словам моего отца, поскольку он был прекрасным актером. Он очень искусно лгал, и я долгое время пребывала в убеждении, что отец способен выдержать проверку на детекторе лжи. У отца была очень примечательная манера речи. Он говорил несколько надменно и в то же время вкрадчиво и выразительно. Мой отец чем-то походил на Наполеона: небольшого роста, одевался в кашемировые костюмы темно-серых тонов, похожие на военные мундиры. При этом он предпочитал зеленые или синие галстуки. Лишь в жаркие летние дни, садясь за обеденный стол, он снимал пиджак.

Помню, когда мне было четырнадцать лет, я сказала Кларе, что отец даже в аду не вспотеет. На это она ответила, что ад — выдумка клерикалов и капиталистов, которые пытаются с ее помощью запугать пролетариат. Мне нравились обличительные тирады Клары, хотя я не всегда понимала их смысл. Однако отца они явно забавляли. Порой, находясь в хорошем расположении духа, он спорил с Кларой и всегда одерживал верх.

Клара и я составляли его семью, которую отец пытался прокормить. Родившийся в Брно Губерт Вондрашек был капиталистом без капитала. В переводе с юридического языка — мошенником. Клара утверждала, что он чем-то напоминал Робин Гуда. На моей памяти мы переезжали с места на место раз сорок и исколесили всю республику. Я жила в замках, на виллах, в бунгало, в роскошных гостиницах и жалких пансионах.

— Домашний очаг нужен только филистерам, — говорил отец, когда мы в очередной раз начинали паковать чемоданы.

Однако Клара ненавидела переезды, потому что тогда становилось ясно, что она пренебрегала своими обязанностями и плохо вела домашнее хозяйство. Собирая в очередной раз вещи, мы обнаруживали мусор за шкафами и под кроватями и пыль на рамах картин. Это нервировало Клару. Каждый раз, когда мы покидали наше очередное временное пристанище, она горько плакала и, сидя в машине, не сводила глаз с дома, пока он не исчезал из виду. Тогда Клара грустно цитировала слова Шен Те, однако отец перебивал ее, заявляя, что у нее нет таланта, чтобы исполнять роли в пьесах Бертольда Брехта.

Я считала, что он очень несправедлив к Кларе. Она заботилась обо мне в течение долгого времени. Моя мать оставила нас с отцом, когда мне было четыре года.

Мама ушла из дома, потому что полюбила другого человека. Я долго не понимала, почему она так поступила. Но в пятнадцать лет, став уже достаточно взрослой и приобретя большой опыт общения с отцом, я простила мать. Хотя, конечно, не совсем, не до конца. Но теперь я понимала, что «женщине из хорошей семьи», как говорил о матери отец, было трудно переносить постоянную ложь, недомолвки, поспешные бегства из одного города в другой. И я, и Клара намного легче мирились с подобным образом жизни. Я была ребенком и воспринимала любые перемены как веселые приключения. А сентиментальная коммунистка Клара обожала хаос, беспорядок и неустроенность в жизни.

Новые города, новые дома, новые имена… Когда мне исполнилось шестнадцать, мы переехали в Гамбург и поселились на вилле на живописном берегу Эльбы. Дом был старый, частично разрушенный.

— Здесь нужен небольшой ремонт, — заметил отец.

Он снял виллу у пожилой дамы, которая удалилась в дом престарелых. Пожилым дамам Губерт Вондрашек, который в тот период времени представлялся всем как Харальд Вернер, казался неотразимым. Мы очень часто останавливались в домах, которые принадлежали немолодым женщинам. Отец очаровывал их своей обходительностью, титулами и выдуманной профессией. Целуя им ручки, он как бы невзначай упоминал о размерах своего состояния, о своих связях в обществе и исподволь внушал им мысль, что является человеком в высшей степени порядочным и платежеспособным.

— Нужно выбирать такой дом, который очень трудно сдать, тогда его хозяйка поверит всему, что бы вы ей ни говорили, — утверждал отец, и жизнь доказывала, что он прав.

Если объявление о сдаче дома в аренду появлялось в газетах на протяжении трех-четырех недель, отец звонил его хозяевам или маклеру. Он всегда отдавал предпочтение меблированным домам или квартирам, принадлежащим пожилым дамам. Если он наталкивался на недоверие или излишнее любопытство, то сразу же прекращал переговоры, ссылаясь на то, что дом ему не понравился. Порой — правда, не слишком часто — случалось так, что пожилые дамы сразу же шли ему навстречу. Ведь отец так любезен. Он и со мной был всегда любезен и приветлив, но держался на некотором расстоянии. Поцелуй в лоб перед сном, заданный мимоходом вопрос о том, как идут дела, милая, брошенная на ходу шутка — вот и все знаки внимания с его стороны, которыми я вынужденно довольствовалась. Порой он приводил в дом женщин, они дарили мне конфеты, а потом удалялись вместе с ним в его комнату. Когда я подросла, я стала обслуживать за столом его гостей, надев белый кружевной передничек и выдавая себя за домашнюю прислугу. Отец был великодушным, беззлобным человеком, ничего не требовавшим от Клары и меня, кроме доброжелательного отношения и готовности к пособничеству.

Я не считаю, что мое детство несчастливое, хотя Клара порой называла меня ужасным словом «полусирота».

— Моя мама жива, — заявляла я, не желая задумываться, чем фактически отличается умершая мать от той, которая бросила своего ребенка.

Однажды она просто исчезла из дома. И я не понимала, как она могла решиться на такой шаг. Она ушла из замка, в котором мы тогда жили, с белым кожаным чемоданом (эту деталь отец всегда подчеркивал в своих рассказах о бегстве матери), и больше о ней не было ни слуху ни духу. Она ничего не оставила мне на память, кроме двух фотографий, на которых изображена счастливая молодая женщина с младенцем на руках. Отцу, который, по его словам, любил ее так, как ни одну женщину ни до, ни после, она тоже ничего не оставила на память, кроме нескольких шляпок и пластинок. Мой отец был лишен способности скорбеть и печалиться. И потому в моей памяти не запечатлелись картины семейной трагедии. Вскоре он нашел Клару, и она стала заниматься домашним хозяйством.

5

Позже, когда я подросла, он рассказал мне о любовнике мамы, певце. «Длинноволосый бард», — уточнял отец.

— Она всегда была романтично настроена и не годилась для семейной жизни, — говорил он, снимая с себя всякую вину за произошедшее.

Тем не менее он никогда не отзывался плохо о маме. Отец упрекал ее лишь в том, что она бросила его как раз в тот момент, когда он стал хозяином замка.

— Мы долгое время ютились втроем, с маленьким ребенком, в небольшой комнате пансиона. А затем я нашел этот замок, Фелиция. Достойная оправа для такого бриллианта, каким я всегда считал твою маму. Сказочный дом. Ты его помнишь? Парк, широкая подъездная дорожка, антикварная мебель. Ты на своем детском педальном автомобильчике разъезжала по анфиладам комнат. Но твоя мать оставила всю эту роскошь, так как решила, что безумно влюбилась.

Я хорошо помнила красный педальный автомобильчик, но воспоминаний о замках, анфиладах, парках и садах не сохранилось в моей памяти, потому что их было слишком много в моей жизни. Со временем меня, как и Клару — правда, по другим причинам, — стали раздражать бесконечные переезды с места на место. Я с сожалением покидала даже убогие комнаты во второразрядных пансионах, которые мой отец называл «временным пристанищем». На мой взгляд, в нашей жизни все было временным и ничего — постоянным и окончательным.

Однако я скрывала свои чувства. Каждый раз, когда мы переезжали на новое место жительства, я выражала бурный восторг. А когда снова покидали дом, в который совсем недавно въехали, отец обычно с сияющим от радости лицом заявлял мне, что наше новое жилище будет прекраснее и роскошнее старого. И я верила ему, потому что у меня не было другого выхода. Отец не допускал недовольства, капризов и слез. Он был беспощадным оптимистом. А также клоуном и аферистом, обладающим даром очаровывать людей. Однако через некоторое время эти люди испытывали горькое разочарование. Но отец не мог вести себя иначе в мире, жизнь в котором он не в состоянии оплатить.

Осматривая новый дом, Клара часто напевала песенку Полли из «Трехгрошовой оперы». Она сыграла как-то на провинциальной сцене в Восточной Германии эту роль и очень гордилась собой. Впрочем, социалистическая действительность разочаровала ее, она не соответствовала ни политическим, ни художественным запросам Клары. Девушка бежала в ФРГ вместе со своим женихом, но его застрелили при пересечении границы. Клара называла такой поворот событий жестокой иронией судьбы, потому что жених бежал только из любви к ней. У него, собственно говоря, не имелось других причин эмигрировать.

Перебравшись в Западную Германию, Клара стала называть себя Клер и попыталась сделать артистическую карьеру. Однако ей это не удалось. Она вела полуголодный образ жизни, время от времени подрабатывая статисткой в театре, пока не встретила моего отца, который определил ее на роль своей компаньонки и моей воспитательницы. Мамаша Кураж (так я порой называла Клару про себя) по-своему любила меня, хотя уверяла, что уйдет от нас, как только получит стоящую роль.

Трижды она осуществляла свою угрозу. В последний раз это случилось, когда мне исполнилось двенадцать лет. Клер отсутствовала четыре недели. После возращения она ни словом не обмолвилась о том, где была и как жила без нас. Мой отец полагал, что она попалась на удочку режиссеру, снимавшему порнофильмы.

— Клер обожает проституток Брехта, — сказал отец, — но она, как и большинство женщин, не способна на практике заниматься этой профессией.

Тогда я не совсем поняла смысл его слов, но подумала, что он, наверное, прав. Ведь мой отец хорошо разбирался в женщинах. Он легко подчинял их своей власти. Всех, кроме, пожалуй, моей матери. На фотографиях, которые я хранила в коробке от шоколадных конфет, она казалась неземной красавицей.

Миловидная Клара совсем не походила на маму. Клара часто перекрашивала свои волосы и старалась не отставать от моды, тратя на одежду почти всю зарплату, что получала от моего отца. Когда у него не было денег, он становился особенно любезен и приветлив с ней. Отец сочинял истории о том, что скоро познакомит Клару с известными в театральном мире режиссерами и они дадут ей замечательные роли. Одним словом, он врал без зазрения совести, и Клара снисходительно слушала его. В периоды безденежья она играла роль верного товарища, которого не могут испугать невзгоды. Мне кажется, она особенно любила эти трудные времена, потому что отец подыгрывал ей, называя героиней пролетариата и защитницей бедных. Клара полагала, что реалистичное искусство должно быть боевым, и с энтузиазмом бросалась спасать нас от кредиторов. Она умело лгала им и оттягивала срок оплаты счетов. В эти дни Клара становилась истинным воплощением героинь Брехта, и никто не смел напоминать ей о пыли за шкафом или грязной посуде. Мы знали, что нам надо выстоять и выдержать осаду. Если отец был стратегом, то Клер являлась нашим неприступным бастионом. И оба они в конце концов сводили дело к почетной капитуляции. В детстве все это казалось мне захватывающей игрой. Позже я стала испытывать страх перед кредиторами и стыд за свою семью, однако скрывала эти чувства, потому что они не приветствовались у нас в доме.

Отец предоставлял мне право первой выбрать себе комнату в новом доме. Одна из моих привилегий. На требующей ремонта вилле я выбрала мансарду, так как она находилась вдали от хозяйственных помещений, где хлопотала Клара, и гостиных, в которых царствовал отец. Обои на стенах комнаты выцвели, но деревянный пол скрипел просто чудесно, а вид на Эльбу и снующие по ней барки был великолепен. Меня не смущала стоящая здесь старая рассохшаяся мебель, которую владелица виллы, наверное, собиралась подарить слугам.

У меня мало своих вещей. В отличие от многих своих ровесниц я ничего не коллекционировала. Я избавлялась от ненужных вещей, потому что считала их хранение полным абсурдом при том образе жизни, который вела наша семья. Я предпочитала налегке пускаться в путешествия, у которых только одна цель — найти новую жертву и жить за ее счет. Я без сожаления оставляла игрушки, одежду, кассеты — все, что в избытке покупал мне отец, когда у него водились деньги.

Клара порицала меня за это и, чтобы устыдить, рассказывала о голодающих детях «третьего мира». По ее словам, они не могли даже мечтать об игрушках, с которыми я так легко расставалась. У Клары доброе сердце, но порой она меня сильно допекала. Она была моей единственной подругой, и я боялась ее потерять. Меня пугала ее мечта стать профессиональной актрисой и выступать на сцене. В детстве, укладываясь спать, я каждый вечер спрашивала Клару, увижу ли ее на следующее утро? И если она кивала, я не верила ей, а если пожимала плечами — верила. Каждое утро я просыпалась со страхом, что Клара бесследно исчезла из дома.

— Нельзя переоценивать значимость отдельного индивидуума, — часто говорила Клара.

Но, даже будучи ребенком, я считала, что она говорит глупости. Разве можно определить или оценить то значение, которое Клара имела для меня?

Клара ненавидела виллу у реки. Чтобы поддерживать в ней чистоту и порядок, требовалось множество слуг. Она предпочитала квартиры в современных новостройках с облицованными кафелем маленькими кухнями, удобными встроенными шкафами и уютными палисадниками, за которыми можно присматривать без особого труда. Увидев виллу на берегу Эльбы, Клара сразу же назвала ее буржуазной лавкой старьевщика и отправилась следить за рабочими, выгружающими наш багаж.

Клара питала инстинктивное недоверие к мужчинам с мозолистыми руками и компенсировала чувство вины, которое испытывала из-за этого, особой приветливостью, что приводило к недоразумениям. Мужчины расценивали ее поведение как флирт и действовали соответствующим образом.

Клара смотрела на отношения полов очень прагматично. «Мужчины хотят секса, — говорила она, — а женщины — романтики и надежности. И чтобы совместить несовместимое, они вступают в договоры, которые называются любовью или браком. Но женщины всегда остаются внакладе, потому что игнорируют напечатанное в этих договорах мелким шрифтом». Кларе нравилась ее власть над мужчинами, но не нравились сами мужчины. Все, кроме одного — моего отца. Лет в шестнадцать я поняла, что ради него она, пожалуй, согласилась бы и с теми условиями, которые напечатаны в договоре мелким шрифтом.

6

Однако сердцеед Вондрашек, обольститель молодых и пожилых дам, не замечал любви Клары. Он обижал ее, заводя все новые и новые романы и пренебрегая ее большим искренним чувством. Клара не уходила от нас только потому, что любила трагические роли. И по-видимому, особенно близка ее сердцу была роль невезучей актрисы и безответно влюбленной женщины.

Губерт Вондрашек, или, вернее, доктор Харальд Вернер, открыл бутылку шампанского, и мы по уже сложившейся традиции выпили за удачу в новом доме. Отец, как всегда, произнес высокопарный тост, выразив надежду, что нас отныне ждут только процветание и успех. Мне и Кларе очень хотелось надеяться на это. Если женщины обладают странной способностью верить, что может произойти невозможное, то мужчины в отличие от них верят, что могут это невозможное совершить. По крайней мере мой отец полагал, что это ему непременно удастся.

Отец был единственным мужчиной, с которым я общалась в течение длительного периода времени. Остальные особи мужского пола — шоферы, садовники, грузчики, водители автобусов, кондукторы, учителя, школьные товарищи — лишь эпизодически врывались в мою жизнь и тут же бесследно исчезали. Порой я влюблялась в одного из них, как обычно влюбляются девочки, однако мое чувство не получало развития, а для потери девственности не возникало подходящих условий. Вечные переезды мешали моей личной жизни и служили настоящим поясом целомудрия. Правда, в Штутгарте одному итальянскому шоферу едва не удалось лишить меня девственности на заднем сиденье «мерседеса».

Однако Энрико забыл поставить машину на ручной тормоз, и когда он начал раздевать меня, «мерседес» потихоньку стал раскачиваться и в конце концов тронулся с места. Шофер совершил акробатический трюк со спущенными штанами, но все же ему не удалось остановить машину вовремя, и она, разогнавшись на крутом спуске, врезалась в дорогой автомобиль, припаркованный у обочины. Раздался треск, и «мерседес» остановился. Пока Энрико изрыгал ругательства на итальянском языке, я спокойно застегнула джинсы и выскользнула из машины, решив, что итальянец разберется без меня с владельцем поврежденного автомобиля.

Это был мой первый опыт элегантного ухода с места событий. И он оказался удачным. Отец уволил Энрико, однако это была не большая потеря для шофера, так как через четыре недели мы снялись с места и переехали из Штутгарта в Инсбрук. Далее наш путь лежал в Зальцбург и Вену. Мы путешествовали по Австрии до тех пор, пока тайный советник доктор Вайссманн — так тогда звали моего отца — не решил, что на севере нам повезет больше. Мы снова начали паковать чемоданы, несмотря на то, что Кларе обещали в Вене роль на сцене одного из театров, а я влюбилась в своего учителя немецкого языка и стала приносить домой хорошие отметки.

Удивленный и обрадованный моими успехами в школе, отец купил мне верховую лошадь, которую, однако, уже через девять недель он вынужден был продать. Отец обещал подарить мне другую, еще более прекрасную, лошадь и не понимал, почему я плачу. Пакуя чемоданы, Клара пела песню о сексуальной зависимости женщины от мужчины. Владелица дома в Шенбрунне, где мы жили, перекрестилась, когда мы съехали.

И вот теперь мы поселились в Гамбурге, и Ватерлоо еще не маячило на горизонте. Отец с сияющей улыбкой победителя подлил нам шампанского в бокалы. Мы стояли на террасе, залитой лучами солнца. На Кларе, которая недавно перекрасила волосы в ярко-рыжий цвет, надето зеленое платье, Вондрашек, как всегда, в одном из своих серых двубортных костюмов, а я в то время постоянно носила джинсы и свитера. Отец считал эту одежду убогой и не одобрял мой выбор. Я же полагала, что отец и Клара одеваются как настоящие филистеры. Хотя, с другой стороны, я понимала, что приличный костюм для Губерта Вондрашека — своеобразная униформа, которую он носил по долгу службы.

Фасад дома на Эльбе был великолепен, но при ближайшем рассмотрении невооруженным глазом замечаешь, что стены и скульптура обветшали и потрескались. Мой отец высоко ценил очарование и блеск старых патрицианских домов с их причудливой архитектурой и богатым декором. Потягивая шампанское, он любовался своим новым домом.

И в этот момент я заявила, что собираюсь бросить школу, так как у меня нет никаких шансов получить аттестат зрелости. Клара искоса посмотрела на грузчиков, которые вносили в дом багаж. Отец залпом осушил бокал и осторожно поставил его на мраморный парапет. Мое нежелание учиться вызывало у него досаду, как все конкретные неприятные проявления жизни, такие, как болезнь или смерть. Мое упрямство разочаровывало его. «Неужели она не знает, что иметь образование выгодно и престижно? — казалось, спрашивал он себя, удивляясь моей глупости. — Неужели ей не хватает ума освоить школьную программу?»

Нет, я вовсе не была дурой, скорее мне мешала учиться лень. И еще враждебная обстановка.

И эту враждебную обстановку создал отец. А теперь он смотрел на меня жалобным и одновременно полным укоризны взглядом, способным размягчить доверчивое сердце. Он не очень любил роль разочарованного обиженного отца, однако играл ее довольно достоверно, и мне даже захотелось поаплодировать ему.

— Знание — сила, — заявила Клара в своей неподражаемой манере.

Она обожала цитаты и трескучие лозунги.

Я попыталась объяснить им, что знания, полученные в дюжине школ, не прибавили мне силы. Я дважды оставалась на второй год и считала, что уже освоила все необходимые для жизни навыки. Я умела читать, писать и считать; знала, как есть омаров и дегустировать красное вино. Я могла отличить иранскую икру от русской, знала, как вести себя за столом, и умела поддержать светскую беседу. В сущности, мне, конечно, не хватало образования, однако в шестнадцать лет я об этом не подозревала.

Отец поинтересовался, не хочу ли я поступить на работу. Вопрос был задан таким тоном, словно речь шла о чем-то неприличном.

— Я поступлю куда-нибудь в обучение. Может быть, стану официанткой. Во всяком случае, школа меня больше не интересует.

— Она сошла с ума, — сказал отец, обращаясь к Кларе.

— А почему ты не хочешь стать актрисой? — спросила она.

— У меня большие связи, — промолвил отец. — Быть может, мне удастся воспользоваться ими и подыскать что-нибудь подходящее для моей дочери.

Когда мы оставались втроем, отец порой разговаривал с Кларой обо мне так, как будто меня нет рядом. Я кипела от негодования. Меня раздражало, что он пытается ввести нас в заблуждение. Мы прекрасно знали, чего стоят его связи. Он приносил своим знакомым и деловым партнерам одни разочарования. Я сознавала все это с болью, потому что любила отца. И он пользовался моей любовью.

Что я могла поделать? Я находилась в его полной власти. Любовь подразумевает восхищение или по крайней мере уважение. Однако в отличие от Клары я не считала отца жертвой несправедливой общественной системы, благородным разбойником, своего рода революционером, который изнутри подтачивает общественные устои. Конечно, всему на свете можно найти оправдание. Но я знала, что Вондрашек — мошенник и обманщик. Он обманул меня и мою любовь.

Рабочие в это время прибивали к входной двери нашего нового дома табличку с чужим именем и указанием мнимой профессии отца. На сей раз он выдавал себя за консультанта по вопросам собственности. Доктор Харальд Вернер давал людям советы, в результате которых они избавлялись от своего имущества и терпели убытки, вкладывая, например, деньги в ценные бумаги, не обладающие никакой ценностью, или покупая акции липовых фирм и участвуя в липовых проектах. Отец обирал людей, обещая им высокие доходы. Все, что сулило прибыль, превышающую 10 процентов от вложенных средств, выглядело заманчивым. Но чтобы не вспугнуть клиентов и не возбудить подозрений, отец никогда не обещал им дивиденды более 18 процентов.

Тот, у кого много денег, всегда хочет стать еще богаче. Консультант по вопросам собственности издавал брошюры и проспекты в качестве приманки для алчных. Как только они клевали, он ловил их на удочку и заставлял этих золотых рыбок трепыхаться. Они прямо-таки упрашивали отца посвятить их в тайны преумножения капитала и получения огромных доходов. Эти солидные люди верили отцу, потому что он не раз разговаривал в их присутствии с председателем правления Немецкого банка. На самом деле роль банкира мастерски исполняла Клер, изменяя голос. Она и отец составляли поддельные деловые письма и заключения специалистов. И клиенты все принимали за чистую монету, потому что им слепил глаза блеск золота.

7

Отец, по существу, выстраивал финансовую пирамиду, и те, кто находился в ее основании, сначала действительно получали неплохие дивиденды. Пока дела шли хорошо, Вондрашек искренне верил в придуманные им рудники в Замбии, где якобы добывали изумруды, нефтяные скважины в Венесуэле и нефтеперерабатывающие заводы в Чечне. Он верил в то, что его выдумка материализуется уже потому, что ему удалось совершить чудо: убедить в реальности своего вымысла других людей. Отец полагал, что он — сам Господь Бог.

Клара тоже была истинно верующим человеком. Она верила в анархистов и революционеров, уподобляя их Христу. Однако считала, что как только они становятся функционерами — сытыми, догматичными, рвущимися к власти, — то сразу же теряют ореол святости. Отец не скупился на слова и лозунги, которых жаждало сердце Клер, и постепенно она поверила в его чудесную миссию. Она считала, что отец борется с капиталистами своими методами. Клер была его единственной сообщницей, потому что он не доверял другим партнерам. Клер являлась членом его семьи, и отец полагал, что на ту женщину, которой он доверил своего ребенка, можно положиться и в финансовых вопросах. Клер верила в него, как в Бога, и потому помогала во всех его начинаниях. Я же была для отца всего лишь статисткой или существом, витающим в облаках.

Когда дела шли хорошо, жизнь в нашем доме била ключом. Отец нанимал уборщиц, поваров и садовников, устраивал вечеринки и званые ужины. Клер покупала себе одежду, а отец — новый лимузин. Меня осыпали подарками, которые производили сильное впечатление на одноклассниц. Однако ни одна из них так и не стала моей подругой. Отец не давал мне времени завести друзей. Мое пребывание в новом городе, в новой школе, в новом доме всегда оказывалось слишком кратким.

Дела шли хорошо до тех пор, пока отцу удавалось находить новых вкладчиков. В основном это были состоятельные вдовы, которым казалось, что их деньги в швейцарских банках положены под слишком низкий процент, а также врачи, аптекари, ремесленники и предприниматели средней руки. Вондрашек никогда не давал объявлений в средствах массовой информации, он полагался на молву. Это казалось ему более надежным и безопасным, но ограничивало круг потенциальных клиентов. И вот когда этот круг окончательно замыкался, происходила катастрофа. Однако клиенты не сразу догадывались об этом. Сначала отец прекращал выплачивать им дивиденды, ссылаясь на банковские ошибки, пропавшие где-то по дороге трансферы, теракты на нефтяных скважинах и политические интриги в Чечне. Чем невероятнее придуманные истории, тем охотнее верят в них люди.

В этот период отец в очередной раз убеждался, что он все же не Бог, и заключал пакт с чертом. От трех до пяти месяцев он держал оборону, утешая, обнадеживая и давая новые обещания обманутым инвесторам. В это время Вондрашек брал кредиты в различных банках. А затем начинался заключительный акт пьесы. Мошенник разыгрывал из себя обманутого бизнесмена и падал на колени перед инвесторами.

Консультант по вопросам собственности лично посещал всех своих клиентов и говорил им то, что они уже в глубине души готовы были услышать. Он сообщал им о своем полном банкротстве и во всем винил зарубежных партнеров по бизнесу. Он уверял, что пытается спасти положение и всеми силами стремится сохранить свое доброе имя. После этого отец предлагал компромисс — полюбовное соглашение. Он обещал вернуть часть вложенных клиентом средств наличными, однако клиент должен был за это отказаться от всех своих претензий. При этом отец ссылался на свое чувство справедливости, он утверждал, что хочет удовлетворить всех клиентов, но его денег не хватит, чтобы выплатить долги в полном объеме. Он обычно предлагал вернуть от 30 до 70 процентов вложенной клиентом суммы.

Вондрашек торговался, умолял, угрожал. Он уговаривал не подавать на него иск в судебные органы, описывая негативные последствия такого шага и предупреждая, что после этого к клиенту могут нагрянуть налоговые инспекторы. В кульминационный момент он приставлял пистолет к своему виску и заявлял, что сейчас застрелится. Пистолет был всего лишь игрушкой, но отец прекрасно исполнял роль обманутого банкрота, готового свести счеты с жизнью. И бедные жертвы подыгрывали ему.

В этом последнем акте пьесы отец превосходил самого себя. Разработанная им система имела только один недостаток. В конце концов он оставался с пустыми руками, а порой еще и с крупными долгами. Нанятый персонал, взятый напрокат роскошный автомобиль, снятое в аренду помещение офиса — со всем этим он расставался. В отличие от многих крупных мошенников Вондрашек старался держаться в рамках. Он не оставлял после себя выжженную землю. Инвесторы зализывали раны, но не заявляли на него в правоохранительные органы. Отец очень гордился тем, что за всю карьеру его лишь однажды вызвали в суд. Однако ему удалось уладить дело, выплатив крупный денежный штраф.

Отец не считал себя мошенником. По его мнению, он был бизнесменом. Консультантом по инвестициям, изобретателем новых финансовых схем, иллюзионистом, актером, анархистом. Наступало время, когда он начинал все сначала. В конце третьего акта, когда игра с клиентами заканчивалась, мы порой оставались на мели. У нас не было денег даже на то, чтобы заплатить арендную плату за дом. И тогда начиналась вторая волна осады.

В этот период отец называл имущественные отношения корнем зла. Владельцы же недвижимости смотрели на ситуацию совсем иначе и своими действиями подтверждали предубеждения Клары против имущего класса. Однако законы правового государства мешали собственникам расправиться с нами. Правовое государство не позволяет арендодателю выставлять квартиросъемщика за дверь, даже если тот не платил за жилье. Прежде чем выселить неплатежеспособного жильца, владелец недвижимости должен пройти длительную юридическую процедуру, которая могла продолжаться до полугода. Ему необходимо послать жильцу несколько письменных уведомлений, а затем наконец расторгнуть договор о найме жилой площади через суд. Таким образом закон защищает слабых от произвола сильных.

Значит, мы были слабыми… Порой мне это казалось странным и даже смешным, а порой — нет. Мы, слабые люди, жили в роскошных домах, и Клара угрожала их упрямым владельцам актами вандализма. В осадные дни она варила картофельный суп с сосисками и писала адвокатам наймодателей, что закон о защите прав квартиросъемщиков запрещает отключать электричество и отопление. В дни временных трудностей Клара вдохновенно вела классовые бои за права бедных. А отец тем временем строил новые планы, обсуждал с Клер философские и политические вопросы и предоставлял ей право отбиваться от наймодателей и погашать счета. А меня, как всегда в такие периоды, охватывал страх. Утром я незаметно ускользала из дома и шаталась по улицам, прогуливая школу. Ведь я знала, что все равно скоро покину этот город. Кроме того, я понимала, что полученные в школе знания не помогут избавиться от ужасной действительности, в которой я жила.

Я всегда была на плохом счету как в младших, так и в старших классах. Некоторые учителя полагали, что я — высокоодаренная бездарь, другие даже не пытались докопаться до причин моей плохой успеваемости.

По приезде в Гамбург я твердо решила бросить школу, найти работу и поселиться отдельно от отца. Однако трусость не позволила мне сообщить домашним о второй части моих планов. Отец, как всегда после переезда в новый город, пребывал в эйфории, и его настроение, как обычно, передалось Кларе. На моей памяти это была уже тридцатая постановка пьесы о том, как Наполеон соблазнил мамашу Кураж. Она не смогла защитить своих детей. Впрочем, Клара даже не предприняла попытку сделать это.

Глава 3

Пансионат на кенийском побережье вместе с площадкой для игры в гольф обогатил Вондрашека на пять миллионов марок. А официантка во второразрядном портовом ресторане зарабатывала, включая чаевые, всего полторы тысячи марок в месяц. За эти деньги она должна была шесть дней в неделю метаться между кухней и залом.

8

Клара восхищалась моей выдержкой и упорством и одновременно возмущалась эксплуатацией, которой я подвергалась в ресторане. Она перекрасилась в блондинку и красовалась в шелковой блузке, кашемировой юбке в складку и жемчужном ожерелье. В отличие от нее я носила дешевую одежду, в которой обычно выходила на работу. Юбку из искусственной ткани я прикрывала красным передником, а пуловер с глубоким вырезом надевала прямо на голое тело. И хотя шерсть слегка кололась, это все же лучше, чем потеть, надев синтетический лифчик.

Несмотря на бедность, я не испытывала счастья. Горе Клары вызывало у меня только злорадство. Дело в том, что у отца появилась новая пассия, актриса. Ее звали Беата, и она была на целую голову выше Вондрашека. На вид я дала бы ей лет сорок, но она утверждала, что ей тридцать. Беата старалась во всем подражать Марлен Дитрих, хотя являлась всего лишь жалкой копией великой актрисы. Ее лицо покрывал такой густой слой грима и косметики, что за ним невозможно разглядеть настоящие черты. Такой макияж больше походил на маску или шапку-невидимку. Ее лицо не выражало никаких чувств. Когда Беата смеялась, она тщательно прикрывала рот рукой.

Клер ненавидела ее, как и всех женщин, которых отец приводил в дом.

— Когда дело касается женщин, ему отказывает вкус, — говорила Клер (если в доме присутствовали чужие, имя «Клара» было под запретом).

Наполеон Вондрашек заводил себе подружек только тогда, когда находился на волне успеха. И его не останавливало, что Клара страдала, видя его с другой женщиной.

— Тот, кто запутался в своих чувствах, отстает на дистанции, поскольку не может двигаться дальше, — говорил он, попыхивая гаванской сигарой.

Отец отпускал беззлобные шутки по поводу «моего флирта с рабочим классом». Он говорил, что в молодости тоже работал в гостиничном бизнесе, однако карьера Феликса Круля не прельстила его.

— Я работал в отвратительном отеле в Брно, детка, в котором жили отвратительные постояльцы. От них дурно пахло, но в нашем отеле стоял еще более отвратительный запах. Я относил в номера их потертые чемоданы и ждал, когда мне дадут жалкие чаевые, виляя хвостиком, как собака. И если мне ничего не давали, я вел себя нагло и дерзко. Но они не обращали на это никакого внимания. Именно такая ситуация казалась мне невыносимой.

— Я не отношу чемоданы в номер, отец.

— Конечно. Но от тебя тоже дурно пахнет, прости меня за откровенность. От тебя воняет, как от торговки рыбой.

Я с интересом слушала рассказы Вондрашека о его молодости. Теперь, по прошествии многих лет, когда его жизнь кардинально изменилась, истории из его юности превратились в анекдоты. Он рассказывал их с усмешкой, как будто речь шла не о нем самом, а о постороннем человеке.

— А потом? Что было потом? — спросила Клер, разливая чай.

Было воскресенье, и мы сидели на террасе, хотя дул довольно сильный ветер. Однако отец не хотел нарушать традицию. Он считал, что солидному человеку по воскресеньям нужно пить чай с семьей на террасе и любоваться видом на Эльбу.

Разлив чай, Клер села за стол и бросила на Вондрашека полный укоризны взгляд. Я знала, что она в душе упрекает отца за бессердечность и клянется покинуть его. Клер надеялась, что в таком городе, как Гамбург, обязательно найдет себе место в театре.

— Мне льстит, что дочь проявляет интерес к моему прошлому, — с улыбкой сказал отец, обращаясь к Клер.

Я знала, что сейчас он роется в памяти, пытаясь вспомнить что-нибудь забавное, комичное. Отец никогда не воспринимал жизнь как драму, она казалась ему скорее бульварным романом.

— Я бросил отечество и бежал в Германию. Восток всегда был навозной кучей, а я не приспособлен к жизни в жестоком мире. Некоторое время я работал в похоронном бюро, там-то и открылся мой талант манипулировать людьми. Не так-то просто уговорить клиентку вложить свои последние сбережения в гроб из красного дерева. Для этого необходимо настоящее искусство, любовь моя. Тот, кто обладает даром убеждать людей, является истинным артистом, пророком, мессией…

«Слово «Бог» он не осмелился произнести», — отметила я про себя.

Клер не сводила с него влюбленного взгляда. Возможно, в этот момент она мечтала, что ей удастся когда-нибудь уговорить его совершить мировую революцию. Тогда он непременно бросил бы Беату и навеки соединил свою жизнь с ней, Клер, а она заботилась бы о нем и оберегала. Это ее главная роль в жизни, и я испытывала к Клер благодарность за то, что она есть. Иначе как бы я могла покинуть отца, этого мага, строителя воздушных замков, человека, от лжи которого я задыхалась? Абсолютная, безусловная любовь Клары не похожа на мои чувства к отцу. Все три ее попытки убежать от него не увенчались успехом.

Отец поглаживал Клер по руке, обычно он выражал свои чувства жестами. Он часто повторял, что жизнь — импровизация и чем смелее импровизируешь, тем более невероятные и неожиданные перемены происходят в твоей судьбе.

— Я продавал энциклопедии и машины, занимался страхованием жизни. Однако в конце концов решил не расточать свои таланты, работая на других и принося им прибыль. Я захотел стать независимым. Собственно говоря, в моей биографии нет ничего сенсационного, — завершил свой рассказ отец, скромно улыбаясь.

Клара промолвила что-то о перераспределении капитала. На столе лежал красочно иллюстрированный проспект «Асиенда саншайн». Он обещал незабываемый отдых на кенийском побережье, где было все: просторные виллы, площадки для игры в гольф, песчаные пляжи. Инвесторам предлагалось вкладывать деньги в гостиничный и туристический бизнес и обещались налоговые льготы и гарантированная выплата прибыли. С последней страницы проспекта улыбался кенийский партнер отца по бизнесу.

Отец полагал, что следующим летом мы могли бы отдохнуть на побережье Кении. Мне было странно слышать подобное предложение из уст отца, потому что мы еще ни разу не ездили на отдых. Вондрашек всегда считал подобные поездки совершенно излишними, он вообще не любил путешествовать и принципиально не летал на самолетах. Я не сомневалась, что «Асиенда саншайн» была бесплодным, никому не нужным куском земли, который отец купил у какого-то кенийского мошенника, и что не существовало ни планов застройки этой земли, ни строительной фирмы. Фотографии проспекта производили сильное впечатление, но они наверняка были фальшивыми, как и имена спонсоров и колонки цифр с расчетами, обещающими баснословные прибыли.

— Замечательная идея. Я еще ни разу не была в Африке, — сказала Клер.

Отец так убедительно рассказывал о Кении, как будто провел там половину жизни. Это удивило меня. Такие подробности, какими сыпал он, невозможно придумать. Должно быть, он слышал истории об Африке от кого-то, кто долго жил там. Отец рассказывал нам о белых авантюристах, которые бродили по Черному континенту в поисках приключений, о гордых воинах массаях, о бескрайнем звездном небе над головой, о редких болезнях, о коррумпированных чиновниках и бесполезных усилиях понять характер Африки и разглядеть ее настоящее на пути, который она совершает из прошлого в будущее. Вондрашек организовал в Кении сафари для богатых туристов и открыл торговлю слоновой костью. Во всяком случае, так он говорил, но я не верила ни единому его слову. Однако мне очень хотелось, чтобы все это было правдой, чтобы наша семья — мама, отец и я — жила в Кении, на принадлежащей нам ферме. По воскресеньям мы ходили бы в церковь и исповедовались в мелких прегрешениях.

Клер заявила, что хотела бы также посетить Танзанию, чтобы своими глазами увидеть проводимый там социалистический эксперимент. Отец снисходительно улыбнулся и сказал, что все социалистические эксперименты в Африке уже потерпели неудачу. Он воображал, что ему достоверно известно все на свете, именно поэтому он, наверное, так любил лгать. Отец говорил, что ложь — это инструмент, который устраняет диссонансы и играет первую скрипку в финансовых делах и в любви.

Клер, судя по всему, не была расположена вступать в дискуссию об африканском социализме. Она стала расспрашивать меня о работе, и я ответила, что работа доставляет мне большое удовольствие. Я назвала своих коллег милыми людьми и рассказала несколько смешных историй из жизни нашего ресторана. Конечно, я и словом не обмолвилась о том, что терпеть не могу запах рыбы и что не выношу владельца ресторана, который унижает своих наемных работников. Другие официантки в отличие от меня выросли в нормальных рабочих семьях, а не в башне из слоновой кости и умели ладить с хозяином заведения.

9

Я чувствовала себя среди них белой вороной. Я исполняла роль аутсайдера, чтобы у коллег развивалось коллективное чувство классового самосознания. На мою долю выпадали обслуживание самых плохих столиков и дежурство в самые неудобные смены. И я ничего не могла поделать, поскольку бесполезно сопротивляться воле большинства. Работники кухни, мужчины — посудомойка-африканец, повар-словенец и его помощники, — отпускали грубые шутки в мой адрес и делали двусмысленные намеки. И все же я весело воспринимала все происходящее, два месяца работы закалили меня. К концу смены мои ноги гудели, и я начала ценить прелесть обуви на низких каблуках и испытывать смутную ярость к тем, кто находился наверху общественной лестницы. Вондрашек тоже раздражал меня. В семнадцать лет требуешь от тех, кого любишь, совершенства. И когда я смотрела на самодовольного, любующегося Эльбой отца, привыкшего к сытой роскошной жизни, мне хотелось вырвать у него изо рта сигару и потушить о его лоб. Это была бы месть за всех, кого он обманул, за маму, за Клару и особенно за меня саму.

Я так живо представила себе прижатую к его лбу сигару, что почувствовала запах горящего мяса и улыбнулась. Клер, по-видимому, по-своему истолковала мою улыбку и спросила, не лучше ли мне было бы жить здесь, а не в порту в душной комнатке, расположенной над кухней. После ночной смены я едва добредала до кровати и падала без сил. Я сразу же проваливалась в глубокий сон, и мне снились танцующие на тарелках рыбки и сидящие за столиками ресторана люди, которые, открыв рты от изумления, смотрели, как я несу им это диковинное блюдо.

Приходящих в наш ресторанчик трудно назвать посетителями или клиентами, скорее они вели себя как хозяева. Рыбаки, торговцы рыбой, сутенеры, проститутки, швейцары, туристы — одним словом, портовый сброд. Они довольно агрессивно требовали, чтобы за их деньги их обслуживали быстро, качественно и с приветливой улыбкой.

Особенно тяжело было работать в ночную смену. В это время в ресторанчик «Кит» приходили обиженные судьбой, не расположенные к вежливости и любезному обхождению люди. В зале стоял смрад, воняло рыбой, алкоголем и табаком. Пьяные, угрюмые и усталые посетители казались однородной серой массой. Они шумели и ревели: «Девушка!», когда хотели подозвать меня, чтобы заказать выпивку или рыбное блюдо. Завсегдатаи называли меня Фея и вели себя довольно развязно. Но я терпела, когда они лапали меня, потому что получала от них щедрые чаевые. Туристы, напротив, были очень скупыми и норовили обмануть меня. Быть может, они полагали, что другого отношения я не заслуживаю.

В первые же дни моей работы в портовом ресторанчике двое клиентов не заплатили по счету и тем самым лишили меня зарплаты за неделю. Однако я быстро научилась разбираться в посетителях. Я с первого взгляда могла оценить, какие чаевые даст мне тот или иной человек, в какой стадии опьянения он находится, будет ли он приставать ко мне и распускать руки.

Мне нравилось обслуживать проституток. Им ничего не надо, кроме теплого угла, покоя и еды. Мужчин, которые ко мне приставали, я считала смешными и нелепыми. Ошибочная и опасная оценка. Коллеги говорили мне, что я провоцирую мужчин и слишком неубедительно отбиваюсь от них. Дело в моей молодости и свежести. Я казалась этим голодным свиньям лакомым кусочком, и они распускали руки. Я чувствовала на себе похотливые взгляды. На искаженных пьяных лицах читались все грязные желания. Нет, они не желали мне зла. Большинство имели семьи, были отцами или даже дедушками, много лет занимались тяжелым трудом, состояли в профсоюзах. Одним словом, в соответствии с классификацией Клары являлись славными представителями героического рабочего класса. Но я видела в них аутсайдеров, проигравших, оставшихся на обочине безработных, нищих, которые мечтали о бесплатном удовольствии. В любом случае они представляли для меня опасность. А я была всего лишь беззащитной девчонкой.

В своей комнате на вилле я прятала под матрасом двадцать тысяч марок, которые подарил мне отец. Деньги на черный день, они должны обеспечить мне свободу. Два раза в неделю я ночевала на вилле, потому что брезговала мыться в общей ванне, которая всегда была грязной. Из-за этой вечной грязи официантки постоянно спорили между собой и ругались. Повар-словенец страдал выпадением волос, которые находили и в ванне, и в душе. Однако не каждая официантка осмеливалась сделать ему замечание за нечистоплотность, потому что Винко — так звали повара — мог отомстить обидчице. Он задерживал выдачу заказа ее клиентам или подавал пересоленное блюдо. Все это вело к скандалам с посетителями. Винко — царь на кухне, а мы всего лишь курьеры, бегающие между его царством и залом ресторана. За плохо приготовленное или остывшее блюдо нагоняй от посетителей получали мы, а не Винко. Винко обладал грубоватым чувством юмора и был человеком настроения.

— У нас очень весело, — сказала я отцу, который еще ни разу не был в «Ките», поскольку презирал подобные заведения.

Вондрашек обедал со своими клиентами в роскошных ресторанах, где если и оскорбляют людей и произносят непристойности, то только в завуалированной форме, где о ста марках не говорят так, словно речь идет о ста тысячах, где рыба не воняет, а аппетитно пахнет. Отец предложил устроить меня ученицей официантки в одно первоклассное кафе, однако я отказалась.

— Она хочет самостоятельно встать на ноги, — сказала Клара, считая своим долгом вслух произносить то, о чем мы с отцом предпочитали молчать.

Конечно, я еще не была готова самостоятельно встать на ноги, поскольку во многом зависела от отца и от его нажитых нечестным путем денег.

Человек обычно заводит речь о деньгах, сексе и власти только после того, как утолит голод и жажду. Так устроен мир. Официантки в ресторанчике «Кит» мечтали о простом человеческом счастье — о любви. Те, которые еще не были замужем, говорили о своих ухажерах и женихах.

Муж, квартира, дети, обеспеченность — вот предел желаний работавших вместе со мной официанток. Они заискивали перед шефом, отвратительным грубияном, и обхаживали Винко, потому что оба этих парня представляли для них власть, с которой лучше не ссориться. Каждая из них противостояла один на один всему миру. Официантки были жесткими людьми, потому что хорошо знали жизнь — она не давала им расслабляться.

Муж Хайди был алкоголиком; Монику постоянно избивал жених; дочь Эльфи сидела на игле. У остальных официанток тоже имелись свои жизненные драмы, правда, менее значительные. Шеф называл свою жену, владевшую парикмахерской на улице Санта-Паули, старой шлюхой. Для Винко все женщины были стервами, а его помощники смотрели ему в рот и поддакивали, потому что боялись его.

Я внимательно слушала своих коллег и поражалась их откровенности. У меня было такое чувство, словно я после долгого поста, на котором все носили маску сдержанности, вдруг оказалась на безумном, безудержном пиру. Меня, выросшую в семье, где не принято говорить о наболевшем, о своих чувствах, где звучали высокопарные фразы и трескучие лозунги, язык улицы одновременно отталкивал и завораживал. Грубость коллег внушала мне страх, а их откровенность озадачивала. Язык разделял нас, он был непреодолимой преградой между мной и ими. И как я ни старалась подражать им, как ни втиралась в доверие, я не могла обмануть их. Они чувствовали, что я чужая, и не любили меня. Официантки считали себя порядочными женщинами, и если им было плохо, то они знали, что, слава Богу, рядом есть люди, которым еще хуже. Например, портовым проституткам, среди которых есть совсем бесправные существа без паспорта, или наркоманам. В порту всегда можно встретить много несчастных, на фоне которых собственная судьба кажется не такой уж печальной.

Однако, как показала практика, я набиралась опыта недостаточно быстро. И вот через четыре месяца я подтвердила мнение своих коллег о себе как о совсем зеленой и наивной девушке. Они считали, что Фелиция Вондрашек слишком красива и не может не обжечься, входя в новый для нее мир. И оказались правы.

10

— Как ты могла совершить такую глупость? — возмущалась Эльфи. — Зачем ты вышла на улицу в четыре часа утра?

Разве я могла объяснить ей, что мне просто хотелось подышать свежим воздухом после ночной смены? Я чувствовала, что провоняла табачным дымом, алкогольными парами и запахом рыбы и мне необходимо проветриться. Я выпроводила последних посетителей и поставила стулья на столики. Шеф предложил выпить с ним где-нибудь шампанского, но я проигнорировала его предложение. Я знала от официанток, что «где-нибудь» означало «на заднем сиденье машины шефа».

Ночь была лунной, на улице горели фонари. Перед рестораном остановилась группа людей, они не хотели расходиться. Несколько туристов, две проститутки, надеявшиеся заработать в эти предрассветные часы, вышибала из соседнего бара, молодой помощник повара, косившийся на лакированные сапожки девушек и надеявшийся в это время получить скидку, Альфред — бомж, клянчивший пиво и сигареты у туристов, и двое греков, которых я видела впервые. Все эти люди толпились у дверей ресторана «Кит», хотя огни в нем уже погасли.

Мой шеф сел в машину и, прежде чем включить зажигание, громко обругал меня глупой шлюхой. Я показала ему средний палец, потому что не знала, что сказать такому мерзкому, вульгарному типу. Может быть, мне следовало взять такси и поехать домой, чтобы принять ванну и избавиться от въевшихся в кожу отвратительных запахов? И тут на меня неожиданно набросились двое незнакомцев, которых я почему-то приняла за греков. Сначала они сильно толкнули меня, и я выронила сумочку. Затем один из них обхватил меня сзади руками и сжал ладонями мою грудь, а второй встал передо мной и начал делать языком непристойные движения. Я закричала и потребовала, чтобы эти скоты немедленно отпустили меня. Тогда тот, который держал меня, зашептал, что у него в машине красивые чехлы на сиденьях и что я обязательно должна посмотреть их. Я плюнула в него, и он ударил меня по лицу.

Стоящие рядом люди отступили подальше. Я заметила, что мой шеф некоторое время наблюдал за нами, а потом его машина резко тронулась с места. Я громко взывала о помощи, но все напрасно. В этом квартале действовал принцип невмешательства. Проститутки удалились, а остальные зрители молча следили за происходящим. Я пыталась пнуть стоящего передо мной бандита коленом в пах, но он увернулся и, размахнувшись, сильно ударил меня кулаком в лицо.

— Прекрати, давай лучше затащим эту стерву в машину, — сказал другой бандит.

Я чувствовала, как из разбитой губы по подбородку течет теплая струйка крови. Бандит распахнул мою кофточку, и пьяный бомж Альфред, открыв рот, уставился на мою обнаженную грудь.

— Какая мерзость! Отвратительно, — промолвила туристка.

Запрокинув голову и глядя на бледную луну, я закричала что было сил, а бандиты поволокли меня к своей машине. Я больше не взывала о помощи, а просто вопила, царапалась, кусалась, упиралась. Никогда в жизни я не сопротивлялась так неистово.

— Может быть, следует вызвать полицию? — услышала я голос одного из зрителей и тут же упала на землю.

— Оставьте девушку в покое!

Я взглянула снизу вверх и увидела швейцара соседнего бара. В порту его называли Кинг-Конгом, поскольку у него была очень короткая толстая шея, и казалось, что его непропорционально маленькая голова вырастает прямо из плеч. Его лицо не выражало никаких эмоций, он схватил одного из бандитов и толкнул на другого, который в это время вытаскивал нож. Бандиты столкнулись, лицо одного исказилось от боли. Он выругался и, застонав, упал на землю. Его дружок тупо смотрел на окровавленное лезвие, не понимая, что произошло.

— Нужно вызвать полицию, — снова раздался голос одного из зрителей.

— Убей их, — сказала я.

Кинг-Конг протянул руку и помог мне подняться, не пуская глаз с вооруженного бандита. При этом в отличие от меня мой спаситель казался совершенно невозмутимым. Я же дрожала всем телом и клацала зубами. Луна ярко освещала всю сцену, и зрители не расходились, ожидая, что будет дальше. Лежащий на земле бандит жалобно стонал, он получил рану в бедро. Мои губы и щеки занемели, разбитое при падении колено сильно ныло. Я заметила, что потеряла одну туфлю. Сняв вторую, я швырнула ее что было сил в стоявшего рядом с машиной бандита с ножом, стараясь попасть ему в живот. Он громко закричал, и у меня тут же прошла дрожь. Я отбежала от него на безопасное расстояние, опасаясь, что он накинется на меня.

— Пойдем, — сказал Кинг-Конг и взял меня за руку.

Шум привлек еще нескольких прохожих, которые остановились на почтительном расстоянии от места происшествия. Проходя мимо зевак, я окинула презрительным взглядом помощника повара, Альфреда и туристов.

— Неужели они вот так просто уйдут! — промолвил один из них, и я плюнула ему под ноги, хотя при этом почувствовала острую боль.

Мой плевок попал ему на ботинок. Я ощущала необыкновенную легкость во всем теле и не замечала холода, ступая босыми ногами по мостовой. Помощник повара протянул мою туфлю, но мне она была не нужна, и я прошла мимо.

У Кинг-Конга была теплая, сильная рука. Когда мы отошли от ресторана на порядочное расстояние, я спросила, как его зовут.

— Генрих Глоббе, — ответил он.

— Спасибо, Генрих.

Генрих улыбнулся. Его голова казалась непропорционально маленькой, а глаза слишком близко посажены. Со ртом у него было все в порядке, но сломанный нос портил картину. Он походил на сильно вымахавшего, искалеченного в драке мальчишку-переростка. И хотя я не могу пожаловаться на рост, я была ему по плечо. Я не знала, куда мы идем, полностью доверившись своему спутнику. Генрих часто захаживал в наш ресторан, но я до сегодняшнего дня не обращала на него никакого внимания. Он всегда вел себя тихо, не бузил, не лапал официанток и не предлагал им шнапса. Возможно, он старался вести себя незаметно, потому что был великаном и стеснялся своего исполинского роста.

У наших соседей в доме рядом с виллой был дог. Однажды я наблюдала, как маленький йоркширский терьер своим агрессивным лаем поверг его в полную растерянность. Дог удивленно смотрел на карлика, не зная, что делать. Йоркширских терьеров раньше в основном держали британские рабочие. Эти собаки были большими и сильными и охотились на крыс в домах рабочих. Но затем заводчики собак стали в угоду моде выводить породу низкорослых маленьких йоркширских терьеров. Однако глупые животные не поняли, что с ними произошло, и продолжали считать себя гигантами. В результате этих изменений победили крысы.

— Куда мы идем?

— Ко мне. Там ты сможешь принять ванну, а я приготовлю завтрак. Я живу на соседней улице.

Взглянув на мои босые ноги, он подхватил меня на руки.

— Смотрите-ка, Кинг-Конг поймал белую женщину, — с усмешкой проговорила проститутка у дверей борделя.

Генрих молча пожал плечами и прошел мимо. Мне было приятно сознавать, что меня несут на руках. Порт тем временем просыпался и оживал. Генрих жил в многоквартирном доме. Подойдя к нему, он открыл дверь, не отпуская меня. Его квартира находилась в бельэтаже и состояла из двух комнат, ванной и кухни. Небольшое, но уютное жилище очень понравилось мне. Генрих с гордостью показал свою квартиру, в которой, по-видимому, жил один. Я подумала, что к нему, наверное, не часто приходят гости. В комнате, к которой примыкала крохотная кухня, стояли диван, кресло, стол и стул. На стенах висели плакаты с фотографиями боксеров. Среди них я узнала Генриха. Он был снят в пору своей юности. Сейчас трудно определить его возраст. Ему можно дать лет 30–40. Однако у него сохранилось детское выражение лица, и это казалось странным в таком огромном мужчине. Генрих производил впечатление глуповатого человека, и это впечатление усиливала его манера речи. Он говорил медленно, мучительно подыскивая слова.

— Ты был боксером?

Он бросил мне пару шерстяных носков.

— Да. Раньше. Я неплохо дрался, но мне не нравилось, что все вокруг лгут. Им нужны только деньги.

Генрих поставил мою сумочку на стол с целой стопкой журналов «Плейбой». Он даже не подумал убрать их.

11

— Ты можешь пока принять ванну, — сказал Генрих, — а я сварю кофе и схожу за свежими булочками. В шкафу ванной комнаты есть йод и пластырь.

Мне нравилось общаться с человеком, который произносил минимум необходимых слов. Он открыл кран в ванной комнате, дал мне полотенце и купальный халат, а затем удалился на кухню. Раздеваясь, я услышала, как за ним захлопнулась входная дверь. Ванна в квартире Генриха большая, старомодная, в ней можно вытянуться. Бросив взгляд в зеркало, я увидела бледное лицо с большими глазами и разбитой нижней губой. Черные волосы слиплись от грязи — я упала в лужу.

Я помазала йодом губу и разбитое колено. Мне было больно. Но могло быть и хуже, как выражались обитатели портовых улиц, когда наступали на кучу дерьма. Отец, глядя на меня сейчас, выразился бы по-другому. «Вондрашеки не приспособлены к жизни в жестоком обществе», — сказал бы он. Сейчас отец, наверное, лежал в чистой уютной постели, на тонком белье и не испытывал никаких угрызений совести. Для него в жизни имело значение только одно — деньги.

Я погрузилась в ванну с горячей водой. В облицованной белой кафельной плиткой ванной комнате было чисто и тепло. Я ощутила настоящий домашний уют. С этим домом не могли сравниться ни снятая в аренду вилла, ни закуток над кухней ресторана «Кит». Мыло пахло лимоном, а на стене висел плакат с итальянским пейзажем. Я еще ни разу не была в Италии, мы с отцом не выезжали за пределы Германии и Австрии. Мирный живописный пейзаж пленял меня своей красотой. Больше всего мне нравилось отсутствие людей на фотографии. Надо признать, что отец прав: профессия официантки не для меня. Я чувствовала смертельную усталость, колено ныло в горячей воде. Услышав, как хлопнула входная дверь и на кухне раздались осторожные шаги, я поглубже погрузилась в воду.

Вскоре, запахнув огромный купальный халат Генриха, я вышла из ванной комнаты. Кухонный стол был завален продуктами: колбасой, сыром, хлебом, рыбой, паштетами и баночками с джемом. Все это было разложено на бумаге, так как запас посуды в доме Генриха ограничивался двумя тарелками, двумя чашками и двумя парами столовых приборов.

— У меня не часто бывают гости, — сказал Генрих.

Я вспомнила золотое правило Клары начинать день с плотного завтрака. Правда, мы с отцом не придерживались его. Генрих налил мне кофе и посмотрел, как я намазываю булочку маслом и джемом. Сам он достал двумя пальцами пару анчоусов прямо из консервной банки и, положив их между двумя булочками, стал с аппетитом уминать этот большой бутерброд. По его подбородку текло масло. Это выглядело отвратительно.

— На самом деле я не хотела, чтобы ты убил их, хотя и попросила об этом.

— Все в порядке, забудь.

Генрих взял еще одну булочку и положил на нее кусок сельди.

— Я и представить себе не могла, что со мной когда-нибудь произойдет такое.

— Все бывает.

Генрих улыбнулся мне. В этот момент он походил на счастливого ребенка, не умеющего вести себя за столом. Третий бутерброд он сделал из крабового мяса, намазав его майонезом. Когда он впился в него зубами, по краям выступила белая масса и потекла по его руке. Меня затошнило, и я вскочила с места, чувствуя, что сейчас начнется рвота. Генрих последовал за мной в ванную комнату, где стоял унитаз, и, пока меня рвало, держал мою голову. Когда я выпрямилась, он вытер мне лицо влажным полотенцем.

— Какой я идиот, — промолвил он. — Тебе сейчас необходимо поспать.

Мне не хотелось спать, но я чувствовала себя смертельно усталой. Пока он перестилал постель, я сидела на полу рядом с кроватью и думала о том, что, возможно, могла бы полюбить Генриха, если бы он согласился голодать. Когда постель была готова, я сняла купальный халат, взяла Генриха за руку и попросила его остаться. Я чувствовала себя маленькой слабой девочкой, а он был счастливым ребенком, удивительно мягким и нежным. Почему бы мне не переспать с этим странным парнем, который приходит на помощь женщинам, доводит их до рвоты, а потом держит им голову над унитазом?

Генрих улыбнулся, когда я легла на кровать и положила его руку себе на грудь. Он долго ласкал ее, а потом я закрыла глаза и почувствовала, как он лег на меня. Ощущение приятное, успокаивающее. Генрих молча целовал мое тело, каждый его уголок, не предпринимая более решительных действий. И тогда я в конце концов взяла его член и ввела туда, куда следует в подобной ситуации. Боль была менее резкой, чем я ожидала.

Приподнявшись, Генрих склонился над моими бедрами, по которым текла липкая кровь.

— О Боже! — ахнул он.

Я подумала, что отец не одобрил бы мой выбор. Впрочем, теперь это не имело никакого значения. Я стала взрослой и сама решу, что приносит мне счастье, а что нет. Генрих находился в таком смятении, что мне стало жаль его. Я положила его голову себе на грудь и стала гладить его по жестким светлым волосам.

— Все в порядке, — сонно промолвила я. — Нам никто не сможет сделать ничего плохого.

В детстве, когда я не могла заснуть, Клара часто рассказывала мне стихотворение о сливе. Сливовое деревце было таким маленьким, что его обнесли решетчатой оградой. Солнце не освещало его, и деревце не давало плодов, лишь по листьям можно было узнать, что это сливовое дерево.

Мне больше не нужна Клара, мне больше никто не нужен, кроме Генриха, который сейчас плакал на моей груди. Я заснула с мыслью о том, что люблю его.

Глава 4

Данное мне родителями имя предвещало счастье, однако я не считала это справедливым. Никто не вправе ожидать от меня, что я непременно стану счастливой. Но Генрих по-детски верил в чудо, в силу чувств, и некоторое время мы оба находились во власти иллюзии счастья. Это была почти безмолвная, нежная, бережная любовь. Мы прощали друг другу все недостатки и промахи.

Несмотря на замедленность своих реакций и медленный темп речи, Генрих вовсе не был идиотом, он никогда не старался сказать что-нибудь только для того, чтобы заполнить паузу или нарушить молчание. Он был боксером во всем, даже в том, что касалось словесного общения. Генрих выжидал, маневрировал, уклонялся и пользовался подходящим моментом, чтобы нанести точный удар. К словесным атакам он оставался совершенно равнодушным, они не трогали его. Казалось, между ним и миром висела боксерская груша, которая перехватывала слова и превращала их в молчание. Генрих сознавал свою недюжинную физическую силу и всегда применял ее с крайней осторожностью.

— Порой достаточно всего лишь взглянуть на соперников, дать им почувствовать, что ты не боишься вступить с ними в бой. Но если этим нельзя ограничиться, надо успеть нанести удар первым. Это очень важно, поскольку второго шанса у тебя не будет.

На день рождения он подарил мне боксерские перчатки, и мы стали тренироваться прямо в комнате. Те, кто ходил в боксерский клуб, раздражали Генриха. Ему необходим только один соперник — он сам. И еще тот, кого он любил. Я не расспрашивала его о женщинах, о его прошлом, и он тоже не интересовался, кто я и откуда. Главное для нас — настоящее: еда, питье, любовь, бокс. Мне нравилось наблюдать за ним во время тренировок. Генрих преображался, работая с боксерской грушей. Неуклюжесть и грубость манер спадали, словно ненужная, сковывающая движения одежда. Боксер должен уметь концентрироваться, обладать быстротой реакции и хорошо развитым интеллектом. Все эти качества в полной мере присущи Генриху. Работая швейцаром и вышибалой, Генрих вынужден терпеть свою кличку Кинг-Конг, нести многочасовые дежурства у дверей бара, применять время от времени физическую силу, чтобы утихомирить разбушевавшихся посетителей. Он должен был зарабатывать себе на жизнь. Но деньги не имели для него большого значения, они нужны были ему лишь для удовлетворения его скромных потребностей.

У Генриха не было ни машины, ни телевизора, ни стереоаппаратуры. У него в квартире стоял лишь старый радиоприемник. Мой приятель носил потертые вельветовые брюки, клетчатые рубашки и пуловер, а также спортивные ботинки, которые выбрасывал только тогда, когда у них отлетали подметки. Он неимущий чудак, то есть идиот в глазах окружающих. И они посмеивались над нами — над Кинг-Конгом и Джейн, красавицей и чудовищем. А Генрих не обращал на их шуточки никакого внимания. Его непробиваемое спокойствие раздражало меня так же сильно, как шарканье ногами и чавканье за столом. Правда, я уже немного привыкла к его манерам. Во всяком случае, меня больше не рвало, когда я наблюдала, как он ест.

12

Генрих обретал совершенство, лишь когда боксировал. И я часто думала, что, чтобы не пропасть в этой жизни, нужно концентрироваться на одном, самом ярком своем таланте. К сожалению, я не обладала выдающимися способностями. Я была всего лишь молоденькой, хорошо сложенной девушкой с серыми глазами, черными волосами и лицом, которое можно назвать миловидным. Генрих считал меня красавицей. Восхищаясь мной, он ставил меня на такой высокий пьедестал, что сам рядом с ним казался маленьким и лишенным всяких достоинств. Это, конечно, льстило моему самолюбию и укрепляло мою уверенность в себе. Однако для опытного боксера отсутствие тактики в любви было непростительным упущением. Он чрезмерно расточал свои чувства, поэтому следовало ожидать, что мой финальный удар будет эффективным и принесет ему полное поражение.

Теперь больше никто в «Ките» не осмеливался лапать меня, потому что Генрих на глазах у всех каждый вечер или утро заходил за мной в ресторан. Мои обидчики сообщили прибывшей на место происшествия полиции, что между ними возник небольшой спор и один из них пострадал в результате неосторожного обращения с ножом. Свидетели подтвердили версию. Напавшие на меня парни оказались не греками, а албанцами, известными в порту дельцами. Наткнувшийся на нож албанец быстро залечил колотую рану, о чем я искренне сожалела. До меня дошли слухи, что бандиты поклялись отомстить Кинг-Конгу и ждали только удобного случая, чтобы рассчитаться с ним. Однако в «Ките» я часто слышала подобные истории о клятвах мести и считала, что ими можно запугать только слишком робких и боязливых людей.

В порту нет секретов. Эльфи как-то рассказала мне, почему внезапно закончилась боксерская карьера Генриха. Оказывается, он отправил в нокаут одного из руководителей боксерского клуба, и тот потом основательно лечился в больнице.

— Кинг-Конг долго не понимал, в чем дело, — сказала Эльфи, покрутив указательным пальцем у виска. — Однако, как известно, чокнутые хороши в постели.

— Мы занимаемся любовью раз двенадцать в сутки, — заявила я, прочищая зубочисткой отверстия в солонке.

— Врешь.

— Нет. Он просто не может остановиться. И если Генрих при этом надевает презерватив, то он приобретает форму боксерской перчатки.

Был один из тех дней, когда мне ужасно не хотелось вставать. И все же я встала с постели, правда, уже после полудня, после очередного полового акта, во время которого Генрих не пользовался презервативом. Завтрак, как всегда, он подал мне в постель. Я не испытывала никакого страха перед Кинг-Конгом. Его забота казалась мне назойливой, а молчание угнетало, как немой упрек. Постепенно я осознала ту власть, которую имела над ним. Я могла безнаказанно унижать его словами и отказами. Я не злая по натуре, но порой на меня что-то находит. Кроме того, меня раздражал бесконечный, непрекращающийся гамбургский дождь. Провожая меня на работу, Генрих заботливо держал над моей головой зонтик, словно щит. Неужели он считает, что дождевая капля может убить меня? Его чрезмерная опека действовала мне на нервы.

В «Ките» царило нездоровое возбуждение. Посетители спорили и ругались друг с другом, заявляли свои претензии официанткам и возмущались поданными блюдами. Когда один из них подставил мне подножку и я, неся уставленный тарелками поднос, споткнулась и растянулась на полу, моему терпению наступил предел. Было нестерпимо обидно, что присутствующие громко смеялись надо мной, а вышедший в зал шеф во всем случившемся обвинил меня. Что оставалось делать?

— Я немедленно ухожу из этого вонючего ресторана! — заявила я в сердцах и тут же выполнила свою угрозу, несмотря на уговоры шефа остаться.

Я отправилась на квартиру к Генриху. В это время он был на работе в баре, где женщины потворствовали эротическим фантазиям мужчин, за что мужчины платили немалые денежки в кассу заведения. Боксер неохотно брал меня с собой на работу. А мне нравилось бывать в стриптиз-баре. Я с любопытством наблюдала за его посетителями. Это можно делать незаметно, так как в зале царит полумрак, а я садилась у прожектора, освещавшего сцену. На лицах мужчин были написаны все их чувства. Это тоже своего рода стриптиз — откровенный выплеск тщательно скрываемых в жизни эмоций.

Наблюдая за происходящим в стриптиз-баре, я думала о силе женской власти над инстинктами и похотливыми желаниями мужчин. В конце концов я пришла к выводу, что выступающие в стриптизе женщины не могут воспользоваться плодами своей победы над мужчинами, потому что лишены права распоряжаться собственным капиталом. Пока игра идет не по их правилам, пока львиная доля доходов достается владельцам баров и сутенерам, сексуальное превосходство женщин ничего не стоит. Постарев и подурнев, они переходили на работу в садомазохистские клубы, где, надев неудобные кожаные костюмы, хлестали плетками жалобно повизгивающих извращенцев. Причем делали это с тем же скучающим или отсутствующим выражением лица, с каким выступали на сцене стриптиз-бара.

Когда дела идут все хуже и хуже, человек начинает беззастенчиво обманывать самого себя и окружающих. Нет, мне не нравилась подобная карьера. Мне вообще не хотелось работать в сфере услуг, поскольку это сковывало свободу действий, мешало самоопределению человека. Я не хотела бы стать такой, как Клара или отец, я не желала быть одной из официанток в «Ките», стриптизершей или проституткой в порту. Меня не прельщала участь боксера, наивного, покорного и сильного, изолировавшего себя от мира. Я не обладала свойственной Генриху силой, он научил меня только точно бить в цель, ловко уходить от ударов и смиряться с тем, чего нельзя избежать.

Собрав свои вещи, я ударила по боксерской груше, чувствуя, что меня душит ярость. Слезы выступили у меня на глазах. Я не хотела причинять боль Генриху и тем не менее наносила ему страшный удар. Я положила на стол боксерские перчатки. Мысль о том, что в носках Генрих прячет несколько тысяч марок, была для меня сильным искушением, но я отогнала ее. Взяв листок бумаги, я написала ему, что он должен положить свои деньги в банк и что я одержала над ним верх в нечестной борьбе, о чем очень сожалею, но ничего не могу изменить. Я выводила печатные буквы, потому что Генрих читал с большим трудом.

Взяв такси, я поехала на виллу. Дверь мне открыла Клара, и по ее бодрому настроению я поняла, что начался очередной финансовый кризис.

— Отец заперся в кабинете, не беспокой его, пожалуйста, — прошептала Клара.

Подхватив мой чемодан, она двинулась в мансарду, и я последовала за ней. В моей комнате ничего не изменилось. Я знала, что Клара не станет расспрашивать меня о том, где я пропадала четыре месяца.

— Как идут дела? — спросила я, когда она наконец поставила мой чемодан на пол.

— Не самым лучшим образом. — Клара улыбнулась. — Новых клиентов нет, а старые не хотят ждать.

Я легла на кровать. Наконец-то можно спать в постели одной. Я ничего не имела против секса, но монотонность половой жизни начала мне надоедать. Когда мужчина наваливается на тебя всем своим телом, возникают не слишком приятные ощущения. С Генрихом вообще было трудно во всех отношениях. Но особенно меня беспокоило то, что я не испытываю к нему никаких серьезных чувств. Я с большой охотой поговорила бы с Кларой о боксере, но ее больше интересовал отец.

— Надеюсь, он уже поссорился с Беатой? Наверное, она захотела, чтобы он женился на ней.

— Эта история давно уже в прошлом. Беата оказалась на редкость легкомысленной девицей. Сейчас у нас возникли серьезные трудности. Одна дама из Мюнхена, инвестировавшая деньги в проект, оказывает на нас сильное давление. Речь идет о трехстах тысячах марок! Ее бывший муж занимается строительными подрядами. Недавно он побывал в Кении и сегодня позвонил мне. Он угрожает обратиться в полицию. Это очень серьезно!

— Ты хочешь сказать, что он посетил несуществующий пансионат на кенийском побережье?

Клара распаковывала мой чемодан и вешала одежду в шкаф. Покрывавший мебель тонкий слой пыли являлся еще одним подтверждением того, что дела шли неважно.

13

— Ну да, — ответила она. — Я попыталась объяснить ему, что мы ждем разрешения властей начать строительство. Когда речь идет о таком масштабном проекте, можно столкнуться с разными проблемами, в том числе и с перенесением сроков начала строительства. Это необходимо принимать во внимание.

— Но он не поверил тебе, верно?

Клара поджала губы. Она не чувствовала иронии в моих словах.

— Доктор Фрайзер прибывает в Гамбург, чтобы получить вложенную его бывшей женой сумму наличными плюс дивиденды. Он оказался настоящей акулой капитализма. Черствой и холодной.

Это забавно, но Клара не обладала чувством юмора и не видела ничего смешного в сложившейся ситуации.

— Отец еще поторгуется с ним, — успокоила я ее. — Подобные ситуации возникали уже не раз. Среди инвесторов всегда попадались неуступчивые люди.

Клара улыбнулась:

— Однако на сей раз все обстоит иначе. Твой отец играл на бирже. Он хотел провернуть выгодное дельце и получить большую прибыль. Знаешь, он собирался купить мне маленький театр…

Я, конечно, не поверила в то, что отец намеревался сделать Кларе такой подарок. Впрочем, это теперь не важно. Главное, что отец, по словам Клары, понес огромные убытки. На его банковских счетах осталось всего лишь двести пятьдесят тысяч марок. Человек, считавший себя Господом Богом, обанкротился. Он, конечно, не нищий, подобно обитателям порта. Но если он не достанет денег, чтобы вести переговоры с инвесторами, если ему не удастся заключить с ними полюбовные соглашения, то он может попасть в очень неприятную ситуацию.

«Он стареет, — подумала я, — должно быть, отец хотел провернуть выгодное дело, получить большой куш и удалиться на покой. Но оказалось, что Вондрашек не годится для крупных дел».

Теперь Кларе не на что надеяться, она не получит долгожданный театр. Быть может, отец действительно хотел сделать широкий жест и навсегда расстаться с ней. Теперь он не сможет поселиться в тихом райском уголке и жить без забот. Никаких престижных клубов, никакой охоты, никаких молоденьких женщин, обожающих щедрость и великодушие пожилых мужчин. Клара, по-видимому, недооценивала серьезность положения. Она с невозмутимым видом курила одну из своих плохо пахнущих сигарет без фильтра.

— И что вы собираетесь делать?

— Твой отец заперся в кабинете и пьет коньяк. Надеюсь, он придумает, как выйти из создавшегося положения.

— Бедность карается смертью, Клара, — напомнила я ей слова одного из персонажей ее любимого Брехта.

В ответ на это замечание Клара назвала меня бессердечной.

— Лучше быть бессердечной, чем иметь такое сердце, как у тебя, Клер. Ты стремишься к несбыточным целям. Пролетариат никогда не одержит победу, ты никогда не будешь актрисой, и отец никогда не женится на тебе.

Однако мое последнее утверждение было ошибочным. Отец вступил в брак с Кларой, когда сел в тюрьму. Его осудили на шесть с половиной лет за обман инвесторов. Хотя он прекрасно держался на суде и его речь произвела более сильное впечатление, чем речь адвоката, судья все же вынес довольно строгий приговор. Юстиция не знает снисхождения, когда речь идет о больших деньгах. В обосновании приговора говорилось, что обвиняемый — закоренелый мошенник, не склонный к раскаянию. Эти слова довольно точно характеризовали моего отца, однако судья упустил главное: Вондрашек считал себя Господом Богом и потому полагал, что обладает полной свободой действий.

Во время судебного разбирательства я воспользовалась своим правом отказаться от дачи свидетельских показаний. Но Клара решила выступить в суде как свидетель защиты, и это явилось настоящей катастрофой. Марксистская диалектика не могла опровергнуть выдвинутого против отца обвинения. Клара очень увлеченно играла роль ярой защитницы угнетенных и не заметила, как прокурор своими вопросами направил ее речь в нужное ему русло. Не в пользу обвиняемого было и то, что он время от времени весело улыбался, как будто находил все происходящее забавным.

Одетый в темно-синий костюм, отец выглядел на скамье подсудимых очень элегантно. «Он прекрасно справляется со своей ролью», — думала я, подбадривая его улыбкой. Вондрашек сохранял достоинство, несмотря на то что его действия и мотивы во всеуслышание порицались и осуждались. Однако во время судебных слушаний не было сказано о главном: о безграничной вере отца, что может случиться чудо и деньги волшебным образом действительно приумножатся. В тот момент, когда он стоял перед судом, я испытывала к нему искреннюю любовь. И мне кажется, отец впервые в жизни оценил нашу с Кларой преданность ему. Когда после вынесения приговора его под конвоем выводили из зала суда, он успел обнять меня и шепнуть на ухо:

— Что бы ты ни сделала, Фелиция, никогда не попадайся.

Клара Вондрашек нашла себе место кассирши в театре. Раз в неделю она посещала отца в тюрьме, приносила ему сигары и хорошие продукты из дорогого магазина. Она рассказывала мне по телефону, что Вондрашек организовал в тюрьме тотализатор и что дела у него идут хорошо, потому что он умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Однако мне ситуация не казалась столь оптимистичной. Я тоже ходила к отцу на свидания, правда, нерегулярно. И я видела, что он стареет на глазах и как будто становится ниже ростом. Мы никогда не говорили с ним о смерти, тщательно выбирая темы для бесед. Я была рада, что он женился на Кларе, а он не возражал против моего переезда в Мюнхен, на виллу доктора Геральда Фрайзера.

Отец полагал, что строительные подряды являются доходным делом. Я рассказала ему о том, что хожу на курсы английского и французского языков, интересуюсь искусством и антиквариатом и что живется мне весело и беззаботно.

— Потребление лишает человека души, — заметил отец, и мы оба рассмеялись.

Геральд Фрайзер был тем человеком, в которого я, как и в Генриха, влюбилась из благодарности. Однако эта, вторая в моей жизни, влюбленность была страстнее и безрассуднее первой. Я познакомилась с Геральдом еще до ареста отца. Я впустила его в свое сердце сразу же, как только увидела. Это случилось в тот день, когда Клара ушла на почту, а отец снова заперся в своем кабинете. В дверь дома настойчиво позвонили, и я вынуждена была открыть ее. На пороге стоял Геральд Фрайзер. Что очаровало меня в нем? Улыбка или блестевшие в лучах солнца рыжие волосы? Или, может быть, веснушки на красивом, правильной формы, носу?

Любовь вспыхивает беспричинно. Невозможно найти объяснение этому возвышенному идиотизму. Я знала, кто стоит на пороге нашего дома. Клара предупредила меня, что должен приехать наш враг — Геральд Фрайзер. Он явился, чтобы взыскать с отца деньги, принадлежащие его бывшей жене, которая, должно быть, все еще что-то значила для него.

— Отца нет дома.

Он понял, что я лгу, и прошел за мной в вестибюль.

— Ничего, я подожду, — сказал он.

Геральд был крупным мужчиной с ярко-рыжей шевелюрой. Сияющая улыбка не сходила с его лица. Клара назвала его акулой капитализма, она вообще постоянно ошибалась в своих суждениях о людях. Я искренне надеялась, что она задержится на почте. Настенные часы слишком громко тикали. Ковер под нашими ногами был пыльным, и я стыдилась этого.

— Прекрасный дом, — произнес Геральд Фрайзер. — Он вам очень подходит.

Что бы он ни сказал, я все равно пригласила бы его на террасу, предложила бы ему что-нибудь выпить и заставила бы его переночевать у нас. Стоял один из тех солнечных дней, когда Гамбург превращается в настоящую Венецию. Геральд сидел в кресле отца, пил джин-тоник и смотрел на Меня. Любовь требует от человека откровенности.

— Думаю, вы вряд ли получите назад свои триста тысяч марок, — промолвила я. — Мы сейчас находимся в стесненных обстоятельствах.

— Я это понимаю.

— Правда?

— Да. Кроме того, моя бывшая жена — настоящая гиена, у нее слишком много денег и слишком мало ума.

Его слова обрадовали меня.

— Клара говорит, что вы хотите подать в суд на отца.

14

— Нет. Я не собираюсь заявлять на него. Если он банкрот, от этого будет мало толку. Клара — это та женщина, с которой я разговаривал по телефону?

— Да. Она служит у отца секретарем. Впрочем, не только. Собственно говоря, она выполняет всю работу по дому. Клара очень старательна.

— Мне тоже так показалось. Но почему она все время упоминает Маркса? Какое отношение он имеет к нашему делу?

Мы рассмеялись. Наш дуэт звучал очень слаженно. Это была симфония счастья, истерический хохот двух сумасшедших. А потом я рассказала ему о Кларе. И о себе. Конечно, я рассказывала только то, что обычно говорят, стараясь любой ценой понравиться собеседнику. При этом мне пришлось немного приврать. Об отце я тогда не обмолвилась ни словом. Эту тему мы обсудили позже, когда поехали на побережье. Там мы пили коктейли в уютных кафе, прогуливались по взморью, танцевали в ресторане «Пони». Снова пили. И наслаждались жизнью, понимая, что нам никогда не будет так хорошо, как сейчас. Ожидание никогда не будет столь напряженным, любопытство — столь безмерным, а страсть — более захватывающей.

Геральд Фрайзер, тридцатишестилетний разведенный мужчина, любил Фелицию Вондрашек. Так, во всяком случае, он говорил, и я верила ему, а он — мне. Два дня мы провели на Зюльте, куда отправились на его машине прямо из нашего дома еще до возвращения Клары с почты. Уходя, я оставила ей записку, в которой сообщила, что дело доктора Фрайзера улажено и она может больше не беспокоиться по этому поводу. Геральд смеялся, читая, что я накарябала. Тем не менее я сочла нужным сообщить ему, что он — первый кредитор отца, с которым я вступила в непосредственное общение. Я сказала, что никогда не вмешиваюсь в дела отца, что вообще редко бываю в его доме.

Слушая собственный жалкий лепет, я надеялась только на чудо, на милость судьбы. Позже Геральд признавался, что не поверил мне, но он любил рисковать, даже когда дело касалось отношений с женщинами.

Я обошлась ему в триста тысяч марок, которые, правда, принадлежали его бывшей жене. Геральд сказал, что она как-нибудь переживет потерю этих денег. На Зюльте я честно призналась ему, что пирамида отца рухнула, что я — дочь мошенника, который к тому же недавно обанкротился. Конечно, подобное признание — плохая основа для счастья, на которое я надеялась, но Геральд протянул мне руку помощи. Он спросил, не хочу ли я переехать к нему в Мюнхен? Кроме того, Геральд предложил помочь моему отцу получить кредит.

Я промолчала о том, что аппарат искусственного дыхания может только на время облегчить состояние больного, но не исцелить от недуга. Впрочем, Геральд все и сам отлично понимал. Однако действия моего любовника пробудили в отце надежды на новое чудо. Он стал разрабатывать новый проект. Ветряные мельницы в Сахаре. Нефтяные скважины в Сибири. Сеть предприятий быстрого питания в Венгрии. Отец снова взялся за старое, и Клара рассказывала кредиторам сказки по телефону, пытаясь сдержать их натиск.

Мюнхенский банк почти уже выдал отцу кредит в несколько миллионов марок, но тут в дом на берегу Эльбы нагрянула полиция с обыском. Полицейские вели себя очень вежливо, однако забрали с собой все документы, а также жесткий диск компьютера. Клара обозвала их «нацистскими свиньями», но отец тут же приказал ей замолчать и извинился перед «господами, которые исполняют свой долг». Он понимал, что погиб.

На следующий день гамбургские газеты опубликовали сообщения о «мошеннике, занимающемся махинациями с инвестициями». Позже статьи об отце появились в крупных изданиях. Оказывается, один из клиентов, вложивший в дело полмиллиона марок, неправильно понял Клару во время телефонного разговора и подумал, что отец намеревается переселиться в Кению. Он сразу же пошел в полицию и заявил на отца. Это заявление вызвало лавину, которую уже невозможно было остановить.

После ареста отца мы с Кларой заперлись в доме и старались никуда не выходить. Геральд был единственным человеком, которому мы открывали дверь. Если мы подходили к телефону, то слышали грязную ругань в свой адрес. Это был грустный период в моей жизни, и лишь визиты Геральда скрашивали его. Он настаивал на том, чтобы я переселилась к нему в Мюнхен, и через год, когда отец был осужден, я дала согласие.

Возможно, любовь — не что иное, как любопытство, когда хочется познать и понять другого человека. Когда предпринимаешь отчаянную попытку слиться душой и телом с любимым, раствориться в нем, овладеть им. Эта обреченная на неудачу попытка заканчивается дружбой или враждой, привычкой или порабощением, эротической нетребовательностью или сексуальной привязанностью. Когда любопытство удовлетворено, наступает время критической переоценки, эмоционального отдаления, взвешивания сил.

«Любовь влюбленным кажется опорой», — писал Бертольд Брехт в одном из своих лучших стихотворений. Во всем, что касается любви, он реалистический поэт.

В мюнхенских кругах, в которых вращался Геральд, Брехт не был популярной фигурой. В этом городе жили деловые люди, не любившие делить шкуру неубитого медведя. Они делали деньги, заводили полезные связи и знакомства, заключали сделки. Кулинарные и культурные мероприятия служили святой цели — приумножению капитала. Вокруг королей с туго набитым кошельком толпились придворные, клоуны и шуты, а также фаворитки и сплетники, распространявшие новости.

Геральд Фрайзер, строительный подрядчик, был крупным специалистом в своей отрасли, он владел несколькими обществами с ограниченной ответственностью, а также земельным участком в Богенхаузене. Я любила этого человека. Он был добр ко мне. Он разрешал мне ходить с ним на деловые встречи и культурные мероприятия, тратить его деньги, массировать ему спину, спать с ним в одной постели, устраивать вечеринки, заказывать столики в «Жуке». Его друзья — а их у Геральда оказалось много — называли меня «прекрасной Феей». Моя жизнь была легка и приятна. Я жила для него, а он для меня. Сидя между ногами Геральда, я натирала его спину ароматическими маслами. Я улыбалась ему, когда его партийный босс жадно заглядывал в глубокий вырез моего платья. Я носила шубу, драгоценности и кружевное нижнее белье, купленные Геральдом. Когда я хотела есть, он вел меня в ресторан. Он любил меня даже тогда, когда напивался или проигрывал крупную сумму в казино.

Жизнь была для нас сплошным удовольствием, пока банки давали кредиты и строительство домов приносило прибыль. Один строительный объект финансировал следующий, таковы были правила игры. Главным в жизни считались деньги и секс. Мир представлялся магазином самообслуживания, и кто не получал в него доступ, сам был виноват. Журналисты многое знали, но не обо всем писали. Нужно еще доказать, что так, как поступает большинство, делать нельзя. Я забыла Брехта. Тогда мне было легче что-то забыть, чем помнить. Легче плыть по течению, чем сопротивляться ему. Легче ничего не делать — ни дурного, ни хорошего.

— Продажное болото, — говорил Геральд о своем любимом Мюнхене.

То, что он — часть этого мира, ничуть не облегчало моего положения, я не могла не чувствовать себя дочерью сидящего в тюрьме мошенника. Геральд никогда не упрекал меня, однако между нами существовала какая-то недосказанность. Если кто-нибудь спрашивал о моих родителях — что, впрочем, случалось нечасто, — Геральд сначала бросал на меня многозначительный взгляд, а затем отвечал, что я дочь крупного кенийского землевладельца. Я чувствовала в его словах не только иронию, но и жестокость. Он любил смеяться над другими людьми. Я знала за ним такую слабость. Его придворные шуты — артисты, повара, помощники, сплетники — должны были излучать веселье и поддерживать хорошее настроение. Быть сдержанным и не смеяться приравнивалось к смертному греху.

Многие мои новые знакомые нюхали кокаин, чтобы постоянно находиться в приподнятом настроении. Геральд не прибегал к наркотикам, опасаясь привыкнуть. Он боялся незаметно для себя перейти ту невидимую грань, которая отделяет победителя жизни от проигравшего, аутсайдера. Я тоже иногда нюхала кокаин, чтобы стать еще беззаботнее в этой лишенной всяких забот жизни. Однако я отдавала предпочтение алкоголю — прекрасному способу легального бегства от трезвых мыслей.

15

Иногда я скучала по гамбургскому порту, по боксерской груше и перчаткам, которые мне подарил Генрих. По встречам, которые начинались не с поцелуев в обе щеки, по людям, которые слушали меня, а не высматривали кого-то за моей спиной. А порой я скучала по тишине и молчанию.

Тем не менее я была счастлива. Геральд любил меня. И к тому же он был щедрым, богатым человеком. По натуре он собственник и постоянно ревновал меня. Он хотел знать, где и с кем я была и что делала. Я полностью принадлежала ему. Он разрешал мне ходить на курсы, пока сам занимался делами. Я делала покупки, пользуясь его пластиковой карточкой, посещала фитнес-клуб, чтобы держать себя в форме, и брала уроки игры в гольф. Но Геральд не одобрял мои визиты в Гамбург. Он не желал посещать моего отца в тюрьме.

— Не сердись, дорогая, но я страшно боюсь тюрем, — говорил он.

И я не сердилась на него, однако невольно сравнивала Геральда с отцом и находила между ними большое сходство.

В конце второго года нашей совместной жизни началась фаза критической переоценки ценностей. Вероятно, Геральд испытывал похожие чувства. Но мы говорили о чем угодно, только не об этом.

Я люблю тебя. Сделай мне, пожалуйста, коктейль. Куда мы пойдем обедать? Ты прекрасно выглядишь. Я люблю тебя. Какая скучная вечеринка. Ина лучше выглядела до лифтинга. Может быть, купим дом в Тоскане? За твое здоровье, любовь моя. Я люблю тебя. Как идут дела? Все в порядке, любимый. Съезди отдохнуть на побережье. Я люблю тебя. Я тебя тоже. Значит, все в порядке. Конечно, все в порядке. Ты можешь помассировать мне затылок, Фея? У меня был трудный день.

Среди строительных подрядчиков, агентов по продаже недвижимости и спекулянтов земельными участками ходили слухи о строительстве нового аэропорта. Повезло тем, у кого имелись свои источники информации в административных кругах, высокопоставленные сплетники, преследовавшие собственные интересы. Информаторы работали не бескорыстно и получали неплохие деньги. Информация ценилась на вес золота. У Геральда тоже были свои люди в министерствах и ведомствах. Используя полученные сведения, он брал кредиты в банках и скупал земельные участки.

То, что я являлась владелицей одного из его обществ с ограниченной ответственностью, было чистой формальностью. Геральд дал мне подписать какие-то бумаги, которые я не удосужилась прочесть, и мы часто шутили, что он теперь получает мои деньги. В день рождения — мне исполнился двадцать один год — он подарил мне кольцо с большим бриллиантом. Мои знакомые, которых я называла подругами, восхищенно охали и ахали, рассматривая подарок.

Вечером того же дня Геральд изменил мне с Моной, темнокожей красоткой, подружкой одного музыканта, безудержно увлекающегося кокаином. Они совокуплялись прямо в нашей гардеробной комнате. Прижатая к шкафу, в котором хранилось мое белье, Мона стонала и вскрикивала. Но лицо ее выражало не страсть, а триумф. Она не закрывала глаза во время соития и внимательно рассматривала мою одежду, висевшую в гардеробной на обтянутых шелком плечиках. Геральд во время занятий любовью никогда не выключал свет, однако незадолго до оргазма он закрывал глаза, чтобы лучше сконцентрироваться. Он не видел меня, но Мона заметила, что я наблюдаю за ней, и улыбнулась. То была улыбка удовлетворения, и вместе с тем Мона как будто говорила мне, что не стоит воспринимать все это всерьез, что все мужчины — идиоты и надо пользоваться их деньгами, властью или любовью.

Мы, словно две сообщницы-аферистки, улыбались друг другу, хотя в этот момент я ненавидела Мону. Геральд был пьян, однако это служило всего лишь объяснением его поведения, но никак не оправданием. В последнее время он много пил, стал нервным и раздражительным. Свое дурное настроение он объяснял стрессом. У него возникли какие-то проблемы со строительством офисных зданий в центре города. Геральд не хотел посвящать меня в подробности возникших затруднений. Тем временем темп движений Моны увеличился, а ее крики стали громче. Я тихо вышла из спальни и спустилась по лестнице к гостям. Вслед мне неслись стоны и крики оргазма. Вероятно, в кульминационный момент Геральд укусил Мону в грудь, как всегда это делал, когда хотел приправить акт соития каплей боли.

Внизу вечеринка в честь моего дня рождения была в самом разгаре. Гости веселились, смеялись, шутили. Молодые красавицы выставляли свои тела напоказ, танцуя в вестибюле дома перед восхищенными зрителями — немолодыми мужчинами, потягивающими спиртные напитки. Они говорили о деньгах, а думали о сексе. Говорили о политике, а думали о власти. Налив себе виски, я заговорила с сыном одного баварского магната. С виду он походил на свинью. Сынок стал расхваливать мое серебристое платье и деловые качества моего супруга. На это я сказала, что мы с Геральдом не женаты и живем в грехе. Тогда он заявил, что хоть сейчас готов жениться на мне. Предложение пришлось мне по вкусу, так как я знала, что у его отца большое состояние.

— Назовите мне место и время бракосочетания, и я приду.

Мои слова испугали его, я видела это по выражению его лица. Мужчины не любят, когда их треп воспринимают всерьез. Любое проявление искренности или правдивости вызывает у них панику. Мой собеседник стал растерянно озираться, как будто взывал о помощи. Заметив знакомого режиссера, он бросился к нему с такой радостью, словно давно уже искал встречи с ним. Стараясь подавить в себе закипавшую ярость, я двинулась дальше, приветливо улыбаясь гостям, ведь я была хозяйкой праздника. Меня возмущало, что Геральд и Мона не спускаются вниз. Неужели они после полового акта разговорились и не спешат к гостям? Это уже слишком.

Музыкант, друг Моны, сидел на ступеньках лестницы и явно скучал. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не недовольное выражение лица. Жизнь вызывала у него отвращение, общество тоже казалось ему омерзительным. Он пришел сюда только потому, что надеялся найти две вещи, которые еще интересовали его в этой жизни, — женщин и кокаин.

— Какая ужасная музыка, — промолвил он, когда я присела рядом с ним.

— Но она считается популярной. А под твою музыку невозможно танцевать. Кстати, Мона и Геральд трахаются сейчас наверху, в гардеробной.

Я хотела посмотреть, как музыкант отреагирует на эти слова. Но он и бровью не повел. Должно быть, от недостатка кокаина он страдал больше, чем от недостатка верности. Впрочем, само слово «верность» звучало довольно странно в нашей среде, где главной целью считалось удовольствие. Серьезные отношения здесь не приветствовались.

— Ты их видела? У Моны замечательное тело, но у нее не хватает мозгов. Мона знает это и страдает от комплекса неполноценности. И чтобы компенсировать свой недостаток, она постоянно увеличивает число партнеров по сексу, считая это своим завоеванием. Не надо относиться к подобным вещам слишком серьезно и драматизировать ситуацию. Кстати, у тебя в доме есть кокаин?

Я тряхнула головой и предложила ему выпить мое виски. Музыкант с видимым отвращением осушил мой стакан.

— Какая дрянная вечеринка, — промолвил он, и на этот раз я была с ним полностью согласна.

Мне исполнился двадцать один год, но всем — даже Геральду — глубоко безразлично, что это мой праздник, мой день рождения. Никому нет никакого дела до причудливых мертвых омаров, до двухсот перепелов, которых, чертыхаясь, целый день фаршировали повара, до взмокших от усталости официантов и, наконец, до того, что на вечеринке отсутствует хозяин дома. Жизнь представлялась моим гостям бесконечным праздником. Мне стало зябко, и я поняла, что чувство холода будет еще долго преследовать меня.

Мона наконец спустилась к нам в вестибюль.

— У тебя шикарные тряпки, — заметила она, не обращая внимания на друга-музыканта, который все свои гонорары тратил на кокаин и не покупал ей роскошных нарядов.

Я пошла к бару, чтобы налить себе еще виски. Алкоголь оглушал и усыплял чувства, он стал верным спутником моей жизни. Он согревал меня и смягчал выражение лиц окружающих. Я пошла танцевать с толстым, откормленным, похожим на свинью сыном магната. Его руки шарили по моей обнаженной спине, и я позволяла ему это, потому что мне было очень холодно и я хотела согреться. Мона завладела всеобщим вниманием. Танцуя, она кривлялась и извивалась в животной страсти. Вообще-то она мало напоминала боксерскую грушу. Но если закрыть глаза…

16

Я сжала кулаки. Однако мой партнер по-своему истолковал мое настроение. Он решил, что меня охватило сексуальное возбуждение, и просунул свое жирное колено между моих ног. Все мы были отвратительны и мерзки.

Мне казалось, что все мы испытываем страх. Мы боимся опасных мыслей, боимся одиночества, которое начнется за порогом ярко освещенного помещения. Боимся снять маску удачливых беззаботных людей. Я вспомнила Вондрашека, который сидел в тюрьме, и Клару, продававшую театральные билеты и жившую в меблированной комнате. Она безболезненно простилась с Клер и своей мечтой стать актрисой. Я довольно чувствительна к боли, и мне надо учиться быть выносливой и сдержанной. Вскоре у стойки бара появился Геральд. Я выпила с ним, пытаясь вспомнить того мужчину, которого любила.

Ты находишь это безвкусным, потому что это произошло во время празднования твоего дня рождения или потому, что это само по себе омерзительно? И то и другое. Это для меня так унизительно. Ты совсем еще ребенок, Фея. Думаешь, мне было не скучно спать три года с одной женщиной? Ты больше не любишь меня! Почему ты не хочешь сказать об этом прямо? Я терпеть не могу сцен, Фея, и неприятных разговоров, таких как этот, например. Ты терпеть не можешь все, что не приносит деньги или наслаждение. Ну и что? Ведь при этом тебе вовсе не плохо живется со мной. Мне очень одиноко в твоем мире, Геральд. О Боже, как я устала! Когда-то тебе было хорошо со мной, ты забавляла меня. Так, как Мона? Мона ко всему относится легкомысленно. Она рассматривала мою одежду, когда ты совокуплялся с ней, как безмозглый бык. Правда? Все равно она очень сексуальна. В таком случае возьми ее к себе в дом, бессердечный негодяй. Я ухожу от тебя. Ну что ж, уходи. Возвращайся к своему боксеру или поезжай к Кларе. Но верни мне кольцо с бриллиантом. Это была инвестиция, а не подарок. Забирай свое дурацкое кольцо, шубу и побрякушки. Если хочешь, я могу оставить всю свою одежду, чтобы Моне было на что пялить глаза во время секса с тобой. Хорошо, договорились, а теперь ты дашь мне поспать? Я смертельно устал. Лучше бы ты действительно умер. Пистолет лежит в шкафчике, Фея. Если ты меня убьешь, тебя, возможно, посадят в ту же тюрьму, в которой сидит твой отец, мошенник. В соседнюю камеру. Мерзавец! Я могу себе позволить так обращаться с тобой, Фея. Такие, как ты, должны вести себя любезно и покорно. Я не кукла, с которой ты можешь играть, как тебе заблагорассудится. Ошибаешься, моя радость, ты — кукла. И если ты этого не понимаешь, тебе надо сменить профессию. Спокойной ночи, Фелиция.

На следующий день я действительно сменила профессию. Когда Геральд был в офисе, я собрала чемоданы, захватив с собой все, что он когда-либо мне дарил, в том числе и кольцо с бриллиантом. Я оставила только кредитную карточку, поскольку Геральд все равно мог заблокировать ее. У меня было несколько сот марок и банковский счет, на котором лежали сбережения, сделанные мной еще в Гамбурге. Приехав на вокзал, я некоторое время в нерешительности стояла перед расписанием движения поездов. В конце концов я купила билет во Франкфурт, поскольку именно туда шел ближайший поезд.

Швейцар гостиницы «Франкфуртер хоф» был со мной очень любезен. Мои огромные чемоданы едва уместились в номере. Я позвонила Кларе и узнала от нее, что отец лежит в тюремной больнице с воспалением легких. В голосе Клары звучало беспокойство. Дав портье сто марок, я уговорила его присматривать за моими чемоданами, а сама на следующий день отправилась в Гамбург.

Клара встретила меня на вокзале, и, взяв такси, мы поехали в больницу. Я слишком привыкла к комфорту, и Клара упрекнула меня за то, что я бросаю деньги на ветер. По дороге она спросила о Геральде, и я вкратце рассказала ей историю своей любви, закончившейся полным разочарованием. Клара сказала, что Геральд звонил ей и требовал вернуть кольцо.

— Он был в ярости, Фея. Отдай ему бриллиант, и он оставит тебе другие драгоценности. Он заявил, что ты обокрала его.

— В сейфе не было денег. Я взяла только его подарки. Он настоящая свинья, Клара. С каких это пор ты боишься подобных людей?

— Я научилась плавать на спине. Когда смотришь снизу вверх, все кажется большим и опасным.

Клара заметно постарела. Она как будто решила больше не притворяться и теперь небрежно одевалась и почти не пользовалась косметикой. Ей больше не нужно было ни перед кем играть. С мужем она виделась раз в неделю, и это свидание длилось один час. Нынешняя Клара совсем не походила на прежнюю Клер, несгибаемую женщину. Ее жизнь вместе с жизнью Вондрашека шла под уклон, и все революции отошли в дальние дали.

Отец с трудом узнал нас. Мы сидели у его больничной койки в палате с серыми стенами и молчали. Он показался мне крохотным, съежившимся под серым одеялом. Его улыбка превратилась в гримасу. Я чувствовала запах смерти, и мне было страшно холодно, несмотря на стоявшую в больнице духоту. Отец взял мою руку в свои ладони. Он как будто хотел сказать мне то, что не успел за эти годы, но упущенных возможностей не вернешь, и он промолчал. Отец был слишком слаб. Я тоже хранила молчание, а Клара без умолку говорила, используя для выражения своей любви и заботы, как всегда, самые неподходящие слова.

Врач сказал нам, что пациент сдался и нет никакой надежды на выздоровление. Красивое оправдание собственной профессиональной беспомощности. Клара тяжелее восприняла эту весть, чем я. Все дело, как мы обе знали, в моей бессердечности, о которой она, правда, не обмолвилась ни словом. По-видимому, ее вера в свою непогрешимость и бессмертие была слишком велика. А моя — слишком мала.

Когда отец заснул, Клара положила сигару на его ночной столик, хотя она ему была больше не нужна. А потом мы ушли.

Некоторое время жизнь еще теплилась в отце, и это позволило мне вернуться во Франкфурт, чтобы подыскать квартиру и работу. Я сняла маленькую убогую комнатку в доме, расположенном на красивой улице в западной части города, а потом сдала экзамен на знание топографии Франкфурта и стала водителем такси. Я работала по ночам, потому что в это время суток можно больше заработать. Кроме того, город нравился мне больше в неоновом свете огней, чем при беспощадном свете дня. Утром, вернувшись с работы, прежде чем лечь спать, я тренировалась с боксерской грушей. Во второй половине дня я занималась бегом трусцой. Мне требовалось постоянно находиться в движении, хотя оно не имело никакой цели.

Бегая по улицам города, я не обращала внимания на прохожих, а с пассажирами такси никогда не разговаривала на посторонние темы. Я не хотела сближаться с миром. Адвокат Геральда посылал мне на адрес Клары юридически грамотно сформулированные угрозы и требования вернуть бриллиант. Я игнорировала его письма до тех пор, пока однажды не пришло послание, заставившее меня серьезно задуматься.

Я почти забыла о тех бумагах, которые Геральд однажды подсунул мне на подпись. Я не придала тогда никакого значения тому, что согласно им становлюсь владелицей одного из его обществ с ограниченной ответственностью. Геральд говорил, что это чистая формальность, которая обеспечит ему налоговые льготы. И я, как покорная овца, пошла под нож. Я подписала бумаги, даже не ознакомившись с ними! Мы доверяем тем, кого любим. До тех пор, пока любим.

В своем письме адвокат сообщал, что у Геральда возникли финансовые затруднения и сейчас он находится за границей. Из-за нарушения условий договора моей (!) строительной фирме грозит судебное разбирательство. Я должна вернуть в банк три миллиона марок. Адвокат спрашивал, когда я рассчитываю погасить этот долг? К своему письму он приложил подписанное мной кредитное соглашение. Я внимательно прочитала его, сидя в такси и ожидая клиентов. Кто-то постучал в окно моей машины, и я крикнула, чтобы он убирался к черту.

Этот человек ни в чем не виноват. Он стоял на холоде и чертыхался. Мне стало жаль его. Я открыла дверцу и сказала, что, пожалуй, подвезу его за три миллиона марок.

17

Глава 5

Большинство людей живет только для того, чтобы состариться. Мужчины делают это по правилам мужского общества, женщины — по своим правилам. Тот, кто не обманывает, сам попадает в сети лжи. Кто не защищается, бывает повержен. Маски прирастают к лицам, и их уже невозможно снять. Размышляя над катастрофическими переменами, которые произошли в моей жизни, я подумала, что, быть может, мне следует надеть маску на маску. Я больше не могла выносить состояние неопределенности.

— Не попадайся, — сказал мне как-то отец.

Не попадайся в сети бедности, одиночества и отчаяния. Лучше умри, но не смей обременять мир своими печалями. Не думай, что он простит разыгранную тобой второсортную трагедию.

— Не вешай нос, — сказала мне Клара по телефону.

И я решила не падать духом и не терять голову.

Мой адвокат посоветовал мне под присягой дать заверение в том, что у меня нет имущественных ценностей, а в будущем зарабатывать только такую сумму, которая не превышала бы прожиточного минимума. Подпись — опасное свидетельство глупости.

— Как вы могли сделать такое? — спросил он, барабаня пальцами по кредитному соглашению у него на столе.

А я в это время размышляла над тем, как смогу существовать на прожиточный минимум и сколько поездок мне нужно сделать, чтобы заработать сумму в три миллиона марок.

— Голой женщине не залезешь в карман, — промолвил адвокат, раздевая меня похотливым взглядом.

По-видимому, он нравился себе в роли соблазнителя. Посмотрев на его обувь, я пришла к заключению, что этот человек не добился в жизни особого успеха. Адвокат Геральда в отличие от моего покупал себе обувь в Лондоне. У богатых больше прав, чем у бедных. Я видела своего адвоката насквозь. Письмо противника произвело на него большое впечатление. Кроме того, он про себя уже прикидывал, как я выгляжу без одежды.

Я перевернула кольцо на пальце камнем внутрь. С голой женщины нечего взять. Я решила, что ни за что не отдам бриллиант. Мне нравились его холодный блеск, его непреходящая красота, его надменная искрящаяся сущность. Этот камень превратил меня в падкую на все сверкающее ворону. И теперь меня трудно остановить.

— Значит, я до конца жизни вынуждена буду жить в нищете?

— Кредиторы подали на вас иск, и их претензии будут в силе еще тридцать лет.

Долг в три миллиона… Тридцать лет нищей жизни… У меня нет будущего. Адвокат стал объяснять, что размер моих обязательств зависит от размера имущества несостоятельного должника. Он говорил долго и сыпал непонятными терминами. Из его слов мне стало ясно лишь то, что большое значение имеет поведение доктора Геральда Фрайзера. Чтобы облегчить мое положение, ему следовало вернуться в Германию и распорядиться в мою пользу оставшимися имущественными ценностями. Где бы Геральд сейчас ни находился, я от души желала ему только одного — чтобы его разорвали гиены, утащили на дно крокодилы или растоптало стадо слонов. В газетах писали, что он уехал из страны, но цель его поездки неизвестна.

Я решила, что Геральд скорее всего отправился в Восточную Африку, где у него были друзья и партнеры по бизнесу. Его, конечно, встретят там с распростертыми объятиями, поскольку Геральд повез с собой деньги. Тому, кто путешествует с миллионами в кармане, требуется охрана. А той, на которой висит долг в несколько миллионов, требуется хороший адвокат, вот только она не в состоянии оплатить его услуги.

Когда адвокат спросил о моих доходах, я ответила, что денег мне хватает лишь на оплату жилья, счетов за электричество и еду. Да еще на джинсы, кожаные куртки, сигареты, пару книг, кассетный магнитофон и поездки в Гамбург, правда, в вагонах первого класса. Ноги сами несли меня туда, где проезд стоил дороже. Я не могла отказать себе в комфорте и тепле. Я мерзла в зимнем Франкфурте, мне было холодно в комнате, которую я снимала и которая едва ли больше ванной в доме Геральда. И потому я всегда ходила в норковой шубе. Кто даст женщине в норковой шубе чаевые? Во время работы я возила ее в багажнике машины. Пассажиры жаловались на «африканскую жару» в салоне такси, и я вынуждена была включать кондиционер. Они радовались, а я мерзла.

— Снежная королева, — говорили обо мне коллеги-таксисты.

Они неплохо относились ко мне, пока я придерживалась установленных правил игры и покорно ждала своей очереди на стоянках, чтобы посадить клиентов. Однако хорошее отношение сохранялось до тех пор, пока я не попыталась претендовать на более выгодные стоянки, за которые шла борьба. В этом мире люди точно так же расталкивают локтями друг друга, стремясь к своей цели, как и в мире Геральда. Различие состоит только в том, что таксисты не ходят в кашемировых пиджаках.

На прощание адвокат сказал мне, что хороший совет дорогого стоит. Вот комик! Однако я так много смеялась в Мюнхене, что смех набил мне оскомину. В нынешней моей жизни не было ничего смешного. Водитель такси общается с множеством людей: молчаливых, словоохотливых, пьяных, трезвых, благоухающих, дурно пахнущих, щедрых, жадных. Но всех их объединяет одно — они спешат. Мужчины с портфелями, мужчины без портфелей, мужчины в кожаных куртках, женщины, жующие жевательную резинку. Часы тикали, драгоценное время моих клиентов бежало, а я останавливалась у светофоров, жала на педали и рулила. Вождение машины — механическая монотонная работа, похожая на работу на конвейере.

Когда пассажиры сидели на заднем сиденье, я чувствовала на затылке их нетерпеливые взгляды. Порой их молчание казалось мне угрожающим. Если поездка длилась долго, я размышляла о том, как зовут моего пассажира, чем он занимается, что его ждет в конце пути — радость или печаль. Я всегда испытывала страх во время работы в ночную смену и носила за голенищем сапога нож, над которым насильник или грабитель, наверное, только посмеялся бы.

Неужели вы не боитесь ездить по ночам? Нет. А чего мне бояться? Но ведь вы такая красивая молодая женщина… Мало ли что может случиться? Я верю в человеческую доброту. Вы студентка? Нет. Но вы совершенно не похожи на профессионального водителя такси. А как они, по-вашему, должны выглядеть? Ну, не знаю. Чем вы занимаетесь в свободное время? Сплю. Одна? Нет, у меня есть приятель, он боксер-тяжеловес. Ах, вон оно что! Не могли бы вы ехать быстрее? В таком темпе мы никогда не доберемся до места. Заплатите мне три миллиона марок, и я помчусь, не обращая внимания на красный свет.

У меня из головы не выходили эти проклятые три миллиона, а мне давали чаевые от тридцати пфеннигов до трех марок. И только Маркус Фест проявил по отношению ко мне подлинное великодушие. Добрый человек, полезный член общества, Маркус стал дорожным указателем на моем пути и положил конец моим скитаниям. Общаясь с ним, я поняла, что ложь может заменить собой действительность и что она — чудесное оружие, побеждающее жизнь. Говорите безобразной женщине, что она прекрасна. Хвалите блюда, приготовленные плохой хозяйкой. В разговоре с матерью назовите ее ужасного ребенка ангелом. Заявите грубому полицейскому, что никогда в жизни не встречали такого любезного блюстителя порядка. Больше лгите мужчинам, и они будут любить вас за это. Правда тупа и скучна, она — слепое зеркало жизни, в которое мы неохотно смотримся. Я была дочерью своего отца и многому научилась у него, хотя и не всегда признавала это.

Сев ко мне в такси, Маркус Фест попросил отвезти его на вокзал, откуда он собирался отправиться в Висбаден. Мне понравилось, что он не жаловался на включенное в салоне отопление. Маркус так же, как и я, любил тепло. Кроме того, он попросил у меня разрешения закурить, и я отметила про себя, что у него приятный голос. Мы сидели в тепле и уюте, а за окнами проносились фонари, освещавшие холодные промерзшие улицы.

Я думала о том, что Геральд сейчас живет в жаркой Африке и, наверное, пользуется кондиционерами. Я от души желала ему сгореть в адском пламени и замерзнуть в арктических льдах. Он, конечно же, не захочет вернуться в Германию и подвергнуться процедуре банкротства. Он не вернется, чтобы спасти меня, потому что не желает рисковать своей шкурой. Возможно, Геральд взял с собой Мону, чтобы приятно проводить в изгнании время. Впрочем, это уже все равно. Настоящую боль причиняла мне лишь мысль о том, что Геральд бессовестно использовал меня, глупую наивную девчонку.

18

— Как вас зовут?

— Вондрашек. Фелиция Вондрашек.

— Я понимаю, фрейлейн Вондрашек, что вы моложе меня лет на сорок. Но несмотря на свой пожилой возраст, я хотел бы еще пожить на свете. Вы слишком быстро едете. На дорогах гололед.

Голос Маркуса выдавал человека, принадлежащего к сильным мира сего. Правда, он был слегка хрипловатым от курения и возраста. Я терпеть не могла, когда пассажиры указывали, как мне ехать. Время — деньги, и он должен бы знать это. Чтобы наказать пассажира за критику, я резко нажала на тормоза, и машину занесло на скользком шоссе. Я крутанула руль, чтобы выправить положение, но колеса заблокировались, и машина неслась прямо на боковое заграждение. Я ничего не могла сделать и, выругавшись, смирилась со своей судьбой. Мне показалось, что с заднего сиденья донесся вздох.

Пассажир, виноватый в том, что я сделала этот идиотский маневр, молчал. Я была совершенно спокойна и ждала неизбежного — когда бампер такси столкнется с заграждением и тишину ночи разорвет металлический скрежет.

Ремень безопасности спас меня от травм в момент столкновения. Интересно, был ли пристегнут пассажир? Жив ли он? Не следовало так резко тормозить.

— Вы живы?

— По-моему, да.

Я была рада слышать его голос. Он звучал довольно сдержанно, без истерики. Я обернулась и увидела, что мой пассажир собирается закурить. Типичная реакция заядлого курильщика на стресс.

— Вы понимаете, что мы могли перевернуться? И все по вашей вине!

Он убрал зажигалку.

— Почему по моей?

— Вы сказали, что я еду слишком быстро. И потому я затормозила. На дороге было скользко, и мы врезались в заграждение.

— Это логика водителя такси или образец женской логики?

— И то и другое. Как вас зовут?

— Маркус Фест. Статс-секретарь.

Он действительно был лет на сорок старше меня. Статс-секретарь не пострадал, лишь очки слегка сбились набок.

— Ваш некролог напечатали бы во «Франкфуртер альгемайне». А о моей смерти не написали бы ни строчки.

Маркус заявил, что я должна доложить об аварии диспетчеру и вызвать для него другое такси. Рация работала, но передняя часть машины превратилась в металлическое месиво. Мы вышли и остановились перед обломками, над которыми поднимались струйки дыма. Маркус сказал, что взрыва опасаться не следует. Я озябла, и он накинул мне на плечи свое пальто. Таких людей, как Маркус, согревает внутреннее тепло, происходящее от уверенности в своей правоте.

— Вы должны сменить профессию, — сказал он, вынимая из багажника аварийный знак.

Маркус достал также мою норковую шубу, я надела ее и вернула ему пальто.

— А вы не должны так много курить. В вашем возрасте нужно следить за своим здоровьем.

— Большое спасибо за совет.

Маркус пожевывал незажженную сигарету. Вскоре прибыли полиция и буксировочная служба. У моего нового знакомого были очень хорошие зубы и седые, коротко подстриженные «ежиком» волосы. Покрытое морщинами лицо хранило надменное выражение. Этот человек привык повелевать. Полицейские обращались с ним иначе, чем со мной. Проверив наши паспорта, они стали называть его «господин статс-секретарь», и Маркусу это явно нравилось. Стражи порядка заявили мне, что при таких погодных условиях нельзя резко тормозить, и Маркус взял меня под защиту.

Маркус обращался с полицейскими как со своими подчиненными, а я робела и чувствовала себя виноватой. Всю свою жизнь я испытывала страх перед представителями правопорядка. А вот Маркус не боялся ничего, кроме смерти, что, конечно, тоже является признаком глупости. Причиной его бесстрашия была мужская уверенность в себе, своеобразная маска эмоционального иммунитета.

Я не знаю, почему он пригласил меня поехать с ним. Может быть, потому, что я дрожала от холода, или потому, что молода и хороша собой. Маркус говорил, что я похожа на его дочь. Возможно, он просто хотел соблазнить меня. Пока мою разбитую машину грузили на эвакуатор, я села в его такси, и мы поехали в Висбаден, к нему домой.

Маркус жил в одном из однотипных, стоящих в зеленой зоне зданий, построенных в стиле загородной виллы. Высокий забор, кованые ворота, во дворе разбиты клумбы. Эти похожие друг на друга особнячки с двойными гаражами — цитадели буржуазии, отлитые в цементе манифесты крепости семейных уз. Долгое время я мечтала о собственном доме, в котором могла бы поселиться наша семья. Но постепенно на примере Маркуса убедилась, что собственный дом может стать тюрьмой для человека, клеткой, ограничивающей его мечты и дерзания.

Мы сидели в гостиной и пили чай с ромом. Обстановка комнаты была одновременно роскошной и мещанской. С потолка свешивалась хрустальная люстра, а на натертом до блеска паркетном полу лежал пушистый персидский ковер. На рояле стояла ваза с цветами, на дубовых полках аккуратно расставлены книги. Столик у стены покрывала кружевная скатерть. Над ним висел выполненный маслом портрет жены Маркуса. В гостиной мягкая мебель в стиле бидермейер, а за стеклом шкафов красовался мейсенский фарфор.

Тот, кто переступает порог чужого жилья, обычно молчит почтительно или насмешливо. Что было бы со мной, если бы я выросла в подобном доме? Я знала ответ на этот вопрос. Я бы сейчас твердо стояла на ногах и была студенткой с малолитражным автомобилем, пианисткой, образованной девушкой, прочитавшей всего Томаса Манна.

Маркус гордо посматривал на меня. За чаепитием его щеки раскраснелись, и он ослабил узел галстука. Маркус не понимал, почему я все еще мерзну и кутаюсь в шубу, не желая снимать ее. Я сказала, что мерзнуть меня заставляет неизбывная печаль. Маркус, конечно, потребовал объяснений. О, я с удовольствием поведала бы ему свою грустную историю, исповедовалась бы перед этим образованным человеком, живущим в маленьком замке, возведенном в стиле бидермейер. Его руки покрывали старческие пигментные пятна, а его самого окутывал ореол не побежденного жизнью человека.

— Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей? — спросила я, грея руки о чашку. — Вы живете один? Или у вас есть семья?

Маркус сказал, что он вдовец и что его взрослый сын давно уже покинул отчий дом. «Вдовец — это хорошо», — подумала я и робко улыбнулась, стараясь, чтобы мое лицо выражало печаль. Ведь историю, которую я ему собиралась рассказать, никак нельзя назвать веселой.

Я, Фелиция Вондрашек, родилась в Восточной Германии, во время бегства семьи на Запад потеряла родителей. С тех пор я сирота, в Германии воспитывалась в детских домах и приютах. Тем не менее я сумела сдать экзамен на аттестат зрелости (благодаря врожденному мужеству и стойкости), а затем начала изучать экономику в университете, встретила респектабельного мужчину, полюбила его и вышла замуж (что свидетельствует о моей добропорядочности). Но в результате выкидыша я потеряла ребенка (удар судьбы, незаслуженное несчастье), и с тех пор в семье начались нелады. Супруг оказался азартным игроком. Я, как любящая жена, пыталась спасти его (верность и преданность). Мне даже пришлось переспать с его кредитором, чтобы погасить долги (самоотверженность и сексуальность). Однако все напрасно. Муж застрелился, оставив множество долгов.

— Днем я работаю уборщицей, а по ночам кручу баранку такси. Но как бы я ни старалась, я не смогу погасить все долги. И потому пронизывающее чувство холода не покидает меня.

Прекрасная история. Я рассказывала ее, делая небольшие паузы. Конечно, все это звучало банально, но в любой судьбе переплетены трагические и счастливые моменты, среди них довольно много обыденного и пошлого. Произнося свой монолог, я смотрела не на хозяина дома, а на электрический камин. Он хорошо вписывался в обстановку дома, и его яркий искусственный огонь соответствовал моей выдуманной истории. Возможно, не стоило упоминать о ребенке и бессовестном кредиторе, но в общем и целом я осталась довольна своей историей. Правда, я не знала, зачем все это рассказываю и куда заведет моя ложь. Но меня радовало уже то, что я вышла за рамки реальности. Кто стал бы общаться с бросившей школу дочерью мошенника, бывшей любовницей разорившегося строительного подрядчика, задолжавшей банку три миллиона марок? С водительницей такси, разбившей свою машину о заградительный барьер?

19

Маркус сжал мои руки в своих ладонях. Он был потрясен. Нащупав кольцо с бриллиантом, повернул его и увидел камень.

Маркус тут же глубоко задумался. Должно быть, он размышлял над тем, как этот бриллиант вписывается в мою историю. Сомнения, отразившиеся на лице хозяина дома, вдохновили меня на новую ложь.

— Мой муж выиграл крупную сумму в тот день, когда покончил с собой. Боже мой, какое безумие! На выигранные деньги он купил мне это кольцо и положил его на прощальное письмо. Он написал, что благодарит меня за все, что я для него сделала. Я не смогла продать подарок мужа, понимаете? Деньги, вырученные за кольцо, все равно покрыли бы только десятую часть долга.

Разве могла куцая действительность сравниться с моим изобретательным вымыслом? Я начала любить этого человека, моего мужа, покончившего с собой игрока. Он красиво ушел из жизни, сделав великодушный жест, который смягчал горечь утраты и взывал о прощении. Я поняла, что искусство лжи состоит в том, чтобы не вдаваться в излишние подробности, придерживаться четкой линии, однако мне очень нравились мелкие живые детали.

Ложь согрела меня, и я наконец расстегнула шубу. Маркус понял, что сумма моих долгов огромна, и у него задрожали уголки губ.

— Мне, пожалуй, следовало продать эту шубу. Но я постоянно мерзну.

Женщины могут быть противоречивы. Впрочем, вряд ли Маркус имел большой опыт общения с молодыми женщинами. На его письменном столе стояла семейная фотография в серебряной рамке. На снимке изображена женщина с маленьким сыном.

— Мне не следовало обременять вас своими проблемами, — промолвила я, хотя думала совсем иначе.

В жизни Маркуса не было серьезных забот. Единственная проблема для него — мороз, погубивший розы на клумбах, или требующий обновления венок на могиле жены. Его сын, банкир, уже обзавелся семьей, у него подрастала дочь. Маркус состоял членом трех наблюдательных советов и получал пенсию в размере оклада статс-секретаря. Ему было шестьдесят шесть лет, в течение жизни он аккуратно вкладывал деньги в акции и сколотил небольшое состояние, которое удалось выгодно разместить. Прямой, как линия, жизненный путь, заканчивающийся смертью. Именно это пугало Маркуса. Ночи напролет он размышлял над страшной перспективой, не в силах уснуть. Бедный Маркус! Он рассказывал мне, что боится болезни Альцгеймера, старческого слабоумия. Именно этим недугом страдала его супруга, измучив всю семью.

Кто позаботится о Маркусе, если с ним что-нибудь случится? Маркус сказал, что каждый должен иметь в этом мире хотя бы одного человека, на которого можно положиться в трудную минуту. Я назвала это желание несбыточным и чрезмерным. Сироты и вдовцы порой бывают циничны. Маркус выразил мне свое сочувствие, моя судьба казалась ему страшной и жестокой. Большего я и не могла ожидать после трехчасовой беседы.

— Ты привез бы меня к себе в дом, если бы я была старой и безобразной? — спросила я.

И он ответил утвердительно. Откровенная ложь, лишенная всякого изящества. Хороший гражданин и ревностный протестант может уживаться с большой ложью и не терзаться при этом угрызениями совести. Ложь нередко оправдывается самыми добрыми, в том числе и христианскими, побуждениями, например, жалостью или стремлением к личному совершенству. Маркус часто употреблял слово «гуманизм», он был поклонником Томаса Манна и Иммануила Канта, обожал Баха и Бетховена. А также свою трехлетнюю внучку, розы, пешие экскурсии в горы, которые, впрочем, не должны длиться более двух часов, и красное вино, в умеренных количествах, разумеется. Выдержанный коньяк он тоже любил.

Два раза в год Маркус делал пожертвования в благотворительный фонд. Он был подписчиком «Франкфуртер альгемайне» и имел абонемент на все премьеры Франкфуртской оперы. Его «мерседес» простаивал в гараже, так как вождение автомобиля нервировало Маркуса. Находясь в преклонном возрасте, он боялся смерти и старался избегать возможных опасностей. Наблюдался у хороших врачей и имел крепкое сердце. Его жизнь была печальной, но он не сознавал этого.

Комната для гостей в доме Маркуса была обклеена розовыми обоями. Прежде чем выйти за дверь, Маркус поцеловал мне руку.

Руководство таксопарка не уволило меня за разбитую машину, однако я получила строгий выговор за неосторожное вождение в плохих погодных условиях. Я перешла работать в дневную смену, так как Маркус часто использовал меня по вечерам в качестве своего личного шофера. Он проявлял ко мне отцовскую заботу, порой преувеличенную и казавшуюся мне лицемерной. Если он действительно видел во мне дочь, значит, его с полным правом можно обвинить в извращении — в попытках инцеста.

Однако Маркус, по-видимому, обманывал себя, находя своим действиям какие-то приемлемые оправдания. Во всяком случае, он постоянно задерживал мою руку в своих ладонях, когда целовал ее в знак приветствия или на прощание и давал мне сто марок в качестве чаевых с таким смущенным видом, как будто платил за интимные услуги.

Маркус был добр ко мне, но явно ожидал, что я отблагодарю его за это. Он приглашал меня в рестораны и в оперу. Он лелеял мысль о том, что я являюсь для него тем единственным существом на свете, тем человеком, которого каждый должен иметь в своей жизни. И я изо всех сил старалась не разочаровать его. Вот такие отношения сложились между нами. Окружающие злословили о нас. А мы только улыбались, он — польщенно, а я — весело. Я делала вид, что мне ничего от него не нужно. Вдове игрока требовалось слишком много денег, чтобы расплатиться с долгами. Правда, мой адвокат не давал о себе знать, и я считала это добрым знаком.

Маркус часто говорил о том времени, когда он работал в министерстве и был влиятельным человеком. Он подписывал важные представления зелеными чернилами и имел личный доступ к министру, который, конечно, влиятельнее Маркуса, но не столь компетентен в важных вопросах. Маркус говорил, что министры приходят и уходят, а политику министерства определяют статс-секретари. Маркус всегда подчеркивал свою приверженность гуманистическим принципам. Он заявлял, что исполнял свои обязанности честно и трудился на благо общества. Даже преследуя честолюбивые цели, он не забывал о людях.

Порой мне было очень трудно выслушивать весь этот высокопарный бред. Этические представления Маркуса существовали как бы отдельно от его личности со всеми ее страхами и желаниями, пороками и промахами. Его разум не допускал ничего беспорядочного, непонятного, угрожающего жизни. Однако Маркусу страшно не повезло — он встретил меня. Девушку, чья улыбка всегда слегка фальшива. Девушку, которая молчала, когда надо возразить, и говорила, когда ей нечего сказать. Девушку, которая брала у него сто марок, словно проститутка у клиента, и клала их в сумочку, не поблагодарив.

Маркус совал мне деньги украдкой, сильно смущаясь и отводя глаза в сторону.

— Возьми, они могут тебе пригодиться, — иногда говорил он, и я видела, что при этом он думал о сексе.

Но гуманистические принципы не позволяли ему просто так затащить в постель вдову с трагической судьбой. Маркус питал уважение к женщинам. Однако главной причиной его сдержанности был, по-видимому, страх. Страх, что у него ничего не получится в момент физической близости. Судя по фотографиям, его покойная жена не давала ему достаточно возможностей проявить свои мужские качества. Маркус скорее всего воплощал свои тайные фантазии в темноте и одиночестве. Он делал это, мучаясь от похоти и стыда, сладострастно и богобоязненно. Однако ему не было дано осознать и слить воедино эти противоречивые чувства.

Я по-своему любила и одновременно презирала этого кальвинистского лицемера, в чем для меня не было противоречия. Так я на двадцать третьем году жизни относилась ко всем мужчинам. В то время я встречалась не только с Маркусом, но и с Луцем, зубным врачом, с Паулем, журналистом, и с Леонардом Коэном, человеком, в которого безнадежно влюбилась. Ведь надо же иметь мужчину для души, человека, которого любишь и по которому страдаешь, человека, которому ни в чем не можешь отказать, и при этом презираешь себя немножко. Но только совсем немножко.

20

Глава 6

Он, конечно, не был Карузо. Он был худым и печальным, и голос его срывался, когда он пел о несчастной любви и потерпевших поражение революциях. Я сразу же влюбилась в Коэна. (Кто такой по сравнению с ним Геральд? Я вычеркнула бы его из своей памяти, если бы не проклятые три миллиона.) Пауль, журналист, пригласил меня на концерт. Мы сидели в середине третьего ряда. Все билеты были распроданы. Кто такой Пауль? Страстный любитель виски, музыкальный критик, мужчина, который получил в наследство рынок недвижимости и обычно плакал после оргазма.

Песни любви и ненависти… Леонард Коэн, тридцатичетырехлетний музыкант, одетый в легкое черное пальто, одиноко сидел на сцене. Он явно боялся публики. Вероятно, потому что не доверял своему голосу, который мог в любую минуту сорваться. От его пения мурашки бежали у меня по спине.

I have tried in my way to be free[1].

Коэн был поэтом, вынужденным зарабатывать себе на жизнь пением. Он пел для того, чтобы иметь тех женщин, которых он хотел иметь, и свободу, потому что она невозможна без денег.

I met a man who lost his mind in some lost place I had to find. «Follow те», the wise man said. But he walked behind[2].

— Зачем он занимается пением? Это не его призвание, — проворчал сидевший рядом со мной Пауль, и я ткнула его локтем в бок.

Он был самым немузыкальным музыкальным критиком на свете. И его плач тоже нельзя было назвать мелодичным. У Пауля имелись все причины плакать после полового акта, потому что в постели он не вызывал никаких чувств, кроме жалости. Он, словно испорченный мотор, глох сразу после того, как заводился. Половой акт длился несколько секунд. Психотерапевт объяснял это тем, что Пауль во время полового сношения думает о своей сестре, и эта кровосмесительная фантазия так сильно подавляет его, что сразу же происходит семяизвержение, и Пауль, зарывшись лицом в подушку, начинает плакать. Я ничего не имею против плачущих мужчин, меня порой даже восхищает их мужество, однако маленькая слабость Пауля утомляла меня, потому что этот трагикомический ритуал повторялся все снова и снова. Когда я спрашивала Пауля, не мог бы он думать во время полового акта о чем-нибудь другом, он тоже начинал плакать.

К песням Коэна Пауль остался совершенно равнодушным, а у меня по лицу бежали слезы. Казалось, Коэн угадал, о чем я мечтаю. Он пел для меня одной. Сидевшие в зале женщины были всего лишь декорацией. Он пел для меня одной, и я разделяла с ним его меланхолию и иронию. Я покорилась власти его слов, его голоса и его сценического образа.

Женщины любят героев и прекрасных грустных неудачников, потому что они романтичны и так мило стыдятся своих неудач. Истинные страсти, те, что гнездятся в голове, приводят к самым бурным оргазмам. Пауль внимательно наблюдал за мной. Его рынка недвижимости было недостаточно, чтобы удержать меня. And I am crazy for love, but I am not coming on[3]. Я поняла, что, когда Коэн любит женщину, он думает о солнце и луне. Что он совершенен во всех своих слабостях и недостатках и что я умру, если он закончит петь и уйдет со сцены.

Но Коэн не знал о моих чувствах. После песни «Пока, Марианна» раздались бурные аплодисменты, он поклонился — несколько стыдливо, но с торжествующей улыбкой на устах — и быстро ушел за кулисы. Я сидела тихо, не шевелясь, не аплодируя, и ждала, что у меня сейчас разобьется сердце.

— Все в порядке? — спросил Пауль, который не понимал, что я готова сейчас умереть.

Аплодисменты не стихали, однако певец не возвращался, чтобы спеть на бис. В моем представлении сердца были стеклянными, а не состояли из плоти и крови. Кровь вызывала у меня отвращение. Я не могла без внутренней дрожи смотреть даже на коктейль «Кровавая Мэри». Глубокая душевная боль, царапина на сердце приводили к обмороку. Мое стеклянное сердце не повиновалось моей воле. Пауль тронул меня за руку и сказал, что нам пора. Он принципиально никогда не аплодировал, так как являлся критиком. Кроме того, Пауль называл аплодисменты недостойной игрой, которую ведет публика с артистом.

Я не хотела возвращаться в мир Пауля и устремилась против движущегося к выходу потока зрителей к сцене. Здесь мне дорогу преградил распорядитель концерта, но я оттолкнула его и вбежала за кулисы в ярко освещенный коридор, где, к своему удивлению, увидела множество людей. Они изумленно смотрели на меня и шарахались в стороны. Я быстро шла по коридору, спрашивая себя, за какой дверью может находиться мой герой. В конце концов я стала заглядывать во все комнаты подряд. Увидев незнакомое лицо, я, не извинившись, тут же захлопывала дверь. Больше всего на свете я боялась пропустить нужную комнату. Я действовала как во сне. Мой стремительный сумасшедший бег закончился у туалета.

Точнее, у мужского туалета. Не успела я открыть эту дверь, как она сама распахнулась, и я увидела стоящего на пороге Леонарда Коэна. Он застегивал молнию на своих вельветовых брюках. Самые значительные моменты в жизни бывают порой лишены всякого величия. Я застыла на месте. Теперь я знала, почему он не спел на бис. Он сделал это вовсе не потому, что хотел побыстрее встретиться со мной в опустевшем зале.

Мы стояли лицом к лицу, нас разделяли каких-то два метра. Глаза Коэна скрывали темные очки. Мой макияж был размазан, я тяжело дышала. Мне показалось, что Коэн внимательно смотрит на меня. Эти секунды могли изменить всю мою жизнь. Он так прекрасен, а я выглядела как обычная поклонница. К тому же я не блондинка. В старых фильмах о любви, которые я всегда смотрела со слезами на глазах, одного магического слова, одного жеста было достаточно, чтобы вся история закончилась благополучно.

Please find me. I am almost thirty[4].

Однако на этот раз хеппи-энда не произошло. Возможно, потому, что я слишком тихо шептала. Или потому, что не была блондинкой. Дверь расположенного напротив помещения распахнулась, и из него вышла грузная женщина с желтыми волосами. Она позвала Коэна, и он, улыбнувшись мне, пошел за ней. Я стояла у мужского туалета и смотрела им вслед.

Пауль ждал меня у машины. У этого человека было множество мелких достоинств, и среди них — терпение и излишняя доверчивость. Для Пауля я была дочерью отца-тирана, статс-секретаря на пенсии. Согласно легенде, мы с отцом жили в Висбадене, и я изучала математику во Франкфуртском университете. Математика — та дисциплина, которая у большинства людей не вызывает никаких вопросов. Кроме того, почти все считают, что это необычная наука для женщины. Пауль искал женщину, которая была бы похожа на его мать и сестру. Мы нашли друг друга после того, как я прочитала его объявление в разделе знакомств во «Франкфуртер альгемайне».

Хотя Пауль писал для левых изданий, но, когда речь заходила об объявлениях о бракосочетании или извещениях о смерти, он признавал только одну газету. В важнейших вопросах человеческого существования он был консерватором, несмотря на то что делал пожертвования в фонд организации «Гринпис».

Он уже приготовил черновик собственного некролога, в котором была приведена цитата из Сенеки. Согласно его завещанию во время траурной церемонии должен был звучать «Реквием» Моцарта, гроб необходимо было изготовить из экологически чистых материалов, а в венки вплести белые лилии. После нашей первой ночи Пауль сделал меня главной наследницей. Так что к его похоронам было все готово, отсутствовал только труп.

По дороге домой я объяснила Паулю, что мне срочно понадобилось в туалет и что я с трудом нашла его. Мы долго спорили о концерте Коэна. В конце концов я назвала фашистскими все тексты вагнеровских опер. Пауль любил Вагнера, Моцарта и Элвиса Пресли, а о другой музыке и слышать не хотел. Он относился к ней с тем же отвращением, с каким вегетарианец смотрит на мясные блюда. Его критические статьи были написаны язвительным тоном, с использованием множества терминов и иностранных слов. На его гонорары, конечно, нельзя было купить «порше», но Пауль и без этого припеваючи жил на доходы от рынка недвижимости и нескольких домов, которые сдавал в аренду. Кроме того, он унаследовал одноэтажный особняк в пригороде Франкфурта. Семья Пауля — родители и сестра — погибла в авиакатастрофе.

Пауль жил прошлым и походил на путешественника, не желающего выпускать из рук тяжелый багаж. Сидя рядом с ним в машине, я думала о женщине с желтыми волосами. Если бы не она, у нас с Коэном, возможно, завязалась бы беседа. А потом мы поужинали бы вместе, переспали и поехали на уикэнд в Монреаль, Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Более того, Фелиция Вондрашек и Леонард Коэн могли бы отправиться в монастырь дзен-буддистов, чтобы провести там время в молитвах и медитации. Насколько я знаю, в монастырях секты дзен разрешается курить. Я бы следовала за Коэном везде и повсюду. Но желтоволосая все испортила.

— Ты плачешь, — с упреком сказал Пауль.

Он считал, что быть несчастным — исключительно его прерогатива. Пауль любил меня, потому что я была его утешительницей и он мог, не стыдясь, плакать на моей груди. Я уверяла его, что мне, несмотря ни на что, хорошо с ним. Что я достигаю оргазма за несколько секунд. Да, я действительно была олицетворенным самоотрицанием, ласковой лицемеркой, жадным до денег чудовищем, всем тем, что Пауль заслуживал. Любовь — иллюзия, Пауль, и я довожу ее для тебя до совершенства.

— Он ударил меня, Пауль. Во время нашей последней встречи он дал мне пощечину. Я ненавижу отца.

Это чувство объединяло нас. Пауль тоже ненавидел своего отца, так как считал его виновным в семейной трагедии. Затянувшееся детство Пауля было шумным и громким, как опера Вагнера, и закончилось гибелью близких.

Паулю было двадцать шесть лет, и он учился в университете на деньги отца, когда его почтенный родитель открыл в себе страсть к самолетам и стал терроризировать всю семью. Уик-энды теперь проходили на аэродромах, глава семьи летал на спортивных самолетах, а вся семья следила за его полетами и махала ему с земли. Позже отец приобрел легкий самолет, который мог поднять всю семью в воздух. Мать, сестра и Пауль боялись летать, но вынуждены были садиться в самолет и аплодировать пилоту. Так продолжалось пять лет. И вот однажды, мглистым осенним днем, самолет отца задел столб линии электропередачи и рухнул на землю. Следствие считало, что пилот не справился с управлением, а Пауль называл все случившееся убийством. В то роковое воскресенье Пауль уговорил сестру полететь с родителями вместо него. Ему хотелось подольше поспать в выходной. Сестра обожала брата и готова была сделать для него что угодно. Воспоминания об этих событиях стали для Пауля неиссякаемым источником мучительного чувства вины, которое он, по мнению психотерапевта, подменял кровосмесительными фантазиями, поскольку не мог вынести острой душевной боли. Паулю трудно было смириться с тем, что его банальная лень стала причиной гибели сестры.

Ход мыслей Пауля был сложным и запутанным. Он считал, что если бы соблазнил сестру — о чем он не раз думал, — то тогда они нашли бы способ остаться дома наедине в то воскресенье, и в этом случае погибли бы только родители. Инцест спас бы жизнь его сестре. Другой вариант событий предусматривал смерть влюбленной пары в горящем самолете, последний поцелуй и вечные муки в аду за то, что они совершили инцест. Если бы погиб один Пауль, это, по его мнению, стало бы наказанием за противоестественные сексуальные фантазии. Жизнь сестры казалась ему дороже собственной. После длившегося несколько секунд полового акта и десятиминутных рыданий у меня на груди он начинал изливать свои чувства и высказывать предположения в сослагательном наклонении, постоянно возвращаясь к одним и тем же событиям.

Он хорошо понимал мою ненависть к отцу, от которого я находилась в материальной зависимости. В своих рассказах я превратила бедного Маркуса в коварного монстра, который ограничивал мою свободу. Я заявляла, например, что отец не разрешает мне проводить всю ночь в доме Пауля. Пауль объяснял подобную чрезмерную строгость тем, что отец тайно испытывает ко мне сексуальное влечение, и я не пыталась разубедить его в этом. Пауль должен был поверить в то, что я тоже жертва своего отца. Только тогда он мог полюбить меня. И Пауль в конце концов действительно полюбил меня, хотя никогда не заговаривал о браке. Он не желал встречаться с моим отцом, которого боялся и к которому испытывал отвращение, как к источнику силы и власти.

Он ударил тебя, потому что он хочет тебя, Фея, и из-за этого испытывает к тебе ненависть. Его сводит с ума мысль о том, что ты спишь с другими мужчинами. Ты должна уехать от него. Немедленно. Иначе может случиться беда. Я не могу, Пауль. У меня за душой ни гроша. Неужели я должна бросить учебу в университете и пойти в таксисты? Как ты это себе представляешь? А что, если ты переедешь ко мне и я буду содержать тебя? Он убьет меня за это, Пауль, или тебя. Да, он убьет нас обоих. У меня есть только один выход: уехать подальше отсюда, куда-нибудь, где он меня не найдет. Я могла бы учиться в другом городе. А ты приезжал бы ко мне. О, как это было бы здорово! Но для этого мне нужны деньги, Пауль.

Он говорил, что деньги для него ничего не значат. Мы лежали на его японской кровати в спальне, где была установлена мощная стереоаппаратура. Здесь Пауль слушал Вагнера, Моцарта или Пресли, в зависимости от настроения, и каждый раз убеждался в том, что на свете не существует другой достойной его внимания музыки, кроме этой. Пауль был страстным поклонником Вагнера, несмотря на то что «Лоэнгрина» он называл торжественной опереттой, а сюжет «Летучего голландца» пересказывал следующим образом: одна истерическая корова влюбилась в заколдованного мужика, и оба в конце концов (спев множество арий) нашли свою смерть. Пауль сравнивал Рихарда Вагнера со свиньей, обнюхавшей все закоулки в мире сказаний и украсившей его нотами.

Тем не менее он любил Вагнера, потому что высокопарная музыка этого композитора отвечала душевному состоянию Пауля, понесшего тяжелую утрату. Из всей его обширной коллекции музыкальных записей больше всего мне нравился диск с ариями в исполнении Анны Рассел, потому что, на мой взгляд, она очень изобретательно потешалась над Вагнером.

Пауль установил личный рекорд по продолжительности прослушивания музыкальных записей — он составлял двадцать часов. Именно столько времени занимает прослушивание «Кольца Нибелунгов». Подобный мазохизм ощущался и в обстановке дома. На нее отложили свой отпечаток неподражаемый пафос текстов Вагнера и безвкусица постановок «Тангейзера». Пауль передвигался по дому точно гость, охваченный глубоким чувством почтения. Кроме кухни и ванной комнаты, он почти не пользовался другими помещениями. Его дом был своего рода семейным храмом, уставленным бесчисленным количеством фотографий и предметов, напоминавших о живших здесь людях. Модели самолетов, фарфоровые кошки и спортивные тренажеры. В подвальных помещениях находились сауна, бар и кегельбан. Письменный стол Пауля стоял в его спальне. Он жил в доме с десятью комнатами, будто квартирант. Или, скорее, пленник, мучимый воспоминаниями.

Будучи поклонником организации «Гринпис», Пауль страдал от того, что на постройку дома пошло большое количество древесины. Ему казалось недопустимым то, что стены обшиты деревянными панелями. Пауль жил среди поваленного леса, в котором время от времени слышался крик металлической кукушки, выпрыгивавшей из корпуса настенных часов.

Он выбрал мое письмо из тридцати шести пришедших на его объявление в газете писем, потому что я приложила к нему самую удачную свою фотографию. Пауль искал умную женщину, которая понимала бы его, спокойно относилась бы к его любимой музыке и вела бы с ним бесконечные разговоры о его семейной трагедии. После первой же нашей встречи он написал тридцать пять ответов с отказом встретиться. Тем не менее Пауль аккуратно подшил все полученные письма в специальную папку, которую хранил в спальне. Он решил на всякий случай сформировать свой собственный фонд потенциальных подруг, хотя уже нашел меня, свою утешительницу.

Я никогда не говорила ему, какие страдания испытываю, слушая музыку Вагнера, наблюдая, как он ест в постели жареные колбаски, или терпя то, что он называл любовной прелюдией — жалкие неумелые прикосновения к моим половым органам, сопровождаемые вопросом о том, возбуждает ли это меня. Да, Пауль, да, сделай так еще раз, о, как чудесно… Остановись, пожалуйста, дай мне подумать о Коэне. Я закрываю глаза и вижу его перед собой.

22

You call it love, I call it room-service[5].

Оргазм рождается в голове, однако ты никогда не поймешь этого, потому что слишком много болтаешь. Давай быстрее, Пауль, всунь свой член и подумай о сестре, а потом скатись с меня, ты слишком тяжелый, и у тебя дряблая от загара кожа. А моя кожа бледная, она белая и холодная, как снег, и гладкая, как мое стеклянное сердце.

О, мне так жаль, Фея. Ничего, дорогой, все в порядке. В этот раз я почти не думал о Короле, ты заметила? Да, конечно, ты был… активнее, жестче, Пауль. Мой психотерапевт считает, что я должен разговаривать с тобой во время занятий сексом, это поможет мне отвлечься от мыслей о сестре. Тебе было приятно? Я сумел возбудить тебя? Это было невероятно, Пауль, разве ты не чувствуешь, как я теку?

Если бы энергия той лжи, которую произносят женщины во время половых сношений, соединилась во Вселенной, произошел бы мощнейший взрыв. Земля содрогнулась бы, и на небе появилась бы огненная надпись: «Оральная стимуляция полового члена — не удовольствие, а рвотное средство». Чтобы заставить Пауля прекратить плакать и перевести разговор на тему о деньгах, я сказала ему, что беременна. Он действительно сразу же перестал всхлипывать и взглянул на меня своими карими, как у испуганной лани, глазами, которые всегда были слегка влажными.

— О Боже! — промолвил он.

Пауль часто поминал Бога. Он воспитывался в католической вере, и ему было свойственно обостренное чувство вины. Пауль не мог отделаться от него, даже став в зрелом возрасте атеистом. Без этого чувства он был бы заурядным сиротой, посредственным музыкальным критиком, мужчиной со скудной растительностью на теле и заискивающим собачьим взглядом, неинтересным чудаком и любовником, от которого хочется бежать на край света. Психотерапевт наверняка не сказал ему, что в его ненависти к властному, склонному к тирании отцу и в подростковом половом влечении к красивой сестре нет ничего особенного.

Пауль упивался своим чувством вины, ощущая себя трагическим героем одной из опер Вагнера. Его жизненной программой не предусматривались беременные женщины, поэтому он сразу занервничал и схватил бутылку виски. Он пил ирландское виски, не разбавляя его водой и не добавляя льда. Алкоголь оказывал на Пауля поэтапное воздействие, на последнем этапе он впадал в меланхолию, после чего крепко засыпал и храпел во сне.

Я сказала Паулю, что не желаю даже думать об аборте. То, что я сделала в Мюнхене, осталось далеко в прошлом. Я не жалела о своем поступке. Это было лучше, чем родить ребенка от мошенника Геральда. С тех пор я принимала меры предосторожности, чтобы не повторять ошибок и не испытывать больше душевной и физической боли. Однако Пауль ничего об этом не знал. Презервативы и спирали не вписывались в круг его эротических фантазий.

— Мы должны пожениться.

— Нет, — сказала я и, взяв его лысую, вспотевшую от страха голову с заплаканным лицом в свои руки, стала гипнотизировать его. — Ты еще не готов к такому шагу, Пауль, это наверняка подтвердит и твой психотерапевт. Мы найдем другое решение.

— Твой отец убьет нас.

Мой отец был при смерти. И Клара уже устала смотреть на то, как он медленно умирает. Любовь тоже может умереть, правда, чаще всего она совершает самоубийство, однако в данном случае любовь постепенно чахла, и Клара страдала от этого и пыталась вернуть ее к жизни, потому что по своей натуре была борцом.

— Мне нужно переехать в другой город, Пауль, где я и наш ребенок могли бы спокойно жить, ничего не опасаясь.

Такому, как Пауль, до смешного просто внушить чувство вины. Я почти испытывала стыд оттого, что он верил каждому моему слову. С другой стороны, импровизация о беременности казалась мне гениальной. Ко всем многочисленным страхам Пауля добавились еще страх перед гневом моего мнимого отца и ужас перед женщиной с большим животом и орущим ребенком, которого нельзя будет выключить, как стереосистему. Даже то, что Пауль завел пять контейнеров для разных видов мусора, который можно быстро утилизировать, не причинив вреда экологии, и среди которого нашлось бы место и для использованных памперсов, не было аргументом в пользу ребенка.

— Я должен был предохраняться, — сказал Пауль.

— К чему такие жертвы, дорогой? Немного денег — это все, что от тебя требуется.

Пауль относится к той категории мужчин, которые никогда не поймут истинных мотивов поведения женщины. Он героизировал женщин, жаждал близости с ними и страшно боялся их. Образом идеальной женщины для Пауля навсегда стали тихая добрая мать и девственница-сестра. Он всегда жил сытой жизнью, не испытывая нужды в деньгах. Женщины стали для Пауля святыми соблазнительницами, и ему было бы мучительно больно разочароваться в них. Он уютно устроился в своем маленьком безобидном аду, но тут явилась я и развела в нем слишком большой обжигающий огонь.

— О, как я хочу есть! — простонал Пауль и, встав с постели, отправился на кухню, чтобы поджарить себе колбасок.

А я в это время решила принять ванну и поразмыслить о финансовой стороне вопроса. Ванная комната была выложена зеленой плиткой и оборудована стереосистемой. Здесь стояла пальма, которую я, если бы дом принадлежал мне, непременно убрала бы. Но в общем и целом ванная очень нравилась мне. Она была просторной, и унитаз не размещался здесь впритык к раковине, в зеркалах можно было видеть свое отражение в полный рост, а пушистые полотенца подогревались. Ванная комната Пауля была оснащена джакузи и застекленной душевой кабиной с массажным душем. Отец Пауля оборудовал свой дом по последнему слову техники, прежде чем подняться в воздух и погибнуть в небесах. Но Пауль испытывал отвращение как к полетам, так и к бытовым техническим приспособлениям и установкам. Он не пренебрегал только приготовлением пищи. Однако я отказывалась есть приготовленные им жирные блюда и довольствовалась только выпивкой.

Я любила ванную комнату Пауля. Она совсем не походила на тот сырой чулан, в котором я обычно принимала душ. В этом чулане висела голубая пластиковая занавеска, которая имела обыкновение прилипать к влажному телу, безобразные обои впитывали влагу и покрывались плесенью, а с унитаза облезла эмаль. Если бы средства производства распределялись поровну, такие сырые чуланы, как моя ванная комната, давно бы уже были стерты с лица земли. Каждый имеет право на частицу роскоши. Клара всегда говорила, что у мыслителей, являвшихся предшественниками Маркса, были сердца капиталистов. Интересно, какую сумму готов заплатить за свою трусость мужчина, не пожалевший четверть миллиона на стереосистему?

— Я люблю тебя, Пауль.

Слова походили на мыльную пену. Я лежала в ванне, а Пауль сидел под пальмой с тарелкой, полной жареных колбасок, на коленях и с аппетитом ел. Он беспрерывно жевал, так как после секса или того, что он называл сексом, ему всегда ужасно хотелось есть. То, как едят мужчины, обычно вызывает у меня отвращение. Маркус, у которого была вставная челюсть, дробил пищу на мелкие кусочки, а затем насаживал их на вилку по три-четыре одновременно. После этого долго и внимательно смотрел на эту пирамидку и только потом не спеша отправлял ее в рот и тщательно пережевывал. Еда у Маркуса всегда остывала, прежде чем он успевал ее съесть. Однако он никогда ничего не оставлял на тарелке. Привычка старого человека, пережившего в детстве голодные послевоенные годы. Он всегда упрекал меня за то, что я не доедала свою порцию.

Зубной врач Луц ел очень быстро и всегда после еды проводил языком по зубам, как будто чистил их. Геральд жадно поглощал пищу или, наоборот, со скучающим видом ковырял вилкой в тарелке в зависимости от того, какое впечатление хотел произвести на окружающих. Пауль резал картофель ножом.

— Я не знаю, смогу ли я вынести ребенка, Фея. Я еще не готов к этому.

Мне стало жаль воображаемого ребенка в моей утробе. Какой никчемный отец достался ему, он не способен выносить ничего, кроме музыки Вагнера.

— Я хорошо понимаю тебя, Пауль. Ты — человек искусства, у тебя слишком обостренные чувства, ты не создан для супружеской жизни. Но я должна думать о ребенке, понимаешь? Ему нужны моя защита и забота.

Странно, но я каждый раз так вживаюсь в свою роль, что почти верю в то, что говорю. Придумывая новую ситуацию, я изменяю действительность в соответствии со своими правилами. Паулю оставалось только одно — внимать мне и так или иначе реагировать на мои действия и требования.

— Если бы мой отец был благоразумным человеком, я ни о чем не просила бы тебя. Но у меня за душой ни гроша, Пауль. Ты должен мне помочь.

Я встала в ванне, и он подал мне полотенце, оно было желтовато-зеленым, в тон кафельной плитке. Пауль всегда заботился о цветовой гармонии. В его взгляде я заметила выражение легкой брезгливости. Некоторые мужчины испытывают физическое отвращение к беременным женщинам. Среди моих так называемых подруг в Мюнхене ни одна, пожалуй, не рискнула бы испортить фигуру и забеременеть, не вступив предварительно в брак. Когда это случилось со мной, Геральд в течение дня договорился с одной из частных лондонских клиник, купил мне билет на самолет и забронировал номер в гостинице. В организационных вопросах он всегда был на высоте.

— По тебе не скажешь, что ты беременна, — заметил Пауль.

Я присела перед ним на корточки и положила голову ему на колени. Героини Вагнера не беременели, а его собственный жизненный опыт был слишком скуден, поэтому он не знал, как себя вести.

— Нашей бедной крошке всего лишь шесть недель, но скоро мои груди начнут набухать, а живот расти. Знаешь, это настоящее чудо…

Паулю нравилась моя грудь, но он считал, что она и так достаточно большая. Его сестра была более нежной и хрупкой, хотя на первый взгляд она чем-то походила на меня. Валькирии казались ему настоящими чудищами. В опере Пауль слушал пение с закрытыми глазами, потому что внешний вид грузных певиц портил все впечатление от музыки.

Слушая мои рассуждения о ребенке, Пауль осушил полбутылки виски.

— Сколько денег тебе нужно? — наконец спросил он, у него уже слегка заплетался язык.

— Ты хотел сказать: нам нужно? Думаю, тысяч сто, — отвертела я, уткнувшись лицом в его плодовитые чресла. Он некоторое время молчал, и я взглянула на него снизу вверх. Его глаза увлажнились от выпитого виски и жалости к себе. — О, Пауль, мне очень неприятно говорить о деньгах. Это так банально по сравнению с тем, что между нами было.

Пауль встал, ему явно не хотелось, чтобы я прикасалась к нему.

— Кругленькая сумма, — промолвил он.

И это говорит тот, для кого, по его собственным словам, деньги ничего не значат! Пауль налил себе еще виски. В ванной комнате стоял запах алкоголя и пряностей, которыми были приправлены жареные колбаски.

Пока Пауль, держась за пальму, потягивал виски, я объясняла ему, сколько стоит квартира, мебель, кроватка для младенца и детская коляска. При этом я обмолвилась о стоимости стереосистемы. На это Пауль заявил мне, что нельзя сравнивать искусство и детей. В его фигуре не было ничего героического, купальный халат топорщил набитый колбасками живот, отражавшийся в зеркалах ванной комнаты. Плечи Пауля были слишком узкими и покатыми для того груза вины, который он взвалил на себя.

— Мне это все страшно надоело, — сказал Пауль, и я стала утешать его.

Наконец он принес чековую книжку, выписал на мое имя чек на сумму, которую я назвала, и поставил размашистую подпись. У меня по телу побежали мурашки от только что принятой горячей ванны и чувства торжества. Я одержала маленькую победу над капиталом. Пауль сказал, что сам может купить все необходимое для младенца, но я, поблагодарив его, отказалась. У меня были совсем другие планы. Я была уверена, что смогу обменять полученный чек на ласковые слова и прикосновения Коэна. Искренняя любовь представлялась мне утопией, и я не верила в нее. Я считала, что щедро отблагодарила Пауля за его деньги, ведь я сумела внушить ему мысль о том, что он желанный, достойный любви мужчина. У него был выбор: он мог не выписывать чек и остаться со мной. У меня в свое время тоже был выбор: я могла не подписывать документы, которые мне подсунул Геральд. Человек не сразу понимает, по какой дороге ему следует идти, и блуждает по запутанным тропкам до тех пор, пока окончательно не заблудится и не остановится в полной растерянности.

— До свидания, Пауль, — сказала я, направляясь к такси, которое он для меня вызвал.

Человек, который любит Вагнера, не спрашивает о тестах на беременность и не требует медицинскую справку. Пауль с трагическим видом поцеловал меня на прощание. Лежавший в кармане моей кожаной куртки чек согревал меня в ту холодную ночь. Таксист по дороге рассказывал мне о своей супруге, страдавшей от невыносимых болей и превратившей его жизнь в ад. Судя по всему, она просто терроризировала его, пользуясь своим слабым здоровьем или его легковерием, а он не понимал этого. Таксист искал у меня сочувствия, и я сказала ему несколько ободряющих слов.

Маркус сегодня был в клубе, где собирались пожилые мужчины, для того чтобы важничать друг перед другом и делать вид, что они до сих пор имеют какое-то влияние в обществе. Зубной врач Луц спал сейчас в одной постели со своей женой. В конце недели он всегда исполнял свой супружеский долг, хотя, вероятно, думал при этом обо мне. Он обожал молодость и красоту и испытывал отвращение к отвислой груди супруги. Правда, она родила ему двоих детей, и за это он был благодарен ей, однако уважение и страсть — два разных чувства. Мужчины — неверные, безмозглые, ненадежные существа, которые никогда полностью не принадлежат нам и которых мы никогда до конца не поймем.

Но Коэн представлялся мне исключением из правил, потому что я любила его. Любовь все видит по-своему. Она — самый совершенный и самый недолговечный самообман из всех возможных. Когда мы проезжали мимо Эшенхаймской башни, таксист сказал мне, что порой, щадя здоровье жены, пользуется услугами проституток. Это звучало очень мило, но в сущности было гадко. Ложь помогает людям завуалировать несовершенство отношений.

Я вышла в западной части города у дома, где снимала комнату. Водитель не взял с меня денег за поездку как с коллеги по профессии, и я дала ему десять марок чаевых. Было еще довольно рано, и мне не хотелось подниматься в свое убогое жилище, бедность которого вызывала у меня отвращение.

Когда я вошла в пивную под названием «Последняя инстанция», у меня возникло чувство, будто я проникла в закрытое тайное общество. Когда попадаешь с улицы в прокуренное, пропахшее пивом помещение, всегда ощущаешь себя незваным гостем, на которого с любопытством смотрят все присутствующие. На мгновение смолкает многоголосый шум, чтобы потом возобновиться с новой силой. Посетители постепенно отворачиваются от тебя и снова возвращаются к прерванному разговору. А когда ты наконец подходишь к стойке и садишься на табурет, то окончательно сливаешься с целым, становишься его частью и в то же время сохраняешь одиночество. Мне нравится входить в незнакомые пивные и встречать в них враждебный прием. Искать общества и в то же время избегать его — в этом таится притягательное противоречие.

— Маленькую кружку светлого, пожалуйста.

Стоявший у крана хозяин бросил на меня подозрительный взгляд. Его не радовало появление в пивной незнакомки. Во всяком случае, он не счел это достаточным поводом, чтобы улыбнуться или убрать полную окурков пепельницу. Лежавшие под стеклянным колпаком рубленые котлеты выглядели неаппетитно. Мне хотелось есть и пить. Хозяин пивной положил передо мной подставку под кружку, сделал на ней пометку и поставил на нее пиво. Я ловила на себе косые взгляды соседей, до моего слуха доносились обрывки разговоров и заказы. На витрине за стойкой стояли бутылки с крепкими алкогольными напитками. Марки виски, которое предпочитал Пауль, среди них не было. На двери, ведущей в кухню, висели вымпелы футбольных клубов и веселые изречения, свидетельствовавшие о присущем хозяину пивной чувстве юмора и здравомыслии. Здесь осушали кружки и изливали душу. Все как обычно. Разговоры велись о деньгах, женщинах, мужчинах, детях, работе, футболе, проклятой политике. О том, что Германия стала чемпионом мира по футболу. О Никсоне, ушедшем в отставку из-за Уотергейта. О бомбе в Бейруте, о том, что во Франкфурте все же можно жить. Еще пива, Ханнес!

24

Диалект не украшал речь посетителей пивной. Я почувствовала, как чье-то бедро прижалось к моему. Оторвав взгляд от кружки с пивом, я увидела рядом женщину, которая пила водку из высокого стакана для воды. Одинокие пьяницы, просиживающие в пивных, не любят, когда на них смотрят в упор. Слишком пристальное внимание к своей личности они расценивают как агрессию или как сексуальное домогательство, что, по сути, одно и то же.

Другие просто опрокидывают стаканчик и находят в этом удовольствие. Когда же пью я, то весь мир, ухмыляясь, исчезает на глазах. Он гибнет. А я живу еще целую минуту. В этом я вижу цель жизни.

Я вспомнила Генриха, боксера, который любил подобные пивные, потому что в них человек чувствует себя более значительным на фоне уродливой обстановки и не таким одиноким в своем одиночестве. Генрих знал Брехта, потому что Брехт восхищался боксерами и описывал их в своих произведениях. Он следил за чемпионатами мира по боксу начиная с 1891 года, когда боксерские поединки длились пятьдесят и даже семьдесят раундов и заканчивались нокаутом. Он знал всех двенадцать чемпионов мира от Боба Фицсимонса до Микки Уокера. Да, Брехт любил бокс, а меня любил боксер. Однако наш поединок был остановлен в первом же раунде. Если бы я встречалась со своими соперниками на ринге, Геральд непременно победил бы меня, Пауля я отправила бы в нокаут, а Луц и Маркус продолжали бы биться, не подозревая, что у них нет никаких шансов победить.

Генрих пытался научить меня мыслить так, как мыслит боксер: вкладывать всю себя в каждый поединок, в каждую секунду боя. Архаичный образ действий, отлитый в жесткие правила. Они требуют от человека, чтобы он с наслаждением наносил удары и игнорировал собственную боль, чтобы соединил в одно целое тактику и интуицию, чтобы, теряя чувство собственного достоинства, с триумфом побеждал.

Еще одно пиво. Еще одна минута жизни, прежде чем мир погибнет. Победу над Паулем надо хорошенько отпраздновать. Я не хотела возвращаться в свою комнатку с сырым чуланом, потому что боялась звонка Клары и известия о том, что отец умер. То, что мы с Кларой вот уже несколько месяцев ждали этого события, не делало его менее ужасным. Мне было стыдно перед Кларой за то, что я редко посещала отца, Но он уже перестал меня узнавать, отец уже, по существу, умер, и ему было все равно.

Сидевший слева от меня парень заказал два шнапса. Я старалась не смотреть в его сторону, однако знала, что один шнапс предназначен мне. Выпей со мной, а потом я сделаю тебе неприличное предложение. Я осторожно отодвинула стакан в сторону и, поблагодарив парня, сказала, что терпеть не могу шнапс. Тот проворчал, что я, наверное, привыкла к более изысканным напиткам. Он говорил на гессенском диалекте с турецким акцентом. Женщина, пившая водку справа от меня, вмешалась в разговор.

— Оставьте девушку в покое! — потребовала она, и они начали спорить.

Я молча сидела между ними. Они спорили о шнапсе и высокомерии. И я слышала, как парень сказал, что такие, как я, ненавидят иностранцев. Я могла бы ответить ему, что моя алчность не признает культурных и расовых барьеров, но предпочла промолчать. Защищавшая меня алкоголичка улыбнулась мне.

По-видимому, она когда-то была красавицей. Эта женщина чем-то напоминала мою мать, которую я знала только по фотографиям. В правой руке она сжимала стакан, в левой держала сигарету. Голос звучал фальшиво, когда она пыталась успокоить разбушевавшегося парня. Вероятно, ей было глубоко безразлично его поведение, просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Парень был небольшого роста, коренастый, с хорошо развитой мускулатурой. Должно быть, работал упаковщиком мебели. Его волосы были перекрашены в белый цвет. Он говорил короткими, рублеными фразами, агрессивным тоном, стараясь оскорбить и унизить в лице алкоголички всех немецких женщин, которые отвергали его. Он был честнее, чем они, и потому не стеснялся в выражениях. Его упреки были направлены в мой адрес, но женщина воспринимала их на свой счет. Сидевшие у стойки посетители внимательно слушали спор, они готовы были ринуться в бой, хотя не понимали, о чем идет речь. Будь сейчас рядом со мной Пауль, он наверняка попытался бы бежать из пивной. Луц испугался бы за свои зубы, которые могли пострадать в драке. Маркус вообще никогда не зашел бы в подобную пивную. А Коэн? Я привыкла не доверять красивым словам и звучным фразам.

Когда я заплатила за свое пиво, алкоголичка угостила меня еще кружкой светлого. К тому времени турок уже вступил в спор с двумя мужчинами за стойкой.

— Какие мерзавцы, — сказала незнакомка, чокаясь со мной.

Смелое, пусть и не оригинальное, замечание, поскольку в зале «мерзавцы» находились в большинстве. Должно быть, моя соседка тоже была боксером, правда, потрепанным жизнью и потерпевшим не одно поражение. Женщине уже не всплыть на поверхность, если ей за сорок и она топит тоску по несбывшемуся в алкоголе. Несмотря на то что незнакомка у меня на глазах уже выпила четыре или пять порций водки, она все еще казалась трезвой. Женщина обращалась ко мне на ты. Она сказала, что ее зовут Беатой, и улыбнулась, когда я назвала свое имя. Нет, она не была моей матерью, хотя имела с ней несомненное сходство. Я давно уже не вспоминала о ней. По словам Клары, моя мать живет сейчас в Ирландии. Впрочем, к черту все это. Она не стоит того, чтобы думать о ней. Вондрашек по крайней мере был не самым плохим отцом. Он никогда не бил меня, не обращался со мной жестоко и не докучал излишней любовью.

Соседка по стойке поведала мне историю своей жизни. Ее судьба, несмотря на уникальность любой человеческой жизни, была типичной. Во всяком случае, я не сомневалась, что две-три женщины в этой пивной могли бы рассказать о себе примерно то же самое. Несмотря на различие в макияже, Беата, мы все удивительно похожи друг на друга. И меня отличает от других лишь то, что в кармане моей куртки лежит чек на сто тысяч марок, которые я заработала нечестным путем. Чтобы избавиться от чувства бессилия, необходимо совершать наряду с незначительными прегрешениями серьезные грехи. Или чтобы иметь выбор и напиваться «Абсолютом», а не дешевой водкой. Возможно, и то и другое приводит к одному и тому же чувству опьянения, но зато предполагает разное качество жизни. Твое здоровье, Беата. Мне никогда не пришло бы в голову делиться с кем-нибудь своими взглядами на жизнь, они мелочны и аморальны. В том хаосе, который губит мир каждого из нас, мне хотелось бы насладиться теми минутами, которые у меня еще остались, и не жалеть о тех, которые уже прошли.

Беата, мать двоих уже взрослых детей, была разведена. Она в свое время не убежала от семьи, все преодолев и выдержав. Но теперь ей было жаль двадцати потерянных лет, как она выражалась. Беата говорила, что за это время могла бы многое пережить и испытать. Могла бы получить второе образование, заниматься аэробикой, гончарным ремеслом, эзотерикой, научиться играть на барабане, посвятить себя буддизму. Но вместо этого закончила свой путь здесь, в пивной, у стакана водки.

— Только водка не напрягает меня, — закончила она свой рассказ и спросила, кто я и как живу.

Мне не хотелось лгать. Тем более что алкоголичка не представляла для меня никакой опасности. Всего лишь слабая женщина, выбросившая на ринг полотенце в знак капитуляции.

— Я настоящий паразит, живущий за счет других, — призналась я, умолчав о том, что работаю водителем такси. Мне казалось, что об этом не стоит говорить.

— Но почему?

Взрослые люди редко задают подобный вопрос. Он свидетельствует о том, что человек чего-то не знает. А чем старше мы становимся, тем неохотнее признаем свое невежество. Почему я не пошла домой? Обстановка в пивной накалялась. Турок ругался с двумя сидевшими за стойкой парнями, не стесняясь в выборе выражений. Близился час закрытия заведения. По своему опыту работы в «Ките» я знала, что это самое опасное время. Хозяин пивной слишком устал, его внимание притупилось, и он не замечал агрессивного настроения посетителей.

25

— Почему? Так вышло. И это меня не напрягает.

Мы рассмеялись, и я угостила Беату стаканчиком водки.

— Ты очень красивая, — заметила она, — однако через двадцать лет от этой красоты не останется и следа.

Вероятно, нам не следовало смеяться, наши громкие голоса могли спровоцировать кого-нибудь из возбужденных посетителей. Турок прекрасно говорил по-немецки, но большое количество выпитого спиртного помешало ему правильно сориентироваться в ситуации, и он решил, что мы смеемся над ним. Повернувшись к нам, он тут же обозвал нас лесбийскими шлюхами. Словосочетание показалось мне нелепым. Я заметила, как один из посетителей надвигается на турка, и инстинктивно попятилась, освобождая место для драки, которая, как подсказывала мне интуиция, сейчас должна была начаться.

Один из споривших с турком парней нанес ему удар в лицо, нос турка хрустнул, и из него потекла кровь. Однако противнику этого показалось мало. Раздувая ноздри, словно разъяренный бык, он пошел на турка. Но тот уже успел прийти в себя и встретил агрессора ударом в солнечное сплетение. Парень растянулся на полу. Зрители застыли от ужаса, а затем послышался вздох восхищения.

Хозяин оцепенел, держа кружку под струей Пива, и оно хлынуло на пол через край. Беата, прагматичная алкоголичка, быстро осушила свой стакан и направилась к выходу. Я, словно рефери, начала обратный отсчет. Это показалось турку забавным, и он ухмыльнулся. По-видимому, он тоже был боксером. Лежавший на полу парень застонал, и его приятель попытался помочь ему.

— Мне здесь не нужны скандалы, — сердито заявил хозяин, обращаясь ко мне. По-видимому, он во всем винил меня.

— Это была самооборона, — сказал турок.

Он был прав, но его слова привели в бешенство собутыльников стонущего парня, которого уже подняли с пола и поставили на ноги, прислонив к стойке бара.

— Мы сейчас прикончим эту свинью! — закричал кто-то, и я поняла, что пора смываться.

Хозяин стал звонить в полицию, а я потихоньку пробралась к выходу. Когда я закрывала за собой дверь, до моего слуха донеслись возбужденные крики. Потасовка переросла в настоящую драку.

Было холодно, хотелось есть. Огни многих заведений, работавших до поздней ночи, уже начали гаснуть. На улицах было безлюдно, лишь на крыльце офисных зданий сидели нищие и бомжи. От пивной «Последняя инстанция» до дома, в котором я снимала комнату, было метров сто. Я не завидовала оставшемуся в пивной турку. Из всех мужчин, которых я знала, только Генрих мог бы прийти ему на помощь. Я труслива и считаю это своим положительным качеством. Клара, пожалуй, вступилась бы за турка, но она не посчитала нужным воспитать меня в том же духе. Она внушала мне идеи Маркса и декламировала отрывки из произведений Брехта, но все это оказало на меня обратное воздействие.

Меня тянет к роскоши, к тем людям, которые обласканы судьбой. В их мире теплее. И я разучилась пить пиво в пивных, хотя оно до сих пор кажется мне намного вкуснее, чем шампанское. Все дело в уровне жизни. Тот, кто пьет вино, а не пиво, чувствует себя лучше в обществе. И потом, я не могла позволить себе ввязаться в драку в пивной. У меня не было страховок — ни медицинской, ни пенсионной, ни социальной. С бюрократической точки зрения я не существовала. Из всех необходимых полноправному члену общества документов у меня имелись лишь свидетельство о рождении и паспорт, срок действия которого скоро истекал. В семье Вондрашека и Клары мог вырасти только анархист. Я испытывала страх перед зеленой формой и без всякого почтения относилась к полицейским.

Из Мюнхена не было никаких известий. Геральд, по-видимому, оставил после себя такой хаос в делах, что в нем было трудно разобраться. Между тем доктора Фрайзера объявили в международный розыск, однако, казалось, он бесследно исчез. Я старалась представить себе, как ему ужасающе скучно прятаться в африканском буше, как он страдает от укусов москитов, ведь Геральда раздражали даже обычные мухи. Он привык жить в каменных джунглях и не выносил ничего летающего, живого, выходящего из-под его контроля.

Мимо меня проехала патрульная машина с синей мигалкой, она направлялась к пивной «Последняя инстанция». Я открыла дверь дома, в котором снимала комнату, и невольно содрогнулась. Здание находилось в аварийном состоянии и в любой момент могло обрушиться. Здесь жили студенты, безработные художники и Фелиция Вондрашек, аферистка, которая пока еще не успела развернуть свою деятельность. Хотя сто тысяч марок — неплохое начало, а если сложить чаевые, которые мне давал Маркус, то, пожалуй, получится неплохая общая сумма. Тем не менее надо отметить, что бизнесом я занималась бессистемно, расходуя слишком много сил и времени и постоянно рискуя столкнуться с непредвиденными обстоятельствами. Я боксировала в любительском классе. Моя комната была убогим третьесортным жилищем. Старый холодильник пустовал.

Во всем был виноват Коэн. От волнения перед концертом у меня пропал аппетит. У Пауля в доме можно было найти только жирные колбаски и жирное мясо. Может, поехать к Маркусу? У него в холодильнике всегда лежали дорогие сорта колбас и сыров, английская горчица и кисло-сладкие маринованные огурчики. У меня был ключ от его дома. Однако мне очень не хотелось будить Маркуса. У него чуткий сон, как у большинства стариков. За долгую жизнь у Маркуса сформировались разные привычки — и вредные, и хорошие. Выйдя на пенсию, он стал каждое утро ходить в кондитерскую за свежими булочками. Если по каким-то причинам не успевал пообедать в ресторане, то вечером спускался в свой винный погреб за бутылочкой вина. Дома Маркус ел только холодные закуски, так как считал, что стоять у плиты — не мужское дело, а повара он заводить не хотел из скупости. Маркус был уверен, что розы должны быть красными, а салфетки белыми. Бокалы стояли в его доме на специальных подносах, сыр он резал ножом для сыра. Если по телевидению выступали молодые политики, Маркус выключал звук. «Франкфуртер альгемайне» он читал во время завтрака. Сначала Маркус знакомился с передовой статьей, затем переходил к политическим комментариям; фельетоны и статьи по экономике он читал за послеобеденным кофе. Маркус выкуривал ровно две пачки сигарет в день, ни больше ни меньше.

Его жизнь состояла из ритуалов и точно размеренных действий. Он неумеренно предавался лишь одному пороку — курению. Кроме этой слабости, у него, пожалуй, была лишь еще одна — я. Иногда он так смотрел на меня, словно хотел наброситься. Я была уверена, что мысленно он уже сто раз изнасиловал или совратил меня. Однако Маркус не переходил к решительным действиям, потому что боялся утратить свое главенствующее положение. Маркус проявлял ко мне дружеские, отцовские чувства, и эта роль друга и покровителя давала ему превосходство, которого он мог лишиться. К тому же Маркус был благочестивым ханжой, по воскресеньям он ходил в церковь и дважды в неделю посещал могилу жены, где мысленно беседовал с ней. Интересно, рассказывал ли он своей почившей супруге обо мне? Если да, то, наверное, выдавал себя за бескорыстного альтруиста. Во всяком случае, своим детям и внукам он ничего не говорил обо мне.

Я сидела на кровати и страдала от голода. Коэн не удосужился пригласить меня на ужин. Я вспоминала холодильник Маркуса и наши с Луцем визиты в рестораны. Во Франкфурте и его окрестностях не осталось ни одного приличного заведения, которое мы с ним не посетили бы. Зубной врач считал себя гурманом, он был тщеславен и следил за своей фигурой, которая выдержала испытание сытой, благополучной жизнью. Луцу было пятьдесят. Многие мужчины стареют с большим изяществом, чем женщины. Во всяком случае, внешне. Они стремятся купить себе молодых женщин, оформляя эту покупку различными способами. С помощью свидетельств о браке, подарков, поездок, покровительства, передачи жизненного и духовного опыта. Луц оплачивал мое время ужинами, которые я не могла себе позволить.

Для Луца я была безработной актрисой, Фелицией фон Изенбург. Я сказала ему, что происхожу из обедневшего дворянского рода. Зубной врач обожал аристократические титулы, в этом отношении он был снобом. Луц испытывал непреодолимое влечение к молодым женщинам, всегда флиртовал с ними и заводил романы. Его излюбленными темами разговора были гигиена зубов и гольф. Он мастерски играл в эту игру, а когда ему не везло, обвинял в проигрыше всех и вся: листья, солнечный луч, который слепил глаза, пролетевшую птицу, залаявшую вдруг собаку. Странно, но рассказы о гольфе и своей профессии приводили его в крайнее волнение. И в то же время сообщения в газетах о войнах, убийствах и пытках оставляли Луца совершенно равнодушным.

26

Он не отваживался брать меня в свой гольф-клуб, членом которого была и его жена, женщина с отвислой грудью. Мне было жаль ее. В молодости, когда у нее была красивая, упругая грудь, она встретилась с Луцем, милым юношей и известным бабником, за обаятельной мягкой внешностью которого скрывалось стальное сердце. Мое стеклянное сердце было прозрачным, и я порой использовала его как зеркало. Луц, Пауль и Маркус легко могли бы разглядеть мою ложь, но им мешала слепота. Я всегда стремилась быть честной по отношению к себе. И это уравновешивало мою ложь. Я не скрывала от себя, что хочу, не работая, заполучить три миллиона. Кроме того, мне нужно было есть. Голод — слишком неприятное, гнетущее чувство.

Уложив чемодан, я вызвала такси, чтобы отправиться на вокзал. Спускаясь по лестнице, услышала, как в моей комнате зазвонил телефон. На секунду я остановилась, затем решительно двинулась дальше. Я совершила ошибку. Однако, как обычно, поняла это слишком поздно.

Глава 7

Сев в ночной поезд, я отправилась в Венецию. Мне удалось утолить голод, сунув проводнику первого класса сто марок. Он принес мне бутерброды и бутылку охлажденного вина. Вскоре я пришла в состояние приятного легкого опьянения, которое так же успешно отдаляет человека от реальности, как и езда в ночных поездах, когда чувствуешь себя столь беспечно, что, кажется, можешь без всякой цели и причины сойти на любой остановке, не добравшись до пункта назначения. Монотонность дороги убаюкивала. За темным окном мелькали огни, ярко освещенные вокзалы, люди входили в вагон и выходили на станциях. У многих пассажиров был тяжелый багаж. В отличие от них я ехала с легким чемоданом, почти невесомым, как сама моя жизнь, в которой я не чувствовала себя никому обязанной. Без бед и тревог не проживешь, и следует расстаться с иллюзиями о счастье и прекратить рассматривать внутренний мир человека как нечто недоступное пониманию других. Основа моего существования — «я» окружающих людей. Я зарабатываю себе на жизнь тем, что ставлю их «я» выше своего (что вовсе не трудно). Чтобы не терзаться угрызениями совести, надо на все смотреть как на приключение.

В этой жизни все возможно. Вполне может так случиться, что в моем поезде едет Леонард Коэн. И сейчас он направится мимо меня в туалет. Впрочем, я непременно должна заметить его, так как сидела в конце прохода на складном сиденье. Проводник вежливо обслуживал меня. Вот что делают деньги! Человек с посеребренными висками заискивал и почти раболепствовал передо мной. Хотя, судя по виду, при другом режиме он наверняка был бы палачом.

Вероятно, такое впечатление создавалось из-за его засаленной униформы. На ногах проводника были светло-коричневые ботинки с резиновыми подошвами — удобная, но неприличная обувь.

У этого человека были маленькие ступни и большой мясистый нос. Он пристально смотрел на меня. Такой взгляд в детстве повергал меня в панику. Мне казалось, что такие глаза могут присосаться ко мне, как медуза или пиявки. Такой взгляд был у моих одноклассников, когда они засовывали мне в пуловер майского жука и держали меня за руки, чтобы насладиться моим ужасом и муками. Или незаметно клали паука в портфель. Не имевшая друзей новенькая всегда становилась жертвой коллективной жестокости. В таких обстоятельствах во мне не могла развиться любовь к животным. Я любила только лошадей, которых отец покупал мне в Вене.

Должно быть, существуют женщины, которые любят проводников ночных поездов, и я пыталась понять их. Женщины любят мужчин, чтобы осознать свой страх и избавиться от своей мнимой или действительной слабости. То, что их любовь распространялась и на этого человека, казалось мне оскорбительным для представительниц женского пола. Я представила, как волосатые руки проводника ласкают женские плечи, грудь и спину. В этом мужчине не было ни капли нежности, ни одной достойной любви черты. Я вдруг представила, что в этот момент он думает обо мне, и мне стало противно. Чтобы прервать его мысли, я спросила, что сейчас делают другие пассажиры, и он ответил, что все они уже погрузились в сон.

Между мной и мужчиной моей мечты, который мог в любой момент выйти в туалет, стояла мрачная фигура проводника. И я решила возвратиться в свое купе. Сев у окна, я курила и смотрела на мелькающие за окном огни и перроны. Почему я села в поезд? Ведь я хотела есть, а не ехать куда глаза глядят. Клара утверждала, что люди окончательно стареют тогда, когда теряют способность действовать спонтанно. Клара, от которой я получила большинство своих знаний, погрузилась в своего рода оцепенение. Должно быть, она окончательно состарилась. Или, может, Клара просто ждала, когда умрет отец, чтобы похоронить его и начать новую жизнь? Клара всегда увлеченно рассказывала о дальних странствиях, но никогда в жизни не садилась в поезд дальнего следования. Из всех путешествий Брехта, о которых она мне поведала, наибольшее впечатление на меня произвело путешествие в Сурубая. Название завораживало меня. Мне казалось, что в нем слились все приключения мира, все преступления и страсти.

Сурубая.

Это была моя первая поездка за границу, несмотря на то что мы с Вондрашеком одно время жили в Швейцарии и Австрии. Я взяла с собой чек Пауля и большую часть денег из тех, которые в качестве чаевых давал мне Маркус.

Я слышала, как проводник ночного поезда в нарушение всех правил устраивал в нашем вагоне хорошо заплатившего ему пассажира из вагона второго класса. «Увидите, полки здесь намного мягче», — почтительным тоном говорил он, не испытывая никакого стыда.

Никто не стыдится в этом мире. Слово «стыд» окончательно вышло из употребления. Пауль обманывает финансовую службу фиктивными счетами за ремонт своих домов, которые он сдавал в аренду жильцам. У Луца счет в цюрихском банке. Маркус оформил свою домработницу под видом «научной ассистентки», чтобы уклониться от налогов. Геральд дает взятки и мошенничает. Вондрашек лежит при смерти. Все это не оправдывало моих действий, однако внушало мне чувство, что я нахожусь среди себе подобных.

Генрих, достойно проигравший соперник, научил меня боксировать. Вообще у мужчин можно многому научиться. И я считала, что в некотором смысле уже рассчиталась с ними за полученную науку, хотя главный счет мне еще только предстояло оплатить.

Монотонность убаюкивала, но когда раздался стук в дверь купе, я сразу же встрепенулась и подумала, что это ОН. Мое купе находилось рядом с туалетом, и человек в темных очках вполне мог спутать двери. Однако это был не Коэн, а проводник. Он спросил, не желаю ли я позавтракать. У проводника был австрийский акцент и такой взгляд, словно он никак не мог понять, кто я — порядочная дама или дорогая шлюха. Впрочем, для палача, с наслаждением выполняющего свои обязанности, разница между той и другой невелика.

Он стоял у двери с подносом в руках и внимательно смотрел на меня, как будто размышлял, что ему делать дальше — соблазнить или изнасиловать. Его нерешительный вид натолкнул меня на мысль сыграть с ним злую шутку. Игра, которую я затевала, была довольно жестокой, но проводник казался мне подходящим противником. Конечно, мне было страшно, я боялась потерпеть поражение. Но риск — дело благородное, хотя победа на сей раз не сулила мне большой куш. Речь шла о борьбе за саму себя, хотя в тот момент, когда обдумывала тактику игры, я этого не осознавала. Проводник был соперником, который, если говорить на языке бокса, умел хорошо держать удар, но сражался без огонька. Один из тех, кто, получив шанс начать атаку, наносил вялые удары. Однако у меня не было намерения входить с ним в клинч. Я хотела молниеносно одержать победу.

Купе в спальном вагоне очень тесные, и от физического присутствия этого человека в замкнутом пространстве рядом со мной мне стало холодно. Тем не менее я сняла куртку. Проводник смотрел на меня во все глаза. Странно, что он не чувствовал антипатию, которую я к нему испытывала, странно, что я вообще сидела в этом поезде и затевала бессмысленную дуэль. Мать Вондрашека умерла в сумасшедшем доме в восточной части Германии. Вондрашек бежал от своего прошлого, в некотором смысле я, наверное, делаю то же самое.

27

— Я никогда не завтракаю. Но если хотите, можете принести два коньяка и посидеть со мной. Или у вас дела?

— Все спят, — ответил он с ухмылкой, в которой чувствовалось торжество.

Он считал себя сильным и умным. Таковы все мужчины, или почти все. Даже бомжи в портовом квартале не утратили до конца мужской самоуверенности. По их мнению, в том, что они оказались на дне, повинны обстоятельства, а не они сами. Ад — это всегда другие, а не я сам, и чистилище тщеславий не придерживается никаких рамок и не знает стыда.

Проводник вернулся с бутылкой «Реми Мартэн» и двумя бокалами. Коньяк был из его личных запасов, из которых он снабжал пассажиров всевозможными товарами. Альфонс, так звали проводника ночного поезда, продавал сладости, презервативы, карты, порнографические журналы. Хороший приработок, ведь на официальную зарплату трудно прожить, имея жену, с которой он в разводе, и двоих детей. Альфонс увлекался мотоциклами и собирал оружие, которое провозил контрабандой из Швейцарии в Германию. Мир плохо устроен, и Альфонс тоже не отличался хорошими качествами, хотя и платил налоги, содержал семью и делился левыми доходами с начальником поезда.

Альфонс откровенно рассказал мне об этом, словно мы были сообщниками. В отличие от меня он был честным мошенником. Рядом со мной в купе сидел тот, кто, по мнению Маркса, должен был сделать общество более гуманным и освободить массы от гнета, кто, как ожидалось, должен был положить конец эксплуатации и возвестить наступление новой эры бесклассового общества. Рядом со мной сидел тот, кому Брехт в глубине душе не доверял, как и себе самому. Клара хотела стать актрисой, потому что чувствовала, что Маркса необходимо ставить на сцене, чтобы спасти красоту его идей.

Я тоже была актрисой и изо всех сил старалась хорошо сыграть свою роль, хотя мне не платили за это жалованья, а сцена, равно как и партнер по спектаклю, были отвратительны. Я пила коньяк Альфонса и с притворным восторгом слушала его. Его обтянутый униформой живот сильно выпирал. Альфонс вспотел и расстегнул две верхние пуговицы форменной куртки. Как я и ожидала, под ней была майка в сеточку. Я презирала Альфонса и одновременно боялась его. Это сейчас он выглядел спокойным и мирным. Но в другую эпоху, в другой стране он наступил бы сапогом мне на лицо. Я задрожала от холода, но Альфонс решил, что меня охватило возбуждение, и подмигнул мне.

— Многие дамы, путешествующие без спутников, чувствуют себя одиноко во время поездки. Я уже много лет работаю проводником и знаю, о чем говорю. Но такую, как ты, не каждый день встретишь в поезде.

Твое здоровье, Альфонс. Разве можно чувствовать себя более одинокой, общаясь с таким, как ты?

— Сколько времени осталось до следующей остановки?

Проводник снова подмигнул мне. Его бледно-голубые глаза никак нельзя было назвать зеркалом души. Альфонс провел волосатой рукой по сальным волосам и взглянул на свои золотые часы, подделку под «Ролекс».

— Следующая остановка будет через сорок одну минуту. У нас еще много времени в запасе, миледи.

Он сказал, что часто использует в поезде английские обращения, что уже побывал в Таиланде и Кении и даже хотел привезти себе леди оттуда. Нет, он ничего не имеет против белой кожи, Боже упаси! Совсем наоборот. Альфонс придвинулся вплотную ко мне, и я поняла, что сейчас он войдет со мной в клинч.

— Нельзя терять ни минуты, Альфонс, — заявила я и, встав, стала медленно расстегивать пуговицы на блузке.

При этом я, глядя прямо ему в глаза, провела кончиком языка по губам, как это делают дешевые соблазнительницы в третьеразрядных фильмах.

Альфонс потерял над собой контроль, и его рука легла на мою правую грудь.

— Ты просто супер, детка! — проговорил он.

Чем интимнее становятся отношения, тем короче фразы. Я оттолкнула руку Альфонса. В стекле окна отражалось его красное лицо с лопнувшими сосудами на щеках. За окнами мелькали огни. Миру нет никакого дела до Альфонса, который мечтал стать диктатором, шейхом с большим гаремом или производителем порнофильмов.

— Вам, бабам, это необходимо, — безапелляционно заявил он. — За твое здоровье, ночная красавица.

Бедняга не подозревал, что его ждет.

— Твое здоровье, Альфонс. Кстати, меня зовут Фея. И я беру пятьсот за полчаса.

Лицо проводника вытянулось. Он мог повернуться и уйти, но не тронулся с места.

Я продолжала:

— Я знаю, это большая сумма. Но за нее ты можешь заниматься сексом без презерватива и всяких ограничений. У тебя есть шесть минут на размышление.

Альфонс пригубил коньяк. Мне было нетрудно догадаться, о чем он сейчас думал. Он решил, что его первое впечатление оказалось правильным: перед ним действительно была дорогая шлюха. Впрочем, думал он, все бабы — шлюхи, в большей или меньшей степени. Альфонса обижало то, что я не отдалась ему бесплатно.

— Пятьсот марок или лир? — спросил он.

Неудачная шутка.

— Очень смешно. У тебя еще есть четыре минуты. Оплата взимается наличными и предварительно. Решайся. Не каждый день тебе предоставляется возможность позабавиться с такой девушкой, как я.

Я полностью расстегнула блузку, и Альфонс впился в меня жадным взглядом. Правила игры определяет тот, кто владеет капиталом. Мне не составляло большого труда заставить Альфонса плясать под мою дудку, но, к сожалению, большинство женщин не знают, какой властью обладают над мужчинами. Я видела, что Альфонс уже почти сдался, еще немного и он признает свое поражение.

— У тебя осталось две минуты, мой сладкий. Поверь мне, я действительно хороша в постели.

Во всяком случае, так утверждал Геральд. Он научил меня доставлять мужчинам удовольствие. Хороший секс — это вопрос самоотрицания или гармоничной слаженности партнеров, но о последнем оставалось только мечтать.

Стоя у двери, Альфонс размышлял, сколько товаров из личных запасов ему придется продать, чтобы окупить полчаса развлечения со мной. Похоть боролась в нем со скупостью, и тут внезапно ему в голову пришла хитрая идея.

— Я действительно могу делать все, что захочу? Даже фотографировать?

— За право фотографировать ты должен заплатить еще пятьсот марок. Ты ведь собираешься продавать снимки в своем супермаркете на колесах. До Базеля осталось ровно тридцать минут, Альфонс. Неси деньги и начинай или проваливай отсюда. Но если ты уйдешь, то пожалеешь об этом и будешь еще долго думать о том, что упустил свой шанс.

Альфонс обладал деятельной натурой. У него не оставалось времени на размышления, споры и попытки обмануть меня.

— Ну хорошо. Я сейчас сбегаю за деньгами и фотоаппаратом, а ты пока раздевайся, шлюха.

Альфонс из тех парней, которым непременно нужно унижать других, чтобы ощущать собственную значимость. На всякий случай я положила перочинный нож в карман брюк и встала у дверей купе. Я хорошо понимала, что делаю.

До Базеля оставалось двадцать восемь минут. В проходе снова появился Альфонс. В одной руке он держал фотокамеру «Полароид», а другой на ходу расстегивал брюки. Я протянула руку, и он отдал мне пачку банкнот.

— Жадная до денег стерва. Почему ты еще не разделась? Время тянешь?

Я пересчитала деньги.

— Здесь только девятьсот.

— У меня больше нет. Давай поторапливайся, снимай с себя все!

Альфонс уже спустил брюки. У него были волосатые ноги и большие белые трусы. Я засунула деньги в карман брюк, туда, где лежал нож.

— А теперь послушай меня, проводник. Девятьсот минус мои чаевые — это всего восемьсот марок. За такие деньги ты сможешь только полюбоваться моей грудью. И это все. Надень штаны, ты выглядишь нелепо.

Альфонс оцепенел от изумления. Однако он не привык, чтобы им командовала женщина. После первого потрясения проводник, как я и ожидала, пришел в ярость.

— Верни мои деньги, ты, мерзкая шлюха!..

Он сделал шаг, путаясь в свалившихся на пол штанах. Сунув руку в карман, я сжала рукоятку ножа. Меня охватил холодный страх. Альфонс придвинулся вплотную, и я достала нож. Я ненавижу насилие и потому проклинала себя и свою безумную затею.

28

— Стой! Не двигайся с места, или я пырну тебя ножом в живот!

Он остановился. Я не знала, смогу ли ударить его. Он тоже не знал, поэтому повиновался мне. Его лицо побагровело от ярости. Альфонс не понимал, что происходит. С ним никогда не случалось ничего подобного.

— Ты сумасшедшая.

Да что ты говоришь, Альфонс! Это для меня не ново. Быть сумасшедшей совсем неплохо. Этим многое можно оправдать. Даже удар ножом. Неужели я смогу нанести рану человеку? Нет, я не выношу вида крови. Хорошо, что он этого не знает. Поезд сделал поворот, и Альфонс, зашатавшись, ухватился за крючок для одежды, чтобы не упасть. От страха его лицо покрылось капельками пота.

— Не делай глупостей, детка. У меня двое детей. Я не сделал тебе ничего плохого.

Я стояла, прислонившись к двери купе, в распахнутой на груди блузе. В случае необходимости я могла разорвать на себе одежду. В это мгновение я упивалась своей властью над Альфонсом. Он сделал попытку надеть брюки.

— Не шевелись! — приказала я ему.

Он повиновался.

— Мне ничего не нужно от тебя, безмозглая шлюха. Альфонс имел отдаленное сходство с Геральдом. Он был, так сказать, пролетарским вариантом мошенника, которого я когда-то любила. Когда я заметила это, наслаждение от спектакля возросло. Я всей душой ненавидела стоящего передо мной безобразного человека, который так скверно обходился с языком и женщинами. Правда, надутые, элегантно одетые друзья Геральда, которые умело скрывали свое внутреннее убожество, нравились мне еще меньше.

Альфонс неправильно истолковал мое молчание.

— Верни мне деньги, и давай все забудем, — сказал он.

Это было его ошибкой.

— Стоять! Или я сейчас выбегу в коридор и закричу, что ты хочешь меня изнасиловать. У меня громкий пронзительный голос. На него сбежится весь вагон. И люди увидят, что моя кофточка расстегнута, а ты дрожащими руками натягиваешь брюки. А что, если на них заест молнию? Как думаешь, Альфонс, кому поверит полиция? Я скажу, что ты предложил мне немного выпить, а потом набросился на меня. Это будет стоить тебе по меньшей мере работы.

Я вела нечестную игру, но она мне нравилась. Альфонсу, по-видимому, было трудно следить за ходом моей мысли, хотя я старалась говорить попроще и не употребляла условного наклонения. В одном я была совершенно уверена: образ женщины в представлении Альфонса претерпел кардинальные изменения. Он не знал, осуществлю ли я свои угрозы, но тем не менее попятился к окну. Ярость и страх мешали проводнику отчетливо мыслить.

— Крыса!..

Я положила нож в карман и взглянула на часы:

— До Базеля осталось десять минут, скоро я разрешу тебе надеть штаны. Не двигайся, я все равно опережу тебя и успею выскочить в коридор и закричать…

— Хорошо.

Он осторожно положил фотоаппарат на кровать. Я с удовольствием сделала бы снимок на память, но это было бы уже слишком. Выражение самоуверенности исчезло с его лица, однако это был тот же самый Альфонс, проводник поезда, прятавший в своем шкафу порнографические журналы и грубо обращавшийся с пассажирами второго класса, которые по ошибке пытались сесть в его вагон. Конечно, с моей стороны было бы глупо выдавать себя за Робин Гуда, хотя, думаю, Клара аплодировала бы мне, будь она свидетельницей этой сцены. У нее сложилось совершенно абсурдное представление о справедливости.

Поезд замедлил ход, мы приближались к Базелю, и я вежливо попросила Альфонса закрыть мой чемодан и поставить его возле двери. Я застегнула блузку и надела куртку. В поезд вошли таможенники, и я разрешила проводнику надеть брюки.

Я вышла в Базеле, безобразном городе, где пахнет химией. Заспанные пассажиры выглядели угрюмыми в утренних сумерках, и мое задорное посвистывание действовало им на нервы. Они считали меня чокнутой. На швейцарских вокзалах не свистят, особенно хмурым ранним утром. Я чувствовала себя усталой, но довольной. Очень хотелось выпить чашечку кофе. Я не собиралась задерживаться в Швейцарии и решила сесть на ближайший поезд, чтобы продолжить путь в Италию. Страна, в которой законом запрещается пользоваться душем после двадцати трех часов, казалась мне подходящим местом для княгини фон Изенберг.

Последние обращенные ко мне слова Альфонса никак нельзя назвать приветливыми.

— Я еще доберусь до тебя, шлюха! — процедил он сквозь зубы, когда я кивнула ему, проходя мимо по платформе.

Мужчины не умеют красиво проигрывать.

Глава 8

Почему я решила поехать в Венецию? Может быть, потому, что Геральд называл этот город старой шлюхой. Или потому, что в Венеции умер Вагнер. Я чувствовала себя усталой, и окружающий мир соответствовал состоянию моей души. На мчащейся моторной лодке трудно закурить сигарету, и мои попытки сделать это отвлекали меня от проплывавших мимо городских пейзажей. Говорят, что Венецию надо осматривать с воды и что вблизи улицы и здания не производят сильного впечатления.

Пепел от моей сигареты упал на волосы стоявшей рядом американки, и она бросила на меня возмущенный взгляд. Я мешала ей любоваться городскими пейзажами.

— You shouldn"t smoke.

Я была полностью согласна с ней. Однако среди многих моих пороков, которым мне не следовало предаваться, курение, пожалуй, самый невинный. Рядом с некурящей американкой, пожилой состоятельной дамой, стояли ее дорогие кожаные чемоданы. Судя по выражению лица дамы, она еще в ранней молодости пресытилась ощущением счастья, и ей больше ничего в этой жизни не могло доставить удовольствие, кроме созерцания величественных руин и мускулистых фигур лодочников в распахнутых на груди белых рубашках. Эти парни, носившие золотые цепочки с крестиками на волосатой груди, вели себя любезно с туристами и говорили на примитивном английском, используя клише, взятые из американских фильмов о мафии.

Мой взгляд был прикован к жемчужному ожерелью американки. Меня, словно ворону, влечет все блестящее, сверкающее. Потрясающее ожерелье, состоящее из двух рядов больших мерцающих жемчужин. Шея американки была ухоженной, слегка покрытой золотистым загаром. Я представила себе, что когда-нибудь тоже буду выглядеть подобным образом. Только два вида старости казались мне сносными: старость в окружении роскоши и богатства и мудрая просветленная старость. Большинство людей просто стареет. Что же касается умных, образованных стариков, то мне казалось, что накопленные знания делают их печальными или циничными или же настраивают на мистический лад.

Маркус умен, но не обладает истинной мудростью. Мое исчезновение, должно быть, встревожило его. Я решила, что надо как-нибудь позвонить ему и придумать оправдание своему бегству из Франкфурта. Можно, например, сказать, что я бежала от кредиторов; это заставит старика раскошелиться и прислать мне денег. Жизнь — дорогая штука, Маркус, за нее мы расплачиваемся смертью.

Мимо проплыла черная гондола с гробом на борту, и наш лодочник перекрестился. Я читала, что венецианцы никогда не пользуются гондолами, так как это средство передвижения по карману только богатым туристам. Но оказывается, один раз местные жители все же пускаются по каналам на гондоле.

Моторная лодка доставила нас в отель «Киприани» — старое палаццо, единственная и очень дорогая гостиница в центре Венеции, имевшая бассейн и сад. Из ее окон открывался вид на собор Святого Марка. На причале нас ждали одетые в черное служащие, они помогли выйти из лодки и выгрузили наши чемоданы. Американка с приветливой улыбкой наделила всех чаевыми.

Над нами порхали голуби, на волнах канала покачивался красный мяч. Прежде чем отчалить от берега, наш лодочник послал мне воздушный поцелуй. В воздухе стоял аромат цветов и моря. К нему примешивался слабый запах гнили.

Стены холла гостиницы «Киприани» были обшиты древесиной. Дама в жемчужном ожерелье пришла в восторг от царящей здесь роскоши. Однако мне здешняя обстановка казалась китчем. Администратор с любезной улыбкой обслужил нас, и меня на мгновение охватил страх. Я подумала, что он может разглядеть за маской мое истинное лицо и понять, что имеет дело с обыкновенной мелкой мошенницей из Франкфурта, однако даже если бы администратор видел меня насквозь, пачка банкнот и та небрежность, с которой я обходилась с деньгами, должны были рассеять его сомнения.

29

Я внимательно наблюдала за дамой в жемчугах и старалась подражать ее самоуверенности. Американка не спрашивала о стоимости апартаментов, которые забронировала заранее. Вероятно, она знала их цену или, может быть, эта цена ей безразлична. Дама расплатилась пластиковой карточкой и, оставив после себя аромат «Шанели», зашагала к лифту. Она была обута в универсальную американскую обувь — кроссовки, к которым Вондрашек всегда питал глубокое отвращение. Низкорослый человечек, которого дама не удостоила даже взглядом, тащил за ней четыре тяжелых чемодана.

Клара непременно заметила бы, что апартаменты американки стоят в сутки в два раза больше, чем этот человек зарабатывает за месяц. Клара любила бессмысленные сравнения. Я уверена, что Венеция, как и эта гостиница со всей ее сомнительной элегантностью, не понравилась бы Кларе. По сравнению с вокзальной суетой и шумом в «Киприани» было тихо и спокойно. Я слышала, как шелестят деньги, которые я дала портье, чтобы обменять на итальянские лиры. Он сказал, что из моего номера открывается самый великолепный вид, и я не осмелилась спросить, сколько это будет стоить.

Какой-то мужчина сидел в вестибюле и читал «Гералд трибюн». Он не опустил газету и не взглянул на нас, когда мы проходили мимо. Я видела только его ноги. Он носил белые итальянские кожаные туфли без носков. Густав Ашенбах никогда не надел бы такие туфли.

«Смерть в Венеции» была любимым произведением учителя немецкой литературы в последней школе, где я училась. Учитель стремился к совершенству и тосковал по идеалу.

Мальчик-слуга проводил меня в мой номер. Это была небольшая, но пышно обставленная комната, из окон которой открывался вид на сад и лагуну. Мне принесли чай и фрукты. Я дала мальчику, возможно, слишком щедрые чаевые, а потом приняла ванну. Я курила, лежа в горячей воде и наслаждаясь комфортом. После ванны я легла спать и проснулась в пятом часу утра. Мне страшно хотелось есть. По телефону дежурная на ломаном английском языке объяснила мне, что в это время суток еду в номер не подают, даже в Венеции. Тогда я позвонила Кларе в Гамбург, но она не ответила.

То был странный час между ночью и утром. Отопление не работало, и я замерзла. Я не знала, почему оказалась в Венеции и как долго пробуду здесь, и понятия не имела, что буду делать дальше. Завернувшись в одеяло, я сидела у окна, курила и смотрела перед собой в пространство. Я ждала семи часов, чтобы спуститься вниз и попытаться где-нибудь позавтракать. Ранним утром жизнь в отелях еле теплится, и они кажутся заспанными, словно люди, особенно здесь, в Венеции. Когда я нашла в гостинице бар, где можно позавтракать, там уже сидел один посетитель. Мужчина с газетой, которого я видела вчера в холле. В тех же самых белых туфлях. На мгновение мне показалось, что это не живой человек, а статуя, которую переставляют с места на место, чтобы приводить в замешательство посетителей гостиницы. Вероятно, отлитый в гипсе Хемингуэй. Шутка администрации.

Я села неподалеку от него, и вскоре ко мне подошел официант. Он с ненавистью поглядывал на меня, так как я нарушила его утренний покой. Я заказала яичницу с лососем, хлеб, масло, джем, кофе и свежевыжатый апельсиновый сок. С каждым моим словом ненависть официанта возрастала. Я хорошо знаю ненавидящих клиентов официантов, однако этот парень скрывал свои истинные чувства за улыбкой, как будто примерзшей к его лицу.

За окнами просыпался город. День обещал быть солнечным и теплым. До моего слуха доносился звон посуды из кухни. Внезапно статуя опустила газету и сказала:

— Доброе утро.

Это был немец, молодой человек, возможно, мой ровесник. Безобидный и немного наивный. Однако ранним утром со мной лучше не разговаривать. Я считаю, что люди вообще не должны видеться друг с другом до полудня. Я холодно кивнула незнакомцу, не желая иметь никаких дел с юношами, даже если они остановились в «Киприани».

Парень, явно разочарованный, снова спрятался за газету. Тайна раскрыта, но ее разгадка, как всегда, оказалась не такой волнующей, как представлялось. Тем не менее я с аппетитом позавтракала. Подкрепившись, решила совершить прогулку по Венеции — на лодке по каналам и пешком по улочкам города. Я блуждала по переулкам и вновь находила выход из их лабиринта, любовалась площадями, палаццо, храмами и мостами, читала надписи на мемориальных досках, на каждом пятом доме было увековечено чье-нибудь знаменитое имя. Такое количество искусства, смерти и воды угнетало душу и утомляло тело. Я уже не чувствовала под собой ног от усталости. На площади Святого Марка собралось множество туристов, здесь летали голуби и царило оживление. То была тонущая в шуме и суете туристическая Венеция. Расположенные на площади кафе отличались фантастическими ценами и ужасным обслуживанием. Теперь я окончательно убедилась в том, что только водная экскурсия позволяет сохранить о Венеции приятные воспоминания и не разрушает магию этого старинного города. Лучше было бы остаться в отеле и любоваться открывающимся из его окон чудесным видом на собор Святого Марка.

Следующие пять дней я не выходила за пределы гостиницы. Сидя в холле или в саду, в зависимости от погоды, я читала иллюстрированные путеводители и книги о Венеции, которые по моей просьбе купил для меня портье. Время от времени поднимала глаза и смотрела на площадь Святого Марка. Это было великолепно. Ни шума, ни толкотни. Прекрасное обслуживание вышколенных официантов. Я знакомилась с Венецией, оставаясь в то же время там, где мне было хорошо и комфортно. Карел Чапек сравнивал собор Святого Марка с музыкальным автоматом, в щель которого достаточно бросить монету, чтобы заиграла мелодия «О Венеция». К сожалению, я не нашла эту щель, и потому музыкальный автомат так и не заиграл для меня.

В саду «Киприани» Венеция представлялась мне раем. Другие постояльцы не мешали мне. Они весь день проводили на ногах, за пределами отеля. В том числе и дама в жемчугах, которая появлялась лишь к ужину, полуживая, и рано уходила спать. Заказав обед из пяти блюд, я обычно внимательно наблюдала за постояльцами гостиницы-люкс в ресторане. Юноша с газетой и я оказались самыми молодыми из остановившихся здесь приезжих. Это были в основном супружеские пары. Среди туристов я заметила американцев, англичан и японцев.

Японцы вели себя очень шумно. Возможно, все дело в их языке, но мне казалось, что им просто не хватает хороших манер. В таких отелях, как «Киприани», обычно царит тишина. Супружеские пары ели молча, никто из супругов не поднимал головы, и лишь изредка они бросали исподтишка любопытные взгляды на соседей. Официанты безупречно обслуживали клиентов. Метрдотель на отличном английском языке спросил меня, не заболела ли я. Его удивляло, что я провожу в отеле целые дни. Я ответила, что люблю Венецию с расстояния. Он, наверное, решил, что я сумасшедшая, и осторожно заметил, что я не только красивая, но и умная синьорина. Правда является роскошью, которую никто не может себе позволить. Уж слишком дорого она стоит.

После десерта мужчины выпили по стаканчику граппы, а дамы — по бокалу шампанского. Я съела все пять блюд. В течение дня мой аппетит возрастает, и к вечеру я обычно очень голодна. Дама в жемчугах, наблюдая за тем, с какой жадностью я ем, в душе, наверное, желала мне растолстеть и стать похожей на карикатурную итальянскую многодетную мамашу. Проходя мимо меня, она всегда смотрела прямо перед собой. Девушки с гладкими лицами действовали ей на нервы, несмотря на то что она очень хорошо сохранилась. Дама в жемчугах и не подозревала, что я тоже ей завидую, завидую той уверенности, которую дают ей деньги.

Я все же поинтересовалась у портье по секрету, сколько стоит мой номер. Оказывается, в сутки я должна была заплатить за него девятьсот марок. Тот же самый портье порекомендовал мне ювелирный магазин, находившийся недалеко от отеля. Перед таким искушением я не могла устоять. Ведь я ворона по своей натуре.

После ужина я обычно прогуливалась по саду и любовалась величественным освещением собора Святого Марка. Однажды, когда я направлялась в сад, со мной заговорил молодой человек в белых туфлях. Правда, на сей раз на нем были черные ботинки, именно поэтому, наверное, я более милостиво обошлась с ним.

30

— Вы не возражаете, если мы вместе полюбуемся вечерними огнями? — спросил он.

По всей видимости, молодой человек — как оказалось, его звали Ханси — следил за мной или узнал о моих привычках от портье.

Ханси говорил без умолку. Я с трудом выносила его болтовню, мне хотелось сунуть ему в руки газету, чтобы он наконец замолчал. Уже через несколько минут мне стало известно, что ему двадцать девять лет, что он известный футболист одного известного мюнхенского клуба, что его бросила подружка, с которой он долгое время встречался, и поэтому он приехал в Венецию. Здесь он надеялся залечить не только свои душевные, но и физические раны. В международных соревнованиях, в которых национальная сборная выиграла со счетом два — один, он получил травму. В Венеции Ханси вел тайные переговоры с известным итальянским спортивным клубом. По его словам, ему было смертельно скучно в отеле. Он ненавидел рыбу, и ему не хватало сочного антрекота с жареным картофелем. И мюнхенского пива. Переезд в Италию мог принести ему целое состояние, но Ханси не знал, стоит ли ему принимать предложение итальянских тренеров.

— Что вы понимаете под целым состоянием? — поинтересовалась я.

— Несколько миллионов.

— О!

Я впервые окинула парня внимательным взглядом. У него были красивые, но несколько простоватые черты лица. Ханси не вышел ростом, однако был мускулист. Двухдневная щетина придавала ему мужественный вид. Серый шелковый костюм, на мой взгляд, был слишком светлым и слишком модным. На одном из коротких крепких пальцев Ханси носил печатку. Отец всегда говорил, что нельзя верить мужчинам, которые носят кольца. Сам он, как ни странно, их никогда не носил.

— Неужели вы меня не узнали? — недоумевал он. — Я же поздоровался с вами как-то в баре.

Его юношеское тщеславие и самоуверенность поражали.

— Утром я вообще никого не узнаю. Кроме того, я совершенно не интересуюсь футболом. Я люблю бокс.

— Как странно.

Все, что было выше понимания Ханси, казалось ему странным. А это в общем-то все явления жизни, выходящие за рамки футбольной площадки. Он пригласил меня в бар гостиницы выпить шампанского. Футболист скучал в Венеции, где не было футбольных стадионов, пивных и широких улиц, по которым можно промчаться на «феррари». Он пил шампанское, как пиво, и говорил громким голосом. Ханси был доверчив, как ребенок, которому никогда не рассказывали о том, что на свете существуют злые тети. Когда один из посетителей бара попросил его дать автограф, Ханси был на седьмом небе от счастья и гордости.

Он рассказал мне о последних международных соревнованиях, во время которых получил травму. Ханси заявил, что чуть не забил гол, но, к сожалению, боковой арбитр зафиксировал положение вне игры. Футбол — опасный вид спорта, в котором игрок в первую очередь стремится получить побольше денег, а уже во вторую — забить гол. Главное для Ханси — любовь болельщиков, а деньги почти не имели значения. Он тратил их на содержание загородного дома с бассейном, на «феррари» и женщин.

Вообще-то Ханси нравились блондинки с голубыми, как мейсенский фарфор, глазами. Так, во всяком случае, он говорил. Мне хотелось распрощаться с ним и пойти своей дорогой, но я почему-то не сделала этого и рассказала ему совершенно фантастическую историю. Фелиция Вондрашек, она же княжна фон Изенбург, приехала в Венецию инкогнито. Это понравилось Ханси, он представил, как расскажет о своем необычном знакомстве приятелям, когда вернется в Мюнхен. Княжна бежала из Германии, потому что ее хотели выдать замуж за троюродного брата. Звучит очень романтично. В среде футболистов подобные истории не случаются. Княжна Фелиция фон Изенбург хотя и остановилась в роскошном отеле в соответствии со своим положением, в финансовом отношении находилась на мели, так как отец лишил ее денежных средств. Мой рассказ ошеломил Ханси. Сбежавшая из дому княжна! Такое можно прочесть только в газетах.

— Троюродный брат, за которого меня хотят выдать замуж, гомосексуалист. Я скорее брошусь в канал, чем вступлю с ним в брак. Может быть, мне лучше удалиться в монастырь?

Лгать легко и просто. Намного сложнее говорить правду. Она выглядела бы здесь, среди роскоши и комфорта, безобразной и банальной. Нас, таких, как я, людей, не пускают в мир богатых и сильных, если только мы не проявим изобретательность. Ханси теперь смотрел на меня почти с благоговением, хотя я была не в его вкусе. Секс не всегда является основой успеха в афере. Я рассказала Ханси о маленьком палаццо на Калле де Лоджио, которое мне завещала тетя. Об этом заброшенном доме я узнала от портье. Он утверждал, что в него можно проникнуть со стороны сада. Ключ от двери находился в пасти каменного льва, стоявшего у входа.

— Я собираюсь завтра осмотреть мое палаццо. Возможно, я устрою там галерею или отель для избранных постояльцев, таких, как ты, например. Моя тетя обычно переселялась в это палаццо на все лето и устраивала там шумные веселые празднества. В этом доме останавливались Франц Верфель и Пегги Гугенхейм. Хемингуэй тоже был там частым гостем.

Последнее имя, по-видимому, было знакомо Ханси, и я начала рассказывать про свою пожилую эксцентричную тетю, которую окрестила Мерулой. Тетя любила Венецию и молодых венецианских художников, она выступала в роли их мецената и оказывала финансовую поддержку молодым дарованиям. Ханси удивленно слушал истории о декадентских причудах аристократов, которые давали деньги художникам и были совершенно равнодушны к футболу. А я влюбилась в придуманную мной Мерулу, которая, не питая никаких иллюзий и не испытывая сожаления, покупала за деньги молодость и красоту. К сожалению, она погибла в Венеции во время карнавала. Дело было ночью. Мерула выпала из гондолы и утонула в канале. Среди праздничного шума и суеты ее отсутствие не сразу заметили, поэтому ее не удалось спасти. Мерула не взывала о помощи, так как считала это неприличным, она не могла позволить себе громкими криками испортить праздничное настроение своих гостей. Тяжелый наряд эпохи рококо помешал ей пуститься вплавь. Я предложила выпить за тетю Мерулу, которая завещала мне палаццо.

— После ремонта я устрою там галерею в память о тете Меруле, — заявила я.

На следующий день футболист отправился вместе со мной на улицу Калле де Лоджио. Я сунула руку в пасть каменного льва, но там было пусто. Рассказ о ключе оказался всего лишь легендой. Ханси уже провел переговоры с руководителем итальянского футбольного клуба, который предложил ему за переход в его команду миллион швейцарских франков. Мой спутник находился в прекрасном расположении духа. Открыв ржавые ворота, мы направились по вымощенной дорожке к дому, похожему на умирающего в лучах послеполуденного солнца лебедя. Цокольная часть здания поросла мхом. В маленьком саду стоял фонтан, который уже давно не работал. Его каменные ангелы удивленно смотрели в небо. Лестницу, ведущую к террасе и черному ходу в дом, который когда-то был настоящим палаццо, покрывал густой слой голубиного помета. Ханси постучал по кладке:

— Крепкие стены.

— Ремонт этого здания обойдется в кругленькую сумму.

Впрочем, чего я ожидала? Неужели в Венеции можно найти пустующий дом, пригодный для жилья? Я села на ступеньку, которую еще не успели загадить голуби, и пригорюнилась. Я думала о печальной судьбе тети Мерулы и ее романтичного палаццо, которое мне вряд ли удастся отремонтировать.

Ханси обнял меня за плечи:

— Не надо грустить, не все так плохо. Мы справимся с этой сложной задачей, Фелиция.

— Мы?

— Ну да, мы приведем этот дом в порядок, и ты откроешь здесь галерею. Я профинансирую проект и стану совладельцем.

Нравится мне в футболистах их деловитость. Стоит положить перед их ногами мяч, как они тут же стараются ударить по нему и забить гол. Я вгляделась в симпатичное лицо милого, доверчивого Ханси.

— Я возьму тебя в долю, если пообещаешь мне не ходить в галерее в синей, красно-коричневой или белой обуви, — сказала я.

Сегодня на нем были синие мокасины, голубые джинсы и желтый пиджак. Итальянцы одеваются менее традиционно, чем немецкие мужчины, однако им редко изменяет вкус. Я попыталась загипнотизировать голубя и заставить его нагадить не на лестницу, а на желтый пиджак Ханси. Мой спутник был оскорблен, его раздутое, словно мыльный пузырь, самолюбие не терпело никаких колкостей. Он заявил, что каждая пара его туфель стоит не менее тысячи марок и превосходит по красоте мое так называемое палаццо, которое на самом деле представляет собой кучу голубиного дерьма.

31

Я сказала, что его речь так же пошла и вульгарна, как и его обувь. На мгновение мне показалось, что футболист сейчас повернется и уйдет, навсегда отказавшись от тщеславной мечты о княжне и галерее. Я проклинала себя за нетерпимость. Неужели я не могла промолчать? Мужская обувь для меня настоящая идея фикс. В это время начался дождь, сначала он едва капал, а затем хлынул ливень. Мы подбежали к двери, которая, конечно же, была заперта.

— А почему мы не можем войти в дом? — спросил Ханси, тряся обшитую деревом дверь.

— Потому что какой-то идиот из муниципалитета не желает отдавать мне ключ. Он заявляет, что мои бумаги еще не оформлены. Но между строк дает понять, что за миллион лир все двери передо мной распахнутся. Я могу рассчитывать даже на получение разрешения произвести ремонт исторического памятника, коим является мое палаццо. Этот город насквозь коррумпирован, разве ты не знаешь об этом?

Ханси что-то подсчитывал в уме.

— Это будет сто тысяч в переводе на марки, — наконец сказал он.

— Наверное. Я не считала. Ведь у меня все равно нет денег. Поэтому я даже ключ не смогу получить.

Ханси оставил дверь в покое и заглянул в окно сквозь щель в ставнях.

— Прежде чем мы пойдем к нотариусу и подпишем необходимые документы, мне хотелось бы осмотреть этот сарай изнутри.

Я замерзла и проголодалась, но у меня не было ни малейшего желания идти в один из типичных венецианских ресторанчиков, где туристов обслуживали толстые итальянки в фартуках. Мне хотелось посидеть в «Хэррис-баре», где посетителей обслуживали надменные официанты, прекрасно говорившие по-английски. И мы направились в бар, однако по дороге заблудились и промокли до нитки. Не хотела бы я жить в городе, где нельзя вызвать такси, когда идет дождь, а гондолы отчаливают от берега именно в тот момент, когда выходишь на набережную. Когда мы наконец добрались до бара, я заявила футболисту, что он должен забыть о Венеции.

— Я продам палаццо и на вырученные деньги куплю пиццерию в Мюнхене.

— Нет, ты не сделаешь этого, — возразил Ханси.

Я внимательно прочитала меню. Когда хочется есть, трудно сделать выбор, и я, как всегда, заказала слишком много. Официанты с презрением поглядывали на пиджак моего спутника до тех пор, пока один из них не узнал в нем известного футболиста. После этого нас стали обслуживать в «Хэррис-баре» как настоящих королей. Ханси купался в лучах славы. Ему это требовалось как воздух, он чувствовал себя глубоко несчастным, когда его никто не узнавал. Чтобы выделиться на фоне своих товарищей, ему необходимо обладать чем-нибудь особенным, например, галереей в Венеции. Ханси также мечтал похвастаться перед приятелями знакомством с настоящей княжной. Поэтому, пока я с наслаждением ела заказанные блюда, Ханси уговаривал меня принять от него сто тысяч марок как от партнера по бизнесу. Естественно, я должна была дать ему расписку.

Я согласилась не сразу, мне доставляло удовольствие наблюдать за тем, как крупная рыба трепыхается в моем садке. Еда в баре была вкусной, публика соответствовала качеству блюд и ценам. В конце обеда нас угостили граппой из дубовой бочки за счет заведения. Ханси поморщился от отвращения, он пил только пиво и шампанское.

— Ты принимаешь мое предложение? — спросил он.

Ханси вел себя за столом как свинья. Ни вкуса, ни хороших манер. Однако он обладал тем, чего не было у меня, — состоянием.

— Ну хорошо, — наконец ответила я. — Но я привыкла отделять личную жизнь от бизнеса. Никакого секса, ясно?

Ханси рассмеялся. Он смеялся очень громко. Впрочем, знаменитостям позволено нарушать правила приличия и привлекать к себе внимание.

— Никакой цветной обуви, никакого секса! Ну ты даешь, княжна! Не бойся, ты не в моем вкусе, я не трону тебя. Если честно, я бы и не посмотрел в твою сторону.

Я почти обиделась на него.

— Чем же я тебе не нравлюсь?

Ханси подмигнул светловолосой американке, сидевшей за соседним столиком вместе со своим спутником в надвинутой на лоб ковбойской шляпе. Это была довольно полная, уже увядающая красотка, похожая на ту, что увела у меня из-под носа Леонарда Коэна. Мужчины, как видно, отдают предпочтение крупным блондинкам с пышными формами. Ханси так и не ответил на вопрос. Он сказал только, что завтра передаст мне нужную сумму наличными. Ханси знал, что такое взятки и как их давать. Теперь он стал относиться ко мне слегка покровительственно и, не таясь, заигрывал с блондинкой. Мы обсудили финансовую сторону дела, вопрос о том, как будем делить прибыль, какую сумму вложим в ремонт, у какого нотариуса будем оформлять документы и когда откроем галерею. Договорились, что я возьму на себя художественное руководство проектом, а Ханси будет финансировать его. Футболист оказался романтиком с деловой жилкой. Однако я была совершенно уверена, что он в конце концов предпочтет потерять сто тысяч и замять дело, чтобы не выглядеть в глазах окружающих простофилей.

Ханси раздал автографы, и мы отправились в гостиницу. Дождь к тому времени уже прекратился. В холле «Киприани» портье передал футболисту свежий номер «Гералд трибюн». Ханси едва говорил по-английски и, конечно же, не мог прочитать газету. Однако он не выносил одиночества и отсутствия футбольных фанатов, а потому, оставшись один, сидел в холле с газетой в руках. Вечером мы поужинали вместе и за столом обсудили детали нашего делового сотрудничества. Официанты ходили вокруг нас на цыпочках, боясь помешать важному разговору.

Ханси думал, что «Смерть в Венеции» — это детектив. На сборах он иногда читал детективы, но чтение не должно было отвлекать его от главного. А главным для Ханси являлись мяч, гол и победа. На его взгляд, мир устроен просто. Он состоит из заслуженных побед и незаслуженных поражений, нечестных соперников и тренеров-садистов. Ханси увлеченно рассказывал мне о товарищах по команде, об играх и травмах, а я в это время смотрела в окно на освещенный храм Святого Марка и молила Бога о том, чтобы он заставил моего спутника замолчать.

На шее дамы в жемчугах сегодня поблескивала золотая цепочка, и мне хотелось сорвать ее. Ханси рассказывал что-то о торжественной церемонии открытия чемпионата мира, но я уже не слушала его. Мои мысли были далеко отсюда. Вскоре я попрощалась с ним и поднялась в свой номер. В последнее время я совсем забыла о Кларе и вот теперь, вспомнив о ней, решила позвонить в Гамбург. Через несколько минут в трубке раздался голос Клары, который окончательно вернул меня к действительности. Я словно очнулась от глубокого сна, который навеяла на меня Венеция.

— Вондрашек.

— Это Фея, я звоню из Венеции.

— В Венеции сейчас идет дождь? Надеюсь, у тебя все нормально?

Я утвердительно ответила на оба вопроса. Клара сказала, что несколько раз звонила мне во Франкфурт.

— Я хотела сообщить тебе, что Вондрашек умер.

Ее голос звучал совершенно бесстрастно. Прямота Клары казалась мне порой неуместной.

— Он как будто просто заснул, Фея. Послезавтра состоится погребение. Если тебе хорошо в Венеции, можешь не приезжать.

Я считаю, что скорбь невозможно разделить с другими. Кроме того, Клара была плохой утешительницей и сама никогда не жаловалась. И все же я сказала ей, что непременно приеду на похороны отца.

— Как жаль, Клара, что я узнала о его смерти только сейчас. Надо было мне раньше связаться с тобой.

— Он смеялся, когда умирал. Его голос звучал слегка хрипло, но все же это был именно смех. Священник сказал, что это было не совсем прилично.

— Я люблю тебя, Клара.

— Я любила твоего отца. Впрочем, что толку теперь говорить об этом.

Клара повесила трубку. Она считала, что по телефону нельзя общаться, и была по-своему права. Мой номер в венецианской гостинице прекрасно подходил для одинокой скорби и траура. На следующий день, получив от футболиста деньги и написав расписку, я отправилась в аэропорт, оставив Ханси письмо, в котором объясняла поспешный отъезд внезапной смертью одного из родственников. Я обещала связаться с ним сразу же, как только вернусь в Венецию. Письмо я оставила у портье после того, как оплатила счет. Страсть к комфорту и роскоши обошлась мне в кругленькую сумму. Узнав, что я еду на похороны, портье изобразил на своем лице скорбь и выразил надежду, что я вернусь в Венецию.

32

— Это произойдет не скоро, — сказала я.

Глава 9

В погребении участвовало четыре человека. Не много, если измерять значение человеческой жизни количеством венков и людей, пришедших на похороны. Однако сам характер и ход жизни отца не предполагали множества людей, пришедших проводить его в последний путь. Двое кладбищенских рабочих на веревках опустили гроб в могилу, вырытую для Вондрашека.

— Вот черт! — промолвил один из них, когда гроб громко стукнулся о землю, и бросил на нас извиняющийся взгляд.

Рабочие напомнили мне грузчиков мебели, которых я немало перевидала в детстве и юности. Пропахшие потом мужики, пившие пиво прямо из бутылок и похотливо поглядывавшие на Клару. Они любили моего отца, потому что он давал им щедрые чаевые. Я вдруг представила, что сейчас крышка гроба поднимется и отец бросит рабочим пару купюр со словами: «Это вам, ребята».

Впрочем, я не верю в воскресение из мертвых. Одетая в белый костюм Клара напевала «Интернационал». Ее коротко подстриженные волосы были перекрашены в черный цвет, лицо закрывали большие солнцезащитные очки. Сегодня ей исполнилось сорок пять лет. Но разве можно поздравлять в такой день? Клара держалась отчужденно и походила на величественную статую Скорби и Печали. Она не плакала, а декламировала стихотворение об ульмском портном, который хотел летать, но упал с крыши церкви и разбился насмерть. И тогда епископ сказал людям, что человек не создан для полетов. Клара декламировала очень громко, и рабочие решили, что эта довольно странная дама говорит речь в память об умершем.

Там, куда нас в конце концов положат, мечта о полете будет действительно несбыточной. Могила была влажной и холодной, и я зябла. Я плакала, ведь кто-то должен был поплакать по Вондрашеку, по всему тому, что связывало нас и разделяло.

Мы бросили в могилу розы. Когда рабочие начали засыпать гроб и цветы землей, Клара отвернулась и сказала:

— Он по крайней мере пытался взлететь. И это ему в определенном смысле удалось.

Мы пообедали в ресторане гостиницы «Четыре времени года», где я остановилась. То были одновременно поминки и празднование дня рождения, а за соседним столиком отмечали крестины. Клара так и не сняла свои смешные очки с темными стеклами, и официанты приняли ее за знаменитость, которая старается остаться не узнанной. Клара пила финскую водку со льдом и лимоном и закусывала икрой.

— Я купила самый дешевый гроб, поэтому мы можем позволить себе от души поесть. Знаешь, Фелиция, черный цвет тебе не идет. Китайцы в знак траура надевают белые одежды, мне кажется, этот цвет больше подходит для скорби, ты не находишь?

— Не могла бы ты снять очки? Они раздражают меня.

Клара с улыбкой сняла очки, но я тут же пожалела об этом.

— Немедленно надень их снова. Что случилось, Клара?

Ее левый глаз заплыл, кожа вокруг него стала синевато-багровой. Правый глаз был тщательно накрашен, на веки наложены синие тени, имитирующие синяк. Это выглядело как беспомощная попытка вернуть лицу нормальный вид. Клара снова надела очки, допила водку и взяла из моей пачки сигарету. К ней тут же подошел официант с зажигалкой и дал прикурить. Она снова заказала двойную водку.

— Это произошло позавчера. В метро. Я ехала домой после работы. В нашем театре сейчас идет прекрасная постановка «Юлия Цезаря». Правда, я еще ни разу не видела начала, поскольку после закрытия кассы должна подвести итог и сдать деньги и оставшиеся билеты. Мне ведь платят не за то, чтобы я смотрела новые постановки на сцене театра. Беднякам не нужна культура, Фелиция. Им нужны шапки-невидимки.

— Ты выглядишь как боксер после поединка.

В вагон метро, в котором ехала Клара, вошли три парня, они были навеселе или находились под кайфом. Хулиганы выбрали в качестве жертвы Клару, так как она была одна и сидела в стороне от остальных пассажиров, которых, впрочем, в этот поздний час было совсем немного. Все они отводили глаза в сторону, делая вид, что не замечают, как юные мерзавцы пристают к Кларе. Сначала они оскорбляли ее, а потом начали наносить легкие, как будто шутливые удары. Клара сказала, что это походило на игру, правил которой она не знала, и ее охватил страх. А затем один из них потребовал, чтобы она отдала им кошелек. Клара вцепилась в сумочку и не хотела выпускать ее из рук.

— Вероятно, мне не следовало говорить им, что они должны оставить таких, как я, людей в покое и пойти грабить банки. Они не были расположены разговаривать, понимаешь, Фелиция? Они находились в состоянии беспричинной ярости. И вот когда один из них попытался вырвать у меня из рук сумочку, а я не дала ему это сделать, он ударил меня кулаком в лицо. Мне показалось, что он не рассчитал удар, потому что я видела — парень растерялся. Мне было больно, и я закричала. На следующей остановке хулиганы вышли из вагона. Подобное часто происходит по ночам, когда аутсайдеры бродят по городу. Ты, наверное, никогда не ездишь в метро?

— Конечно, нет. Разве человек, у которого три миллиона долгов, ездит в метро?

Клара рассмеялась. Смех был неприлично громким, однако клиентке, которая заказала самую дорогую икру, подобные мелочи прощаются со снисходительной улыбкой. За столом мы не говорили об отце. Я рассказывала Кларе о своих мужчинах, а она говорила о театральных постановках и о публике, к которой испытывала отвращение. Театр Брехта как часть жизни, как духовное единство сцены и зрительного зала был утопией. Реальный зритель просто смотрит спектакль, а в конце вежливо аплодирует.

За десертом Клара вскользь упомянула о том, что сообщила первой жене Вондрашека о месте и времени погребения. Она ела клубнику, запивая ее водкой.

— Похоже, ее не заинтересовало мое сообщение. Во всяком случае, эта женщина так и не появилась на похоронах.

Мне казалось невероятным, что актриса не ощущает драматизма ситуации. Кто или что могло бы потрясти Клару? Сообщение о конце света? Я неловко ткнула ложкой в суфле и забрызгала свой черный костюм.

— Ты говоришь о моей матери? О Беатрисе?

— Теперь ее зовут Би, и она снова взяла свою девичью фамилию. Твоя мать живет в Лондоне, в квартире на Паддингтон, и работает в пабе, поет там под гитару. Нечто среднее между официанткой и певичкой. Ничего серьезного.

«Ничего серьезного» — типичное замечание Клары. Ее представления о том, что серьезно, а что несерьезно, лишены всякой объективности. В этом отношении Клара была последовательницей не Брехта, а Пруста.

— И давно тебе стало известно, где она находится и что делает?

Манера Клары есть клубнику была почти эротичной. Она очень медленно клала ягоду между губ и, слегка надув щеки, всасывала ее в рот. В ГДР Клара была лишена клубники, впрочем, как и многого другого.

— После ее бегства, когда дела Вондрашека вновь пошли в гору, он нанял частных детективов, и они довольно скоро нашли твою мать. Некоторое время она разъезжала по миру со своим музыкантом, а затем потребовала развод, и Вондрашек не стал возражать. Вскоре музыкант покинул ее, найдя себе более молодую любовницу, и Би осела в Лондоне. С тех пор она живет там, не процветая, но и не бедствуя. Твой отец несколько раз предлагал ей деньги, но она отказалась принять их от мошенника, как она выразилась. Ее прельщает шик, свойственный буржуазии.

Я не совсем поняла смысл последней фразы. Впрочем, мне многое было не ясно. Например, зачем Клара вспомнила вдруг о моей матери? Чтобы повергнуть меня, свою публику, в смятение?

Официанты суетились вокруг нас и спрашивали, не желаем ли мы кофе. Клара заказала гаванскую сигару (настоящие коммунисты курят толстые сигары) и окутала меня дымом.

— Тебе известно, что на табачных фабриках в Гаване существуют штатные чтецы? Они вслух читают рабочим газеты, романы, стихи… Одним из самых любимых писателей на этих предприятиях долгое время был Виктор Гюго. Рабочие сами решают, что им будут читать. Однако Кастро, конечно же, использует чтецов как инструмент пропаганды. Поэтому, вероятно, качество гаванских сигар со временем стало хуже. Что ты думаешь по этому поводу?

33

Я думала по этому поводу только одно: Клара порой походит на бесчувственного монстра.

— Значит, отец или, вернее, вы оба все это время находились в контакте с моей матерью, а я считала ее пропавшей без вести? Иногда я думала, что она уже умерла. Как вы могли так жестоко обойтись со мной, Клара? Так нельзя поступать с людьми! Это была такая же ложь, как и все остальное, что делали вы с отцом.

Я говорила слишком громко, нарушая правила приличия. Клара слушала меня совершенно невозмутимо, лицо ее скрывалось за огромными темными очками и клубами дыма.

— Он любил ее и именно потому старался не терять с ней контакт. Некоторым людям необходимо испытывать это чувство — неразделенную любовь. Оно приносит и боль, и радость. Я знаю по себе. Ты находилась вне того любовного треугольника, который сложился в нашей семье, Фелиция, и должна хорошо понимать это и смириться. Кроме того, твою мать никогда не интересовала твоя судьба. Если бы она хотела, то могла бы без труда связаться с тобой. Но она не желала ничего знать о тебе!

— Но почему? — задала я детский вопрос.

— Потому что не все матери любят своих детей. Беатриса — какое ужасное имя! — в своем стремлении обрести счастье испробовала все: от наркотиков до религии. Но материнство исключено из этого списка. Вондрашек всегда находился в курсе того, где она жила и чем занималась. Он был ее тенью, и она ненавидела его за это. Он был одержим ею, ты не знала?

— У меня было дрянное детство, Клер.

Клара засмеялась:

— Как у всех нас. Моя мать, например, вносила свой вклад в борьбу за свободу и братство. Через день она приводила к нам в дом нового любовника. Мы жили в двухкомнатной квартире в панельном доме. Я на всю жизнь запомнила эти буйные социалистические ночи. В пятнадцать лет я пошла по ее стопам. И как ты думаешь, что я в первый раз ощутила? Из всех моих чувств самым обостренным оказался слух. Во время занятий сексом я ловила каждый звук, каждый шорох. Слух был моей эрогенной зоной. Позже я начала записывать все шумы во время полового акта на пленку и прокручивать ее, чтобы получить хоть какое-то удовольствие.

— Мне очень жаль, Клара.

Клара махнула рукой:

— Бывают более отвратительные извращения. Ты не должна обижаться на отца. Вондрашек любил тебя. Он был честен во всем, что касалось чувств. Представь себе, он позволял мне подслушивать и даже записывать на пленку то, как он занимался сексом с другими женщинами. Этот подлец полагал, что тем самым доставляет мне удовольствие.

Нет, я не желала об этом слушать! Клара сегодня обрушила на меня поток жестокой правды. Долго еще собирается она мучить меня? Она пила без остановки, как будто хотела утопить Вондрашека в себе и погибнуть вместе с ним.

— Мир его душе, Клара, прекрати мучить себя. Все осталось в прошлом.

Она махнула официанту и попросила принести пиво, так как вдруг почувствовала жажду. Метрдотель довольно откровенно взглянул на часы. Пора уходить.

— Не надо громких буржуазных фраз, дорогая. Сейчас для меня начинается самое трудное время — борьба за кусок хлеба, за выживание.

— Тебе нужны деньги? Я могу поделиться с тобой. Кстати, с днем рождения. Ничего, если я поздравлю тебя сегодня и вручу небольшой подарок?

Я положила на столик перед Кларой небольшую коробочку. Вондрашек всегда дарил ей на день рождения и к Рождеству только чеки; обозначенная в них сумма была большой или маленькой в зависимости от состояния дел. И он никогда не забывал напомнить Кларе, что она должна заказать себе от его имени букет роз в цветочном магазине. Мой отец был не слишком романтичен.

Открыв коробочку и достав кольцо, подвыпившая Клара растрогалась до слез. Ей очень понравился удивительно красивый сапфир, с которым я, честно говоря, долго не хотела расставаться.

— Я рада, что подарок понравился тебе. А теперь скажи, сколько денег тебе нужно. В конце концов, мы с тобой одна семья. Или, вернее, то, что от нее осталось.

— Вздор, я ни в чем не нуждаюсь. Со мной все в порядке, Фелиция.

Приподнявшись, Клара потянулась ко мне через стол, чтобы поцеловать. При этом она задела стакан с водой, и он упал на пол и разбился. Усаживаясь на место, Клара чуть не села мимо стула. Теряя равновесие, она ухватилась за стол, и я тоже вцепилась в него, чтобы не дать ему упасть. Официанты бросились к нам на помощь. Ваза с цветами перевернулась, и вода залила всю скатерть.

— Мы сегодня похоронили близкого человека, — сказала Клара официантам, которые заново накрыли наш столик, застелив другую скатерть.

Кларе было неловко за свое поведение, и она притворялась более пьяной, чем была на самом деле. Я подумала, что еще немного — и я начну аплодировать ей. Впрочем, официанты сносили все молча, их вежливость хорошо оплачивалась нами.

Пока Клара принимала соболезнования, я расплатилась по счету и оставила на столе щедрые чаевые. Взяв Клару за руку, привела ее в свой номер, где она сразу же упала на кровать и моментально заснула. К моему удивлению, во сне Клара громко храпела; впрочем, это не самая важная новость, которую я сегодня узнала. Сев на кровать, я закурила и глубоко задумалась. Может, мне стоит поехать в Лондон, чтобы взглянуть на Беатрису? Хотелось посмотреть, как она играет в пабе на гитаре, а потом обходит посетителей с тарелкой и собирает пенни. Я не стала бы признаваться ей, кто я.

Подумав, я решила, что Клара права: эта встреча ни к чему не приведет. Мы достаточно долго прожили без Беатрисы, и сегодня, пожалуй, можно похоронить не только отца, но и память о ней. Необходимо позаботиться о себе и Кларе. На моем банковском счете сейчас двести пятьдесят тысяч марок. На проценты с этой суммы не проживешь. Я сбросила туфли и легла на кровать рядом с Кларой. Когда ты в поисках ответа, что ты есть на самом деле, тебе начинает изменять память и первыми умирают воспоминания. Любит ли Сванн Одетту или Одетта Сванна? Почему утрачивается время? И как найти его? Прежде чем научусь задавать правильные вопросы, я стану слишком старой, чтобы отвечать на них.

Когда в дверь постучали, я подумала о тех неудобствах, которые вынуждены терпеть постояльцы гостиниц-люкс. Персонал постоянно навязывает им свои услуги в надежде получить чаевые. Горничные приносят чистые полотенца, цветы, чай, фрукты, газеты, перестилают постель, убирают номер… Спастись от них можно лишь одним способом — нужно повесить на двери табличку с надписью «Не беспокоить».

В дверь снова постучали, и я встала, чтобы узнать, в чем дело. На пороге стоял Маркус. В свете неоновых ламп, висящих в коридоре, его лицо выглядело болезненно бледным. Некоторое время мы стояли, молча глядя друг на друга. Из номера доносился храп Клары. Что он делает здесь, в гостинице «Четыре времени года»? Однако я так и не задала этот вопрос.

— Добрый день, Фелиция. Ты, похоже, удивлена.

Я посторонилась, впуская его в номер. Маркус подошел к кровати и взглянул на спящую Клару.

— Это, по-видимому, твоя мачеха. Прими мои соболезнования, я знаю о смерти твоего отца.

В его голосе слышался упрек. Маркус чувствовал себя глубоко оскорбленным. Разве я не говорила ему, что не выношу сцен? Нет, по всей видимости, не говорила, поскольку это правда, а я постоянно лгала.

— У меня были дела в Гамбурге, и я решил заодно наведаться к тебе.

Маркус не сводил глаз с Клары. Очевидно, ему было трудно смотреть на меня. Лучший способ обороны — нападение, и я пошла в атаку.

— Мы только что вернулись с похорон. Неужели ты считаешь, что это подходящее время для визита? К тому же мне не хотелось бы, чтобы ты будил Клару.

У Маркуса Феста, статс-секретаря в отставке, была бар-сетка из коричневой кожи. Спаси меня Боже от мужчин с такими аксессуарами.

— Но ведь ты говорила, что твои родители давно умерли. Все это, как выяснилось, было ложью. Ты никогда не была замужем и не училась в университете. Ты аферистка, моя дорогая. Твой отец был мошенником. А эта женщина — его сообщница.

Несмотря на то, что Маркус говорил со мной на повышенных тонах, Клара крепко спала. Бедный Маркус, намеревавшийся сыграть трагическую роль, вышел на сцену в неподходящий момент. Мне было жаль его, но жалость к себе намного сильнее. Кому хочется быть пойманным с поличным? Кому нравится ходить к исповеди? Кто с радостью признается в совершенном преступлении?

34

Надеясь, что на людях Маркус будет вести себя более сдержанно, я предложила ему спуститься в холл и поговорить там. Он согласился после того, как я запретила ему курить в номере. Маркус выглядел обиженным, он избегал смотреть на меня. В лифте он так заботливо прижимал к груди свою барсетку, словно в ней хранились доказательства моей вины. В холле Маркус заказал кофе и кусок пирога. В это время суток он всегда пил кофе и не желал отказываться от своей привычки даже сейчас. Он положил барсетку на столик, и я заметила, что ее кожа изрядно потерта, очевидно, это один из последних подарков жены, и Маркус достал его из шкафа, чтобы уязвить меня.

— Почему ты так пристально смотришь на барсетку? Я больше не намерен давать тебе денег.

— Мужские барсетки выглядят так нелепо, Маркус. Что же касается денег, то я никогда не просила их у тебя. Ты давал их мне по собственной воле. Небольшими порциями, чтобы у меня не пропал аппетит.

— А аппетиты у тебя большие, не правда ли? Ты разочаровала меня, Фелиция. Человек моего положения не должен связываться с мошенниками.

— Чего ты хочешь от меня, Маркус? Ты шпионил за мной и узнал, что я обманула тебя. Все люди лгут, одни больше, другие меньше. Человек начинает лгать и притворяться с самого рождения. Он улыбается тем, кто лишил его теплой безопасной среды и вытащил из спасительной темноты на свет божий. Это рефлекс, самозащита.

Маркус так зло посмотрел на меня, как будто вот-вот ударит. Однако он сдержался и достал из барсетки лист бумаги с цифрами.

— Я вел записи. В целом я передал тебе девяносто семь тысяч пятьсот марок.

— Не передал, а подарил, Маркус. Я очень благодарна тебе. О возврате, конечно, не может быть и речи. Во-первых, я нуждаюсь в деньгах, а во-вторых, часть суммы я уже успела потратить. Жизнь в Венеции стоит дорого. Кроме того, я купила Кларе кольцо ко дню рождения и заплатила за него немалую сумму. Ты великодушный и во многих отношениях замечательный человек. Я действительно люблю тебя, и мне очень жаль, что ты чувствуешь себя оскорбленным.

Это не ложь, просто небольшое преувеличение. Разговаривая с Маркусом, я переглядывалась с сидевшим неподалеку мужчиной, одетым в дорогой деловой костюм. Он говорил по мобильному телефону и одновременно флиртовал со мной. Один из тех бизнесменов, у которых не хватает времени на ухаживание за женщинами, но которые с удовольствием расслабляются с ними в перерывах между заседаниями или после тяжелого трудового дня. Закончив телефонный разговор, мужчина оставил свою визитную карточку на столике, у цветочной вазы, встал и направился к выходу. Я поняла, что меня ожидает небольшое приключение, конец которого нетрудно предугадать. Бизнесмен женат, много работает, и ему требуется эмоциональная разгрузка.

— Я собирался жениться на тебе, — трагическим голосом заявил Маркус. — Именно потому и нанял частного детектива.

— Неужели ты считаешь, что, прежде чем сделать предложение, необходимо подвергнуть свою избранницу жесткой проверке? Да ты шутишь, Маркус!

Бизнесмен с телефоном тем временем уходил все дальше, победно улыбаясь. А Маркус надул губы, словно обиженный ребенок.

— А сколько денег ты получила от Пауля? И от этого зубного врача? И что ты делала в Венеции? Что за мерзкая семейка! Неужели у тебя нет чувства собственного достоинства?

Маркус говорил слишком громко, и меня начала раздражать его непоколебимая уверенность в своей правоте.

— О каком чувстве собственного достоинства ты говоришь? О том, которым, по твоему мнению, обладают политики, генералы, председатели правлений, папы римские? А скольких людей за свою жизнь растоптал ты сам? Прекрати говорить о чести и достоинстве, эти слова ничего не значат. Я встречала в жизни только мошенников и жалких жуликов, победителей и проигравших, силу и бессилие, а также таких, как ты, гермафродитов, которые чуть-чуть добры и чуть-чуть злы, индивидуалистов-собственников, псевдогуманистов, кальвинистских лицемеров…

Маркус встал, хотя еще не доел свой пирог.

— Ты — маленькая кичливая стерва, Фелиция. Я убежден, что однажды тебе придется дорого заплатить за свои проделки. Нельзя постоянно обманывать людей. Не беспокойся, я не пойду в полицию. Ты не стоишь того, чтобы заниматься тобой.

Последнее утверждение было ложью, и это задело меня за живое.

— Ты не хочешь быть посмешищем в глазах других, вот истинная причина того, почему ты не побежал в полицию. Не притворяйся, Маркус, я слишком хорошо знаю тебя. Мне нравились отношения, которые сложились между нами благодаря моей лжи, но ты разрушил их, наняв сыщика. Такое могло прийти в голову только политику.

— Ты отвратительна!

— Я все равно отказалась бы стать твоей женой, Маркус.

И это чистая правда. Маркус стоял у столика и с грустью смотрел на меня сверху вниз. Мне вдруг стало стыдно. Я поняла: он приехал в Гамбург, чтобы простить меня. Хотел отругать, выразить свое негодование, а потом жениться на мне. Маркус в своей простоте представлял себе это так: он осыпает меня упреками, я исповедуюсь ему как на духу, и он по-христиански прощает меня.

— Прости меня, Маркус, но я не могу выйти за тебя замуж.

От его ярости не осталось и следа.

— Я слишком стар?

— Нет. Это я слишком молода.

Маркус жалко улыбнулся, на глаза его набежали слезы. Я решила, что пора уходить, пока я от стыда и жалости не наделала глупостей и не согласилась стать его женой. Встав, я направилась к лифту. По дороге вспомнила о визитной карточке бизнесмена, которую так и не взяла со столика. Но было уже поздно, я не могла вернуться туда, где остался Маркус. Жизнь продолжается. Она порой бывает подлой и эгоистичной, ведь человеческая алчность не знает границ. И лифты никогда не приходят, когда их ждешь с особым нетерпением. А элегантные туфли жмут, если слишком долго ходишь в них. Я предпочла бы родиться мужчиной, потому что они носят очень удобную обувь. Маркус, Маркус… Я обернулась, войдя в лифт, и увидела, что он снова сел за столик и стал доедать свой пирог. Я засмеялась. Было бы ужасно, если бы он действительно потерял чувство реальности.

Клара, единственный близкий мне человек, назвала меня аферисткой-дилетанткой. Когда слышишь от других неприятную правду о себе, которая тебе самой хорошо известна, это всегда причиняет боль. Клара критиковала меня за отсутствие концепции и перспективных планов. Она считала, что я должна была предложить Маркусу вернуть часть денег в знак примирения и доброй воли.

— Ты недооцениваешь мужчин, — морщась от головной боли, говорила Клара. — До сих пор тебе везло, но удача может однажды отвернуться от тебя.

Мы медленно шли по улице. Клара вновь надела свои странные очки. Жители Гамбурга не обращают внимания на погоду, но мне было страшно холодно. Я мерзла и вдруг впервые подумала о том, что Клара — вампир, что она присосалась ко мне и Вондрашеку и теперь мне от нее никогда не избавиться. Странная мысль, потому что Клара всегда держалась на заднем плане и соблюдала дистанцию. В детстве это являлось для меня источником разочарования. Я склонна недооценивать людей. Это одна из моих главных слабостей. Жизнь представлялась мне игрой, в которой я, прилагая незначительные усилия, добивалась краткосрочных побед и терпела легко переносимые поражения.

Клара, которая все еще верила в систему Вондрашека и мировую революцию, старалась во всем руководствоваться доводами разума. Как все, кто не сомневается в том, что способен ходить по водам, она ощущала свое превосходство над нами, неверующими пловцами. И я снова и снова спрашивала себя: какую роль играла Клара в жизни Вондрашека? Что она знала о Беатрисе и о чем умалчивала? Актриса — а я не сомневаюсь в том, что актерский талант наложил сильный отпечаток на всю жизнь Клары — считала правду диалектическим вызовом, заставлявшим человека обманывать других. Клара, насколько я знала ее, всегда была беспощадно откровенна и безжалостно добра.

— Совершенной системы нет и быть не может, Клара. Тебе ли этого не знать?

35

Она никогда не мерзла. Клара, обросшая слоем аппетитного жирка, невозмутимо шла по жизни.

— Существуют превосходные стратегии, которые, однако, могут потерпеть неудачу из-за несовершенных условий или по воле случая. А то, чем занимаешься ты, Фелиция, — это рулетка в дешевом заведении. Ты никогда не выиграешь достаточное количество денег, чтобы сыграть в настоящем казино. С проводником ночного поезда ты поступила остроумно, но абсолютно непрофессионально. А чего ты добивалась, встречаясь с зубным врачом?

— Не знаю. Наверное, бесплатного лечения зубов и откупного за попытку изнасилования. Знаешь, он всегда мечтал овладеть женщиной прямо в стоматологическом кресле. Эта эротическая фантазия неотступно преследовала его, когда он сверлил зубы симпатичным пациенткам. И когда они постанывали от боли, он представлял себе, вероятно, что…

— Отвратительно, — перебила меня Клара и наступила лакированной туфлей на валяющийся на тротуаре пластмассовый стаканчик.

— А тебя до сих пор возбуждают звуки, издаваемые партнерами во время полового акта? Я считаю, что секс сам по себе является банальным физическим упражнением, но подавляющее большинство людей подключают фантазию, чтобы повысить его эротичность. Причем мужчины прибегают к этому чаще, чем женщины, потому что в силу своего физиологического строения не могут симулировать желание. Желание связано с унижением, с властью и с грехом, со всем тем, что запрещено. Именно это обостряет наши чувства.

— Ты всегда была далека от романтики. О чем ты думаешь, когда занимаешься сексом?

Мы шли очень медленно. Обогнавшая нас пожилая дама пристально посмотрела на нас. Я ответила Кларе, что всегда думаю о том, какую выгоду могу извлечь из ситуации.

— Ты действительно похожа на дорогую шлюху. А что будешь делать, если ситуация выйдет из-под контроля? Если, например, тебе не удастся остановить своего зубного врача? А потом он, вместо того чтобы раскошелиться за изнасилование, вышвырнет тебя из кабинета? Ведь ты ни за что не станешь обращаться в полицию.

— Я хорошо знаю его. Он трус, как большинство мужчин. И я вовсе не шлюха. Я живу на деньги, которые мне дают мужчины, но прибегаю к сексу только тогда, когда без этого не обойтись. Секс — оружие против мужчин, и его необходимо правильно применять. Надо играть на их слабостях, которые они считают своими хорошими качествами. В этом заключается искусство быть любимой и желанной. Да, я иду на сделку с моралью и притом не чувствую себя аморальной.

— В таком случае почему ты так дрожишь?

— Потому что мне холодно. Потому что я не люблю гулять в такую погоду. Потому что мой отец лежит сейчас в холодной мокрой яме и его не греет дешевый гроб, который ты купила. Потому что я не знаю, как заработать три миллиона. У меня множество причин дрожать, Клара. И одной из них является твоя несокрушимая уверенность в своей правоте. Ты — оставшаяся без средств к существованию вдова, несостоявшаяся актриса, человек безнадежно устаревших политических взглядов. Скажи, откуда берется твоя уверенность в том, что ты всегда права?

Клара остановилась и начала громко хохотать. Я пошла дальше. На улице уже зажглись фонари. Клара, должно быть, чувствовала себя в темных очках как крот. Услышав визг тормозов, я обернулась и увидела, что она стоит на проезжей части улицы, громко ругаясь на водителя «мерседеса», который не подумал о том, что на дороге в любую минуту могут появиться слепые кроты. Водитель покрутил пальцем у виска и поехал дальше. Клара показала ему средний палец левой руки, но потом все же покинула проезжую часть улицы и вернулась на тротуар. Машины проезжали мимо нее, громко сигналя, а она стояла на самом краю, у бордюра, и рассуждала о том, что пора прекратить производство ненужных вещей, которым придается эстетически красивая форма и потребительская значимость. Под ненужными вещами Клара имела в виду автомобили, а также их владельцев, которых она тоже с удовольствием выбросила бы на свалку. Клара водила машину очень плохо и редко садилась за руль. Шоферы, которых время от времени нанимал отец, пытались обучить ее вождению, но их попытки каждый раз заканчивались ничем, так как Клара очень своеобразно трактовала правила дорожного движения.

— Может быть, вернемся в гостиницу? Сегодня был трудный день.

Клара взяла меня под руку:

— Я восхищаюсь тобой. Ты хорошо справляешься со своим делом. В конце концов, ты — дочь Вондрашека. Но задумайся на минуту о том, что мы с тобой могли бы объединиться в команду и действовать сообща. Мы многого бы достигли, Фелиция.

На сей раз остановилась я.

— Я не хочу, чтобы меня посадили в тюрьму, Клара. Я не желаю бороться с капиталом. Я стремлюсь только к одному — приятно жить. Надеюсь, это тебе понятно?

Клару невозможно было смутить фактами.

— Если ты хочешь действовать наверняка, займись домами престарелых. Состоятельные одинокие старики — идеальные жертвы. Будь благосклонна к ним, и они озолотят тебя.

— Нет, — решительно заявила я.

Мы двинулись дальше. Клара шла, крепко вцепившись в мою руку. Она напоминала замаскировавшегося под крота вампира. Прежде я думала, что хорошо знаю ее, но теперь Клара казалась мне чужим, незнакомым человеком.

— Нет? Значит, ты хочешь не просто обманывать мужчин, но получать от этого удовольствие? Может быть, ты занимаешься всем этим, чтобы отомстить Геральду? В таком случае ты зря растрачиваешь свой талант.

— Прошу тебя, оставь меня в покое.

Мое внимание привлекла освещенная витрина ювелирного магазина — сверкание драгоценных камней, блеск золота. От цен у меня перехватило дыхание. Вид ювелирных украшений, лежавших на фиолетовом бархате, согревал меня. Я бы с удовольствием занялась кражей драгоценностей, но в век электроники, вероятно, это занятие выглядело не столь романтично, как в кино. Это был один из тех магазинов, в которых продавцы сначала окидывают тебя оценивающим взглядом и только потом улыбаются. Деньги создают приятную атмосферу. Имея деньги, можно купить себе множество прекрасных вещей и избежать безобразных.

Клара пробормотала что-то о неправильной потребительной стоимости товаров. И это говорит женщина, которая совсем недавно советовала мне заняться грабежом старых одиноких мужчин! Теперь, когда между нами не стоял Вондрашек, когда он лежал вдали от нас в дешевом гробу, который ему совсем не понравился бы, Клара выступила в другой роли — в роли могущественной хранительницы тайн моей семьи. Отец, который всю жизнь потребительски относился к женщинам, пользовался ими, а потом выбрасывал, словно негодный товар, оказывается, не переставал любить Беатрису и позволял Кларе любить себя. В этих запутанных отношениях сплелись мазохизм и садизм. Любовь казалась мне непонятным чувством, сходным с опьянением. А я сама? Почему я любила Геральда? На этот вопрос у меня не было ответа.

— Как думаешь, Клара, может, мне стоит купить эти серьги? Они такие необычные.

Она наверняка сказала бы «нет», если бы находилась рядом. Но Клара исчезла. Я принялась, словно идиотка, озираться посреди улицы и звать ее по имени, проклиная в душе за эгоцентризм. Клара — полуслепая, умеющая ходить по водам, — растворилась в толпе, в которой так легко пропасть. Ведь мир не идеологическая площадка для игр в духе Маркса или сцена, построенная для персонажей Брехта. Я сравнила бы мир с боксерским рингом, на котором мне пока удавалось неплохо выступать в легком весе. Я могла рассчитывать на слова утешения, на медицинский пластырь, на тренировки, а порой даже на рукоплескание публики, но на ринге сражалась совершенно одна. И я знала, что последний бой, до которого еще далеко, я тоже буду вести в полном одиночестве. В отличие от Клары я смотрела в будущее со сдержанным оптимизмом. Мне нечего было терять, кроме времени, а выиграть я могла очень многое. И выигрыш скрасил бы мою жизнь ощущением счастья и комфорта.

Мимо меня шли люди с угрюмыми лицами, засунув руки в карманы курток. Каждый имеет право на чувство горечи. Только дети и зеленая молодежь улыбаются. Помню, как однажды в детстве Вондрашек водил меня в цирк, и после этого я заявила ему, что хочу стать клоуном. Он возражал, уверяя, что это не женская профессия. Клоуны, генералы, банкиры, священники, аферисты — все это занятия для мужчин. Женщины не обладают талантом смешить публику, занимать высокие посты и профессионально лгать и лицемерить. Так говорил Вондрашек, и я верила ему.

36

Смех является тем общим элементом, который связывает опьянение и влюбленность. Но влюбленность и опьянение проходят, и вот на вечерней мостовой остается одинокая фигура в траурном костюме, любующаяся выставленными в витрине ювелирного магазина серьгами. Я пожала плечами и неторопливо направилась в сторону гостиницы, огни которой сулили тепло и уют за шестьсот марок в сутки. Я решила больше не возвращаться в убогую комнатку во Франкфурте. Отныне я буду жить в отелях. Мне не нужен большой багаж. Я должна иметь возможность в случае необходимости быстро и незаметно уехать.

Швейцар улыбнулся мне в надежде получить чаевые. Толстый ковер в холле заглушал шаги. Лифт бесшумно поднял меня на седьмой этаж. Номер был приготовлен на ночь, на подушке лежала шоколадка. Ничего не нужно было делать, только платить деньги за обслуживание. Я разделась, приняла ванну, достала банку пива из мини-бара и стала терпеливо смотреть телепередачу, в которой выступали сытые политики. С их губ слетали круглые пустые фразы, навевавшие на меня дремоту. Политика не интересовала меня, я еще ни разу не ходила на выборы. По словам политиков, в стране все было хорошо, она развивалась в нужном направлении и каждые четыре года демократы приходили к власти в результате свободных выборов. Журналисты, представители свободной прессы, задавали осторожные вопросы, ответы на которые были давно уже заготовлены.

Я рассматривала руководителя страны: двойной подбородок, большой живот, сытое лицо. Маркус высоко ценил этого мамонта, а Клара испытывала к нему отвращение. Она отдавала предпочтение мертвым героям потерпевших поражение революций, а также Фиделю Кастро, которого находила сексуально привлекательным. Что касается меня, то мне казалось, что кубинец слишком самодоволен и самовлюблен.

Женщинам нравятся политики с пронзительными, резкими голосами. Я выключила телевизор и потушила свет. Мне нравилось спать одной в постели, я считала это привилегией и никогда не понимала, что заставляет людей стремиться к браку. Каждые пятнадцать лет они меняли в своих двуспальных кроватях матрасы, а сами тем временем неизбежно старели. Вондрашек по крайней мере был избавлен от этого.

Я снова вспомнила Клару. Я не чувствовала себя ее должницей. Отец платил Кларе за услуги и даже в конце жизни женился на ней. Клара выручала нас в тяжелые времена. Она исчезала и снова появлялась в моей жизни. Я вспоминала ее коммунистические идеи, стихи, которые она часто декламировала перед сном, и ее смех. Она обожала старые американские комедии и разрешала мне смотреть телевизор в ее комнате. Клара обычно приносила мне какао и печенье, а когда мы слышали, как Вондрашек возвращался с одной из своих подруг домой после ужина в ресторане, она становилась печальной и отсылала меня спать. Обычное детство, в котором не было никаких катастроф и трагедий.

Я не хотела объединяться с Кларой в одну команду. Я никого не собиралась посвящать в свои дела. В гостиничных номерах невозможно жить вдвоем. И потом, Клара приносила несчастья. Ее жениха застрелили, отец умер в заключении. Все, что Клара ценила или любила, терпело неудачу. Нельзя безнаказанно верить в то, что умеешь ходить по водам. Спокойной ночи, Клара. Я остаюсь на берегу, потому что вода слишком холодная и я боюсь замерзнуть.

Глава 10

Молодая дама в сером костюме стремительной походкой вошла в офисное здание одной из политических партий. На ходу она разговаривала по мобильному телефону, а в левой руке держала кейс. Хаген Клейн, внимательно наблюдавший за ней из глубины вестибюля, хотел сейчас только одного — чтобы ему кто-нибудь позвонил. Достав из кармана мятого кашемирового пиджака телефон, он стал задумчиво разглядывать его. В этот момент дама закончила разговор и подошла к нему.

Она носила очки, которые совершенно не шли ей. Черные волосы гладко зачесаны назад и собраны на затылке. Прекрасная кожа, но уши слегка оттопырены, что, по-видимому, ничуть не смущало ее, поскольку она не старалась прикрыть их волосами. Костюм явно из недорогого бутика, но прекрасно сидит на стройной фигуре. Женщине можно было дать лет двадцать, но Хаген Клейн знал, что ей за тридцать. Личная помощница федерального секретаря Грета Майер. Насколько «личная», его люди не знали, так как Грета всегда держалась в тени своего шефа.

Клейн не мог отрицать, что Грета Майер — привлекательная женщина, но ему казалось, что за строгой деловой внешностью скрывается какая-то тайна. Вероятно, она состоит в интимной связи со своим шефом — федеральным секретарем. Хаген Клейн привык плохо думать о людях и подозревать их в неблаговидных поступках. И как правило, его подозрения оправдывались. Что касается федерального секретаря, то этот известный политик считал, что влюбленные женщины являются более преданными и старательными помощницами. А когда чувства начинали мешать делу, он увольнял их. На место бывшей любовницы легко найти новую молодую красивую девушку, готовую сочетать карьеру и секс.

У Греты Майер были очень красивые глаза, которые она прятала за стеклами уродливых очков. Говорила она нежным, почти детским, голосом. Поздоровавшись, Грета потупила взор и взглянула на обувь Клейна. Тот решил, что она смутилась, почувствовав исходящее от него мужское обаяние. Хаген Клейн никогда не испытывал трудностей в общении с женщинами, если только они не были старыми и безобразными. Ни одна из них не могла устоять перед его чарами. Ничего он не имел и против деловых женщин, они приятно разнообразили мужские игры и скрашивали борьбу за деньги и власть.

— Простите за опоздание. Давайте присядем.

Я положила кейс и мобильный телефон на стол и подождала, пока доктор Хаген Клейн — он на голову выше меня — усядется в кресло. Я знала о нем все. Сорок девять лет, разведен, отец восьмилетней дочери, которая живет с его бывшей женой, владелец «ягуара», любит конный спорт, занимается бегом трусцой, не курит, пьет бургундское вино, умеренно, конечно. Одним словом, мужчина, ведущий здоровый образ жизни и избегающий женщин своего возраста. Клейн являлся владельцем рекламного агентства в Дюссельдорфе, его дела, процветало и быстро развивалось. Будучи человеком с творческой жилкой, он носил конский хвост и одевался в дорогие костюмы свободного покроя и итальянскую обувь из серой кожи. На его руке я заметила золотые часы фирмы «Эбель». На фоне чиновников, одетых в строгие костюмы, мой собеседник казался яркой экзотической птицей, которая по ошибке попала в клетку с серыми пернатыми. Клейн приехал в Бонн в надежде осуществить грандиозные планы.

Мы с Кларой рассчитывали на то же самое. Я чувствовала, что потею в костюме из плотной ткани, который она для меня выбрала. Сейчас Клара сидит в своем гостиничном номере, а я нахожусь в офисном здании одной из политических партий, где легко можно затеряться. Я уже несколько раз заходила сюда разведать обстановку и убедилась, что никому не бросаюсь в глаза. Чтобы беспрепятственно проникнуть в здание, нужно всего лишь с надменным видом пройти мимо вахтера, на ходу разговаривая по телефону. Можно кивком головы поздороваться с ним и уверенным шагом направиться в глубь холла. А дальше следует найти уютный уголок, расположенный на максимальном расстоянии от вахты.

У вахтера должно сложиться впечатление, что вы слишком важная персона и не можете задерживаться на вахте. Дешевый, но эффективный трюк, который не удается только в том случае, если вахтер слишком глуп или слишком благоразумен. Сегодня на вахте дежурил человек средних умственных способностей.

В лихорадочной толкотне и суете, в беспрерывном мельтешении входящих в здание и выходящих из него людей, чтобы не бросаться в глаза, достаточно создать впечатление деловитой целеустремленности. Я была Гретой Майер, рабыней федерального секретаря. На самом деле эта женщина сейчас в родильном доме. Все это и многое другое я узнала в пресс-клубе, где провела пять вечеров, прислушиваясь к разговорам и праздной болтовне кичащихся своей информированностью журналистов. Меня удивляло, что они даже не находили нужным понижать голос, когда делились друг с другом секретами сильных мира сего. По мере того как журналисты поглощали спиртное, у них все больше развязывались языки. Казалось, они ведут своеобразную игру под названием «А я знаю больше, чем ты».

37

О многом из того, о чем они говорили, не принято писать в газетах. И журналисты, по их словам, накапливали материал для книги. Я внимательно слушала их треп. У меня потрясающая память на все банальное, как выражалась Клара. Она заносила добытые мной сведения в ноутбук, набирая текст одним пальцем. Мы жили в маленьком, уютном, расположенном у вокзала отеле «Домисиль», в двух разных номерах. В отличие от меня Клара сохранила за собой квартиру в Гамбурге. Она не доверяет мне, хотя и не подает виду. Мы договорились провернуть одно дельце и после окончательно решить, стоит ли нам работать вместе.

Доля Клары составляет пятнадцать процентов от суммы чистой прибыли. Я предлагала ей тридцать процентов, но она настояла на пятнадцати. Она находит слишком фривольным мое эротическое, совершенно неразумное отношение к деньгам, хотя считает, что это перешло ко мне по наследству от Вондрашека. Проект «Грета Майер» был чистой воды авантюрой, хотя Клара называла его гениально простым. Как раз гениальность проекта больше всего беспокоила меня.

Я внимательно наблюдала за Хагеном Клейном, сравнивая свои первые впечатления с тем, что знала о нем. Клейн держался самоуверенно и сидел, небрежно развалившись в кресле, но то, как он покачивал ногой, выдавало напряжение. В его глазах читалось выражение жадности, и я прекрасно понимала настроение своего визави.

— Я с удовольствием пригласила бы вас в свой офис, господин Клейн, но в гостях у моего босса сейчас находится телевизионная группа, идет съемка политической программы, и мне не хотелось бы мешать. Как вы смотрите на то, чтобы пообедать вместе? За столом мы могли бы побеседовать совершенно непринужденно.

«Непринужденно» было главным словом в этой тираде, и Хаген Клейн клюнул на него. Он довольно двусмысленно ухмыльнулся и тем самым дал мне моральное право презирать его. «Такой тип мужчин нравится женщинам», — сказала Клара, характеризуя Клейна. Женщины склонны к ошибкам, когда речь заходит о типах мужчин, и я тоже не всегда свободна от просчетов. Обаяние и некоторая легкомысленность Геральда в конце концов стали раздражать меня. В мужчинах я теперь ценю одно — прямолинейность. Обычно в другом человеке ищут то, чего не находят в себе.

— У вас очень милое имя, господин Клейн. Я предлагаю пойти в итальянский ресторанчик.

Работавшие в этом здании чиновники всегда ходили в итальянский ресторанчик, потому что он располагался поблизости, напоминал о проведенном в Тоскане отпуске и счета в нем не выходили за рамки разумных накладных расходов.

Клейн заказал два блюда, а я — четыре. Он, наверное, решил, что я пользуюсь случаем, чтобы истратить на себя побольше казенных денег, выделенных на оплату накладных расходов. Однако на самом деле я просто обжора. Мне совестно сознавать это, я знаю, что мужчины почему-то считают прожорливых женщин опасными особами, но ничего не могу с собой поделать.

Хаген Клейн заказал к салату особый соус, приготовленный на основе оливкового масла, и я поняла, что он большой гурман и хорошо разбирается в итальянской кухне. Клейн заявил, что ему не мешает то, что я курю. В конце концов реклама одной из марок сигарет принесла ему хорошую прибыль. Он блестяще преподносил себя, а моя задача заключалась в том, чтобы сыграть роль недоверчивой клиентки, которую он должен был убедить в своей профессиональной состоятельности.

Мы пили минеральную воду, чтобы сохранять ясную голову. Все-таки бизнес-ленч. Речь шла о нескольких миллионах марок. Моему боссу якобы требовалась рекламная кампания для успешной борьбы на предстоящих выборах в бундестаг.

Пока я ела салат с пармезанским сыром, Хаген Клейн старался убедить меня в том, что у его фирмы высокий творческий потенциал. Он жонглировал такими понятиями, как «аналитическая группа», «прогрессивный маркетинг», «интервенция на рынке»… Политика тоже товар, который покупается и продается. В этом мы с ним были едины, хотя я, как Грета Майер, должна была представлять и отстаивать идеологические взгляды своей партии. Хаген Клейн с похвалой отзывался о политическом курсе нашей партии, но подчеркивал, что ее успех на выборах будет зависеть от упаковки, в которой подадут ее политику средства массовой информации. Упаковка эта должна быть эмоционально содержательной и учитывать пожелания и иррациональные страхи электората, который в своем политическом поведении традиционно склонен к инертности.

О Боже, как он мне надоел! Клара предупреждала, что роль Греты Майер вряд ли придется мне по вкусу. Но я и не предполагала, что люди могут испытывать такой бурный оргазм от собственных слов. Я слушала Клейна со скептическим видом личной помощницы крупного партийного функционера, порой кивала, улыбалась, выражая свое согласие, или возражала, когда Клейн на мгновение замолкал чтобы перевести дыхание. Я умею слушать, а мужчины высоко ценят это искусство. Создавалось впечатление, что Клейн знает обо всем на свете и всегда бывает прав. Единственным пробелом в его знаниях была та истина, что свиньи не могут летать.

Несколько дней назад я позвонила Клейну и сообщила от имени партийного руководства о том, что он является одним из немногих претендентов на роль главного рекламного агента партии в предстоящей предвыборной кампании. И действительно, такой конкурс сейчас проводился. Клара проверила это. Однако «Креатикс», фирма Клейна, не входила в число претендентов. Конкурс держался в строжайшем секрете, однако в Бонне, в партийно-правительственных кругах, о нем знал каждый четвертый.

Мне подали макароны с трюфелями, а Клейну — салат из помидоров. За обедом мне очень не хватало вина. Хотелось расслабиться, чтобы разгадать шараду, в которой было слишком много текста.

— Вы знаете, наверное, что мы поручили трем агентствам подготовить свои предложения по проведению рекламной кампании. По понятным причинам мы не хотели бы, чтобы участвующие в конкурсе претенденты знали друг о друге. Поэтому я прошу вас держать наши переговоры в секрете.

Клейн прекрасно понял меня и стал поглощать свой салат с такой жадной поспешностью, как будто боялся, что кто-нибудь отберет его. Конкуренция в рекламном бизнесе очень жесткая, и, чтобы сохранять творческий потенциал, необходимо хорошо питаться.

— Мы остановились на вашем агентстве, потому что федеральному секретарю нравятся ваши достижения в рекламе. Однако политическая партия — это, конечно, не марка сигарет.

О Боже, что я такое несу?! Неужели он воспринимает мои слова всерьез? Клара достала несколько рекламных брошюрок партии и велела мне читать их перед сном, и теперь я была в состоянии ответить на вопросы о политических целях и задачах партии, задай мне их Клейн. Я знала о том, что думал федеральный секретарь, чего он хотел и о чем мечтал. Я была его тенью, доверенным лицом, правой рукой. Я была Гретой Майер. И я справлялась со своей задачей. Обманывать людей не составляет большого труда.

— Нам необходим свежий подход. Усталый избиратель нуждается в свежей современной мультимедийной политике, — сказал Клейн, когда нам подали основное блюдо. Ему — цыпленка-гриль, мне — оссо букко. Я с омерзением запивала пищу минеральной водой, мечтая о бутылочке брунелло.

— Да, вы правы. Все должно быть свежим.

Клара не одобрила бы подобное замечание. Владелец рекламного агентства удивленно посмотрел на меня. Должно быть, задался вопросом, кто я — идиотка или скользкая дамочка, с которой надо держать ухо востро? В конце концов он, по-видимому, решил проверить меня и справился, часто ли я обедаю здесь.

Никто не здоровался со мной в этом ресторанчике, и официанты не обращались ко мне на ты. Я тоже заметила это, дорогой мой.

— Нет, я здесь всего лишь второй раз. Чаще всего я обедаю в буфете и тем самым приучаю себя к умеренности в еде. Понимаете, у меня слишком хороший аппетит, и приходится волей-неволей следить за весом и фигурой.

— У вас превосходная фигура, — возразил Клейн. — Насколько я могу судить.

О настоящей Грете Майер, которая сейчас на сносях, он, пожалуй, не мог бы сказать такого.

38

— Но мой шеф часто захаживает в этот ресторан — солидные люди не любят питаться в буфетах. Им не нравится входить в слишком близкий контакт с народом.

Мы улыбнулись.

— А какой характер у вашего шефа, федерального секретаря?

— Он очень милый. Его настроение обычно зависит от того, что написано в утренних газетах. А если говорить серьезно, то он в восторге от вашей рекламной продукции и с нетерпением ждет предложений по проведению предвыборной кампании. Идея привлечь вас к участию в конкурсе принадлежит ему, господин Клейн. Я всего лишь посредник.

— Лучшего посредника он не смог бы найти.

Мы пили кофе, и он осыпал меня комплиментами. Клара советовала мне не открывать все карты во время первой встречи, и я старалась следовать ее совету. Бросая на меня многозначительные взгляды и время от времени отпуская плоские шуточки, Клейн пытался расспросить меня о том, как руководство партии представляет себе предвыборную кампанию и сколько средств отпущено на рекламу. Мои ответы на эти вопросы явно заинтриговали его.

В два часа мне позвонила Клара и, выдавая себя за секретаршу федерального секретаря, сообщила, что меня срочно вызывает шеф. Она говорила так громко, что Хаген Клейн мог хорошо слышать ее. Пока я разговаривала, он попросил подать нам счет и расплатился. Очень любезно с его стороны, и я, улыбнувшись, поблагодарила его.

Прощаясь, я дала Клейну номер своего мобильного телефона, по которому он мог связаться со мной в любое время. Я сказала, что редко бываю в офисе. Мы договорились встретиться на следующей неделе в его агентстве. Он хотел представить мне своих сотрудников и обсудить содержание пробного рекламного ролика партии.

— Au revoir, — сказал Хаген Клейн, пожимая мне руку так вяло, словно уже исчерпал все свои креативные силы.

Я поспешно направилась к выходу. На крыльце офисного здания обернулась и увидела, как Клейн садится в свою машину. Я вошла в здание, и вахтер приветствовал меня как старую знакомую. Все шло слишком гладко, и это вызывало у меня беспокойство. Я не верила в гениальный план Клары, хотя первый акт прошел как по маслу.

— А что, если он все же позвонит в главный офис партии? — спросила я Клару, вернувшись в гостиницу, но напарница заверила меня, что Клейн не сделает этого. А даже если подобное произойдет, ему там не скажут ничего конкретного.

— Или ты думаешь, что ему сообщат о положении Греты Майер и о том, что она лежит на сохранении беременности в клинике?

Синяк уже сошел с лица Клары, но она продолжала носить очки с темными стеклами, по крайней мере надевала их, выходя на улицу. Мы гуляли по набережной Рейна, и я во всех подробностях рассказывала ей о своей встрече с Хагеном Клейном. Я надеялась, что Клара похвалит меня, но вместо этого она отчитала меня за мои легкомысленные насмешливые замечания.

— Ты недооцениваешь его, и здесь твоя главная ошибка. Этот человек ворочает миллионами. Если бы он был идиотом, то не достиг бы таких успехов в бизнесе. Среди капиталистов нет остряков, и ты не должна шутить с ними. Следует играть на честолюбии Клейна, на его тщеславии. Он хочет во что бы то ни стало получить этот заказ, хочет любой ценой одержать верх над своими конкурентами. Зная об этом, ты можешь поймать его на свою удочку.

Порой Клара действует мне на нервы.

— Шестнадцать лет ты не вмешивалась в мою жизнь, а теперь слишком назойливо пытаешься учить меня, Клара.

Сняв очки, она прищурилась от бившего в глаза яркого солнца.

— Я была не Кларой, а Клер, это совсем другая роль. Теперь мы партнеры по бизнесу, и наш проект не должен завершиться неудачей. Кроме того, мне нужны деньги.

Клара говорила, подняв лицо к небу.

— Чтобы финансировать революцию?

Клара показала на стоявшего у кромки воды рыбака:

— Как думаешь, почему он стоит здесь часами, глядя на поплавок? Потому что он во что-то верит, Фея. Я полагаю, не стоит отрицать то, что кажется тебе утопией.

— Не утопией, а идеей, потерпевшей полное поражение, Клара.

— Идеи не терпят поражений. К тому же прямо сейчас, у нас на глазах, он вынимает из воды рыбу, ты видишь?

Это была не рыба, а рыбка. Даже издали она выглядела жалкой и несъедобной.

— Неужели ты могла бы съесть это?!

Клара рассмеялась и пошла дальше, увлекая меня за собой.

— Ты неисправима, Фея. И всегда была страшно прожорливой. В младенчестве ты начинала громко кричать, когда у тебя отнимали бутылочку с питанием. Ты устроила Беатрисе настоящий ад, неудивительно, что она сбежала.

Был прекрасный теплый день, и Клара своими накрашенными красным лаком ногтями разрывала мои едва зажившие раны. Одно из тех мероприятий, которые она любит проводить. А Вондрашек сейчас лежит в дешевом гробу. Когда я шла в новую школу, Клара всегда отказывалась провожать меня. По ее словам, человек сам должен был прокладывать себе путь в жизни и пробиваться в одиночку. Только тогда у него есть шансы стать сильным.

— Это отец сказал тебе, что я виновата в бегстве мамы, или это твоя интерпретация нашей семейной драмы?

Когда речь заходит о некоторых наиболее болезненных для меня вещах, мой голос становится пронзительно-резким. Клара решила пойти на попятный:

— Твоя мать ушла к другому мужчине. Она хотела стать счастливой и сделала то, что считала необходимым.

— Эта женщина, конечно, не вышвырнула меня в выгребную яму. Но ведь она могла взять меня с собой.

— Давай прекратим разговор на эту тему, — мягко сказала Клара. — Как бы ты ни оценивала прошлое, ты все равно не сможешь изменить его. Стань наконец взрослой, Фея. Тебе никто не нужен. И ты никому не нужна. Если повезет, найдешь себе богатого мужа, которого будешь обирать на законных основаниях. Правда, это вряд ли можно назвать счастьем.

— А ты была счастлива с отцом?

Клара не сразу ответила на мой вопрос. Некоторое время она шла рядом, глядя в небо. Однако Вондрашека там не было.

— Я не обирала его, скорее, это он эксплуатировал меня, мои чувства, мой талант… И все же порой я чувствовала себя счастливой. Правда, это случалось не часто. Впрочем, «счастье» — смешное детское слово. Я всегда думала, что не смогу жить без него. Но видишь, я живу после его смерти. Люди часто сами себе морочат голову. Когда музыкант бросил Беатрису, она легла на рельсы. Однако поезд запаздывал. И тогда она встала и пошла в паб. Там она напилась, а потом провела ночь с каким-то типом. После этого Беатриса целый год жила у него.

Набережная Рейна, выглядевшая так же скромно, как и весь город, была многолюдной. Здесь прогуливались плохо одетые старики и молодые матери с колясками, катались велосипедисты и скейтбордисты. Женщины заботливо и любовно поглядывали на своих младенцев, которые и были для них счастьем в жизни. Клара слегка приоткрыла мне завесу прошлого, но мне хотелось знать больше. Я не могла довольствоваться крохами правды.

— Расскажи мне о Беатрисе. Подозреваю, ты гораздо больше знаешь о ней, чем говоришь.

— Ты ошибаешься, — промолвила Клара, но я знала, что она лжет, и догадывалась о причинах, по которым она это делала.

Открывая мне правду дозированно, маленькими порциями, она тем самым привязывала меня к себе.

— Расскажи мне о матери, Клара. Иначе я прямо сейчас уеду в Лондон. Я не щучу.

В стеклах ее очков отражался Рейн, и больше ничего. Клара криво усмехнулась:

— Вот увидишь, поезд не придет и ты никуда не уедешь. Все сведения о Беатрисе получены мной из вторых рук, из рассказов твоего отца и отчетов нанятых им сыщиков. Она была очень красива. Красота дает человеку массу преимуществ в жизни. Я не знаю, как она выпала из буржуазного гнездышка и попала в руки Вондрашека. Он был ниже ее ростом и вел аморальный цыганский образ жизни, который ужасал Беатрису. У нее были слабые нервы, и грудной ребенок изводил ее своим криком. Ведь она мечтала стать певицей, у нее был обостренный слух. Хотя Вондрашек не посвящал ее в свои дела, Беатриса жила в постоянном страхе, она боялась, что ее арестуют. Она хотела уверенности в завтрашнем дне, а он поклонялся ей и дарил меха и драгоценности. Подобное отношение может убить любовь, понимаешь?

39

Мне было трудно понять. Оказывается, я тоже помогла убить любовь родителей. Беатриса, по словам Клары, была человеком, привыкшим много брать и мало давать. Но Клара на все смотрела сквозь очки с темными стеклами.

— По иронии судьбы она попала в руки молодого музыканта, Брюса, не помню его фамилию. Он был ударником в одной достаточно известной рок-группе. Десять лет Беатриса колесила с ним по миру, пристрастилась к марихуане и кокаину, Брюс изменял ей со своими поклонницами. Целый год они прожили в Индии, у какого-то гуру, но так и не достигли просветления, Она дважды делала аборты, потому что Брюс терпеть не мог детей. Он был инфантильным ублюдком, но женщины, как ты знаешь, слепы, когда любят. Она мечтала выйти за него замуж, но он предпочел ей какую-то певицу. И тогда Беатриса легла на рельсы. А потом у нее было несколько десятков мужчин, с которыми она жила в разных городах Англии. Вондрашек составил список ее любовников и порой изучал его с таким задумчивым видом, как будто хотел понять, где теперь ее искать. Он хотел понять, что ею движет. Би искала свое счастье в области низменного…

— «Нёбо и яички», — промолвила я, цитируя Брехта.

Клара рассмеялась и сказала, что поражена моей памятью, которая и правда очень избирательна и деструктивна. Однако она помогает мне добывать деньги моим излюбленным способом. Я помню множество любовных стихотворений Брехта, особенно вульгарных, которые в подростковом возрасте, в период полового созревания, будили мою фантазию.

— С какими мужчинами жила моя мать?

— С самыми разными. С сумасшедшими, красивыми, интеллигентными, с богачами и аутсайдерами. Удивительно то, что все они в конце концов бросали ее. Вондрашек был единственным, от кого она сама ушла. Твой отец много размышлял над этим. Мужчины не любят проигрывать точно так же, как и женщины. Беатриса ничем особенным не выделялась, кроме красоты и приятного голоса.

— А как она выглядит сейчас?

Клара коварно улыбнулась:

— Я могу показать тебе ее фотографию, сделанную несколько лет назад в Лондоне нанятым Вондрашеком частным детективом. Представь себе состарившуюся, но все еще грациозную кошку, которая начинает мурлыкать, как только завидит мужчину. Я думаю, что она никогда ничего собой не представляла. Подлаживалась под своих любовников так, как если бы была лишена собственной индивидуальности. Би была светской подружкой плейбоя, музой малоизвестного художника, полгода играла роль хозяйки аристократической усадьбы в Шотландии, жила с одним журналистом в Париже…

— Ты ненавидишь ее, да?

Клара не ответила.

— Несколько раз она устраивалась на работу, но это всегда заканчивалось новым романом. За свою жизнь она сменила множество масок, была радикальной, консервативной, доверчивой, эмансипированной, ласковой, верующей и атеисткой. Это истинное самоотрицание. Ее нынешний дружок является владельцем паба в Челси, и сейчас она играет роль поющей хозяйки этой пивной.

В описании Беатрисы я, как в зеркале, узнала саму себя, и мне это было неприятно. Я тоже занимаюсь самоотрицанием, но не ради мужчин, а ради самой себя. Кроме того, в отличие от матери я мошенница, как и мой отец. Ну и что такого? Если нет истцов и судей, то нет и раскаяния. Беатриса была идиоткой, принесшей свой талант на алтарь любви, гнилой и грозящий со временем рухнуть. Вондрашек, мой бедный отец, сохранил этот алтарь чистым и свободным, на нем лежали лишь фотографии моей матери и отчеты частных детективов. Клара не выбросила их, потому что ненавидела Би.

— Она хорошо поет?

Клара хотела что-то сказать, но уловила коварство в моем вопросе и пожала плечами. Немая ложь. Иногда мне очень хочется нанести ей, как на боксерском ринге, прямой удар в челюсть. Я готова была бы даже оплатить протезирование выбитых зубов.

— Ты что-то скрываешь от меня, Клара, но я все равно докопаюсь до истины. Можешь не сомневаться.

Мои слова не произвели на нее никакого впечатления. Клара обняла меня за плечи — ее рука показалась мне очень тяжелой — и сказала, что я должна выбросить посторонние мысли из головы и сконцентрироваться на нашем проекте. Это сейчас главное. А потом я могу куда-нибудь съездить, чтобы развеяться. Например, в Париж, Рим, Лиссабон или Вену. Но сейчас я должна думать только о Хагене Клейне.

— Представь, что это не человек, а бриллиант, который ты давно мечтаешь заполучить…

— Прекрати разговаривать со мной как с жадным ребенком.

— А ты сказала ему, что федеральный секретарь поручил тебе вести с ним все переговоры? В противном случае Клейну может прийти в голову идея позвонить непосредственно федеральному секретарю.

Сию деталь я упустила из виду.

— Да, конечно, я сделала все, как нужно, — солгала я. — Не беспокойся, все будет хорошо.

А если нет, то это случится лишь по моей вине. «Меа culpa» — вот все, что я усвоила из уроков латыни. Я не превратилась бы в нерадивую школьницу, если бы мне не пришлось сменить более десятка школ. Вондрашек не желал отдавать меня в интернат. Он хотел, чтобы я всегда была рядом с ним, и называл это любовью.

— Хаген Клейн употребил по крайней мере пять непонятных иностранных слов, которых я никогда прежде не слышала. Когда-нибудь меня разоблачат как последнюю идиотку. И больше никогда не говори в таком тоне о Беатрисе. Никогда, слышишь?

Идея совершить водную прогулку в Кенигсвинтер принадлежала Кларе. Жалкое в своей пышности местечко, которое обычно посещают туристы. Отсюда открывается прекрасный вид на Рейн, и здесь текут реки сладкого вина. Клара всю дорогу молчала, созерцая мир сквозь темные стекла своих очков. Из винных погребков в Кенигсвинтере раздавались взрывы смеха и пение, а из широко распахнутых дверей кафе разносился запах жареного картофеля. Мы ели итальянское мороженое, не имевшее ни вкуса, ни запаха. Куда подевались мороженщики, работавшие в годы моей юности? Нынешние производители этого лакомства изготавливают не мороженое, а некую безвкусную смесь из сахара, жира и красящего вещества.

Клара, которая выросла в кулинарной пустыне, с аппетитом ела свою порцию, а я искала глазами урну, чтобы выбросить недоеденное мороженое. Не могла же я бросить стаканчик прямо на тротуар. Несмотря на свой образ жизни, я тоже придерживаюсь некоторых общепринятых правил поведения.

Клара прервала молчание и заговорила о потребительском обществе, в котором увеличивается пропасть между изобилием и недостатком, а товарные отношения, пронизывающие все общественные явления, калечат души людей. Она оборвала свой монолог, только когда мы остановились у урны и я выбросила свое мороженое и облизала липкие пальцы. Клара, как всегда, была права, но недоеденное мороженое не стоило того, чтобы подводить под него политическую теорию. Я знаю, что являюсь ярким представителем общества потребления, предпочитающим роскошь. Моя душа вроде склада товаров с фирменными этикетками. Я продала свою душу, брат Фауст, в тот момент, когда последовала за Геральдом в Мюнхен и вкусила прелести капиталистического образа жизни. Если ад существует, то он наверняка похож на Кенигсвинтер.

В винном погребке, куда мы завернули, посетителей обслуживали марокканцы, говорившие с рейнским акцентом. Бумажные салфетки и столовые приборы лежали на двух столах, клиенты должны были сами обслужить себя. Рядом стояли маленькие пластиковые мусорные ведра с шутливыми надписями, которые я знала наизусть, поскольку не раз читала нечто подобное в буфетах второразрядных отелей. Нас с Кларой со всех сторон окружали голландские туристы. Кроме них, в погребке я заметила несколько возбужденно улыбавшихся японцев, совершенно не вписывавшихся в окружающую обстановку. Вероятно, мы казались им очень странными. Быть может, смысл жизни заключался в посещении Кенигсвинтера? Съездить в Кенигсвинтер и умереть… Нет, не хотела бы я прожить подобную жизнь.

Здесь сильно пахло картофелем фри. Клара что-то сказала о роковом уюте, и мы заказали сыр и сухое белое вино. Вино оказалось теплым, и я попросила принести кубик льда. Льда в погребке не нашлось. Я была рада, что Клара снова заговорила со мной, хотя не могла расслышать ее слов, потому что голландцы затянули застольную песню. При этом они раскачивались в такт мелодии, а мы находились посередине этих бушующих волн. Мои представления об аде постепенно становились более отчетливыми. Теперь я не сомневалась, что в аду двадцать четыре часа в сутки поют и раскачиваются, а также пьют теплое сладковатое вино и едят нарезанный кубиками сыр, похожий на резину.

40

Однако Кларе, похоже, обстановка в погребке пришлась по душе. Она сняла очки и с улыбкой стала подпевать голландцам. Возможно, это была месть мне за расспросы о Беатрисе. Голландец с лопнувшими жилками на носу и щеках пытался флиртовать со мной. Он постоянно подымал свой стакан и пил за мое здоровье. Однако я не реагировала на его заигрывания. Тогда голландец, рассердившись на меня, стал громко по-немецки говорить о надменных козах, предки которых были нацистами. Атмосфера с каждой минутой все больше накалялась. Меня особенно раздражало то, что Клара перебила его и начала вслух рассуждать о нацистском коллаборационизме в Голландии. Несколько посетителей встали на ее сторону, но большинство было настроено против. Начался шумный спор, и в эту минуту японцы завели свою песню. Прошлое таит в себе опасность и является источником агрессии. Несколько посетителей особенно разъярились, вспомнив о зверствах нацистов.

Я заплатила по счету и шепнула Кларе на ухо, что нам пора уходить. Однако ей хотелось остаться. Клару заинтересовал идеологический спор. В конце концов я оставила ее в преисподней вместе с тенями прошлого и покинула винный погреб, поднявшись на воздух по стертым каменным ступеням.

Я взяла такси и поехала в Бонн, мне не хотелось плыть на одном пароходе с шумными туристами. Выйдя в центре города, я завернула в пивную, где было много молодежи: веселой, легкомысленной и лишенной патриотизма. Бывшая столица не отличается элегантностью и роскошью и, казалось, смирилась с тем, что вновь стала маленьким германским городом. Михаэль назвал этот город «уютным», что в его устах звучало как похвала, однако мне слово «уютный» кажется ужасным.

Михаэль принадлежит к тому типу мужчин, которые очаровывают женщин, не прилагая к этому никаких усилий. Ему был двадцать один год, и он учился в консерватории, мечтая стать известным скрипачом. Я привела его в свой номер, и мы занялись сексом. Вначале он делал размеренные ритмичные движения, а затем убыстрял темп. Михаэль красив и незакомплексован, его не смущало то, что я не отличаюсь музыкальностью. Перед тем как заснуть рядом с чужим мне человеком, я подумала о Кларе. Интересно, удалось ли ей вновь ввязаться в драку? Утром я сказала Михаэлю, что не собираюсь завтракать вместе с ним. Я лежала в постели, пока он принимал душ и одевался. Когда он поцеловал меня на прощание, я обещала позвонить. Секс неотделим от лжи.

Глава 11

Пластиковые пальмы перед зеркалами во всю стену, ярко-синий ковролин на полу, раковинообразный аквариум, элегантная бледно-зеленая мебель в минималистском стиле. Интерьер фирмы «Креатикс» походил на экзотические виды с почтовых открыток. Его дополняли прекрасные женщины, такие же искусственные, как и окружавшая их обстановка. Личная помощница Хагена Клейна, длинноногая блондинка с обесцвеченными волосами, была совершенным искусственным продуктом, ненатуральным от белоснежных ровных зубов до дорогой обуви и костлявого, лишенного плоти тела, обтянутого дорогой тканью.

Вот какие женщины встретили Грету Майер, прибывшую в Дюссельдорф, чтобы просмотреть подготовленный фирмой рекламный ролик, наброски плакатов и проект плана проведения рекламной кампании. Клейн убедительно и профессионально изложил проект. Я заметила, что сотрудницы фирмы ловят каждое его слово. Он походил на короля, обращающегося с речью к народу, или на гения, дающего толпе возможность прикоснуться к своим высоким мыслям. Вся эта сцена с застывшими в умилении и восхищении слушательницами многократно отражалась в зеркалах.

У меня разболелась голова.

На длинном столе лежали шесть мобильных телефонов, по числу сотрудниц. Сквозь широкое окно падали солнечные лучи, но в помещении работал кондиционер, создавая приятную прохладу. «Совершенство» — слово, относящееся к разряду заклинаний, оно предусматривает господство искусственности над природой. Стоявшие в синей вазе розы на длинных стеблях вряд ли были живыми цветами.

«Из любви к Германии» — было написано на плакате, с которого улыбался председатель партии. Здесь же можно было прочитать актуальные политические лозунги. Хаген Клейн говорил об эмоциональной составляющей рекламной кампании. А мне изображенный на плакате политик казался акулой, изготовившейся к атаке. В аквариуме плавали радужные рыбки, которые время от времени наталкивались на стеклянные границы своего бытия. На пластиковых пальмах висели пластиковые кокосовые орехи. Одна из сотрудниц кашлянула, и оратор бросил на нее недовольный взгляд. У девушки были красивые серьги в форме полумесяцев, усыпанные бриллиантами. С удовольствием сняла бы их с нее! Эмоции, чувства, голос сердца — все это нам хорошо знакомо. Женщины и старики чаще всего руководствуются в своих поступках вовсе не разумом.

— Жаль, что он не похож на Ричарда Гира, — сказала моя соседка, имея в виду председателя партии, и Хаген Клейн заметил, что многое зависит от освещения и мастерства фотографа.

Кто-то предложил изменить председателю партии прическу, и все присутствующие заспорили по поводу его очков. Я попросила дать мне таблетки от головной боли, и мне тут же принесли три вида болеутоляющих средств, стильный стакан с водой и серебряную ложечку. Может, «Креатикс», помимо рекламы, производит еще и пилюли? Витамины, пилюли красоты, успокоительные таблетки, средства от запоров и старения? И лекарство от неудач…

Хаген Клейн прервал дискуссию и попросил меня поделиться первыми впечатлениями от увиденного и услышанного. В комнате сразу же установилась полная тишина. Я закурила, чтобы подольше помучить Клейна.

— Ну что же… — наконец произнесла я и замолчала.

Судя по выражению лица, Клейна охватила паника. Он едва владел собой. Я заметила, как веко его левого глаза задергалось от нервного тика. Личная помощница сначала пришла в ярость, но затем взяла себя в руки и через силу улыбнулась. Раздался телефонный звонок, и все похватали свои мобильные телефоны с такой поспешностью, словно это были спасательные круги. Звонила Клара, игравшая роль секретарши федерального секретаря. Я велела ей передать шефу подготовленный мной проект его выступления на конференции и добавила, что встреча прошла нормально.

Сотрудники агентства облегченно вздохнули, пытаясь скрыть радость. Закончив телефонный разговор, я обратилась к Хагену Клейну:

— К сожалению, я должна через четверть часа уехать, поэтому хочу коротко подвести итоги. Думаю, проект понравится руководству партии. Эмоциональный и дизайнерский аспекты соответствуют вкусам федерального секретаря. У меня, правда, вызывает сомнение заголовок плаката «Из любви к Германии». Звучит хорошо и выглядит патриотично, но, согласитесь, такой лозунг может показаться сентиментальным и несовременным.

Две сотрудницы кивнули, соглашаясь со мной. Хаген Клейн тут же достал другой плакат.

— Мы спорили на эту тему и искали альтернативы. А что вы думаете о таком варианте плаката?

На новом плакате акула была запечатлена с женой и детьми на лоне природы. Внизу крупными буквами написано: «Будущее — это мы».

Сотрудницы замерли, ожидая, что я скажу.

— Очень красиво. И даже душевно. Только лозунг какой-то неброский, в нем нет изюминки, которая отличала бы нас от других партий. Вы не находите?

Они кивнули.

— Вы правы, нам нужно создать неповторимый образ, — сказала арт-директор.

У нее были ярко-рыжие волосы, и весь ее облик говорил о том, что эта дама обладает чувственной натурой и непреклонной мужской твердостью. Закаленное в тренажерных залах тело было запрограммировано на вечную молодость. Даме можно было дать лет тридцать восемь. Она, конечно же, разведена и одинока. Дома у нее живет кошка, а из машин она предпочитает кабриолеты. Эта женщина находится в вечной погоне за успехом, признанием, сексом, удовольствиями, разнообразием. Каждая морщинка воспринимается ею как поражение, каждый мужчина — как трофей. Успех является для нее лекарством от депрессии. Да, в этом помещении только один человек может рассчитывать на красивую старость — Хаген Клейн.

41

— В таком случае взгляните вот на это.

Клейн достал еще один плакат. На нем погруженная в задумчивость акула была изображена вполоборота. Внизу стояла надпись: «У нас нет проблем. Только решения».

Сотрудники агентства смотрели на меня так внимательно, как будто ожидали, что я сейчас возвещу о чуде. Например, скажу, что Бог есть. И что его зовут Хаген Клейн. Я с честью выдержала испытание, но никто здесь не мог оценить по достоинству мою выдержку.

— Вот это мне действительно нравится. Точное попадание. И довольно оригинальное решение темы.

Лицо Клейна просияло.

— Плакат формирует у избирателя представление о силе и компетентности партии. Этот вариант кажется мне наиболее удачным. Хотя некоторые наши дамы считали, что ему не хватает душевности. Я всегда говорил, что не нужно недооценивать избирателей. Они ждут от политики ясности, решительности и прозрачности. Одним словом, активной мужественности.

Язык — он как проститутка, которой каждый может пользоваться, как ему заблагорассудится. Присутствующие дамы ни слова не возразили своему шефу. Рыжая предложила придать лицу председателя партии победоносную улыбку. Но я заявила, что мой шеф предпочитает, чтобы его запечатлевали с более интеллектуальным выражением лица.

— Я не принимаю решений. Я могу лишь способствовать их принятию и помочь вам понять, в каком направлении мыслят федеральный секретарь и все руководство партии. Последняя выборная кампания была…

— …не самой удачной, — подсказал мне Клейн и извинился за свое замечание.

Он обладал талантом политика, состоявшим в умении смешивать правду с ложью и топить откровенность в болоте обмана. Впрочем, кто я такая, чтобы критиковать его за это?

— Не буду возражать. Результат выборов был, как все мы знаем, неутешительным для нашей партии. Именно поэтому мы и решили воспользоваться услугами нового рекламного агентства. И я верю, господин Клейн, что вы нас не подведете. «У нас нет проблем. Только решения». Прекрасный лозунг! Соответствует духу времени.

Рыжая бросила на своего шефа торжествующий взгляд, и я поняла, что авторство этого лозунга принадлежит ей. Если фирма в конце концов получит заказ на проведение предвыборной кампании, она непременно потребует прибавки к жалованью. Бедняга и не подозревает, насколько далеки от реальности ее мечты. Мне стало жаль ее, однако обычно мне удается держать свое сострадание в рамках разумного.

Я отказалась от предложения пообедать с Клейном и поехала на вокзал, чтобы поездом вернуться в Бонн. В вагоне сидели деловые люди с кейсами, мобильными телефонами и диктофонами. От их костюмов салон казался серым. Здесь царила атмосфера солидности и значительности. Я давно уже заметила, что прохожие на улицах и люди в замкнутом пространстве избегают смотреть друг другу в глаза. Прямой взгляд или улыбка смущали моих соседей по вагону, некоторые сразу же смотрели на свою ширинку, полагая, наверное, что она расстегнута. Другие отворачивались к окну или начинали озабоченно листать деловые бумаги.

Я была слишком строго одета и не походила на шлюху. Пассажиры, наверное, терялись в догадках: кто я? Слабоумная, которая не может контролировать свои эмоции и постоянно ухмыляется? Германия — серьезная страна, в которой поезда ходят точно по расписанию, а пассажиры сидят, удобно устроившись в мягких креслах, обтянутых защитными чехлами. Проводники здесь не только проверяют билеты, но и приносят кофе по просьбе пассажиров. Правда, они воспринимают подобные просьбы как оскорбление, считая, что их превратили в официантов. Однако, несмотря на это, проводники вынуждены ходить по узким проходам между креслами с тяжелыми подносами и разносить пассажирам чашки с кофе.

Если Клара права и революция действительно состоится, то начнут ее проводники и официанты. Они будут бросать в клиентов и пассажиров тарелки и чашки до тех пор, пока не рухнет все здание общественного устройства. Я, со своей стороны, знала, что, как только разразится революция, первым делом нужно будет поставить к стенке всех мужчин в коричневой обуви, затем тех, кто носит золотые цепочки, а под конец всех пассажиров с мобильными телефонами и кейсами.

— Алло, алло, — слышалось со всех сторон, поскольку телефонная связь то и дело прерывалась.

Да, я забыла внести в список подлежащих расстрелу тех, кто носит галстуки в желтую крапинку, а также всех мужчин в клетчатых носках. И наконец, смертной казни должны подвергнуться сами проводники, поскольку революция, как известно, пожирает своих детей. В вагоне ехали всего лишь три женщины: пожилая дама, разгадывавшая кроссворды, молоденькая девушка, которая всю дорогу спала, и я.

Государство только тогда станет идеальным, когда человечество придет к мысли, что лучшая его часть — женщины. Сидевший напротив меня господин относился к тому типу мужчин, которые ходят в коричневой обуви. Он спал, и ему, наверное, снилось, что он сражается на ринге с двумя голыми бабами в боксерских перчатках. Он так блаженно улыбался, как улыбаются только дети и спящие люди. Когда мы подъехали к Бонну, начальник поезда по радио громко сообщил о прибытии на конечную станцию. Спящий господин испуганно вздрогнул и проснулся. По-видимому, ему показалось странным, что он все еще жив.

На перроне меня встречала Клара в облегающих брюках и длинном плаще, который она не застегнула на пуговицы, но и не сняла, несмотря на солнечный день. Лицо, как всегда, скрывали большие очки с темными стеклами. Из Кенигсвинтера Клара вернулась в Бонн целой и невредимой. Но мы с ней не разговаривали о том, что произошло в погребке после моего ухода.

Вокзалы являются тем местом, где сталкиваются враждебные элементы, представители разных слоев, классов, рас, поколений. Они соприкасаются друг с другом и строят баррикады из чемоданов и дорожных сумок. Клара очень ловко маневрировала в толпе и быстро продвигалась вперед, а я семенила за ней. Подойдя к стоянке такси, мы убедились, что свободных машин нет, и нам пришлось пешком идти в отель. На территории боннского вокзала было многолюдно. Клара была начеку и прижимала сумочку к груди. А я по дороге рассказывала ей о своем визите в Дюссельдорф.

Живя сначала в ГДР, а потом в доме Вондрашека, Клара никогда не встречала опасных нищих. Теперь в наших городах развелось много таких людей. На их лицах застыло выражение зависти, они мечтают иметь фирменные куртки и дорогую обувь. Коллективная жадность готова начать революцию в наших городах, где уже давно создан Интернационал Потребления. Состоятельные люди прячут глаза и стараются побыстрее укрыться в своих крепостях, где они чувствуют себя в относительной безопасности.

И все же опасения Клары, прижимавшей к груди сумочку, казались мне нелепыми. А она называла мою бесшабашность глупой. Я рассказала ей о Монако, крохотном государстве, где люди не стыдятся своего богатства. Там на бедность наложен запрет.

— Хочешь, переедем туда? Там ты сможешь изучать жизнь классового врага, не опасаясь за сохранность своей сумочки.

— Я не против. Но ты должна усовершенствовать свой французский.

— А тебе надо начать его изучение. От твоего русского нам нет никакой пользы, Клара. И вообще, знаешь, я хочу есть.

— Ты всегда хочешь есть. Я нашла прекрасный ресторан. Он расположен напротив здания суда. Что, полагаю, не помешает тебе пообедать со мной в этом уютном заведении. А почему ты не пообедала с Клейном?

— Потому что я люблю поесть, а притворство мешает мне насладиться пищей. Кроме того, это показалось мне излишним. Он и так смотрит мне в рот и верит каждому слову. Через два дня он привезет свои наработки в Бонн.

— Зачем ты рискуешь? Не лучше ли было бы тебе самой снова съездить в Дюссельдорф?

— Ты не понимаешь, Клара. Если бы я стремилась жить в безопасности и покое, то пошла бы работать продавщицей, буфетчицей или официанткой. Мной движет не только алчность. Сам процесс обмана и игры с жертвой доставляет мне удовольствие. Мне нравится водить мужчин за нос. Ведь это так просто! У меня есть все для того, чтобы одерживать над ними верх: талант, внешние данные и отсутствие моральных сомнений. У нас нет проблем. Только решения.

42

— Что за странная фраза!

— Лозунг, придуманный сотрудниками агентства «Креатикс». Он понравился тебе?

— Нет. Праздная похвальба. Глупость. Пустая бравада.

— В таком случае этот лозунг не способен помочь победить на выборах. Значит, мы с тобой делаем доброе дело: оберегаем почтенную партию от услуг таких никудышных рекламных агентств, как «Креатикс». Давай встретимся в холле гостиницы, я только переоденусь и спущусь туда. Сегодня я закажу обед из шести блюд. Мне хочется омаров с соевым соусом, свиного студня со свеклой и…

Клара нажала на кнопку лифта и сломала ноготь. В подобных мелочах ей всегда не везет. Досадные неприятности подстерегают ее повсюду.

— В конце концов ты или растолстеешь, Фелиция, или окажешься в тюрьме.

— Или куплю себе дом в Монако.

Мы вошли в лифт и поднялись на свой этаж.

Дела мои шли неплохо. Шкаф набит одеждой из кашемира и шелка, и я могла позволить себе выложить за трусики двести марок. Я живу в окружении дорогих вещей, этих приятных спутников жизни. Однажды, когда-нибудь, где-нибудь, я создам свой домашний очаг, и моя семья будет не такой, какой была семья Вондрашека и Беатрисы, а прочной и счастливой. И конечно, в ней не найдется места для Клары. Членом моей семьи станет какой-нибудь милый мужчина. Или собака. Я больше не буду лгать, или буду, но только в случае крайней необходимости. Найму повариху-китаянку, которая будет не только готовить еду, но и делать мне массаж. Высокая крепкая ограда защитит мой дом от алчности других.

Хаген Клейн был, как всегда, пунктуален. В назначенное время он ждал меня в холле офисного здания партии. Поздоровавшись, я заявила, что федеральный секретарь, к сожалению, сегодня не сможет принять его, поскольку срочно отправился на встречу с канцлером.

Клейн был явно разочарован и впервые бросил на меня недоверчивый взгляд. Я поздоровалась с проходившим мимо депутатом бундестага, который, как и следовало ожидать, ответил мне на приветствие. Большая презентационная папка лежала на столике перед нами.

— Я знаю, что вы хотели бы лично представить федеральному секретарю свой проект рекламной кампании, однако важные политические встречи иногда, к сожалению, нарушают планы моего шефа. Хочу вас немного утешить и сказать, что федеральному секретарю очень понравился придуманный вами лозунг. Это хороший знак. Начало положено. Мой шеф настроен по отношению к вам очень позитивно.

Мимо нас прошел руководитель парламентской фракции, и я дерзко кивнула ему. Тот сначала не ответил, а потом остановился и поздоровался со мной. Человек в очках не мог исключить, что его приветствовала важная особа, которую он просто не узнал в спешке.

— Он тоже наверняка поддержит вас, — прошептала я Клейну.

— Я вижу, вы пользуетесь здесь большим влиянием.

Я скромно пожала плечами.

— Завтра, самое позднее послезавтра, я сообщу вам о предварительном решении. Как только у шефа будет свободная минутка, я обсужу с ним ваш проект и уговорю его представить ваши наработки руководству партии на ближайшем заседании.

Хаген Клейн поднес мою правую руку к своим губам и поцеловал.

— Не стоило этого делать, — сказала я, отдергивая руку.

— Стоило, дорогая моя. Вы просто очаровательны. Вы самый прекрасный из всех серых кардиналов. И мне очень хотелось бы пообедать с вами или по крайней мере выпить по бокалу шампанского.

Его жесты и взгляды опытного соблазнителя явно заучены. Должно быть, по утрам он стоит перед зеркалом, думает о выгодных заказах и репетирует свою роль. Хаген Клейн, мужчина, пользующийся успехом у представительниц прекрасного пола, динамичный бизнесмен во цвете лет, любимец богов, ты царишь в храме эротики, где стоят коленопреклоненные женщины.

— Ну как, согласны?

Я бросила взгляд на его черные мокасины.

— С удовольствием приняла бы ваше приглашение, но заседание начинается через… — я посмотрела на часы, — через двадцать минут. Как-нибудь в другой раз.

— Хорошо, Грета. Мы непременно должны отпраздновать наш успех. Может быть, съездим на Ибицу? Обещаю вам вести себя сдержанно и целомудренно.

Эти слова он прошептал мне на ухо. Терпеть не могу, когда кто-нибудь прикасается губами к моему уху. Геральд часто делал это, когда мы находились в обществе. Нашептывал мне непристойности и находил это очень сексуальным. Сплошные скабрезности и похабщина. За три года я выучила все неприличные слова. В основном они описывали разнообразные виды занятий сексом. Не все из того, что нашептывал Геральд, я испытала на себе. Его эротические фантазии походили на компьютерные программы, управлявшие физическими упражнениями в постели. Идея поехать с Клейном на Ибицу, где он будет вести себя «сдержанно и целомудренно», мне сразу же не понравилась. Я отшатнулась от него, и Клейн испугался. Он схватил мою руку и сжал ее в своих ладонях.

— Не поймите меня превратно. То, что я предлагаю, всего лишь дружеский жест. Я хочу выразить вам свою благодарность. И называйте меня, пожалуйста, Хаген. Мне это было бы очень приятно.

Я сдержанно кивнула и освободила свою руку.

— Поживем — увидим. Битва еще не выиграна… Хаген.

— Не сомневаюсь, что с вашей помощью мы победим.

Я заметила, что вахтер внимательно смотрит на нас, и быстро распрощалась с Хагеном. Сказав, что позвоню ему, я взяла со стола громоздкую папку. Клейн пружинящей походкой направился к выходу. У дверей он обернулся и кивнул мне. Хаген и Грета крепко связаны узами лжи и притворства.

Я одарила вахтера лучезарной улыбкой и направилась к лифту. Это была детская игра, простая и гениальная. Клара все правильно рассчитала, и теперь нам оставалось лишь пожинать плоды своего труда. Мы поехали в Кельн, и я купила Кларе две пары туфель и шляпу, а себе кое-что из мелочей. В шляпе, очках и длинном плаще с поясом Клара напоминала трагический персонаж. Ее можно было принять, например, за возлюбленную Сартра.

Костюм вдохновил Клару, и она начала посвистывать вслед мужчинам. Нам это казалось очень забавным, а мужчинам, похоже, нет. Только совсем молодые парни иногда оборачивались и смеялись, а один из них остановился и спросил, не работаем ли мы на телевидении? Он решил, что нас снимают скрытой камерой. Клара заявила, что мы проводим научное исследование: изучаем социальное поведение мужчин в необычных для них ситуациях. Парень поверил. Чем невероятнее ложь, тем легче ее принимают за правду. Потому что ход человеческой мысли сложен и запутан. И потому что люди недоверчивы и оттого легковерны.

— Мужчины привыкли чувствовать себя охотниками, — сказала Клара. — В роли добычи они ведут себя бездарно.

— Но для меня они как раз являются добычей.

— Да. Потому что преследовать проще, чем убегать. Лгать проще, чем быть откровенным. Обманывать легче, чем вести себя достойно. Красть легче, чем работать. Ты чертовски упростила и облегчила себе жизнь, Фея.

Я свистнула вслед солидному господину с кейсом. Тот обернулся, испуганно взглянул на меня и поспешно перешел на другую сторону улицы. Я помахала ему рукой.

Возлюбленная Сартра рассмеялась.

— Я не понимаю тебя, Клара. Сердце и язык — не одно и то же. Я считаю себя очень честной обманщицей.

Мы стояли перед Кельнским собором: две женщины с пакетами, в которых лежали наши покупки. Мужчины старательно обходили нас стороной. И по-моему, правильно делали. Клара, придерживая рукой шляпу, посмотрела вверх:

— Какая великолепная постройка! Она должна внушать страх. Такие сооружения приводят меня в трепет. Что же касается твоих слов, то хочу сказать, что мое сердце на стороне революции, а вот голова не всегда. Никто не в состоянии полностью примирить чувства и разум. Хотя надо признать, у Вондрашека это порой получалось. Вечная ему память.

— Ты шутишь?

— Ясное дело, шучу.

Клара сняла очки, и я увидела, что она плачет. Она плакала беззвучно, по щекам текли слезы, оставляя черные следы размытой туши. Бедная старая Клара, она тоскует по Вондрашеку. Я для нее неравноценная замена.

43

— Я обманула тебя, — сказала Клара. — Он умирал мучительно трудно. Два дня длилась агония. Что-то в нем сопротивлялось и не хотело оставлять этот мир. Он кричал, выл, метался. В конце концов санитары вынуждены были привязать его к кровати. Иногда он звал Беатрису. И тебя. Меня он не узнавал. Я сильно разозлилась на него. Или на себя. Было невыносимо больно смотреть на него. Это была жалкая безобразная смерть, лишенная всякого достоинства. Я думала, что не выдержу этого испытания, но, несмотря ни на что, не отходила от его кровати. Мы с Манфредом бежали через туннель, и, когда его подстрелили и он упал, я не остановилась. Лишь оглянулась и увидела, что он лежит неподвижно. В таких ситуациях нет времени на обдумывание своих поступков. Я не знала, мертв ли он или только ранен, я побежала туда, где брезжил свет, — к выходу из туннеля. Я могла бы вернуться и вынести жениха на себе, но не сделала этого. Только оказавшись по ту сторону границы, когда меня закутали в одеяло и дали выпить стакан шнапса, я осознала, что произошло.

Клара взглянула на меня с таким видом, как будто ждала, что я отпущу ей этот грех. Придерживая шляпу рукой — на улице было ветрено, — она вновь надела солнцезащитные очки.

— Я поступила не лучше, чем те, кто стрелял в него. Но когда я вскоре прочитала в газетах сообщение о том, что «предатель родины» погиб при попытке бегства за кордон, у меня на глазах выступили слезы радости. Смерть Манфреда снимала с меня тяжкий груз вины. Ведь при подобных обстоятельствах я поступила правильно, не остановившись, потому что все равно ничем не могла помочь ему. Или ты думаешь иначе?

Я не знала, что ответить.

— А какое отношение это имеет к отцу?

— В больнице я совершила второй трусливый предательский поступок. Когда Вондрашеку сказали, что у него нет шансов встать на ноги и его дни сочтены, он попросил меня принести ему яд. Он не хотел умирать медленной жалкой смертью. Я обещала выполнить его просьбу, но не сдержала слово. Мне казалось, что врачи тюремной больницы ошибаются и Вондрашек может выздороветь. Я поверила в чудо и стала утешать его. Я сделала свой выбор, а у него выбора не было. И вот когда началась агония, я поняла, что ошиблась. Вондрашек был прав. Чтобы избежать ужасной смерти, нужно самому вовремя позаботиться о ней.

Я вспомнила, как приятно проводила время в Венеции. Мои попытки дозвониться до Клары не были слишком настойчивыми. Тем самым я избежала мучительных переживаний, которые наверняка испытала бы, если бы отец умирал на моих глазах. Любая вина — безмерно тяжелая ноша, но по прошествии времени она забывается и начинает казаться несущественной. Мне было двадцать шесть лет, и я жила настоящим в отличие от Клары, которая взвалила на свои плечи бремя принятых решений и не хотела оставлять его в прошлом. Я не знала, чем утешить ее в этой ситуации.

Я крепко обняла ее, выражая свое сочувствие. Мы стояли у Кельнского собора и ощущали себя по сравнению с ним крохотными песчинками. Я любила Клару, потому что не встречала в своей жизни более честного человека. Мне было очень одиноко в детстве, и Клара каждый раз, когда нам приходилось переезжать в другой город, утешала меня. Она поила меня какао с печеньем, декламировала Брехта, пела «Интернационал». Отец при этом обычно затыкал уши. Он никогда не слушал то, чего не желал слышать. У меня разрывалось сердце всякий раз, когда я теряла очередную подругу из-за спешного переезда.

— Не оглядывайся назад, — говорила мне Клара, когда мы покидали дом и отправлялись на новое место жительства.

Но сама она каждый раз оглядывалась.

Через шесть дней после этого экскурса в прошлое Клары мы с Хагеном встретились в рыцарском замке, в шикарном дорогом ресторане. Нас бесшумно обслуживали элегантные оруженосцы, а осознававшие свое высокое общественное положение посетители держались так чопорно, как будто были закованы в латы. В меню, которое давали дамам, не были указаны цены, из чего можно было заключить, что владелец хорошо знал, что в советах директоров и правлениях крупных немецких предприятий нет женщин. Спутницы важных посетителей в подавляющем большинстве были блондинками, я чувствовала себя среди них черной вороной. Хаген заметно побледнел, увидев цену перечисленных в меню вин. Бутылка самого дорогого из них, бургундского, стоила десять тысяч марок. Я заказала восемь блюд, опасаясь, что порции будут очень маленькими.

Конечно, можно наесться и сосисками с соусом карри в какой-нибудь забегаловке. Но такой способ питания мне претит. Не могу есть стоя, пластиковыми вилками с бумажных тарелок. Еда для меня — символ статуса. Дешевые кафе и забегаловки соответствуют автомобилю среднего класса и собственному дому типовой застройки. О голодающих детях и копающихся в помойках бомжах я вообще не говорю. Лучше ли те люди, которые едят сосиски с соусом карри и пьют пиво, чем те, кто предпочитает красное вино? Если бы действительно произошло великое перераспределение благ, о котором мечтает Клара, то она, возможно, подбросила бы всю икру в воздух, чтобы каждый человек поймал по икринке. Но тот, кто привык есть сосиски с соусом карри, так и продолжал бы делать это. Я ничего не имею против идеи равенства людей. Они действительно равны в своей жадности, похоти, страхах, в способности творить добро и зло. Но их многое разделяет. Внешность, язык, образование, уровень доходов, положение в обществе. Мне нравится мир богатых. Еда в нем, во всяком случае, намного лучше.

Хаген внимательно изучил список вин в меню и в конце концов заказал самое дешевое бургундское. И правильно сделал, так как сегодня вечером его еще ждали крупные траты. Говоривший с французским акцентом сомалиец подал нам «Привет из кухни» — блюдо с нежными листьями салата и перепелиными яйцами. Хаген сказал, что я сегодня просто очаровательна. А я призналась в том, что питаю слабость к черным галстукам в желтую крапинку. Обменявшись любезностями, мы перешли к делу.

— У меня для вас две новости из Бонна, хорошая и плохая.

Он сразу же испугался. На верхней губе выступили капельки пота. Веко задергалось. Я подняла бокал с шампанским. У него была такая длинная ножка, что он чуть не опрокинулся.

— У нас возникла небольшая проблема, И это плохая новость. А хорошая состоит в том, что правлению очень понравился ваш проект рекламной кампании. Он был оценен как свежий и позитивный. Вероятно, мы закажем вам еще один плакат с изображением депутата от нашей партии. Однако вопрос все еще дискутируется. Руководство склоняется к тому, что на плакате должна быть привлекательная женщина. Когда я это услышала, то сразу же подумала о председателе социального комитета. Она очень фотогенична.

Моя болтовня была для Клейна настоящей пыткой. Он лихорадочно размышлял над тем, в чем могла заключаться проблема, о которой я упомянула, и с нетерпением ждал, когда я заговорю о главном. Хотя Клейн улыбался, я видела, что в душе он страшно боится провала. Еще бы, потерять такой выгодный заказ.

Я заговорила о возникшей проблеме, лишь когда подали горячее блюдо. От волнения Хаген все время жадно пил, поэтому пришлось заказать вторую бутылку вина, содержимое которой тоже уже было на исходе.

— То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Если вы не сохраните все услышанное в секрете, я могу лишиться работы. Честно говоря, я сама не понимаю, почему поступаю подобным образом. Вероятно, это происходит потому, что у меня вызывает отвращение принцип протекционизма в политике. Итак, как я вам уже говорила, ваш проект одобрен. На последнем заседании президиума партии его члены должны были принять окончательное решение о передаче заказа вашей фирме. Но тут вмешался руководитель фракции нашей партии в бундестаге и стал горячо возражать против кандидатуры вашей фирмы. И принятие решения в конце концов пришлось отложить.

Клейн так резко поставил бокал на стол, что немного красного вина выплеснулось из него на белоснежную скатерть.

— Черт возьми! Но почему он это сделал? Простите…

44

— Ничего, я понимаю вас. Надо сказать, что руководитель нашей фракции — человек, обремененный множеством житейских проблем. Он живет с женой, которую тихо ненавидит. У него неудачный сын. Что же касается данного конкретного случая, то все дело в школьном друге руководителя фракции. А вернее, в принадлежащем этому другу рекламном агентстве. Он ваш конкурент, Хаген, и тоже участвовал в конкурсе. Руководитель фракции отстаивает интересы той фирмы. Возможно, он делает это из дружеских чувств к бывшему однокласснику, а может, им движут другие соображения. Как знать. Тем более надо признать, что концепция вашего конкурента не так уж плоха. Нельзя сбрасывать со счетов того влияния, которое имеет руководитель фракции на членов президиума. Он может убедить их в своей правоте. К тому же у него есть убедительный аргумент.

Клейн застыл, так и не донеся до рта вилку с насаженным на нее кусочком филе косули. Веко его левого глаза дергалось в нервном тике.

— Какой аргумент? — наконец спросил он.

— Вы не находите, что мясо немного жестковато? Впрок чем, мы говорили с вами об аргументе в пользу вашего конкурента. Его аргумент исчисляется полумиллионом марок.

— Значит, эта свинья подкупила руководителя фракции? Как называется его агентство?

Я уже опустошила свою тарелку, а Клейн так и не донес до рта вилку с кусочком мяса.

— Этого я вам никак не могу сказать. Кроме того, все произошло не так, как вы думаете. Ваш конкурент не давал взятку лично своему старому школьному другу, а обещал внести полмиллиона марок в качестве добровольных пожертвований в партийную кассу, в случае если заказ на проведение рекламной кампании получит его фирма. Кстати, ваш конкурент оценил стоимость заказа на триста тысяч больше, чем вы. Поэтому он частично покрыл сумму обещанных пожертвований.

Хаген нервно сглотнул. Видя, как он плохо ест, я решила, что он не знает толка в хорошей пище. Думает только о прибыли и рентабельности.

— Надеюсь, вы понимаете, как сильно я рискую, делясь с вами конфиденциальной информацией?

Клейн заставил себя улыбнуться. Он готов был уже поинтересоваться, сколько я прошу за нее, но передумал и взял свой бокал с вином, чтобы потянуть время и собраться с мыслями.

— Я умею ценить таких душевных, разумных и принципиальных женщин, как вы. Поверьте, я восхищаюсь вами, Грета. Полмиллиона — очень большие деньги.

— Их можно покрыть, увеличив стоимость заказа.

Я достала сигарету и закурила, успев воспользоваться своей зажигалкой быстрее, чем ко мне подоспел официант. Мне так понравилась стоявшая на столе пепельница, что я решила прихватить ее с собой. И полмиллиона марок, конечно.

— Мир устроен несправедливо, — констатировал Хаген с таким видом, как будто это его удивляет.

— Да, он несовершенен, как и финансирование нашей партии. Мы только потому еще до сих пор существуем, что стараемся увязать крупные заказы с пожертвованиями в фонд партии. В бюджете каждой уважающей себя фирмы есть статья расходов на спонсирование политических партий. Без этого в нашей стране не проживешь. Не уверяйте меня в том, что вы этого не знали.

Клейн глубоко задумался. Я надеялась, что он размышляет не об идеальном устройстве государства Платона, а о том, где ему взять и как потом возместить полмиллиона марок. Нам подали десерт — блинчики с карамелью, начиненные мороженым и ягодами. Съев свою порцию, я принялась за десерт Клейна, к которому тот не притронулся. Он молча задумчиво наблюдал за тем, как я ем. А вдруг рыбка сорвется с крючка? Я забеспокоилась. Клара, мелочная душа, убеждала меня в том, что надо остановиться на сумме в триста тысяч марок. Но я решила вести игру на полмиллиона — это красивая, круглая сумма. С ней, конечно, мучительно больно расставаться, но такая потеря не разорит Клейна.

— Если я соглашусь пожертвовать в фонд вашей партии такую же сумму, какие гарантии я получу?

Я была готова к такому вопросу.

— Никаких, Хаген, кроме моего слова. Надеюсь, вы не ждете, что федеральный секретарь даст письменное обязательство передать заказ вашей фирме? Не забывайте, что за нами неусыпно следят жадные до сенсаций журналисты, и мы должны всячески скрывать связь между пожертвованиями в партийную кассу и размещением крупных заказов. Дело очень деликатное, и оно должно основываться на взаимном доверии. Я говорила вам, что сильно рискую, делясь с вами конфиденциальной информацией. Если вы не доверяете мне, то давайте забудем этот разговор и расстанемся с миром.

Я отложила в сторону салфетку и сделала вид, что хочу встать. Хаген Клейн был в отчаянии. Он понимал, что две недели напряженного творческого труда могут пойти прахом, и умоляюще посмотрел на меня:

— Ну что вы, Грета, я полностью доверяю вам. А федеральный секретарь знает о нашем разговоре?

У Хагена были красивые длинные пальцы с тщательно ухоженными ногтями. Его руки слегка дрожали.

— Да, он знает о нем. Но никогда публично не признается в этом. Наш Понтий Пилат велел вам передать, что настоит на передаче заказа фирме «Креатикс», как только деньги будут перечислены на банковский счет партии в Лихтенштейне. Это поможет ему аргументировать свое мнение на заседании президиума. Вот так обстоят наши дела, Хаген. Это, к сожалению, все, что я могу вам предложить.

Нам подали крепкий кофе, граппу из дубовой бочки и маленькие пирожки, перед которыми я не могла устоять. Официанты сервировали столы с таким видом, словно священнодействовали. На многих посетителей это производило сильное впечатление.

Мой спутник залпом осушил стаканчик граппы.

— Кстати, моему шефу доставит огромное удовольствие утереть нос руководителю фракции и сорвать его планы. Конечно, мы могли бы попытаться сделать это и до перевода денег на банковский счет партии, но не хотим рисковать, поскольку в этом случае наш успех не гарантирован.

— Почему вы помогаете мне, Грета?

— Я делаю это ради шефа. Я готова на все ради него. Кроме того, ваш проект рекламной кампании понравился мне намного больше, чем проект протеже руководителя фракции. К тому же я испытываю к вам симпатию. Но я принципиально разделяю чувства и интересы дела.

«Не заводи с ним шашни», — предостерегала меня Клара.

Я и не собиралась вступать с Клейном в близкие отношения, потому что это была бы уже совсем другая игра. Но небольшой флирт делу не помешает. Я заметила, что Клейн стал душевнее и человечнее, после того как выпил. Или это я начала видеть мир в розовом свете после нескольких бокалов вина?

Клара разработала действительно гениальный план. Мне оставалось лишь продумать его отдельные детали. Идея перевести деньги спонсора на банковский счет в Лихтенштейне принадлежала мне. Получить из рук в руки чемодан с наличными казалось мне нереальным. Использовав свои сбережения и помощь одного очень любезного юриста, мне удалось без особого труда открыть анонимный счет в банке этого милого княжества. Мы с Кларой провели два чудесных дня в красивом маленьком городе Лихтенштейне, где много хороших ресторанов и банков. Здесь пахло большими деньгами, и мы с Кларой, чтобы немного развлечься, даже спланировали налет на один из банков. Клара испытывала неприязнь к этим учреждениям. Они отвечали ей тем же. Когда Клара в шляпе, больших темных очках и длинном черном плаще входила в банк, охрана настораживалась, а клерков охватывала тревога.

Хаген тем временем вложил свою пластиковую карточку в обтянутую красным бархатом папку, и старший официант тут же взял ее со стола. Я попросила прощения и направилась в туалет, чтобы дать Клейну время подумать. К сожалению, туалет с единственным унитазом был занят, хотя дверь не была закрыта. На унитазе сидела блондинка. Она спала, прислонившись к бачку. Эта дама сидела за соседним столиком. Интересно, почему ее спутник до сих пор не хватился ее? Дама спала в очень неудобной позе, но при этом выглядела грациозно, хотя весь вид портили широко расставленные ноги. Я попыталась разбудить ее и осторожно тронула за плечо. Спящая пробормотала что-то нечленораздельное и повалилась на меня. Я не могла бросить ее. Если бы я отошла, дама упала бы на пол. У нее были очень красивые, хотя немного старомодные серьги с большими рубинами. Я нажала на спуск бачка, надеясь, что шум воды разбудит ее. И она действительно проснулась. Взглянула на меня туманным взором и вдруг пронзительно закричала:

45

— На помощь! Грабят!

Я тут же зажала ей рот, но было поздно. Один из официантов открыл дверь в туалет и растерянно замер на пороге. Возможно, он принял нас за влюбленную парочку. Я велела ему войти в туалет и закрыть дверь за собой.

— Эта дама заснула на унитазе, и я попыталась разбудить ее, — объяснила я.

Я убрала руку, и незнакомка, бросив на меня сердитый взгляд, кивнула. Она попыталась сдвинуть ноги и одернуть юбку. Официант недоверчиво смотрел на меня. Мне не нравится, когда люди подвергают мои слова сомнению.

— Что вы уставились на меня? Лучше позовите какую-нибудь служащую ресторана, чтобы помочь даме. Вы же видите, ей плохо.

Дамочка была пьяна в стельку, и мне хотелось выбросить ее из туалета. Официант повиновался, и через несколько секунд в туалет прибежала девушка и помогла мне подвести блондинку к раковине умывальника. Я сделала то, зачем пришла сюда, и снова подошла к умывальнику, чтобы помыть руки. Блондинка немного пришла в себя и, стоя у зеркала, поправляла волосы. Наши взгляды встретились, и я прочитала в ее глазах ненависть. Дама была немолода. Может быть, поэтому она много пила. Случись подобное в вокзальном туалете, ее наверняка обокрали бы.

Хаген не стал спрашивать, почему я задержалась в дамской комнате. Он встал и подождал, пока я сяду, поскольку был вежливым, благовоспитанным мужчиной. По-видимому, он считал, что риск — дело благородное и кто не играет по-крупному, тот не выигрывает. Он попросил меня дать ему номер банкового счета в Лихтенштейне, и я написала его на листе бумаги.

— Когда сделаете перевод, уничтожьте эту записку, — понизив голос, сказала я.

После получения перевода мы с Кларой хотели сразу же закрыть счет и положить деньги на другой, чтобы замести следы. Грету Майер после возвращения в Бонн ждет неприятная встреча с Хагеном Клейном. Мне было жаль бедную женщину. В это время мы с Кларой будем уже далеко от места событий. Может быть, в Лондоне или в каком-нибудь другом городе. Я еще не решила.

Блондинка укоризненно посматривала на меня, пока ее спутник оплачивал счет. Стыд — тяжелое чувство. Я всегда старалась отогнать его. Хаген повеселел и воспрянул духом после того, как решение было принято. Я похвалила его за то, что он смирился с неизбежным.

Мы направились к его машине. Клейн хотел сесть за руль, хотя за обедом слишком много выпил. Существуют правила, которые я никогда не нарушаю. Я предложила ему сесть со мной в такси, но он отказался. Клейн считает, что с таким, как он, не может случиться ничего плохого.

Глава 12

«Женщины обязательно должны держать кошку или собаку. Животные будут любить их даже тогда, когда они станут старыми и некрасивыми».

Каса-де-Кампо, Доминиканская Республика. Эти слова принадлежат Антонио Моралесу. Он находит удовольствие в том, что после полового акта словесно унижает женщину. Причем делает это преимущественно на плохом английском языке. Но Антонио был молод и красив и полон неистощимой энергии, свойственной тем мужчинам, которые не растрачивают свои силы ни в напряженной интеллектуальной работе, ни в тяжелом физическом труде. К этому типу мужчин относился и мой тренер по гольфу. Клара называла его гоминид. Под этим словом она подразумевает сексуально озабоченную обезьяну.

Клара лежала в тени пальмы в шляпе с огромными полями и сквозь очки с темными стеклами смотрела на море, казавшееся ей темно-синим. Она отдыхала на наши совместно заработанные полмиллиона марок, проводя время на пляже и потягивая кайпиринья. А я тем временем играла в гольф.

Мы давно мечтали о рае на земле и обрели его в Каса-де-Кампо. Две площадки для игры в гольф, четырнадцать открытых бассейнов, пляжи с пальмами, теннисные корты, тренажерные залы, кафе и рестораны, туристические отели и виллы миллионеров. Мы приехали сюда после того, как сняли переведенные Клейном на банковский счет в Лихтенштейне деньги и поделили их. Клара получила пятнадцать процентов, я — восемьдесят пять. Революцию на такие деньги не устроишь, а вот съездить отдохнуть в Доминиканскую Республику можно. Здесь бледные дамы из семейства Вондрашеков сняли бунгало с деревянной верандой, откуда открывался чудесный вид на зеленую лужайку и море.

Прежде чем наброситься на меня, Антонио крестился. Загорелый, безупречно сложенный, он ритмично двигался под жужжание кондиционера. Антонио был во всех отношениях приятным молодым человеком до тех пор, пока молчал или говорил о гольфе, в котором, без сомнения, разбирался. Опыт общения с туристками — в основном это были состоятельные немолодые американки — сделал из него настоящего циника. Впрочем, по своей натуре он был тупым, самодовольным мачо. Он любил меня, потому что я была молода и он воспринимал меня как свою сообщницу. Гоминид зачесывал свои гладкие черные волосы в конский хвост. Я прощала ему белую спортивную обувь и глупую болтовню, потому что любила его тело.

Яркое солнце слепило глаза и создавало ленивую праздную атмосферу, в которой мысли сразу же улетучивались, словно капельки пота, которые мгновенно испарялись на жаре. Клара лежала в тени, и ее кожа оставалась белой. Неприличная белизна контрастировала с черным купальником. Коричневые от загара туристы изумленно смотрели на нее, но Клара не обращала на них внимания. Она лежала в шезлонге под пальмой и строила планы на будущее. Официанты в белом приносили ей экзотические коктейли и охлажденные фрукты. Иногда Клара вставала и заходила в море по колено. Постояв немного, словно мраморная статуя в сомбреро, в воде с широко расставленными ногами, она снова возвращалась к своему шезлонгу и со вздохом облегчения вытягивалась в нем.

Занятие любым видом спорта «в такой обезьяньей жаре» она считает абсурдным делом. Клара не приветствовала также то, что я занимаюсь гольфом на лужайке перед нашим домиком и сексом в своей спальне. Короткие, но бурные курортные романы она называет экзотическим помешательством. Тем не менее Клара была влюблена в Каса-де-Кампо — безупречную искусственно созданную деревню, вход в которую открыт только состоятельным туристам и обслуживающему персоналу.

Хаген Клейн отошел в прошлое. Историю с ним мы рассматривали как славную победу пролетариата над капиталом. Клара предложила послать Грете Майер открытку с извинениями, но я была категорически против. Не следует открывать свое местопребывание. И потом, Грета вполне могла расценить такое послание как издевательство. Легкие укоры совести стихали на фоне роскоши и комфорта. Мы ели омаров, пили белое чилийское вино, и я сказала Кларе, что в любой игре есть победители и побежденные. Я отгоняла неприятную мысль о том, что когда-нибудь и мне предъявят счет и я окажусь среди проигравших. Я не сомневалась, что такое однажды произойдет, но не желала думать об этом. Ведь это случится очень не скоро. Давай выпьем, Клара, за удачу, за наше счастливое настоящее. За солнце, под которым я не мерзну. За секс, о котором не сожалею. За москитов, которые сосут нашу кровь, потому что ничто не совершенно, Клара. Даже этот райский уголок.

Наши поездки в маленьком открытом автомобиле были сопряжены с опасностью для жизни. Клара всегда мчалась на высокой скорости прямо на туристов в полосатых бермудах, и те испуганно разбегались в разные стороны. Правда, садовников, горничных, официантов и другой обслуживающий персонал этого райского уголка она щадила. Когда заходило солнце, мы пускались в путешествие по ресторанам и барам. Оно длилось до тех пор, пока нам не надоедало есть и пить. Мы развлекались, строили планы, спорили об Антонио и упорно молчали о Беатрисе. У нас не было никакого желания покидать территорию курортного местечка, потому что за его пределами царили грязь и нищета.

* * *

Антонио Моралес жил в обоих мирах. Жалованье, которое ему платили, было целым состоянием за пределами курортной зоны, а здесь, на ее территории, на него можно было купить бутылку шампанского или поужинать в «Занзибаре». Когда он рассказал мне, что спит и с мужчинами, если они прилично платят ему за это, я выгнала его из дома, поскольку сочла, что не заслуживаю подобной откровенности. Прежде чем захлопнуть за собой дверь, он назвал меня американской шлюхой. Антонио не разбирается в тонкостях географии. Когда он выбежал из дома и сел в свою машину, во двор въехала Клара и врезалась в него.

46

Все произошло у меня на глазах. Я стояла на пороге дома и видела, как от сильного толчка дернулась голова, а потом стукнулась о лобовое стекло. Антонио испуганно закричал. Я нисколько не сомневалась в том, что Клара врезалась в его машину намеренно. Раздался треск, и Клара с довольным видом улыбнулась. По ее лицу бежала кровь. Антонио изрыгал ругательства по-испански. Очевидно, он тоже ударился головой о лобовое стекло, но пустота может выдержать что угодно.

— Она сделала это специально! — кричал Антонио.

Я помогла Кларе выйти из машины. Ее бледное лицо было залито алой кровью. Сняв свою футболку, я стала вытирать кровь. Антонио хотел подойти к нам, но я бросила на него уничтожающий взгляд.

— Вызови по телефону медицинскую сестру, кровотечение не прекращается, — сказала я Антонио.

— Я ни в чем не виноват! — завыл он.

Круглое лицо Клары позеленело, кровь текла из небольшой раны на лбу у корней волос. Она стояла с закрытыми глазами и все еще улыбалась. Я понимала, зачем она устроила этот спектакль. То был спонтанный акт ярости и, вероятно, ревности. Антонио начало рвать прямо на цветы возле нашего дома.

Вскоре появилась одетая в белоснежный халат и шапочку медицинская сестра и занялась раной Клары. Вместе с ней на место происшествия пришли охранники отеля, вооруженные резиновыми дубинками. Они быстро вынесли свое решение. Постояльцы отеля всегда правы, даже если вина за происшествие лежит на них. Охранники набросились с упреками и обвинениями на Антонио, который пытался оправдаться. Спор шел на испанском, и я поняла лишь то, что Антонио теперь не поздоровится, несмотря на его красивую задницу.

— Ничего страшного, — сказала медицинская сестра, наложив Кларе повязку на лоб. — Всего лишь небольшая рана.

— Обезьяны не умеют водить машину, — заявила Клара.

— Тебе больно?

— Чуть-чуть.

Она наконец открыла глаза. Охранники увели Антонио, который все еще что-то кричал. Солнце клонилось к закату. В воздухе пахло экзотическими цветами и блевотиной Антонио. Моя футболка была в крови.

Медицинская сестра, на бэдже которой было написано имя «Мария Гонсалес», сделала Кларе инъекцию успокоительного. Впрочем, Клара ничуть не была взволнована. Напротив, она казалась совершенно довольной тем, что произошло. А меня трясло, я не могла оправиться от испуга, который ощутила в первую минуту. Я отдавала себе отчет в том, что это страх не за Клару, а за себя. Я боялась остаться одна. Любая скорбь эгоистична. Клара села и попросила закурить. Я протянула ей пачку сигарет.

— Не курить, не пить, не загорать, — сказала Мария Гонсалес, и Клара ответила ей, что принципиально не выходит на солнце.

Нас со всех сторон окружали зеваки — разноязыкая толпа туристов, обсуждавших происшествие.

— Она всегда гоняет на машине как сумасшедшая, — услышала я чей-то голос.

В конце концов, убедившись, что трупов нет и не будет, зеваки разошлись, и я сунула медицинской сестре несколько песо. Она тут же ловким движением спрятала их в карман халата. Герман, наш соотечественник, одетый в цветастую рубашку и шорты в крапинку, присел на корточки перед Кларой и достал сигарету.

Мы познакомились с ним в «Тропикане». Герман был владельцем расположенного на другом краю острова четырехзвездочного отеля для немцев, ночного бара и ресторана, в котором подавали зажаренные свиные ножки и который посещали туристы и выходцы из Германии, а также две прятавшиеся на острове мошенницы. У Германа были деньги. Кроме того, в его груди билось нежное сердце. Он питал слабость к Кларе. Встретив нас в очередном ресторане или баре, Герман всегда угощал нас и целый вечер не сводил глаз с пышных форм Клары, восхищаясь ее способностью влить в себя огромное количество алкоголя и при этом почти не опьянеть. В этом Клара всегда превосходила меня.

— Женщина должна уметь пить, готовить и петь, — говорила Клара.

Она была скверной поварихой. Единственное, на что она способна, это посыпать полуфабрикаты после размораживания сушеной петрушкой и поставить их на огонь. Рыбу она посыпала укропом, а блюда из яиц — луком. Что касается меня, то за всю свою жизнь я не сварила ничего, кроме кофе. Но это по крайней мере последовательно.

Герман помог мне отвести Клару в дом, но она не желала ложиться в постель, и мы посадили ее на веранде. Кларе захотелось выпить рюмочку на ночь, и Герман пошел за джином, тоником, льдом и лимоном. Герман предпочитал покупать спиртные напитки в магазине, расположенном за пределами курортной зоны. Его возмущали фантастические цены на территории гостиничного комплекса. Экономный человек.

— Он очень любезен, — сказала Клара.

Глядя на нее, я поняла, что это мой рок, что мы с ней связаны крепкими неразрывными узами и составляем единое целое — семью. Клара накинула на свои белые плечи черный шелковый платок и стянула его узлом на груди. Вытянула ноги и положила их на перила веранды. До нашего слуха доносился шум прибоя, легкий бриз играл листьями пальмы. Я села на перила и свесила ноги.

— Он старый, толстый и вульгарный.

— Тебе все равно не понять меня.

— Не понять, что тебя привлекают только его деньги?

Клара усмехнулась:

— Я по крайней мере думаю головой, а не тем, что находится ниже живота. Твой жиголо был бесполезной тратой времени. Презираю мужчин, которые насмехаются над женщинами. Что ни говори, а Вондрашек по-своему любил всех женщин, с которыми имел дело. У него было большое щедрое сердце. А у твоего Антонио вместо сердца в груди маленький жесткий мяч для гольфа. Неужели этого достаточно для романа? Ничего, Фея, придет время, и мы снова сосредоточимся на деле. Деньги тают на глазах, их чертовски легко тратить.

Я могла бы привести несколько аргументов в защиту Антонио, но не стала этого делать. У Клары железные убеждения.

— Мои отношения с Антонио нельзя назвать романом. Это был секс. И тебе не было никакой необходимости врезаться в его машину. Теперь его вышвырнут из отеля, он лишится работы. И все из-за тебя. Я не хочу больше слушать твою жалкую болтовню о проблемах стран «третьего мира». Ты настоящий сноб, Клара, хотя и разделяешь марксистские взгляды.

Клара достала выпивку из мини-бара, так как больше не могла ждать Германа.

— Мы находимся в первом мире, который простирается до выхода из курортной зоны. А что касается гоминида, то его никак не назовешь жертвой, — заявила она.

Я тоже сделала себе коктейль. Ветер утих, ночная жара окутала Каса-де-Кампо, словно тяжелое одеяло. Я хотела есть и не имела никакого желания общаться с Германом, поклонником Клары.

— Не понимаю, по каким критериям ты делишь людей на плохих и хороших. Ты даешь щедрые чаевые садовнику, который наверняка пропивает их, а потом колотит свою жену и насилует дочь. Никто по своей воле не становится жертвой, Клара, никто и нигде. Я очень надеюсь, что дочь садовника однажды убежит из дома, а жена всадит ему кухонный нож в живот. Должна же существовать справедливость и среди жертв!

— Сумасшедшая, — сказала Клара и залпом осушила джин с тоником.

Дно стакана оставило на деревянном столе влажный след.

— Нет, это ты сумасшедшая. Где мы сегодня будем ужинать?

Клара сказала, что, поскольку у нас теперь нет машины, мы должны дождаться Германа и попросить его накормить нас ужином.

— Надеюсь, в течение вечера я придумаю, что нам делать с ним, — заметила она.

— Хочешь оставить его на ночь и обокрасть во время сна?

Клара рассмеялась:

— С него нечего взять. Он носит с собой немного наличности и всего одну кредитную карточку. Кроме того, Герман не тот человек, которого легко обчистить. Он жаден и хитер.

Клара была уже навеселе, когда вернулся Герман с литровой бутылкой джина и льдом. Этакий Санта-Клаус в цветастой рубахе, человек, каких много. Герман был совладельцем бара в Санта-Паули, но дела шли не блестяще, и тогда он обосновался в Доминиканской Республике. В то время здесь можно было купить землю и недвижимость за смешные деньги. Когда Герман приобрел часть побережья, начался туристический бум. Цены сразу же взлетели, и он продал несколько земельных участков немцам и американцам под строительство отелей и ресторанов, получив при этом баснословную прибыль. Вырученные деньги он вложил в строительство гостиничного комплекса.

47

— В Доминиканской Республике деньги валяются прямо у вас под ногами, — говорил Герман, — надо только нагнуться и поднять их.

Солнце светило задаром, найм обслуживающего персонала обходился дешево. Никаких профсоюзов, а правительство было стабильным и всегда за небольшую мзду шло навстречу иностранным инвесторам.

Герман открыл ресторан немецкой кухни, потому что часто испытывал тоску по родине, а также по зажаренной свиной ножке, кислой капусте и доброму немецкому пиву. Когда увеличился поток немецких туристов, его ресторан, как и гостиница, администратором которой была уроженка Штутгарта, стал процветать. Проживание в гостинице стоило постояльцам Германа примерно восемьсот марок в неделю. В эту сумму была включена оплата за ночлег, еду, напитки, сигареты, пользование бассейном со всеми его водными аттракционами, просмотр немецкоязычных видеофильмов в видеосалонах гостиницы. Каждый получал немного экзотики, в бассейне клиенты пили баночное пиво.

— Конечно, это просто дешевое пойло, — говорил Герман, — но они платят за него большие деньги.

Местные проститутки, работавшие в гостинице и ресторане, платили ему пятьдесят процентов от своих доходов. Герман подчеркивал свою цивилизаторскую роль здесь, в этом Богом забытом месте. Он осчастливил несколько заливов и отдаленных деревень тем, что создал здесь инфраструктуру туризма, дал местным жителям работу, построил дороги, провел электричество и телефонную связь. Герман говорил, что туризм всех хорошо кормит. И в первую очередь, конечно, его. Но не бывает так, чтобы жизнь все время была безоблачной. И в конце концов Германа стали преследовать человеческая зависть и происки конкурентов. Тем не менее его дело расширялось, полным ходом шло строительство нового гостиничного комплекса.

— Пласа дель Маре превратилось в одну большую стройплощадку, — с мрачным видом жаловался Герман.

Он вынужден был покинуть свою резиденцию, так как у него болела голова от постоянного шума строительной техники, и переселиться сюда, в Каса-де-Кампо.

У Германа были большие уши. Он чем-то напоминал мне Альфонса, проводника ночного поезда. Впрочем, некоторые черты характера роднили его с Генрихом, добрым, великодушным боксером.

Выпив, Герман становился сентиментальным, он не замечал, что белокожая Клара водит его за нос. Слова Германа не трогали ее. Она осушала стакан за стаканом и молча смотрела вдаль, туда, где чернело море. До моего слуха доносились шум прибоя, стук кубиков льда о дно стаканов и голос Германа, который звучал очень нежно и не соответствовал его грузной фигуре.

Мне немного не хватало молодого красавца Антонио, его ласковых прикосновений. Он говорил не так уж много, во всяком случае, я уже забыла все те слова, которые меня раздражали. Женщине, наверное, нужны двое мужчин: один — безмолвный, для занятий любовью, и другой умный, чтобы слушать его. Или вообще ни одного. Инвестиции в чувства не окупаются. Внезапно я почувствовала себя очень одиноко в обществе двух пожилых людей, которые на двадцать лет старше меня. От Клары меня отдалял ее жизненный опыт, а от Германа — его успех в бизнесе. Он с энтузиазмом делился с нами своими планами. Герман мечтал построить настоящий рай, нечто вроде Каса-де-Кампо, небольшой роскошный гостиничный комплекс на берегу отдаленного залива, подальше от шума и суеты обжитых туристами мест. Это будет гостиница для таких знаменитых гостей, как Борис Беккер, Франц Бекенбаур, Штеффи Граф и княгиня Глория. Весь высший свет приедет в райский уголок Германа…

Клара усмехнулась, но Герман принял ее усмешку за одобрительную улыбку. Он поцеловал ей руку.

— Это была бы подходящая оправа для такого бриллианта, как ты, — сказал он. — Осталось найти спонсоров, которые необходимы для реализации такого масштабного проекта. Я уже присмотрел участок земли и нашел архитектора.

Чтобы не дать Кларе возможность сделать какое-нибудь замечание, которое поставило бы нас в затруднительное положение, я заявила, что очень хочу есть.

— Фея производит впечатление умирающего с голоду человека.

Клара вылила остатки джина себе в стакан. Герман впился взглядом в ее полуобнаженную грудь. Я заметила у него в носу и в ушах пучки волос. Такие, как он, должны обладать особыми талантами, чтобы соблазнить женщину. Герман добивался расположения Клары с помощью денег и собачьей покорности. Клара же, эта роковая женщина, была, с одной стороны, польщена его вниманием, а с другой стороны, пьяна. И то и другое опасно, поскольку я знала, что она испытывает огромное искушение обвести Германа вокруг пальца. До сих пор Клара предостерегала меня от излишней самоуверенности, но сейчас сама, похоже, утратила бдительность и чувство реальности.

Герман был, вероятно, действительно влюблен и не совсем трезв, но его глаза внимательно следили за каждой реакцией Клары.

— Я умираю от голода, Клара. Если хочешь, я оставлю вас наедине, а сама пойду в ресторан.

Нет, она не хотела этого. И тогда Герман заказал ужин на дом. Вскоре появились одетые в белое официанты и накрыли стол на веранде. Нам подали омаров и шампанское. За все платил Герман. Официанты не поднимали на нас глаз и избегали смотреть в лицо. Должно быть, таково было распоряжение администрации. Или они не хотели, чтобы мы заметили выражение зависти в их взглядах. Герман не обращал на официантов никакого внимания, его в этом мире интересовала только Клара. Взглянув на него, я вдруг почувствовала страх. Своей добротой и любовью он был способен причинить Кларе массу серьезных неприятностей. На это Германа могла подвигнуть свойственная ему безмерная пошлость.

В два часа ночи Клара заснула в своем плетеном кресле и захрапела в такт шуму прибоя. Я спросила Германа, что он теперь намерен делать. Он сидел напротив Клары, спавшей с открытым ртом, и охранял ее сон. Герман был похож на динозавра, застывшего перед жирной добычей, которую он принял за Афродиту. Он казался мне слишком трезвым, если учесть то огромное количество спиртного, которое мы выпили. Страх не давал мне заснуть. Я чувствовала усталость, но мне нравились теплая ночь и тишина, нарушаемая мерным шумом прибоя.

— Чего ты хотела от Антонио Моралеса? — спросил Герман, не ответив на мой вопрос.

— Секса. В моем возрасте он время от времени необходим.

Герман засмеялся, и у него затрясся живот.

— Он в любом возрасте необходим, Фея. Здесь большой выбор потенциальных любовниц. Но местные женщины начали мне надоедать. Они такие нежные и такие продажные. Клара — очень интересная особа. Мне она нравится. Может быть, мы даже поженимся. Общаясь с Кларой, я не опасаюсь, что ей от меня нужны только деньги. Она сама богата.

— Да, конечно.

Мне оставалось только соглашаться, потому что я не знала, что именно Клара наговорила ему о себе.

По ночам, лежа с Антонио в постели, я слышала ее голос. Она рассказывала Герману бесконечные истории о величии и совершенстве.

— Послушай, детка, твой отец оставил миллионы. Если вы обе вложите свои деньги в мой проект, через десять лет ваш капитал удвоится. Впрочем, дело не в ваших деньгах. Я любил бы Клару, даже если бы она была бедна как церковная мышь. Она особенная, я сразу это заметил.

В этом я нисколько не сомневалась.

— Кларе сорок шесть лет, Герман.

— Ну и что? А мне пятьдесят два. Неужели ты думаешь, что только мальчишки и юные красотки имеют право на романтику и любовную страсть? Я здесь, на острове, имею деньги и могу переспать с любой женщиной, с какой захочу. Но это секс. Все равно что есть каждый день омаров и икру. В конце концов это тебе надоест и ты вернешься к зажаренной свиной ножке, кислой капусте и жареной картошке.

Я смотрела на его живот, обтянутый яркой цветастой тканью. Ее узор расплывался перед моим взором. Я была пьяна, а Герман — нет.

— Клара не зажаренная свиная ножка, Герман. Она довольно хрупкий человек, хотя по виду этого не скажешь. Кроме того, она любила моего отца.

— Но он умер.

Квадратный, практичный и добрый. Таков Герман. Мне очень хотелось жареной картошки, но Герман тут был ни при чем. Когда я голодна, мне все представляется в черном свете. Желудочный сок и алкоголь настраивают меня на мятежный лад.

48

— Мой отец оставил нам долги на несколько миллионов, дорогой мой. А у Клары от горя совсем помутился рассудок. Она живет в мире фантазий. Не подумай, что она сошла с ума, но она явно утратила чувство реальности. У нас нет денег, и это истинная правда.

Герман перевел взгляд с меня на Клару, а потом уставился на пепельницу и стал так внимательно рассматривать ее, словно хотел пересчитать все окурки. Где-то на пляже лаяла бродячая собака на луну, дворняжка, заблудившаяся в раю.

— Если ты такая честная, то, может быть, расскажешь ему и все остальное? — раздался голос Клары, в котором угадывались интонации мамаши Кураж.

Таким тоном она обычно разговаривала со мной в детстве, когда хотела призвать к порядку. Это случалось не часто, потому что я была тихим, легко приспосабливающимся к настроению взрослых существом.

— Нет, я не собиралась этого делать. Ведь он чужой нам человек, Клара, а сейчас уже третий час ночи, и мы много выпили.

Герман налил себе. Он молча наблюдал за нами и был похож на большого зверя, притаившегося в засаде.

— Он такой же, как мы, Фея. Рыцарь удачи в доспехах, которые тебе, наверное, кажутся недостаточно блестящими. Но мне он нравится. — Клара переживала момент истины и наслаждалась этим переживанием. Взяв Германа за руку, она продолжала: — Ты должен знать, что мы обираем мужчин и живем на эти деньги. По существу, мы обманываем мошенников. Я разрабатываю план операции, а Фея реализует его. Так обычно мы распределяем свои обязанности.

Я с удовольствием задушила бы ее. Клара улыбалась Герману, а он недоверчиво смотрел на нее. Но только сначала. Я встала и подошла к перилам веранды. На небе светил ясный месяц. Моя жизнь казалась мне запутанной и беспорядочной. Ее можно было сравнить с кораблем без якоря и спасательных шлюпок. Антонио рассказывал, что рыбаки перестали выходить в море с тех пор, как на острове появились туристы. Теперь местные жители отдают в прокат свои лодки, а при случае и дочерей.

— Значит, вы обе — тонкие штучки, — услышала я за спиной голос Германа.

Внезапно он громко расхохотался. Я обернулась и увидела, что он смеется, схватившись за живот. Цветы на рубахе тряслись и подпрыгивали. Я решила, что Герман — человек с чувством юмора и его не стоит бояться. Клара торжествующе улыбнулась, словно одержала победу. Победу правды над искусством лжи. Герман хохотал до слез, его лицо побагровело, и я подумала, что сейчас его хватит удар. Он наверняка гипертоник. Если сейчас схватится за сердце и рухнет замертво на пол, это будет закономерным завершением ночи. Я люблю во всем завершенность. Все должно иметь свой конец — день, ночь, путешествие, разлука.

Я пошла спать, оставив Клару наедине с Германом.

На следующий день мы поехали на южное побережье острова, в затерянный райский уголок. Я сидела на заднем сиденье «мерседеса», в котором работал кондиционер. Герман сам вел машину, потому что не доверял местным шоферам. Он вообще недоверчивый человек и считает, что мир полон обманщиков и плутов и важно все время быть начеку.

За завтраком в «Павильоне» Герман сделал нам предложение, от которого мое сердце — сердце падкой на все блестящее вороны — дрогнуло. На кону стояли деньги. Герман оказался коварным, мстительным человеком. Он никогда не забывал обиду или поражение. Герман, огромный, словно слон, сидел за рулем и с довольным видом насвистывал немецкий шлягер, а за окном проносились пальмы, хижины, дощатые сараи, большие рекламные щиты, на которых были изображены отели, рестораны или банки кока-колы. Клара снова заснула. Я все еще злилась на нее, но, с другой стороны, ее откровенность открыла перед нами заманчивые перспективы.

И Герман в знак доброй воли оплатил наш гостиничный счет.

— Пиво, вода, виски? — спросил Герман, показывая на мини-бар в машине.

Я отказалась от напитков, а Клара пробормотала во сне что-то похожее на «нет». Ее сон был чутким, как у собаки. Во время завтрака она находилась в благодушном, расслабленном состоянии. И я подумала, что не мое дело, если эти двое переспали сегодня ночью. Клара держала кофейную чашку, оттопырив мизинец, как бывало в ее лучшие дни в Гамбурге. Сытые отдыхающие толпой окружили роскошный шведский стол. Я с трудом выносила эту картину, и тут к нам подошел сияющий от радости Герман. Он хотел поговорить с нами о деле, но я заявила, что мы принципиально по утрам не говорим о делах. И все же нам пришлось изменить нашим принципам, во всяком случае, мы согласились выслушать его. Герман делился с нами созревшим у него планом, а мы пили кофе, курили и слушали его. Клара выпила сразу четыре таблетки от головной боли. У нее никогда не было чувства меры.

Герман рассказал нам о докторе Гансйорге Линдене, немецком агенте по продаже недвижимости, который два года назад вторгся в райский уголок на острове. По словам Германа, это был надменный мерзавец, настоящая акула, жадная до денег. Когда речь заходит о деньгах, о сделках с недвижимостью, Герман не признает дружеских связей и не испытывает никаких нежных чувств к своим соотечественникам. Джонни Линден, как называл его Герман, оказался более проворным и теперь стремился занять всю территорию Пласа дель Маре под свои отели и рестораны. Он был той змеей, которую хотел уничтожить Герман, хотя внешне они находились в приятельских отношениях, вместе проводили время за выпивкой и игрой в карты, шлялись по бабам и устраивали оргии в бассейнах.

— Сначала, — рассказывал Герман, — Джонни вел себя по-дружески. Ему нужны были мои связи. Но потом оказалось, что он всегда презирал меня и воротил нос от публики, собиравшейся в моих заведениях. Я не отрицаю, конечно, что у этих людей нет высшего образования, они простые немцы. А ему подавай дипломированных специалистов. Настоящий сноб, хотя сам сдал с грехом пополам экзамены на юридическом факультете. Однако его знаний хватило лишь на то, чтобы стать агентом по недвижимости! Впрочем, надо признать, у него есть чутье и деловая хватка. И он пользуется успехом у баб, потому что умеет подать себя. Бабы — глупые существа. Джонни кажется им аристократичным, и они клюют на эту удочку. Но я не выношу этого нахала. Порой он приводит в мои бары своих приятелей и потешается над тем, что там подают зажаренные свиные ножки. Я терпеть не могу его юмор. Кроме того, мерзавец вставляет мне палки в колеса.

Клара разглядывала сквозь темные стекла очков свои ногти, накрашенные фиолетовым лаком. При ярком дневном освещении она выглядела старше своих лет. По той позе, в которой она сидела, я поняла, что у Клары раскалывается голова. Она слишком много пила. А когда пила, слишком много говорила. Сегодня утром Клара была молчаливой.

— Какое отношение все это имеет к нам? — спросила я Германа.

Герман разрезал сочащуюся жиром яичницу, подцепил на вилку кусок желтка с салом и отправил в рот.

— Об этом нетрудно догадаться, дорогая Фея, — промолвил он, жуя. — Вы — мошенницы и должны облапошить его. Разработайте какой-нибудь хитроумный план, который порадует меня и принесет вам хорошие деньги. Я готов помогать вам.

— Надеюсь, ты не потребуешь с нас потом проценты? — спросила Клара.

Нет, Герман, конечно, преследовал совсем другие интересы. Для него главным была месть. Мы с Кларой переглянулись, и я пожала плечами. Герман решил материально заинтересовать нас. Он обещал, во-первых, оплатить наш гостиничный счет и, во-вторых, выплатить премию в размере пятидесяти тысяч марок вне зависимости от того, на какую сумму мы надуем его приятеля Джонни.

— Решай сама, принимать или не принимать предложение Германа, — сказала Клара, когда мы вышли прогуляться по пляжу.

— Теперь я вижу, что у тебя не на шутку разболелась голова, — заметила я, с наслаждением погружая ступни во влажный теплый песок. В отличие от Клары я чувствовала себя прекрасно, была бодра и здорова. Ярко светило солнце. — Мне хотелось бы еще немного побыть здесь. Как ты думаешь, можно доверять Герману?

— Нет, — ответила Клара и засмеялась, однако тут же схватилась за голову.

49

— В таком случае давай рискнем.

Два часа мы ехали на автомобиле по плохому шоссе с колдобинами и выбоинами, а затем свернули на усыпанную гравием дорогу, которая вела к асиенде Германа. Она представляла собой запечатленную в камне роскошь: высокие белые стены, Кованые ворота, открывавшиеся с помощью электронного устройства, плоское, квадратное в плане здание в мавританском стиле с внутренним двором и аркадами. В середине двора располагался бассейн олимпийских размеров.

Герман провел нас по своему царству. Клара поинтересовалась, где живут слуги, которые работают в этом доме и саду. Герман показал на простое деревянное строение, расположенное за теннисным кортом.

— Не очень-то шикарно, — пробормотала Клара и опустилась на цветастый диван у огромного окна, выходившего на морскую бухту.

Она ни словом не обмолвилась о том впечатлении, которое произвела на нее асиенда, и только заявила, что хочет пить. Герман слегка обиделся.

— Она поражена увиденной роскошью, — сказала я, чтобы сгладить неловкость.

В конце концов не стоило сейчас ссориться с Германом. До определенного момента мы решили действовать с ним заодно, а потом жизнь покажет. В гостиной стоял рояль, и я подумала, что он всего лишь часть обстановки, декорация. Я вспомнила о своих уроках музыки. В Мюнхене я училась играть на фортепиано. То были счастливые дни. Однако у меня не было способностей к музыке, и учительница прямо заявила мне об этом. Она считала, что недостаточно быть красивой и молодой для того, чтобы хорошо играть на музыкальном инструменте.

Герман подошел к бару и сделал коктейли. Огромный бар располагался в центре комнаты и имел форму корабля из дерева и стекла. В нем стояло несколько сотен бутылок.

Потягивая коктейль, я наигрывала мелодию на рояле.

— Я и не знала, что, занимаясь недвижимостью, можно так неплохо зарабатывать, — сказала Клара.

Герман объяснил, что главное в его деле — связи и фактор времени. Схема выглядела следующим образом: он дешево покупал землю, превращал ее в стройплощадку, а затем продавал за большие деньги.

— Джонни Линден не успокоится, пока не приберет к рукам весь остров, — сказал Герман, снова затрагивая больную тему.

Когда он возбуждался, его лицо багровело. У Клары был талант растравлять незаживающие раны.

— Фея, от твоего бренчания у меня снова разболелась голова, — заявила она и обратилась к Герману: — Значит, Линден умеет вести дела лучше, чем ты?

Я захлопнула крышку рояля, и Клара вздрогнула от неожиданного резкого звука. Герман стоял позади Клары и смотрел сверху вниз на ее высокую грудь, просвечивавшую сквозь черный шелк блузки.

— Он не лучше, он бессовестнее меня. У Линдена целая сеть информаторов и осведомителей, Он в приятельских отношениях с сестрой президента. У этого парня нет слабостей, кроме, пожалуй, одной — тщеславия. Джонни помешан на аристократах. Если на горизонте появляется какая-нибудь баронесса, он начинает увиваться за ней, как преданная собака.

— Скажите пожалуйста! — насмешливо воскликнула я.

Мы с Кларой переглянулись. В это мгновение вновь возродилась княжна фон Изенбург. И мы выпили за ее здоровье.

— Если нам удастся провернуть это дельце, я поеду в Лондон, — сказала я Кларе, присаживаясь рядом с ней на диван.

Клара сидела с непроницаемым выражением лица, словно надев маску. В гостиную вошла горничная в белом переднике. Не поднимая глаз, она поставила на стол вазу с фруктами и блюдо с маленькими сладкими пирожками, а потом бросила на хозяина вопросительный взгляд. Герман досадливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Мне не нравится, что ты ведешь себя как колонизатор, — сказала Клара.

Неужели она не понимает, что Герман — холерик? Человек, который может моментально прийти в дикую ярость?

— Я никому не позволю делать мне замечания в моем собственном доме, тем более какой-то уголовнице! — закричал он.

Герман подбежал к Кларе и в ярости принялся так сильно трясти ее за плечи, что у нее упали очки. Клара не сопротивлялась, и это привело его в еще больший гнев. Пальцы Германа сомкнулись на ее шее.

Насилие всегда вызывало у меня отвращение. Настоящие боксеры всегда подыскивают себе равных по силе соперников. Теперь в образе Германа для меня соединились албанцы, напавшие на меня в Гамбурге, и проводник ночного поезда с внешностью палача. Меня охватила холодная ненависть. Герман не обращал на меня внимания, сосредоточившись на Кларе. Он хотел наказать ее за оскорбление своего королевского величества.

Я достала из сумочки складной ножик, выпустила лезвие и поднесла его к самому носу Германа.

— Я отрежу тебе нос, Герман, если ты сейчас же не отпустишь ее.

Меня удивило, что моя рука в этот момент не дрожала. Германа настолько изумило мое поведение, что он тут же отпустил Клару. Язык силы был ему понятен. Герман заставил себя улыбнуться:

— Это была всего лишь шутка. Фея. На самом деле я не причинил ей боли.

Я продолжала держать маленький перочинный ножик у его большого красного носа.

— Но ты пытался запугать ее, Герман. Так дело не пойдет. Мы не можем сотрудничать с человеком, способным на насилие. Ты меня понял?

Герман не мог долго находиться в роли поверженного противника.

— У меня есть друзья в полиции. Я могу донести на вас.

Клара снова надела очки, встала и отвесила Герману звонкую пощечину. Если бы я вовремя не отпрянула со своим ножиком, то наверняка поранила бы ее. Мы с Кларой настоящие идиотки. Не следовало общаться с Германом на его территории. Это было серьезной ошибкой. Я винила во всем свою проклятую алчность.

— Мы безобидные туристки, наши документы в полном порядке. А если ты донесешь на нас в полицию, я разыграю здесь такую сцену изнасилования, что тебе не поздоровится. Клара будет моей свидетельницей. Поэтому вызови лучше такси, и мы спокойно уедем в Санто-Доминго.

Герман слегка растерялся, то ли от пощечины Клары, то ли от моих слов. Разве можно так обращаться с маленьким царьком? Клара взяла у меня нож, внимательно посмотрела на него и положила в мою сумку. Порой мы действовали с ней как единое целое, как маленькая армия, воюющая со всем остальным миром, который состоял преимущественно из мужчин.

— Она не раздумывая пускает в ход нож, — сказала Клара. — Однажды Фея отрезала одному парню кусок уха, разозлившись на него из-за того, что он не хотел ее слушать. У нее слишком горячий темперамент, Герман, она легко теряет контроль над собой. Фея из тех людей, которые никогда не думают о будущем, для них существует только настоящее. И потому она очень опасна. Ты понимаешь, о чем я? У тебя только два выхода, Герман: или ты вызываешь такси и мы уезжаем, или ты повышаешь наш гонорар до ста тысяч. Причем платишь его сейчас. Наличными. Мы не даем тебе никаких гарантий успеха, однако обещаем сделать все возможное для того, чтобы ты остался доволен.

— Вы обе сумасшедшие.

Он был совершенно прав. Нам следовало немедленно уехать, но Клара приняла неправильное решение. Или, вернее, Герман. Он быстро вышел из комнаты и вскоре вернулся с пачкой банкнот, которые небрежно бросил на стол. Это были купюры достоинством в сто долларов. Клара тщательно пересчитала их и положила в мою сумку. Шелест денег и смиренный взгляд мужчины были так приятны мне, что я окончательно успокоилась. Судя по поведению Германа, Клара не поддалась соблазну и не ответила на его страсть сегодня ночью. И я была искренне рада, что она не легла под этого мужика. Для меня Клара навсегда останется вдовой Вондрашека, его неотъемлемой собственностью.

— Полагаю, у вас уже есть план, — сказал Герман.

— Я хочу есть, — заявила я.

— Ребенок должен позавтракать, — поддержала меня Клара. — Фея ничего не ела сегодня утром.

Антонио не пользовался презервативами, и теперь, когда я узнала о его бисексуальности, это беспокоило меня больше, чем отсутствие аппетита по утрам. Герман хотел что-то возразить, но Клара прикрыла ему рот ладонью.

50

— У нас есть план, — промолвила она. — Прикажи принести что-нибудь поесть, скажем, рыбу и калифорнийское белое вино, и за столом мы с Феей обсудим все детали. Ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы хорошо подделать документы?

Здесь, в этом Богом забытом уголке, все можно купить, в том числе и документы. У Германа был на примете один художник из Штутгарта. Он не обладал большим талантом, но за деньги готов был сделать все, в том числе и фальшивые документы. Вечером он приехал на асиенду, и Клара уединилась с ним, чтобы подробно объяснить суть стоявшей перед ним задачи. А я тем временем сидела с нашим деловым партнером во внутреннем дворе и наслаждалась соловьиным пением. Стояла прекрасная тропическая ночь, в воздухе разливалось благоухание цветущих кустарников. Вдали звучало пение. Чей-то голос выводил жалобный мотив. На этом острове все песни грустные. Лунный серп отражался в воде бассейна. Широкое потное лицо Германа сияло довольством. Ему понравилась сказка, которую придумали мы с Кларой. История о княжне фон Изенбург и ее матери, страстной любительнице карточной игры. Мать всегда нуждалась в деньгах, так как много проигрывала.

События, согласно нашему замыслу, должны были развиваться следующим образом. Юная княжна флиртует с Джонни Линденом, с которым знакомится на вечеринке в доме Германа. Однако затем охладевает к нему без видимых причин и увлекается Германом. Для Джонни подобная ситуация кажется унизительной, а потому мучительной. Мать княжны утешает его и дает понять, что не против усыновить Джонни. Однако будущий князь фон Изенбург должен пожертвовать некоторой суммой, чтобы получить титул. А именно, заплатить за это четверть миллиона. Причем половину суммы княгиня требовала вперед, поскольку находилась в стесненных обстоятельствах. Далее, согласно нашему плану, должна была состояться передача денег, после которой нам с Кларой следовало поспешно отбыть с острова. А Герман мог до конца своих дней потешаться над Джонни и с презрением рассказывать каждому встречному и поперечному о том, как этого сноба облапошили две заезжие мошенницы.

Когда мы рассказывали свой план Герману, он хохотал до слез и хлопал себя по коленям от удовольствия. Он обожал, когда объектом насмешек становился ближний. Вообще я редко встречала мужчин, которые умели смеяться или плакать над собой. Почти все они предпочитали потешаться над другими. Лишь три вещи возбуждали в них эмоции: секс, деньги и власть. Такие мужчины постоянно встречались на моем жизненном пути, и я училась у них. Я вела с ними игру по своим правилам, целью которой было заполучить их деньги. Да, я зависела от них, но эта роковая зависимость была ограниченной, и потому я терпела ее. Я терпела даже Германа, этого исполина в огромных бермудах и рубашках в цветочек. Я терпела то, что он был обут в коричневые сандалии. Правда, ногти на пальцах его ног были обработаны умелой маникюршей, и это несколько примиряло меня с безвкусицей его внешнего вида.

— А что, если Джонни не клюнет? — спросил он.

— Тогда мы изменим план. Например, мы могли бы предложить продать ему несуществующий участок земли. Моя мать выиграла в покер крупную сумму и решила обосноваться здесь, на острове. И вот она предлагает Джонни стать ее партнером по бизнесу и вместе осуществить один заманчивый проект по строительству туристического комплекса. Что-нибудь в этом роде… Впрочем, судя по твоим описаниям, он должен клюнуть на приманку, предусмотренную первым планом.

Герман положил в рот горсть очищенных орехов. Тарелка была уже почти пуста. Сегодня вечером он пил пиво, как и положено порядочному немцу.

— Он настоящий угорь и может легко выскользнуть из рук. Не стоит недооценивать его, Фея.

— Я всегда держусь настороже, когда имею дело с мужчинами. Поэтому и ношу с собой ножик.

Герман нахмурился:

— Но ведь ты не смогла бы выполнить свою угрозу, Фея, не правда ли?

— Я не выношу вида крови, Герман, но с другой стороны… Ты ведь тоже не собирался причинить Кларе зла, верно?

Клара не стала благодарить меня за спасение. Она посоветовала мне выбросить нож.

— Однажды ты будешь вынуждена воспользоваться им, и что тогда? — спросила она.

Тогда я вонжу его в тело мужчины, и дело с концом. Лучше уж я буду причинять боль им, чем они мне. Если бы я начала задумываться о последствиях всех своих поступков, то, наверное, застыла бы от ужаса и больше ни на что уже не была способна. Что будет, то будет.

Клара понимала меня. Мы с ней походили на канатных плясуний, жонглировавших словами, в которые свято верили. Слова звучали прекрасно, но они не были далеки от реальности. На самом деле ничего не было реальным, кроме неба и луны. Даже созданный Германом рай. Пожар или революция были способны смести его асиенду с лица земли. Она была всего лишь роскошной декорацией, украшавшей этот вечер под экзотическим небом.

— А что, если Джонни в конце концов догадается, что за всей этой аферой стою я? — спросил Герман.

Я тем временем сняла платье и прыгнула в бассейн. Вода была теплой.

— Но как он это докажет? — спросила я, снова вынырнув. — Ты можешь сказать, что тоже был обманут нами. Но все, конечно, будут смеяться над Линденом, а не над тобой, Герман.

Мое последнее утверждение могло вызвать сомнения, однако Герман не заподозрил подвоха. Я взяла одно из висевших наготове банных полотенец. Они были большими и мягкими. Герман не сводил с меня налившегося кровью взгляда. Он смотрел так, как будто никогда не видел обнаженной женской груди. Моя была слишком мала, чтобы распалить его. Но Герман иногда не прочь был выпить шампанского, хотя предпочитал пиво. Возможно, его выпученные, как у лягушки, глаза свидетельствовали о заболевании щитовидной железы. Клара утверждала, что у Германа нежная душа, но кто захочет докапываться до нее? Мужчина моей мечты должен быть красивым, как Антонио, умным, как Брехт, эротичным, как Коэн. Верным, как собака, и таинственным, как кошка. А также богатым, как Герман. В природе таких мужчин не существует, и потому я обречена на одиночество.

— Ты любишь ее? — спросила я.

— Кого?

— Клару.

— Нет, — ответил Герман.

Женщина, которую он мог бы полюбить, должна была быть откровенной, порядочной и преданной ему душой и телом. Клара не соответствовала этим требованиям, и потому Герман поставил на ней крест. Ну что ж, старина Герман, давай выпьем за то, что имеем. За наш общий успех. За деньги, которые мы с Кларой получим. За чудесную ночь в твоем великолепном доме. Жизнь продолжается. И она непредсказуема.

Глава 13

Меня утешала мысль о том, что в случае вынужденной посадки самолета пассажиры первого класса смогут выйти через запасные выходы. Икра и хорошая водка тоже помогали преодолеть страх во время полета. Клара улетела в Гамбург, а я отправилась через Атлантику в Лондон. В моей сумочке лежала половина суммы, которую Герман выплатил нам в качестве гонорара. На этот раз я поделилась с Кларой по-сестрински.

В салоне самолета стояли широкие удобные кресла, предназначавшиеся для крупных бизнесменов, успешных предпринимателей, влиятельных политиков, известных состоятельных спортсменов, удачливых сутенеров и мошенников. Рядом со мной сидел чернокожий молодой человек, одетый в фатовской костюм. Я решила, что это избалованный отпрыск какого-нибудь коррумпированного, а потому богатого африканского политика. Ему, похоже, доставляло большое удовольствие гонять по пустякам красивого белого стюарда. Чернокожий парень, словно ребенок, упивался своей властью.

На ногах моего соседа были белые ботинки и красные носки! Стюард закатывал глаза, когда чернокожий пассажир в очередной раз вызывал его. То не нравилось шампанское, то просил принести ему льда, то жаловался на невкусную еду и плохое обслуживание. Когда капризный пассажир наконец заснул, стюард находился уже на грани нервного срыва, он курил у туалета одну сигарету за другой, проклинал свою профессию и мечтал встретить богатого любовника, который взял бы его на содержание.

51

Герман проводил нас в аэропорт Санто-Доминго. В конце концов он смирился с неизбежным. Все получилось вовсе не так, как мы предполагали. Составляя планы, всегда надо учитывать, что может случиться непредвиденное. Оказалось, мы зря целых пять дней потратили на подготовку, заказывали фальшивые документы, детально обсуждали план своих действий. Лучше бы я все это время провела у бассейна с книгой в руках. Правда, в библиотеке Германа можно было найти только порнографические журналы, боевики и фантастику. Все это меня мало интересует.

Герман больше не смотрел с вожделением на пышные формы Клары. Целыми днями они обсуждали детали нашего плана. Спорным вопросом, в частности, было меню вечеринки. Клара настаивала на том, чтобы гостям подавали шампанское, Герман возражал. По его словам, в основном в его доме соберутся немцы, которые предпочитают бочковое пиво и сосиски. Наш хозяин проявлял истинную скупость, он не желал, например, приглашать местных музыкантов, потому что они, на его взгляд, требовали неоправданно большое вознаграждение за свое «треньканье». Однако Кларе во многом удалось отстоять свои представления о том, как должна выглядеть вечеринка в приличном доме.

Герман показал нам свою гостиницу на тысячу мест. Она соответствовала самым современным требованиям. По холлу ходили упитанные полуголые люди. В бассейне, от которого пахло хлоркой, резвились шумные дети. На табуретах у стойки бара восседали толстые задницы, в волосатых руках были зажаты банки с пивом. В шезлонгах лежали полуголые, опаленные солнцем женщины, потягивая экзотические коктейли.

— Все очень красиво и со вкусом обставлено, — осторожно сказала Клара, тщательно подбирая слова.

Кроме гостиницы, Герману принадлежал ресторан под названием «У Германа». Там клиентов обслуживали официантки, одетые в тяжелые баварские национальные костюмы. Это были местные жительницы. Потея и изнывая от жары, они подавали посетителям студень и венский шницель. В саду гостиницы оркестр играл немецкую народную музыку. Все это нравилось немецким туристам, они чувствовали себя здесь как дома.

— Как оригинально, — пробормотала Клара.

Герману не понравилась ее скупая похвала. А я тем временем с аппетитом ела огромную порцию свиной грудинки с жареным картофелем и насмешливо поглядывала на Клару. Я знала, что ей не нравится царящая в этом ресторане обстановка. Жующие, глотающие, пьющие и курящие статисты на фоне отвратительной, безвкусной декорации. Мне тоже не хотелось принимать участие в спектакле. Клара, которая терпеть не могла пиво, с презрением перевернула полную кружку. Герман готов был снова вцепиться ей в горло, однако сдержался. Один из посетителей, одетый в шорты и майку в сеточку, сунул руку за лиф официантки, которая несла тяжелый поднос со стаканами. Девушка испуганно вскрикнула, и мужчины разразились громким смехом.

Свинцовая жара нависла над пропахшим пивом садом. Над нами роились тучи москитов. Пронзительно звенела медь духового оркестра. Настоящий ад. Земля казалась мне преисподней. Но похоже, никто, кроме меня, этого не замечал. В этом мире человеку чертовски легко удовлетворять свои скромные потребности — голод, жажду, похоть, желание посмеяться над ближним. Кроме нашего грубого простецкого ада, существует еще ад рафинированный, утонченный, с кондиционерами и тонкими наслаждениями. Впрочем, только в этом и состоит различие между ними.

Странно, что Клара с ее острым взглядом до сих пор еще не заметила этого. Идеологическая слепота. Прекрасные слова и прекрасная музыка, прекрасные картины и редкие незабываемые мгновения неземного счастья. Это тоже был ад. Жизни, лишенной боли и страданий, не существует. Я знала это, потому что меня осаждали москиты, сосавшие мою кровь, а в спину толкали люди, которым я мешала пройти на свое место. Напившаяся пива Клара вновь, по своему обыкновению, погрузилась в меланхолическое состояние опьянения. Герман рыгал, но ничуть не смущался, зная, что его толстый кошелек искупает все недостатки.

На вечеринку в свой дом Герман пригласил пятьдесят гостей, в основном эмигрантов из Германии, бизнесменов и еще нестарых пенсионеров. Все они явились с дамами: некоторые — с блондинками европейской внешности, другие — с красавицами мулатками. Среди приглашенных были и местные высокопоставленные чиновники, с которыми Герман вел дела. Служанки в белых кружевных передниках подавали гостям шампанское.

Клара была одета в черное вечернее платье с глубоким вырезом, а я — в белое с открытой спиной. Герман представлял нас гостям, и мы одаривали каждого лучезарной улыбкой. Княгиня слегка переигрывала, разговаривая со слишком сильным прононсом. Но похоже, публика этого не замечала. Разговор шел в основном о деньгах, глупых туристах и нерадивых слугах. Джонни Линден опаздывал, как и положено солидному гостю.

Появление Джонни Линдена повергло меня в шок. Это была настоящая катастрофа. Я чувствовала, что мой самолет летит низко над домами, задевая за провода линии электропередачи. Я видела, что одно крыло уже объято огнем, и слышала крики пассажиров.

Я часто думаю о смерти. Когда я лечу в самолете, то всегда представляю, что будет, если он начнет падать. Я не хотела бы умереть такой смертью. Лучше уж замерзнуть и превратиться в глыбу льда. Это тоже один из сценариев смерти. Я решаю, что когда состарюсь и стану бесполезным для общества человеком, то выйду ночью на мороз и замерзну. Вондрашек говорил, что это самая прекрасная смерть. Особенно если подогреть себя спиртным. Так умер мой дедушка. Он нализался какой-то дешевой сивухи и не смог дойти до дома. В нескольких шагах от крыльца он упал в мягкий уютный сугроб и захрапел. И так незаметно для себя к утру перебрался в мир иной. Конечно, это не был добровольный уход из жизни. Тем не менее мне нравилась легенда о замерзшем в снегу старике. В ней смерть приобретала некий героический ореол. А ведь каждый человек должен иметь право на героизм.

Я узнала его сразу же, как только он вошел. Он изменил имя, но победная улыбка осталась прежней. Правда, он сильно загорел и отрастил длинные волосы. Всегда одетый с иголочки пижон, теперь он носил белый полотняный костюм и обувь такого же цвета. На мой взгляд, это было почти непристойно. Я выразительно посмотрела на Клару, которая в этот момент, стоя рядом с Германом, здоровалась с депутатом местного парламента. Улыбка застыла у нее на губах.

— Вот черт! — пробормотала она по-немецки.

Гость, наверное, решил, что она произнесла приветствие на родном языке.

Клара отвела Германа в сторону и что-то зашептала ему на ухо. У Германа отвисла челюсть.

— Привет, Фея. Какой приятный сюрприз! — сказал Геральд Фрайзер, он же доктор Джонни Линден.

Двое мошенников смотрели друг на друга и пытались прийти в себя от изумления. Геральд криво усмехался. Он постарел и подурнел. Ситуацию спасла Клара. Она быстро подошла к Геральду, взяла его под руку и увела в сторону кухни. Я последовала за ними мимо удивленных нашим поведением гостей. Спина Геральда была так напряжена, как будто он ждал, что ему сейчас всадят нож между лопаток. Мне было неловко сознавать, что я когда-то любила этого мужчину.

— Что все это означает? — спросил он, когда мы оказались в кухне.

Здесь суетились поварихи и официантки в белых передниках и наколках. Эти женщины спали с Германом за деньги, потому что хотели купить новое платье или транзисторный приемник. Вам, мужчинам, никогда не заполучить наши души. Мы лжем напропалую и говорим правду только раз в неделю, да и то по незначительным поводам.

Геральд взял со стола бокал с вином:

— За тебя, Фея! Или я должен называть тебя княжной? В таком случае как мне обращаться к старой доброй Кларе? Я не хотел бы нарушать придворный этикет.

Он всегда был высокомерен и заносчив. Я сказала, что преступники в розыске, живущие под чужим именем, не должны слишком заноситься. Им вообще лучше помалкивать. Вошедший вслед за нами в кухню Герман запыхтел, мрачно уставившись на Геральда. Несмотря на то что наш план сорвался, Герман мог торжествовать победу. Разоблаченный Джонни Линден был теперь не опасен для него. Клара ткнула Геральда в грудь щипцами для омаров и приказала поднять руки вверх. Я решила, что она сошла с ума. Однако Геральд тут же повиновался ей и поднял руки. Клара звонко расхохоталась. На его белом костюме, там, где у людей обычно бьется сердце, осталось пятно.

52

Мы изложили ему суть дела, объяснив, что не совершаем ничего противоправного, а просто решили развлечь и повеселить публику на этой вечеринке.

— А вот тебя Герман в любой момент может передать в руки полиции, — сказала Клара и разрешила Геральду опустить руки.

Мужчина, испугавшийся щипцов для омаров, находился явно не в лучшей форме. Он знал это, но тем не менее продолжал улыбаться. Самообладание всегда было сильной стороной его характера, и я когда-то восхищалась именно этим качеством Геральда.

— Мне очень больно сознавать, что к числу моих самых близких друзей принадлежит находящийся в розыске преступник, — промолвил Герман, прижав руку к левой стороне груди.

Впрочем, я подозревала, что у него, как и у Геральда, сердце заменяет кусок гранита. Бывшие враги теперь объединятся и начнут вместе проворачивать дела.

Я лихорадочно размышляла над тем, какую выгоду мы с Кларой можем извлечь из ситуации. Доминиканская Республика не подписывала с Германией соглашения о выдаче преступников, значит, Геральд мог чувствовать себя здесь в относительной безопасности. С другой стороны, Геральду очень важно сохранить свое новое имя. Разоблачение могло бы повлечь за собой шантаж со стороны местных чиновников. Клара тайком показала мне два пальца. Что это могло означать? Два миллиона? Геральд легко расставался с женщинами, но деньги имели для него слишком большое значение, ему было больно отрывать их от сердца.

Герман между тем открыл бутылку шампанского и предложил Геральду выпить за перспективы их будущего сотрудничества. Я мысленно сосчитала до трех и пошла в атаку:

— Ты должен дать мне полтора миллиона, Геральд, половину той суммы, которую ты на меня повесил, заставив подписать банковские документы.

Геральд бросил на меня пренебрежительный взгляд:

— Исключено. У меня нет денег, все мои средства вложены в дело, в земельные участки. Более того, я влез в огромные долги.

Герман внимательно посмотрел на меня. На его добродушном лице читалось выражение восхищения. В принципе он был милым человеком, испорченным той властью, которую благодаря деньгам получил над людьми. Впрочем, все богатые мужчины такие, варьируется лишь степень их испорченности.

Клара молча пила шампанское.

— Джонни прав, — наконец сказал Герман. — Он почти банкрот, но если мы объединим усилия, то заработаем много денег. Думаю, через два года он сможет расплатиться с вами. — Он повернулся к Геральду: — Напиши ей расписку с обязательством выплатить требуемую сумму.

— Вы хотите обмануть нас, — заявила Клара, икнув.

Герман похлопал ее по плечу:

— Не беспокойся, сокровище мое, все будет хорошо. Я лично прослежу за тем, чтобы Фея получила необходимую сумму. В конце концов, она имеет на это моральное право.

Герман говорил совершенно серьезно, даже Геральд понял это. Ему нечего было возразить своему партнеру по бизнесу.

— Похоже, мне остается только согласиться, ведь у меня нет другого выхода, — пробормотал Геральд.

О, как он ненавидел нас всех в этот момент! Я наслаждалась местью.

— И не надейся, что ты получишь назад свой бриллиант, — сказала я, поигрывая кольцом на пальце. — Ведь это подарок, а подарки не требуют назад, верно?

Герман засмеялся, он чувствовал себя победителем и был настроен благодушно.

— Не расстраивайся, парень, скоро у нас с тобой будет столько денег, что ты сможешь купить себе тысячу таких колец, — сказал он. — Радуйся, что ты легко отделался и Фея не отрезала тебе яйца.

Герман подмигнул мне. Клара тем временем замерла, задержав дыхание, и покраснела как рак. Так она боролась с икотой. Я подозревала, что Клара может не дышать очень долго, до тех пор пока не упадет в обморок. Я ткнула ее указательным пальцем в щеку, и Клара с шипением выпустила воздух изо рта. Мы подождали несколько секунд, однако икота больше не возобновлялась.

Вскоре все мы вернулись к гостям. Геральд пробыл в доме Германа совсем недолго. Его со всех сторон окружали блондинки, наверное, считавшие Геральда романтичным страстным любовником. Какое заблуждение! После полуночи он покинул вечеринку с одной из красоток, которая намертво вцепилась в его руку. На прощание я насмешливо кивнула ему.

Клара лежала в плетеном кресле. Стоявший рядом гость, крупный землевладелец, обмахивал ее веером и заглядывал ей в вырез платья. Герман неуклюже танцевал с одной из местных красоток. Увидев, что среди присутствующих нет мужчины, которого я могла бы обмануть или осчастливить, я нырнула в бассейн прямо в белом вечернем платье. Жизнь прекрасна и порой поступает с нами совершенно справедливо. Когда-нибудь я найду Коэна и попробую купить его. Почти любую мечту можно осуществить с помощью денег.

Почти любую, но только не эту… Я задремала в кресле самолета, и меня разбудил стюард, когда самолет пошел на посадку. Лондон был окутан туманом. Зачем я приехала сюда? Что надеялась найти в этом городе? Клара пыталась отговорить меня от поездки. У нее созрел план новой аферы. Клара хотела взять в оборот художника, занимавшегося подделкой документов. Мне понравился ее план, но он не был привязан к определенному времени, и я решила съездить в Лондон. Через два года я должна была получить полтора миллиона марок, расписка Геральда лежала у меня в кармане.

Будущее казалось ясным и безоблачным. Правда, у меня не было домашнего очага, профессии, друзей и цели в жизни. Зато у меня была Клара. А также полная безграничная свобода, от которой кружилась голова. И загадка Беатрисы. Клара обозвала меня романтичной идиоткой. Прощаясь со мной в аэропорту, она снова попыталась уговорить меня вернуться с ней в Германию. Но я стояла на своем. Нет ничего хуже неизвестности и сомнений. Лучше испытывать душевную боль, чем страдать от чувства неизвестности. До сих пор я блуждала в поисках самой себя, проявляя легкомыслие и малодушие. Пускалась в авантюры, чтобы добыть деньги или просто получить удовольствие. Легко поддавалась соблазну, ныряя с головой в каждое желание, как в бассейн Германа, в котором плавали искусственные лотосы, снизу похожие на презервативы.

Стоя в очереди у окошка паспортного контроля, я вспоминала, как одна дама на вечеринке у Германа сказала, что единственным приемлемым видом путешествия является полет на частном реактивном самолете. Совершенно согласна с ней. В очереди толпились пассажиры всех классов: понурые серые лица, медленные, семенящие движения шаркающих ног. Все это навевало тоску. Далеко впереди я видела сотрудников службы паспортного контроля, склонившихся над предъявленными им документами. Они походили на садистов.

Время от времени один из них не спеша протягивал руку, чтобы взять штемпель и неторопливо поставить его отпечаток в паспорт, разрешая тем самым въезд в страну. Я сглотнула слюну, делая вид, что меня вот-вот вырвет, и двинулась к окошку, расталкивая пассажиров и бормоча извинения.

— Меня тошнит, простите… Пропустите меня, пожалуйста… — бормотала я.

Пассажиры, недовольно ворча, расступались. Ненавижу ждать. Неужели все эти люди не знают, что мы не должны терять ни минуты времени? У служащего паспортного контроля была большая бородавка на щеке под левым глазом. Он воспринимал обязанность рано вставать и идти на работу как своеобразную пытку и хотел, чтобы пассажиры разделили с ним хотя бы часть его мучений. Однако и он почувствовал жалость к молодой женщине, которую страшно тошнило, и обслужил меня с достойной удивления скоростью. Должно быть, испугался, что меня вырвет прямо на его священное окошко. Жизнь — спектакль, и тот, кто довольствуется ролью статиста, сам виноват в этом или ни на что больше не годится.

С первого взгляда было видно, что отель «Дорчестер» имеет старые добрые традиции. Мои апартаменты оказались настоящим плюшевым раем. Персонал отеля в основном состоял из мужчин, обутых в черную блестящую обувь. Их правильный чистый английский язык приводил меня в замешательство.

Я позвонила Кларе в Гамбург. Она говорила холодно, почти враждебно. Обиделась на меня за то, что я уехала в Лондон. Деньги валялись у нас под ногами, достаточно было только нагнуться и поднять их, но я не стала этого делать. Клара считала, что я поступила непрофессионально, по-детски, и упрекнула меня в неблагодарности. Ее слова показались мне странными. Мы никогда не говорили о том, кто из нас кому обязан и кто у кого в долгу. Клара пожаловалась на сильные головные боли, и я посоветовала ей воздерживаться от алкоголя. Она положила трубку.

53

Швейцар принес чай и хрустящее печенье. Швейцары — привилегия богатых, снимающих дорогие апартаменты. Мне они очень нравились. Меня восхищало то, как они брали чаевые. Они делали это с выражением услужливости и одновременно брезгливости на лицах. Швейцар отдернул тяжелые портьеры на окнах, выходивших на серые городские фасады.

По дороге из аэропорта я успела составить себе представление о Лондоне. В пригородах стояли крохотные домики, а в центре возвышались роскошные здания. Темза лениво несла свои коричневые воды. По ней сновали туристические пароходики. Лица у лондонцев замкнутые. Наверное, на их характер и настроение влияет местный климат. У жителей тех стран, где круглый год светит солнце, более открытые, веселые лица. Мне было холодно в этом городе и пришлось купить себе теплую одежду.

Целью моего приезда было посещение скромного паба в Челси. Я представляла, как явлюсь туда. Привет, мама. Как дела? Давно не виделись. Больше двух десятилетий. Порой мне очень не хватало тебя. Но Клара всегда утешала меня. Однако лучшим утешением является маленькая пластиковая карточка, которая открывает передо мной двери в мир роскоши. Я покупала теплые вещи, чтобы не мерзнуть в холодном городе, и согревала себя воспоминаниями о поражении Геральда. Как только я получу от него деньги, я его заложу. Нужно прощать своих врагов, но не раньше, чем их повесят.

Как часто мысленно я представляла свою встречу с матерью, но сейчас, оказавшись в Лондоне, никак не могла на нее решиться. И делала все новые и новые покупки. Покупала одежду, куртки, обувь, шляпы, сумочки, чемоданы, серьги. У дверей магазина меня ждала машина, шофер брал у меня из рук многочисленные пакеты и свертки и открывал передо мной дверцу. Сидя за рулем, он пытался флиртовать со мной, поглядывая в зеркало заднего обзора.

Когда я назвала ему улицу и название паба в Челси, он сокрушенно покачал головой. Было уже темно, шел дождь, и по переулкам Лондона бродил Джек Потрошитель. Мы ехали мимо маленьких аккуратных домов, в которых жили представители среднего класса. В этих домах правил серый обывательский террор. Затем мы въехали в квартал многоэтажек — этих тесных казарм, которые снимали жильцы разных национальностей и культур. Паб «Кот и пес» располагался в переулке. Ярко освещенное пристанище для всех, кого мучили страхи, тянуло к спиртному или пугало одиночество. Шофер припарковал машину у самого входа и заверил меня, что не выйдет из нее. Я вошла в паб, чтобы встретиться наконец со своим прошлым.

Она сидела на маленькой сцене, перебирала струны гитары и тихо пела «Калифорнийские мечты». Стоявший в пабе шум заглушал ее голос. Казалось, ее никто не слушал. Это была обычная пивная, в меру грязная, в меру уютная, с привычными запахами пива и табака. На стенах висели картинки с изображением кошек и собак в причудливых позах. Клара называла Беатрису старой кошкой, но женщина на сцене все еще была хороша собой. Она пела с таким отсутствующим выражением лица, как будто ей не было никакого дела до того, слушают ее или нет. У Беатрисы были большие зеленые глаза и заплетенные в косы рыжие волосы, покрашенные дешевой краской.

Я остановилась у сцены и стала слушать. Теперь она запела песни Джоан Баэз: сентиментальные баллады и романсы, которые всегда нравились мне. Однако здесь никого не интересовало, во имя чего или против чего протестуя, поет Беатриса. Это была пивная, куда приходили плохо одетые люди, которые уже утратили молодость и потому больше не надеялись подняться. Джордж, хозяин паба, с улыбкой, прячущейся в густой черной бороде, принес мне заказанный джин с тоником. Он говорил с ирландским акцентом, и от него исходил запах не то потерпевших поражение революций, не то дешевой туалетной воды.

— Чудесно поет, правда? — промолвил он, и я снова взглянула на одинокую фигуру на сцене.

Беатриса посмотрела на Джорджа и улыбнулась, и в этот момент я позавидовала ее умению любить и щедро отдавать всю себя этому чувству. Однако тут же подумала о том, что все это означает на практике. Нет, любовь слишком утомительна. Деньги дают больше уверенности и свободы. Кто захочет проводить время вечер за вечером в этом пабе, где подают тепловатый тоник в пластмассовых стаканах?

Певица закончила свое выступление под жидкие аплодисменты и, опустив глаза, спустилась со сцены. Подойдя к стойке, Беатриса остановилась рядом со мной. Джордж налил ей в стакан красного вина так торжественно, как будто совершал какой-то ритуал. Обычно бородатые мужчины или скрывают некрасивый подбородок, или просто являются лентяями, не желающими каждое утро бриться. Георг излучал добродушие, и я находила это отвратительным. Однако Би, похоже, обожала его. Она с выражением нежности на лице следила за каждым его движением. Моя мать невысокого роста, и длинное мешковатое платье совершенно не шло ей. Макияж слишком яркий и слишком небрежный. Странно, но она одновременно казалась девочкой-подростком и неумеренно пользующейся косметикой старухой. Кошка любила дешевые серебряные украшения, почти на все ее пальцы были надеты кольца.

Внезапно она обратилась ко мне на родном языке:

— Ты ведь немка, правда?

— Да. Я туристка, приехала на пару дней посмотреть Лондон.

— А как ты попала в этот паб? Я хочу сказать, что он не обозначен в путеводителях и не входит в экскурсионные маршруты.

— Случайно. Шла мимо, и тут начал накрапывать дождь, вот я и завернула сюда, чтобы переждать непогоду.

Би бросила взгляд в окно и увидела стоявшую у входа машину с шофером.

Я сказала, что у нее очень хороший голос, и Би кивнула. Очевидно, ей часто говорили подобные комплименты.

— Где ты живешь?

— Нигде. Нет, честное слово! У меня нет постоянного жилища. И я к этому уже привыкла. Обычно я останавливаюсь в дорогих хороших отелях.

— Значит, ты журналистка, — промолвила Би.

Я отрицательно покачала головой и заказала кружку пива, а также шерри для Джорджа. Моя мать пила дешевое красное вино маленькими аккуратными глоточками. Серебряные украшения бренчали при каждом ее движении. Я сказала, что у меня нет профессии, но что я получила богатое наследство. Мне хотелось заинтересовать ее, вызвать у нее восхищение. Но Би интересовал лишь один-единственный человек на свете — тот мужчина, с которым она сейчас жила. Обслужив очередного посетителя, Джордж подходил к ней и брал ее за руку. Однако вскоре его снова отвлекали, и он уходил.

Би рассказала мне, что ее первый муж, американец, погиб во Вьетнаме. С тех пор она начала петь песни протеста. Джордж, по ее словам, несколько лет сидел в тюрьме за политическую агитацию. Би, по-видимому, очень гордилась этим. Интересно, много ли бородач знал о прошлом Би? Тем временем Би рассказала мне о ребенке, которого потеряла при трагических обстоятельствах.

— Во время демонстрации против испытаний ядерного оружия меня сильно толкнули, и я выронила из рук младенца, он упал на землю, и тут полиция предприняла атаку на нас. Началась паника, давка, и в толчее полицейские затоптали мою девочку насмерть. И никто из них не понес за это никакого наказания.

У нее на глазах выступили слезы. У меня дыхание перехватило от злости. Я понимала, что ее ложь — попытка преодолеть прошлое, однако мне было неприятно, что она жертвует мной и Вондрашеком ради своего душевного спокойствия. Неужели она каждому, кто наливал ей красного вина, рассказывала эту печальную историю? Би сказала, что, к счастью, она встретила Джорджа, который помог ей справиться с горем и дал силы жить дальше. И конечно же, ей помогала музыка, старые американские песни, протестующие против зла в мире. Би улыбнулась и в заключение своего рассказа заявила, что все мы должны быть сильны духом, чтобы выносить несправедливость.

Мы все вынуждены лгать, чтобы выжить. Я прекрасно знаю это по собственному опыту. Но ложь Беатрисы поразила меня своей безвкусицей. Подобного отвратительного вранья мне еще ни разу в жизни не приходилось слышать. Мое терпение лопнуло, я отбросила последние надежды на воссоединение с матерью и со стуком грохнула кружкой о стойку.

54

— Какого черта! — воскликнула я на весь паб. — Вондрашек был мошенником и умер в тюрьме. Он никогда не поехал бы во Вьетнам, потому что был умным человеком. И я никогда не была на демонстрациях. Ты бросила меня, когда Мне было четыре года. Говорят, тебя раздражал мой плач. О том, что было с тобой дальше, я знаю от Клары. Жила с разными мужчинами и несколько раз пыталась покончить жизнь самоубийством. И твоя ничтожная жизнь никогда не была политически корректной. Знаешь, кто ты на самом деле? Второразрядная певичка в третьеразрядном пабе!

Мой голос звучал громко и уверенно. Джордж с беспокойством посматривал на нас, однако он был занят и не мог подойти к нам. Би надула губки, она была похожа на обиженного ребенка, которого слишком строго наказали за невинную ложь. Моя мать могла бы засмеяться или обнять меня, но она снова предпочла ложь.

— Бедняжка несет какую-то чушь, — сказала она Джорджу. — Должно быть, наркоманка.

Завсегдатаи паба: безработные, бывшие нонконформисты, аутсайдеры — любили Би и считали ее своей. Я ловила на себе их враждебные взгляды. Для этих людей я была чужой, нацисткой, богатой, слишком хорошо одетой женщиной. Теперь я понимала, что совершила, приехав в Лондон. Клара права: передо мной стояла чужая мне женщина. Мечта обрести мать была иллюзией.

Би взяла меня под руку и повела к выходу из паба. У двери мы остановились. Сквозь стекло я видела ожидавшую меня машину с шофером.

— Я рада, что ты приехала повидаться со мной, — промолвила Би, чужая женщина, не испытывавшая ко мне никаких чувств. — Но сейчас мне пора снова на сцену. Скажи, тебе понравился Джордж?

Я пожала плечами. Би торопливо обняла меня, ее серебряные украшения позвякивали при каждом ее движении.

— Мне необходима любовь, — сказала Би. — Это та пища, которая не дает мне умереть.

Бедный Вондрашек! Оказывается, она просто съела его. По-видимому, мужчины обладают большей выносливостью и стойкостью, чем женщины, и продолжают жить и завоевывать мир даже тогда, когда от них остаются одни кожа и кости. Би очаровательно улыбнулась. Мне она нравилась. Би была, как и я, настоящей идиоткой. Ни в чем не виноватой. Я погладила ее по нарумяненной щеке.

— Я хотела только одного — узнать, кто ты.

— Я всегда была такой, какой меня хотели видеть мужчины. То есть не представляла собой ничего особенного.

Снова улыбнувшись, Би повернулась и направилась к стойке, где ее ждали Джордж и завсегдатаи паба. Я вышла на крыльцо. Небо было затянуто темными тучами. Я так и не узнала тайну Би. Возможно, ее просто не существовало, а может, Би ее слишком хорошо скрывала. На меня навалилось чувство одиночества, словно огромный хищный зверь. Никто не любил меня. В том числе и мужчина, с которым я провела эту ночь. Этого черноволосого голубоглазого шотландца я подцепила на дискотеке, куда отправилась из паба. У шотландца был странный акцент и трусы в крапинку. Он оказался таким страстным, что стоявший рядом с моей кроватью ночной столик ходил ходуном. Я всегда предпочитаю заниматься сексом с совершенно чужими, незнакомыми мне людьми. Этот род интимных отношений подходит мне как нельзя лучше. Нас ничто не связывало, кроме жадной неутоленной страсти, и ничто не мешало утолять ее.

Мой партнер счел странной причудой то, что я расплакалась в момент оргазма. Он спросил, у всех ли немок глаза на мокром месте? А я поинтересовалась, все ли шотландцы задают подобные глупые вопросы? Желудок Эмуса, так звали моего партнера, был полон пива, и он втягивал живот, когда я смотрела вниз. Мужской член после полового акта является жалким, неэстетичным зрелищем, впрочем, как и крупно запечатленные на снимке женские гениталии. Надо просто не смотреть вниз. По возможности отводить взгляд в сторону. Закрыть глаза и расслабиться.

Нет, Эмус, не все женщины плачут во время полового сношения. Некоторые кричат, потому что им это нравится, или потому что они считают, что это нравится мужчинам. Другие стонут, повизгивают, царапаются, кусаются, потому что им так хочется или потому что они считают, что это возбуждает мужчин. Некоторые думают при этом о браке или о неоплаченных счетах. Самые мужественные молчат, потому что чувственное желание и наслаждение в конечном счете то, что невозможно разделить с другими.

Неужели ты действительно хочешь все это услышать Эмус? Лучше погладь мне спинку, я обожаю эту ласку, по своей природе я принадлежу к разряду тех людей, которые предпочитают брать, а не давать. Я хочу, чтобы меня принимали такой, какая я есть. Трогательной. Мечтающей стать любимой. Почему люди верят в бесконечность этого чувства? Вондрашек любил Би, потому что она была недоступна для него. Клара любила Вондрашека, потому что он не любил ее. Би любила Джорджа, потому что любила саму любовь. Через двадцать лет у меня уже не будет любовников с синими глазами, черными волосами и нежными руками.

Эмус стонал во время полового акта и издавал ухающие звуки наподобие тех, какие издает филин. Он был поэтом и работал в рекламном агентстве. В свободное время писал стихи и эротические рассказы. Каждый человек по-своему несовершенен, хотя не понимает этого. Во время пауз между ласками я рассказала ему сказку о богатой сироте. Эмусу она пришлась по душе, потому что в этой истории переплелись эмоции и представления о материальном достатке.

Перед рассветом, когда я уже задремала, неожиданно позвонила Би. В этот час любви и безумия, находясь по ту сторону времени и стыда, она спросила, не могу ли я одолжить ей пять тысяч фунтов. У Джорджа возникли финансовые трудности. Я ответила, что подумаю. Спокойной ночи, Би, или, скорее, доброе утро. Рядом со мной лежал красивый мужчина, и его восставший половой член в серых предрассветных сумерках возвещал о наслаждениях, которые может принести секс.

Однако раннее утро не лучшее время суток для меня, и я попросила Эмуса уйти. Я никогда не завтракаю с чужими людьми. Эмус, наверное, как все в Англии, довольствовался по утрам яйцами, поджаренными на беконе. Отвратительная, несъедобная пища, подающаяся с жесткими тостами. Подобный завтрак в моем представлении соответствует английским постелям. Их особенность состоит в том, что шерстяные одеяла стелют на простыню, плотно подоткнутую под матрас. Я, конечно, выдергивала ее из-под матраса, что удавалось мне не сразу, однако во время сна простыня скатывалась и шерсть начинала больно колоть кожу. Одеяла шерстили даже в «Дорчестере».

Эмус ушел гордый и довольный собой. Своими умелыми действиями он довел меня до слез — должно быть, это и было предметом его гордости. Самооценка мужчин включает три аспекта — секс, деньги и власть. Если они оказываются несостоятельными в трех этих планах, им остается признать себя импотентами, трусами или отрешенными от мира высоколобыми интеллектуалами. С мужчинами все просто. Стоит понять правила их игры и обратить эти правила против них же самих, как они тут же превращаются в зеркало, в котором можно узнать себя. Правда, узнавать себя в этом зеркале не всегда приятно.

Глава 14

Клара считала, Вондрашек проклял ее за то, что она не выполнила его последнюю просьбу. И теперь это проклятие довлеет над ней. Ее головные боли усилились, прописанные врачами таблетки не помогали. Врачи не находили у нее никаких заболеваний, однако это не спасало Клару от страшной боли.

Начнись революция, первыми к стенке, несомненно, поставили бы баденских врачей. Мы поселились в хорошем отеле во Фрейбурге, под названием «Коломби». Правда, обстановка в нем была слегка провинциально-мещанской, лепнина в виде веночков и цветочков и позолоченные люстры являли собой карикатуру на роскошь. Однако мне нравилась местная кухня, а Кларе — хорошие вина, которыми она заливала перед сном свое горе. Они помогали ей уснуть, хотя Клара утверждала, что проводит ночи напролет без сна.

Мы не говорили о моей поездке в Лондон. Клара не спрашивала, а я ничего ей не рассказывала. Две одинокие женщины, охотящиеся за деньгами. По вечерам мы сидели в баре отеля «Коломби», пили вино или водку и поджидали добычу. Привычка Клары в молчании предаваться пьянству порой раздражала меня. Я скучала, сидя на неудобном табурете и слушая болтливого бармена, взахлеб рассказывавшего о солидных постояльцах отеля. Он имел в виду тех расфуфыренных старушек, которые приходили в бар со своими кавалерами и долго сидели за столиками, слушая игру пианиста и потягивая пиво с орешками. Большие деньги создавали сытую буржуазную атмосферу, однако вид этих семейных идиллий за столиками бара заставлял меня содрогаться от отвращения. Сюда захаживали и молодые девушки в поисках большой любви, и высокомерные представители фирм по производству пылесосов, щеголяющие в дешевой обуви и пестрых галстуках. Я презрительно поглядывала на них. Тот, кто сидит здесь и ждет своего счастья, сам виноват в этом. Как мне надоела Германия! Это, конечно, неплохая страна, с неяркими красками и ухоженными улицами, но что за люди в ней живут!

55

Тот житель Фрейбурга, который соответствовал бы нашим представлениям об идеальной жертве, все не появлялся, заставляя себя ждать. Клара заявляла, что терпение не относится к числу ее добродетелей, и от скуки снова начинала нападать на меня, критикуя мою неспособность определять жизненные цели. Вероятно, во всем были виноваты ее головные боли. Возраст и болезнь вторглись в жизнь Клары, словно коварные враги, и лишили ее былой терпимости.

— Неужели ты надеялась на спокойную, тихую старость в кругу семьи, вместе с Вондрашеком, Клара? Да ты просто с ума сошла!

— Он был моим солнцем, моей луной и моими звездами. Ты никогда не поймешь этого, Фея. И потом, у тебя нет сердца. Ты живешь, руководствуясь доводами разума и того, что находится ниже живота.

— Ты права, Клара. Я уверена, что не существует никакой любви. Есть только ее доказательства. Слова, жесты, подарки, брак как крайняя степень покорности.

— Проще всего ни во что не верить. Для этого не требуется много воображения и ума.

Водка для Клары, вино для меня. Наш спор был не нов. О да, дорогая Клара, я тоскую по большим чувствам. По человеку, который все может и никогда не ошибается. Но как я могу полюбить мужчину, который носит безвкусную обувь или вытянутые на коленях кальсоны, который пытается что-то нашептать мне на ухо или орет на официанта? Старается очаровать меня своими словами, чтобы позже обмануть и бросить?

На это Клара с искаженным от боли лицом заметила, что любовь требует смирения. Смирения женщин, само собой разумеется. Вероятно, моя чудовищная, чудесная, несостоявшаяся мать родила меня с большим дефектом: мне недостает смирения. Может быть, это произошло из-за того, что сама она всю жизнь посвятила смирению. Джордж получил свои пять тысяч фунтов. Я была хорошей дочерью. И за это мама обняла и поцеловала меня. У Би была уже слегка дряблая кожа, однако ее бородатый любовник, похоже, не обращал на это никакого внимания. Джордж тоже поцеловал меня. Он был намного моложе моей матери и называл меня «милая». Би обещала вернуть деньги, но слова ее звучали неубедительно. Проявив истинное великодушие, я заявила, что это подарок, и заслужила еще один материнский поцелуй. На несколько минут мы превратились в одну маленькую счастливую семью. Ангорская кошка Би порвала своими ужасными когтями мои дорогие чулки. Джордж налил нам красного испанского вина. Он был в белых сабо. Би поинтересовалась моими планами, и я честно ответила ей, что живу без всякой цели и никогда не строю планов на будущее. В разговоре я упомянула о вдове Вондрашека, Кларе, и Би на некоторое время превратилась из нежной кошечки в грозно шипящего хищника. Однако вскоре взяла себя в руки и снова улыбнулась. Такой печальной, пленительной улыбкой. Би, наверное, знала о том, какое впечатление она производит на окружающих. Мы перекинулись еще парой слов о погоде и политике, а потом я ушла, так как Джорджу пора было открывать паб.

— Заезжай как-нибудь к нам в гости, — сказала Би.

— Позвони, когда соскучишься и захочешь меня увидеть, — ответила я.

Они были рады, что я наконец ухожу. Я приехала в отель и собрала чемоданы.

— Глянь-ка вон на того типа, — услышала я голос Клары и проследила за ее взглядом.

Она смотрела на сидевшего у стойки мужчину невзрачной наружности. Небольшого роста, худой, он обладал незапоминающейся внешностью. На вид мужчине можно было дать лет пятьдесят. Одет в дорогой костюм и галстук от Армани. И хотя я не видела его обувь, но могла предположить, что на нем были дорогие ботинки высокого качества. Незнакомец заказал бокал красного вина. Похоже, он хорошо знал бармена, что обнадеживало. Пианист наигрывал «Мой путь», и наша жертва благодушно улыбалась. Этот человек, по-видимому, хотел идти в жизни «своей дорогой», но в буржуазных кругах Фрейбурга не принято так жить. Я заметила на запястье незнакомца часы «Картье», а на безымянном пальце — дорогую печатку с гербом. Клара довольно громким голосом заговорила с барменом о местных винах, стараясь, чтобы наша жертва слышала ее. Когда я в упор посмотрела на мужчину, он смущенно опустил глаза и стал теребить свой галстук. Он не курил. Пальцы нервно поглаживали ножку бокала. Клара залпом осушила стопку водки с таким видом, словно это вода.

— Налейте-ка мне такого же вина, какое заказал вон тот господин, — проговорила она, обращаясь к бармену. — Похоже, он хорошо разбирается в винах.

Слишком грубый ход, и я бросила на Клару сердитый взгляд. Однако незнакомец и бармен не заметили подвоха. Они дружелюбно улыбнулись, и бармен налил всем троим по бокалу красного вина. Мы выпили. Алкоголь сближает людей, обостряет чувства и притупляет бдительность. У Клары начался приступ икоты, я помогла ей встать с высокого табурета и проводила в туалет.

— Это он, — заявила Клара и, надув щеки, задержала дыхание.

Я взглянула на себя в зеркало. Еще молода, хотя вокруг глаз уже залегли мелкие морщинки. Я начала толстеть от привычки много есть, хотя еще не догнала Клару, которая тщательно прятала складки жира под элегантными костюмами. Взглянув на нее, я увидела, что ее лицо побагровело.

— Хватит, Клара, выпусти воздух из легких.

Она покачала головой.

— Ну пожалуйста, Клара. Я согласна, давай займемся этим парнем. Но в таком случае нам надо вернуться в бар, иначе мы его упустим. Готова побиться об заклад, что он не пьет больше двух бокалов вина зараз.

Клара открыла рот, и из него хлынули рвотные массы. Водка, вино и съеденный на обед окорок. Ее рвало почти бесшумно. Я открыла кран с холодной водой.

— Ты слишком много пьешь. Не забывай, что ты уже не молода.

Клара посмотрела в зеркало и поняла, что я права. Мешки под глазами, морщины, размазанный макияж — следы, оставленные сорока семью годами жизни.

— Того, кто придумал словосочетание «достойная старость», надо повесить, — пробормотала она и начала умываться.

Клара, единственный близкий мне человек, моя приемная мать, подруга и сообщница, уверенно шла по пути саморазрушения. И я не могла остановить ее. Я стерла бумажным полотенцем потеки туши с ее щек.

— Прошу тебя, не увлекайся спиртным, береги себя. Мы еще нужны друг другу.

— Пока еще я не хватаюсь по утрам за бутылку, а значит, считаюсь пьяницей, а не алкоголичкой. Кстати, ты не отстаешь от меня, просто лучше переносишь алкоголь. А теперь проваливай. Возвращайся в бар, мне надо привести себя в порядок. Я скоро.

Доктор Бруно Менцель допивал второй бокал вина. Он был адвокатом во Фрейбурге. На Бруно произвело большое впечатление мое новое имя — Мария де Лоркас. Кстати, у меня на это имя имелся паспорт. Немного поговорив с Бруно, я убедилась, что он вполне годится на роль жертвы. Одинокие сердца и умеренные пьяницы должны держаться друг друга. Время от времени я озабоченно поглядывала на дверь, но Клара все не появлялась.

— Поджидаете свою мать? — спросил Бруно с легким баденским акцентом.

— Нет. Клер — моя гувернантка. Наверное, это звучит странно. Обычно в моем возрасте уже не держат гувернанток. Но Клер, по существу, воспитала меня, она жила в нашем доме в Венесуэле, где я росла.

Бруно с большим интересом слушал все, что я ему плела. Мы с Кларой начитались книг о Латинской Америке и теперь знали множество увлекательных историй из жизни ее обитателей. Бруно заказал графин вина и угостил меня. Тем временем мое беспокойство нарастало. Куда, черт возьми, пропала Клер?

Бруно был скучнейшим собеседником.

Он вел спокойную, размеренную жизнь. Родился во Фрейбурге в семье профессора. Учился, женился на подруге юности, которая умерла несколько лет назад от рака. Работал в адвокатской конторе, вел гражданские дела — разводы, раздел имущества, ссоры с соседями. Бруно любил путешествовать, играть в шахматы с соседом. Принимал активное участие в местной культурной жизни, избегая, правда, тех мероприятий, которые проводили левые. Получил по наследству от родителей их сбережения и загородный особняк. Я была благодарной слушательницей и ловила каждое слово Бруно. Он казался мне идеальной жертвой. Я могла стать для него тем приключением, которое он так долго искал.

56

Я не видела Клару до полудня следующего дня. К этому времени суток алкогольный и никотиновый туман обычно развеивается, я просыпаюсь и даю себе обещание вести более здоровый образ жизни. Однако благие намерения доживают только до вечерних сумерек. В час между собакой и волком изменяется облик мира и вещи выглядят совсем по-иному, нежели при трезвом свете дня. У Клары, как всегда, раскалывалась голова, и она была похожа на умирающую гувернантку. Мы взобрались на один из холмов, расположенных в окрестностях Фрейбурга. По дороге я рассказала Кларе о своей беседе с Бруно и об одном его недостатке.

— Он жаден, Клара. А я ненавижу жадных мужчин.

— Глупости. Он именно тот, кто нам нужен. Я сегодня навела о нем справки. Не так уж много зарабатывает, однако считается достаточно состоятельным человеком. Доктор Менцель экономен, дорожит каждым пфеннигом, а значит, обязательно клюнет на нашу приманку. Ему непременно захочется увеличить свой капитал.

Все, что говорила Клара, казалось простым и понятным. Однако при свете дня я становлюсь боязливой и осторожной. Свежий воздух и город, построенный как будто из сказочных пряничных домиков, подавляли меня. Правда, в центре города, на мостовой, сидели бездомные и нищие, но то были всего лишь тени на фоне идиллической картинки. На рыночной площади вдоль торговых рядов прогуливались женщины с детскими колясками и хозяйственными сумками. Для них огромное значение имел вопрос, какой сорт картофеля годится для приготовления того или иного блюда. Эти женщины не осложняли себе жизнь, они выглядели здоровыми и веселыми, как и их пухлые розовощекие дети. Один из малышей громко расплакался, когда ему не дали залезть ручонкой в ящик с помидорами.

Клара поморщилась от резкой головной боли, и мы поспешили дальше. Вчера вечером я договорилась с адвокатом Менцелем поужинать вместе в ресторане отеля «Коломби». Наши планы начали осуществляться. Тем не менее мне было жаль, что я не могу остановиться у торговых рядов и обсудить с продавцом овощей преимущества французского картофеля. Я сделала большую ошибку, сказав Кларе о своем тайном желании. Клара, как всегда, процитировала Брехта, а потом начала рассказывать разные истории из моего детства, чтобы поднять мне настроение. Мы зашли в кафе и заказали салат и вино. По словам Клары, в детстве, во время маскарадов и карнавалов, я любила наряжаться цыганочкой. Я смутно помню те времена, но я действительно очень любила переодеваться в маскарадные костюмы. Своеобразный способ бегства от реальности, представлявшей собой в семье Вондрашека один бесконечный карнавал.

В некоторых мелочах Бруно Менцель напомнил мне отца. Например, он походил на него манерой есть, тщательно, без видимого удовольствия пережевывая пищу. Я опустошала тарелки вдвое быстрее, чем он. Пила большими глотками, а Бруно, прежде чем отхлебнуть из своего бокала, тщательно вытирал рот салфеткой. Бруно обладал безупречными манерами. Жадность, с которой я ела, он, наверное, объяснял моим латиноамериканским темпераментом.

Я рассказала ему, что мой отец был министром в правительстве Венесуэлы, свергнутом во время одного из путчей, и что моя семья вынуждена была бежать в Майами. Верная Клер отправилась с нами в эмиграцию.

Говоря об этом, я чуть не плакала и старалась не смотреть в ту сторону, где стояло блюдо с маленькими заварными пирожными, которые подали к кофе. Бруно выразил мне сочувствие. Внимательное отношение к людям и порядочность были получены им в семье. И здесь кончалось его сходство с Вондрашеком. Бруно гордился своими моральными устоями. Но в то же время ему страшно надоело быть добропорядочным человеком. Летом он ходил в походы по Шварцвальду, а зимой ездил на горнолыжные курорты в Тироль. Бруно сожалел о том, что не владел иностранными языками, это мешало ему путешествовать по миру. Он сокрушенно заявлял, что, к сожалению, является серым, неинтересным человеком. Я горячо возражала. Милый человек, и мне было искренне жаль его. Ведь если удастся осуществить наш план, Бруно придется несладко.

«Писателя интересует прежде всего литературное творчество» (Брехт), а «афериста — деньги» (Клара Вондрашек). «Мы не знаем, сколько стоит жизнь» (Бруно Менцель).

Ну что ж, он вынужден будет заплатить за долгожданное приключение. Не будь сентиментальной, Фелиция!

Клара изводила меня своими головными болями. Она не принадлежала к тому типу людей, которые молча, смиренно страдают. Клара не жаловалась — она обвиняла мир в том, что он несправедлив к ней. Она ненавидела во мне молодость и здоровье и пыталась по-своему наказать меня за них. Клара требовала, чтобы я вышла замуж за богатого старика, и мы постоянно ссорились по этому поводу.

— Ты сошла с ума! — кричала Клара. — Отказываешься от миллионов, предпочитая участвовать в деле, которое принесет тебе жалкие гроши!

Хорошо, что в отеле «Коломби» толстые стены.

— Давай прекратим этот разговор. В любом случае ты получишь свою долю.

Клара швырнула мне в лицо тысячу марок сотенными купюрами.

— Если ты всю жизнь хочешь оставаться шлюхой и вымогательницей, то так и скажи. Тогда мы расстанемся.

Я подняла купюры с пола. Клара не желала понимать меня. Сегодня выдался на редкость скучный день. Бруно уехал в дом престарелых, чтобы повидаться со своей бабушкой. Мне надоело спать, плавать, гулять по Фрейбургу, читать, есть, пить, опять спать. Надоело выражение боли на лице Клары, надоел вечно ухмыляющийся бармен. Казалось, жизнь проходит мимо меня.

А потом в бар вошел Оскар. Менеджер крупного предприятия, находившийся в деловой поездке.

Он оказался очень галантным мужчиной. У продавца роз Оскар купил все цветы. У него, занятого бизнесмена, не было ни сил, ни времени ухаживать за женщинами, поэтому он действовал напористо и быстро. Через два часа мы уже решали, в чей номер пойдем — в его или мой. Остановились на номере Оскара.

Как только переступили порог его комнаты, он начал действовать быстро и деловито. Сразу же переключил свой мобильный телефон на автоответчик и принялся раздевать меня. Заученные механические движения раздражали меня, и я решила предпочесть сексу деньги.

— Я сейчас закричу так громко, что сбежится весь отель, — предупредила я его.

— Что?! — изумился Оскар.

— Я ненавижу тебя! Тебе не удастся принудить меня к сексу. Я ненавижу мужчин, Оскар. И обещаю, что у тебя будут большие неприятности. Тебя обвинят в попытке изнасилования.

— Да ты с ума сошла! Мы же обо всем договорились и действовали по обоюдному согласию.

Женщины и мужчины никогда не смогут договориться, Оскар. Но такие, как ты, не задумываются об этом.

— Полиция услышит совсем другую историю, мой дорогой. Я расскажу стражам порядка, что встретилась с тобой в баре, где мы мило поговорили, а потом поднялись в свои номера, однако ты неожиданно схватил меня и силой затащил в свою комнату. — Я изо всех сил сжала свое предплечье, чтобы на нем выступил синяк. — И ты стал домогаться меня, требовал, чтобы я занялась с тобой сексом; ты пытался силой овладеть мной, Оскар! Тебе не удастся оправдаться, потому что поверят мне, а не тебе!

Наконец он понял всю серьезность своего положения. Оскар не раз сталкивался с нечестной конкурентной борьбой и происками соперников. Его удивляло только то, что он попался на удочку женщины. Такое случалось с ним впервые. Обычно это он обводил вокруг пальца и оставлял с носом своих жен, секретарш и любовниц.

— Однажды мне пришлось осуществить подобную угрозу, — продолжала я, — и дело закончилось для бедняги весьма печально. Ему это стоило карьеры. Ты же знаешь основной принцип нашей жизни: делай что хочешь, но не попадайся. Попытка изнасилования — ужасное преступление.

Я чувствовала, что еще немного, и он набросится на меня с кулаками.

— Если ты ударишь меня, то только облегчишь мою задачу.

— Ах ты, шлюха!

— Шлюхи занимаются с вами сексом. Древнейшую профессию изобрели мужчины для удовлетворения своих потребностей. А я занимаюсь совсем другим ремеслом.

57

— Грязная вымогательница!

Оскар подошел к мини-бару и плеснул себе коньяку в стакан. Мне он не предложил выпить. Оскар считал, что больше не было смысла придерживаться хороших манер. Я не испытывала и тени страха. Этот мужчина привык терпеть поражения и извлекать из них поучительный опыт. Взяв лежавшее на столе портмоне, я достала из него деньги. Почти пять тысяч марок. Оставив Оскару двадцать марок, я положила остальные деньги в свою сумочку. Оскар наблюдал за мной, в бессильной ярости сжимая кулаки.

— Верни деньги, или я заявлю на тебя в полицию, стерва!

Он не был изобретателен.

— Я взяла только наличные, Оскар, на большее я не претендую. Если хочешь вызвать полицию, пожалуйста, вот телефон. Один, один, ноль. Пока ты будешь звонить, я спущу деньги в унитаз. И разорву на себе одежду, чтобы больше походить на жертву…

Он пальцем указал на дверь:

— Вон отсюда! Убирайся, и чтоб я тебя больше не видел!

Я не двинулась с места.

— На твоем месте я переехала бы в другой отель. Мне будет неприятно сталкиваться с пытавшимся изнасиловать меня человеком в коридоре или в лифте. Пока, Оскар. Рада была познакомиться с тобой.

— Я еще доберусь до тебя! — крикнул он мне вслед. — Прежде чем переехать в другую гостиницу, я расскажу о тебе директору. Пусть знает, кто живет в его отеле.

Остановившись на пороге, я обернулась, пожала плечами и помахала его визитной карточкой с адресом.

— Не советую этого делать, Оскар. Иначе придется написать твоей жене о том, как ты ведешь себя в командировках. Иногда лучше отказаться от мести.

Я пребывала в приподнятом настроении. Хотелось отпраздновать триумф и поделиться своей радостью с Кларой. Мне следовало знать, что мой рассказ не понравится ей. И действительно, в результате мы поссорились и весь вечер ругались. В конце концов мы решили, закончив очередное дело, на какое-то время расстаться. Предложение исходило от Клары, и я поддержала его.

Наши планы были близки к осуществлению. Бруно давно уже созрел, и можно было начинать атаку на его банковские счета. Он был слегка влюблен в меня и полностью доверял мне. Я ошиблась, решив, что он жаден. Бруно был просто очень бережливым, так как боялся растратить оставшиеся ему в наследство от родителей деньги. Он заказывал шампанское только бокалами, а не бутылками, и никогда не покупал дорогих вин. Бруно был хорошим человеком, только я никогда не относилась к тому типу людей, которые могли бы по достоинству оценить это.

Клара называла его обывателем. Она была невысокого мнения об адвокатах, после того как один из них не смог защитить Вондрашека. У Клары все кругом были виноваты. А в особенности адвокаты, врачи, чиновники, политики, управляющие и диктаторы. Одним словом, преимущественно мужчины. Единственным ни в чем не виновным мужчиной в жизни Клары был Вондрашек. Потому что она любила его. Женщины способны жить, обманывая себя.

Клер посетила Бруно в его адвокатской конторе. От ее визита зависело многое. Я выполнила подготовительную работу, и теперь Клер предстояло осуществить наш замысел до конца. Она была прекрасной мошенницей, ученицей самого Вондрашека, настоящим чудовищем, не знающим страха и сомнений и прикрывающим низменные поступки высокими словами. Конечно, Бруно был удивлен и заинтригован ее приходом. Я подготовила его к тому, чтобы он рискнул своими сбережениями, но не знала, сумеет ли он переступить через себя и пойти на авантюру.

Сидя в холле гостиницы, я нервно курила, поджидая Клару. Взяла газету со столика, но была не в силах читать ее. Я заказывала кофе, затем коньяк и, наконец, пиво. Стеклянная дверь открывалась и закрывалась, люди входили и выходили, а Клара все не появлялась. Вондрашек говорил, что было бы ошибкой вести себя любезно со всеми без всякой причины. Если ты мил и любезен с людьми, они считают тебя слабаком и используют. Любезность и добродушие нужно использовать как оружие для сближения с людьми с целью личного обогащения. Живя с Геральдом в Мюнхене, я усвоила, что сердечность и приветливость — своеобразный щит, защищающий тебя от врагов. Таким образом, живя среди людей, оставаться самой собой просто невозможно.

Клара появилась только в полдень. Она выглядела усталой, и по ее виду я сразу же поняла, что ее мучают головные боли. Она заказала тройную порцию водки со льдом и тоником. Сев рядом со мной, Клара молчала до тех пор, пока не осушила свой стакан. Клара никогда не старалась быть любезной и приветливой.

— Он труслив, как все мужчины. За исключением твоего отца, разумеется.

— Значит, он наотрез отказался? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Нет, но он колеблется. Хочет поговорить с тобой, прежде чем принять окончательное решение. Сегодня в восемь вечера он придет сюда, и вы вместе поужинаете. Я останусь в номере. Не хочу есть на ночь. За последнее время я прибавила три кило. Вообще-то меня не волнует мой внешний вид, но не хочется тратить деньги на новый гардероб.

Серый элегантный костюм действительно топорщился на животе и бедрах Клары.

— Я всегда думала, что алкоголики выглядят худыми и изнуренными, — добавила она.

— Ты не алкоголичка, а пьяница. И всегда хорошо закусываешь. Я отправлю тебя на лечение в какую-нибудь дорогую клинику, где ты пройдешь специальный диетический курс и восстановишь фигуру. А теперь расскажи мне подробно о разговоре с Бруно.

Бруно был, как всегда, пунктуален. Похоже, у этого мужчины был только один недостаток — он наводил на женщин страшную скуку. Бруно был в ресторане гостиницы завсегдатаем, и метрдотель приветствовал его как старого друга. Я заметила, что после разговора с Кларой Бруно сильно изменился, Он больше не видел в Марии де Лоркас богиню своей мечты. Она стала для него вполне земным созданием. Я сделала вид, что очень смущена.

— Я очень сержусь на Клер, ей не следовало ходить к тебе.

Бруно схватил мою руку, которая уже потянулась к меню. Неужели он не видит, что я умираю от голода?

— Нет, я очень рад, что Клер побывала у меня. Давай закажем жаркое из баранины!

Слава Богу, Бруно был разумным, трезво мыслящим человеком. Я кивнула, и мы заказали рыбный суп и жаркое из баранины, а также бутылку белого вина и бутылку недорогого бордо.

— Мне очень жаль, что ты не можешь добраться до своих четырех миллионов долларов, — переходя на шепот, промолвил Бруно.

Я пожала плечами. Клара рассказала Бруно, что в Каракасе в банковском сейфе хранятся принадлежащие мне четыре миллиона долларов. Но Мария де Лоркас не могла пересечь границу Венесуэлы. Дочери бывшего министра было запрещено въезжать в эту страну. Таким образом, я не могла добраться до банковского сейфа со своими деньгами.

Печаль, звучавшая в моем голосе, тронула сердце Бруно.

— Честно говоря, я не знаю, откуда у моего отца появились такие деньги. Может быть, он брал взятки. Обычное дело в том правительстве. В любом случае я уверена, это грязные деньги, Бруно.

— Деньги не пахнут. Каково бы ни было их происхождение, теперь они принадлежат тебе.

Клер рассказала Бруно, что прежде чем бывший министр умер в Майами, он передал мне ключ от сейфа в банке — и оформил соответствующие документы.

— Клер рассказывала тебе, что в Майами мы наняли частного детектива, который должен был забрать деньги в банке и оставить их нам?

Бруно кивнул.

— Этот человек оказался мошенником, — продолжала я. — Слава Богу, мы вовремя раскусили его.

И потому мы приехали во Фрейбург. По слухам, здесь жил некий Джон Мэйджор, бывший американский военный, дезертировавший с вьетнамской войны. Он брался за выполнение подобных поручений и считался надежным человеком. Но, к сожалению, Джона Мэйджора нам найти не удалось. В дороге мы сильно поиздержались и теперь находились на мели. Я сказала, что если мы с Клер не найдем выхода из создавшегося положения, то я потеряю дом в Майами.

— Боюсь, мы не сможем оплатить даже счет за проживание в гостинице. Если бы ты знал, как это унизительно!

58

Одинокая слеза побежала по моей щеке, и я смущенно смахнула ее. У Бруно заблестели глаза. Нам подали суп, и я обильно посолила и поперчила его, потому что обожаю острую пищу. Бруно попробовал красное вино и в знак восхищения прищелкнул языком. Паршивое винишко, конечно, не стоило того.

— Я не брошу вас в беде, — наконец сказал он. — Вы испытали в жизни так много горя!

Мне было приятно это слышать. Я улыбнулась ему. Женщины должны быть благодарны мужчинам за их доброту. Ведь мужчины никогда не бросают женщин в беде, если знают, что их за это вознаградят.

— Я не могу позволить тебе рисковать собой, Бруно. Знаешь, я решила все же попробовать пробраться в Венесуэлу. Пусть меня арестуют… о Боже, в Венесуэле такие ужасные тюрьмы. Обещай, что постараешься вызволить меня из тюрьмы, если со мной произойдет самое ужасное!

На мой вкус, жаркое из баранины было слегка недожаренным, но я молча стала есть его, стараясь выглядеть потерянной и печальной, как и полагалось девушке в моем положении.

— Ах, дорогая Фея, — сказал Бруно. — Я сделаю для тебя все, что в моих силах. Тебе не придется ехать в Венесуэлу. Это сделаю я.

Хм, я ожидала услышать от него совсем другое.

— Нет, Бруно, я этого не допущу. Благодарность — ужасное чувство. Оно разрушит наши отношения.

Мясо было действительно слишком розовым, но все же нежным и сочным, и я ела с большим аппетитом. Бруно пришел в замешательство. Он не понимал женщин. Я погладила его по щеке. У мужчин ужасно грубая кожа.

— Если действительно хочешь помочь мне, найди человека, который купил бы у меня документы на сейф за половину цены. Двух миллионов мне хватило бы на то, чтобы спасти дом в Майами и расплатиться с долгами. А на оставшиеся деньги мы с Клер купили бы маленький домик во Фрейбурге. Мне очень нравится здесь.

Бруно посмотрел на меня как на идиотку.

— Как ты можешь терять столько денег! Это безумие!

— Подумаешь, какие-то дурацкие деньги! Мне необходимо немедленно расплатиться с долгами, и точка! О, прошу тебя, Бруно, найди подходящего покупателя. Я прошу всего лишь два миллиона марок за четыре миллиона долларов, которые сейчас в Каракасе. Ты же адвокат! Ты видел банковские документы. Они в полном порядке. Надо только съездить в Венесуэлу и получить деньги.

— Привезти в чемоданах в Германию четыре миллиона долларов наличными — большой риск. А вдруг эти деньги были получены за продажу наркотиков?

Я покачала головой:

— Нет, мой отец никогда не связался бы с наркодельцами. Думаю, это взятки, которые он получил за лицензии на бурение нефтяных скважин.

Бруно вспотел, представив себе сумму, и залпом осушил бокал. Я знала, о чем он сейчас думает, и ждала развязки. А пока заказала себе десерт. Бруно отказался от сладкого, он был уже сыт.

— А что, если я сам куплю у тебя эти бумаги? — наконец спросил он. — Я смогу раздобыть два миллиона марок. Мне потребуется пара дней.

Я захлопала в ладоши:

— Конечно! Как я сразу не подумала! Таким образом мы совершим с тобой взаимовыгодную сделку. Ах, Бруно, с каким удовольствием я поехала бы с тобой в Каракас. Может быть, как-нибудь съездим вместе в Майами. Погостишь в моем доме. Что ты об этом думаешь?

У Бруно дрожали губы. Он был горд своей решительностью и мужеством и тут же заказал бутылку «Дом Периньон». Только теперь я поняла, что план Клары действительно гениален. Фальшивые банковские документы были выполнены безукоризненно. Тем временем Бруно преображался на глазах. Он как будто уже почувствовал себя миллионером. Его голос зазвучал громко и уверенно, он заказал самую дорогую сигару.

Произошедшая метаморфоза слегка разочаровала меня. Я поняла, что на свете не существует милых диктаторов и скромных прожигателей жизни. Бруно рассказал мне, что мечтой его юности было купить красный «феррари» с черными сиденьями. Ну что ж, Бруно, мечта — это сон, а за сном следует пробуждение. Ты не найдешь меня в Майами по тому адресу, который я тебе дала. Ты вообще никогда больше не увидишь меня, после того как передашь мне свои деньги.

— Он заявит в полицию, как только вернется из Майами, — уверенно кивнула Клара, когда я рассказала ей о своей встрече с Бруно.

Она была пьяна.

— Ну и что? Пока шумиха не уляжется, можем пожить за границей. Скажем, в Гонконге.

— Хорошо, — пробормотала Клара, закутываясь в одеяло. — А теперь уходи, я умираю.

Глава 15

В Гонолулу мы остановились в «Розовом дворце». Здесь в основном жили толстые американцы, объевшиеся гамбургерами, милые darlings и sweethearts с золотыми кредитными карточками, в белых кроссовках и яркой пляжной одежде. Кроме них, я заметила несколько пар японских молодоженов. Клару и меня здесь, по-видимому, приняли за лесбиянок. Мы проводили время у бассейна и на берегу моря, где было множество красивых загорелых молодых мужчин с досками для серфинга, а также девушек в бикини с распущенными волосами и белоснежными зубами. Красавцы и богачи мерили друг друга оценивающими взглядами.

И все же быть юным и красивым лучше, чем богатым и безобразным. Я лежала в шезлонге и чувствовала себя богатой старой женщиной. Мне было уже около тридцати. Please find me. Японские молодожены вели себя на людях очень сдержанно. Они фотографировались как одержимые, и американские туристы открыто посмеивались над ними. Я наслаждалась теплом и чувствовала себя как дома. Персонал гостиницы был чрезвычайно любезен, поскольку основной доход служащих составляли чаевые.

Кларе тоже нравился отель, поскольку среди жирных американцев она чувствовала себя худенькой и стройной. Головные боли продолжали преследовать ее, но она утверждала, что в этом климате переносит их намного легче. Бары открывались около одиннадцати часов утра, и она начинала пить. Клара говорила, что миллион пропить невозможно, однако цены на водку и тоник здесь были так высоки, что я сомневалась в правильности ее утверждения.

Бруно перевел два миллиона марок на открытый нами банковский счет и отправился в Каракас. Мария де Лоркас и ее гувернантка сняли переведенные деньги со счета и в тот же день покинули Фрейбург. Сначала мы направились в Люксембург, потом во Франкфурт. Здесь в аэропорту мы собирались расстаться, но растерянный вид Клары изменил мои планы. Она постояла перед расписанием рейсов, а затем, охваченная паникой, села на свой чемодан посреди зала ожидания и бросила на меня беспомощный взгляд. Этот взгляд решил все. Я заявила, что мы вместе летим в Гонолулу, и Клара сразу же согласилась.

Гонолулу оказался современным деловым безликим городом. Множество отелей, магазинов, ресторанов и баров. Вдоль всего побережья тянулись песчаные пляжи с тысячами ярких тентов. Клара заявила, что в кино Гонолулу выглядит совсем иначе. Основные знания о мире Клара почерпнула из фильмов, но Америку она изучала по произведениям Брехта. Поэтому реальность всегда разочаровывала и ошеломляла ее. Клара не владела английским языком и пыталась говорить с официантами по-немецки или по-русски, что приводило их в отчаяние. Особенно странно звучал в «Розовом дворце» русский язык. Правда, слова «водка с тоником» походили на магическое заклинание: официанты хорошо их понимали. Клара быстро напивалась и погружалась в задумчивость. Иногда я составляла ей компанию, потому что на трезвую голову мне было очень трудно выносить пьяную Клару.

Две подвыпившие женщины в баре на берегу частенько встречали закат. Мы были состоятельными, но, по существу, бездомными. Когда становилось совсем темно, перебирались на открытую веранду ресторана, где разрешалось курить. Ели запеченную рыбу, хрустящую снаружи и мягкую и сочную внутри, и продолжали пить. На горизонте не было видно ни одного мужчины, который мог бы спасти меня от Клары. Я думала о Геральде, который должен был заработать много денег и выслать мне долг, а также о Бруно, который потерял много денег и, наверное, теперь проклинал меня. Бедный Бруно, жизнь несправедлива к порядочным людям. К Геральду я испытывала такую же жгучую ненависть, как и прежде. Ведь должна же я была винить хоть кого-то в том, что жизнь положила меня на лопатки. Я была не готова плыть против течения к новым берегам. Клара продолжала настаивать на том, что мне следует найти богатого мужа.

59

— Но зачем? — недоумевала я.

— Потому что я не вечна, а в одиночку ты не сможешь проворачивать сложные дела. Все это может плохо кончиться, Фея.

— Прекрати нести всякий вздор!

Жалкая пьяная Клара, мучаясь от головной боли, сидела на табурете у стойки бара.

— У меня такое чувство, как будто я в огромном розовом гробу. Здесь повсюду благоухают ароматы, которые распыляют специально, чтобы перебить запах разложения. Ты разве не ощущаешь отвратительную вонь?

Я чувствовала запах алкоголя, сигаретного дыма, морской соли.

— Нет, Клара, я не испытываю никакого страха.

— И это плохо. Ты должна постоянно ощущать страх и руководствоваться этим ощущением, чтобы всегда правильно поступать и избегать ошибок. Любой незначительный промах может погубить человека, Фея. Например, я могу сейчас упасть с табурета и сломать себе шею.

— Зачем в таком случае ты садишься на него?

Клара засмеялась, но мне не понравился ее смех.

— Потому что мне уже все равно, — ответила она. — Я больше ничего не боюсь. Ты — моя последняя связь с внешним миром, понимаешь? Я сижу в адском раю и жду смерти. Избавления от всех головных болей.

— Ты должна обратиться к врачу. Хочешь, я отвезу тебя в хорошую клинику? Только не в германскую — туда нам нельзя возвращаться. Я уверена, что Бруно заявил на нас в полицию. Он очень обязательный и аккуратный человек.

Клара снова рассмеялась, и у меня по спине пробежал холодок, хотя ночи в Гонолулу очень теплые, температура не опускается ниже тридцати градусов.

— Бруно нашел другое решение своей проблемы. Сегодня я ездила в аэропорт, чтобы купить немецкие газеты. Меня раздражает то, что все здесь говорят на непонятном языке. И вот в «Зюддойче цайтунг» я прочитала некролог. Доктор Бруно Венцель внезапно и неожиданно умер. Коллегия адвокатов скорбит о его преждевременной кончине. Я не сомневаюсь, что он покончил с собой. Что скажешь?

Мощная волна жалости к самой себе захлестнула меня, и я, будто к спасательному кругу, потянулась к стакану со спиртным и к сигаретам. Клара с видом полного удовлетворения следила за моей реакцией. Время невинных шалостей закончилось, как будто говорило ее лицо. Мы все — прирожденные убийцы. В лучшем случае — самоубийцы.

— Я не хотела этого, Клара.

— Конечно, не хотела. Но ты превращаешь людей в свои жертвы и своих врагов. Однажды они доберутся до тебя, Фея. Я хочу, чтобы ты испытывала страх.

— Ты хочешь, чтобы я боялась саму себя?

Клара внимательно заглянула в свой стакан, как будто тающий в нем лед знал ответы на все вопросы.

— Это было бы неплохо. Кстати, Бруно, возможно, погиб в автокатастрофе.

— Нет, Клара. Мы убили его. Черт возьми, но ведь это всего лишь деньги!

— Деньги и любовь чаще всего доводят человека до гибели. Бруно был жадным ничтожным человеком. Не переживай так, Фея.

Клара большими глотками осушила стаканчик водки, Казалось, смерть Бруно не тронула ее сердце. Мне стало дурно, я вскочила с места и бросилась к морю. Едва я достигла полосы прибоя, как у меня началась рвота. Когда волна смыла рвотные массы, я наклонилась и умылась соленой водой. Ко мне подошел мужчина, одетый в смокинг, и спросил, чем он может помочь. Я взглянула в его приветливое, уже немолодое лицо, озаренное лунным светом.

Пожалуйста, найди меня. Мне уже почти тридцать. Я боюсь себя.

Мы пошли вдоль пляжа, и я рассказала незнакомцу, что бросила любовника, а он из-за этого покончил с собой. Я не могла позволить себе сказать ему правду. Незнакомец сообщил, что он писатель, малоизвестный, но состоятельный, и что живет он в предместье Гонолулу, в большом доме с огромными окнами, расположенном на скале над морем.

Жена бросила его и убежала с молодым спортсменом, любителем серфинга, у которого была длинная светлая косичка. Мы с Робертом, так звали моего нового знакомого, медленно брели вдоль берега моря, ступая босыми ногами по влажному песку. Мы разулись и несли обувь в руках. У обоих было тяжело на душе, и мы все глубже погружались в ночную тьму. Роберту было пятьдесят лет, его совершенно лысая голова имела красивую форму. Может ли у меня быть что-нибудь серьезное с мужчиной, который заговорил со мной в тот момент, когда меня рвало? Я клялась себе, что больше никогда в жизни не обману порядочного человека. А Роберт тем временем продолжал подробно рассказывать о себе, как будто хотел преодолеть пропасть между нами за несколько часов ночной прогулки. Мне нравился его тихий голос и стремление завоевать мое доверие, прежде чем мы ляжем в одну постель. Мне необходимо было чувствовать, что меня хоть кто-то немножко любит. Пусть Клара, накачавшись спиртным и наглотавшись таблеток, сама добирается до своего номера. Она вполне могла бы не говорить мне о некрологе в газете, но ей не хотелось страдать одной. Клара ненавидела одиночество, а я порой ненавидела ее.

Роберт работал над романом о парикмахере, который любил женщин с длинными пышными волосами и после занятий сексом отрезал им волосы, чтобы лишить их частицы красоты. Затем он изготавливал из этих волос парики и выгодно продавал их. Роберт признавался, что им движет мстительное чувство, что он страдает от несовершенства мира. Под несовершенством мира он, в частности, подразумевал собственную лысину. То, что он родился без волос, стало его проклятием. В детстве он сильно страдал от этого. Роберт говорил, что был в ту пору богатым маленьким монстром, мстящим окружающим за то, что отличается от них. Лишь в двадцать лет, став студентом университета, он смирился с судьбой лысого человека. Смерть родителей и огромное наследство способствовали выбору профессии, и Роберт стал писателем. Вскоре он сделал открытие, что женщины находят лысых мужчин сексуальными, и стал пользоваться этим преимуществом.

Роберт оказался наивным человеком. Женщины любят богатых мужчин вне зависимости от их внешности и характера. Мы взяли такси и поехали к нему домой.

Мне очень понравился особняк из стекла и камня, и я сказала Роберту об этом. Я хотела бы жить в таком доме. Роберт тоже казался мне привлекательным милым мужчиной. Мы пили шампанское при свечах, и я рассказывала о себе. В моих словах было мало правды. Я сообщила ему, что являюсь богатой наследницей и безуспешно занимаюсь скульптурой. Сейчас, после самоубийства жениха, я переживаю творческий кризис. Мне казалось, что творческие профессии сблизят нас. Мне нравился Роберт, и я ничего не хотела от него, кроме тепла и возможности на время забыться.

Роберт собирал ненужные использованные предметы. Стены в его гостиной были увешаны стеклянными рамками и коробочками, в которых лежали использованные спички, засохшие листья, ржавые гвозди, осколки стекла, использованные презервативы… Роберт называл это документированием вещей, а я сочла его коллекцию грудой мусора. Однако, по словам Роберта, каждый предмет его собрания был связан с какой-нибудь историей.

Роберту нравились мои прямые гладкие черные волосы до плеч. Когда мы перебрались на диван, я обнаружила, что его тело тоже лишено волосяного покрова. Наши тела сплелись в одно целое в порыве неистовой страсти, и я забыла обо всем на свете. К черту мужчин, которых я знала до Роберта, к черту чувство вины и ненависти! Я упивалась минутами близости и испытывала истинное счастье. Только в моменты гармоничного секса женщины и мужчины составляют единое целое и жизненно необходимы друг другу. Этого нельзя отрицать.

Я люблю тебя! Я люблю ТЕБЯ. Как это прекрасно! ТЫ прекрасен. Я люблю твою лысину и каждый уголок твоего тела. Немного любви. Немного лжи. Впрочем, я действительно находила лысину Роберта в высшей степени эротичной. У него были голубые глаза и смуглая кожа. Его прекрасные руки не знали, что такое физическая работа. На письменном столе Роберта стоял небольшой компьютер — единственный предмет в доме, напоминающий о роде его профессиональной деятельности.

Мы лежали на диване и наслаждались колдовством нашей первой ночи. Роберт разрешил мне закурить, хотя сам был ярым противником курения. Оказывается, среди некурящих мужчин тоже есть отличные любовники. Роберт рассказывал мне о матери, которая прятала его лысую голову под чепчики и шапочки и стыдилась физического недостатка своего ребенка. Первая жена, Сью, потребовала у него при разводе крупную сумму денег, которую затем пожертвовала в дзен-буддийский монастырь. Сейчас она живет в этой святой обители. Со второй женой, Карен, Роберт прожил десять лет. Она не хотела рожать от него детей, потому что боялась произвести на свет лысую девочку. Слушая Роберта, я сравнивала себя с его женами. Первая получила от него два миллиона долларов. Чем она отличалась от меня? Только тем, чем бегун на длинные дистанции отличается от спринтера.

60

Я поглаживала лысину Роберта, а он рассказывал мне о своих страданиях. В юности его удерживала от самоубийства только любовь женщин.

— Некоторым из них моя лысина нравилась так же, как и тебе.

Как мне, Фелиции Вондрашек, женщине, которой скоро стукнет тридцать лет. Мошеннице. Миллионерше, на совести которой самоубийство обманутого ею человека. Я вдруг вспомнила о Кларе. Она права, без нее я не смогу успешно вести дела.

— Мне необходимо вернуться в отель. Но прежде я хотела бы знать, часто ли ты заговариваешь с женщинами, которые блюют на пляже?

Роберт рассмеялся:

— Нет. Просто мне было очень одиноко. Я возвращался с ужасной вечеринки. И мне показалось, что ты хочешь утопиться.

Да, мне определенно нравился Роберт. И его дом. А также «ягуар», на котором он отвез меня в отель. И еще то, как он поцеловал мою руку на прощание. Мужчины, целующие дамам ручки, как вид находятся на грани вымирания. Все в этом человеке казалось мне привлекательным. Единственным препятствием, мешавшим мне полюбить его, была я сама. Я постучала в дверь комнаты Клары и прислушалась. Услышав храп, успокоилась и пошла к себе. Мне снился Бруно. Он предстал в моем сне в облике объятого пламенем самолета, падающего прямо на меня.

Мы с Робертом чудесно проводили время. Он и Клара понравились друг другу и подружились. Мы часто бывали в его доме на скале, откуда на пляж вела крутая извилистая тропинка. По утрам Роберт работал, сидя за компьютером. Он писал одну страницу в день. Его парикмахер отправился на Восток, чтобы завоевывать сердца женщин с густыми черными волосами.

Поработав, Роберт заезжал за нами в отель, и мы отправлялась на прогулку по острову. Роберт показывал нам прекрасные заливы, куда не добирались туристы. Во второй половине дня Роберт и Клара ездили за продуктами, а потом вместе готовили ужин. Клара стала меньше пить и почти не жаловалась на головные боли. Сидя в сторонке, я наблюдала за тем, как они готовят пищу, и время от времени переводила, если в этом была необходимость. Роберту нравилось, что Клара не говорит по-английски, поскольку это позволяло им в молчании священнодействовать на кухне. Приготовление пищи Роберт относил к разряду сакральных действий. В нашу первую ночь он был очень разговорчив, и теперь меня удивляла его молчаливость. Роберт проводил время в работе и безделье, занимаясь спортом и приготовлением пищи, плавая и просиживая за бокалом вина. У него был четкий режим дня, расписанный с семи часов утра до часу ночи, когда Роберт ложился спать. В его расписании каждому занятию отводилось определенное время.

В течение дня Роберт говорил очень мало, но после захода солнца его словно прорывало. Он болтал без умолку. Клара спокойно относилась к этому, потому что все равно ничего не понимала. После ужина она возвращалась в отель, а я чаще всего оставалась у Роберта на ночь. Клара пребывала в приподнятом настроении, и порой мне казалось, что она влюблена. Наблюдая за тем, как она и Роберт вместе чистят рыбу, выбирают пряности и колдуют над плитой, улыбаясь друг другу, я приходила к выводу, что это действительно так.

Клара пришла в восторг от коллекции Роберта. В большинстве стеклянных коробочек были волосы: волосы с лобка Сью и Карен, локон Мэрилин Монро, пух цыпленка. Кроме того, в коллекцию входили предметы, связанные с прошлым Роберта. Он ничего не выбрасывал. Вскоре его коллекция пополнилась моим сломанным ногтем и слезой Клары, пролитой над репчатым луком.

Меня удивляла увлеченность, с которой Клара занималась приготовлением пищи. Не понимаю, зачем тратить столько времени на приготовление того, что так быстро съедается и переваривается? Роберт утверждал, что каждая порядочная женщина должна уметь готовить. Тем самым я исключалась из их числа.

Каждую ночь во сне я видела Бруно. Он падал на меня, словно огненный шар, и требовал назад свои деньги. Он вставал из гроба. Сидел на облаке и протягивал ко мне руку. Клара говорила, что это пройдет. Чувство вины не бывает вечным. В крайнем случае могу передать деньги Бруно детям Никарагуа. Или Кубы. Роберт не понимал, о чем мы говорим, но ему нравилось слушать наши разговоры.

Наши отношения мы называли любовью. Я не заслужила ее. В те дни я жила в полной праздности, наслаждаясь счастливыми минутами и мучаясь по ночам от кошмаров. Клара готовила, мы ели и пили, а потом отправлялись на прогулки. Роберт массировал голову Клары, втирая в нее целебные снадобья, которые делала из трав его уборщица, местная жительница. Клара утверждала, что лекарства помогают ей, однако я видела, как она морщится от боли, когда думает, что на нее никто не смотрит. Она пыталась научиться говорить по-английски, и Роберт старался помочь ей овладеть этим языком.

Мы были одной маленькой счастливой семьей. Через две недели мы переехали из «Розового дворца» в дом на скале. Роберт попросил меня курить в саду, и я поняла, что период пылкой любви миновал. Я стала скучать и завидовать Кларе и Роберту. В отличие от меня они целый день были чем-то заняты. О Фее вспоминали только вечером, когда садились за стол. Я должна была дегустировать и хвалить приготовленные ими блюда. После ужина я выпивала рюмку коньяка, выкуривала сигарету на открытой веранде и шла спать вместе с Робертом. Заведенный в доме порядок начал превращаться в обыденную рутину.

— Ты должна выйти за него замуж, — сказала как-то Клара.

— А почему ты сама не хочешь стать его женой?

— Я слишком стара. У меня нет многого, чем в полной мере обладаешь ты. Молодости, красоты, здоровья, нахальства, с которым ты берешь от жизни все, что считаешь нужным.

— Неужели ты думаешь, я заслужила вот это? — спросила я, указывая на стену из стеклянных коробочек. — Собрание неврозов Роберта. Нет, Клара, наш брак добром не кончится. Я не хочу жить с ним, «пока смерть не разлучит», как говорят во время церемонии бракосочетания.

Мне все еще нравился Роберт, но я боялась, что однажды проснусь и его лысина покажется мне отвратительной. А ему покажется омерзительным исходящий от меня запах табака. Размеренный образ жизни Роберта уже начал раздражать меня. А он, наверное, убедился в том, что мое нежелание двигаться вовсе не следствие привычки к медитации, а инертность и лень.

В день, когда умерла Клара, произошло небольшое землетрясение. В саду Роберта упало несколько деревьев. Земля сотрясалась в течение нескольких секунд, мы с Кларой находились в это время в гостиной. Роберт уехал в Гонолулу, где у него была назначена встреча с издателем. На улице стояла невыносимая жара. Я лежала на диване и читала книгу о вулканах, а Клара стояла у стены из стеклянных коробок и изучала жизнь Роберта. В тот момент, когда земля начала сотрясаться, она как раз говорила что-то о бессмертии. Я не слушала ее, потому что с головой ушла в чтение. И тут вдруг раздалось громкое дребезжание, я оторвала глаза от книги и увидела, что стена шатается.

— Клара, берегись! — закричала я.

Но Клара не шевельнулась. Зачем человеку, размышляющему о бессмертии, думать о своей безопасности? На нее начали падать стеклянные коробочки и ящички. Каждый в отдельности, вероятно, не представлял угрозы для жизни, но их было много, до чрезвычайности много. Вскоре они уже сыпались на Клару мощным, сбивающим с ног потоком. Падая на пол, ящички разбивались. Клара рухнула под их тяжестью, а они продолжали валиться на нее. Жизнь Роберта придавила Клару, и у нее не оставалось шансов на спасение. Она лежала под грудой стекла и мусора тихо, не подавая признаков жизни. Я громко закричала, и на мой крик из кухни прибежала служанка Роберта. Увидев, что произошло, она истошно завопила.

Землетрясение закончилось так же внезапно, как и началось. Большая часть стеклянных ящиков Роберта упала и разбилась. Мы с Ноэми бросились к Кларе и попытались извлечь ее из-под груды острых осколков. Мы изрезали руки, и Ноэми сбегала на кухню за хозяйственными перчатками. Клара молчала. Когда мы наконец достали ее, то увидели, что все ее тело в порезах. Из ран шла кровь. Клара смотрела на меня, но я понимала, что она мертва. У нее было испуганное выражение лица, несмотря на то что в последнюю секунду жизни она размышляла о бессмертии.

61

Я принялась трясти ее за плечо.

— Не оставляй меня одну, ты, проклятая идиотка! — кричала я.

Ноэми оттащила меня от трупа. У меня были порезаны колени. Я бросилась к телефону и вызвала «скорую помощь».

Через некоторое время приехал врач и установил, что причиной смерти Клары явились не полученные раны и ушибы, а сердечная недостаточность. Затем он обработал раны на моих руках и коленях.

Никогда больше в моей жизни не будет Клары… Ее голоса, цитирующего Брехта, ее революционных идей, ее икоты, солнцезащитных очков, шляп и шарфов, которые она так любила, водки с тоником, которая скрашивала ее вечера.

— О Боже! — ужаснулся Роберт, вернувшись домой и увидев груду мусора, в которую превратилась его коллекция.

Труп Клары к тому времени уже увезли. Я рассказала Роберту, что произошло. Мне показалось, что он прежде всего сокрушается о своей коллекции, хотя все дорогие его сердцу предметы были целы.

— Произошло землетрясение, — сказала я. — Клара ни в чем не виновата. Она просто оказалась не в то время не в том месте. Это вообще было характерно для нее. У нее был особый талант попадать в разные переплеты. Я всегда боялась, что она поскользнется и упадет со скалы. Или попадет под машину. А еще мне казалось, что она когда-нибудь упадет с высокого табурета и сломает себе шею. Или задержит дыхание и задохнется. Но она умерла другой смертью: ее убил твой хлам.

По выражению лица Роберта я поняла, что слово «хлам» до глубины души обидело его. Роберт был бессердечным человеком. И Клара, собственно говоря, тоже. А мое сердце разрывалось от боли. Я любила Клару. Подойдя к бару, я налила водки в большой стакан.

— Какая жалость, — промолвил Роберт.

Ах, если бы он обнял меня в этот момент. Я беззвучно плакала. Стакан был уже пуст.

— Потребуется несколько месяцев, чтобы восстановить коллекцию, — продолжал Роберт, роясь в обломках своей жизни.

И я поняла, что ошиблась в Роберте. Он был филистером до мозга костей.

Я помогла ему разобрать груду мусора и перенести экспонаты коллекции в другое помещение. После этого Роберт вызвал по телефону уборщиков, и те быстро привели его дом в порядок. Он внимательно следил за ними, опасаясь, что они что-нибудь украдут. Парни ухмылялись, считая хозяина дома полным идиотом. Впрочем, таких немало среди богатых жителей Гонолулу.

Роберт помог мне оформить в местных органах власти документы, необходимые для транспортировки трупа на родину. Мой яйцеголовый приятель вел себя со мной любезно и несколько отчужденно. Мы больше не испытывали страсти друг к другу. Накануне отлета в Германию с гробом Клары я попросила у него в долг сто тысяч марок. Я сказала, что израсходовала все деньги, взятые с собой в дорогу, и верну ему долг сразу же, как только вернусь домой.

Роберт отказался выполнить мою просьбу, и это изумило меня. Более того, я испытала чувство унижения. Я считала яйцеголового щедрым, великодушным человеком, но, оказывается, ошибалась в нем. Он подарил мне пять тысяч долларов, а я ему — прядку своих волос для коллекции. Стена из стеклянных ящичков была уже восстановлена. Мое пребывание в Гонолулу подходило к концу. Мне очень не хватало Клары.

На свете больше не было человека, которому я могла бы сказать правду.

Роберт отвез меня в аэропорт. Сквозь стеклянную стену зала ожидания я видела, как гроб грузят в самолет.

— Я пришлю тебе мою книгу, — сказал Роберт на прощание, поцеловав меня в щеку.

Он забыл, что я не оставила ему своего адреса.

— Буду очень рада, Роберт.

И я направилась к окошечку службы паспортного контроля.

Глава 16

Я шла за гробом Клары не одна. Совершенно неожиданно для меня Беатриса, получив извещение о смерти Клары, изъявила желание приехать на ее похороны. При условии, конечно, что я оплачу ей дорогу. Я купила ей билет на самолет, и Би незамедлительно прилетела. И вот теперь рядом со мной за дорогим гробом на колесах шагала рыжая женщина в развевающихся свободных одеждах.

Гроб был украшен красными гвоздиками, любимыми цветами Клары. Нанятый мной оркестр из десяти музыкантов играл песенки Брехта и Вайля. Так — смертью и прекрасной музыкой — обычно заканчивались обреченные на неудачу революции. То, что музыканты немного фальшивили, как нельзя лучше соответствовало духу этих похорон. Стоя у могилы отца и Клары, я чувствовала, как меня пронизывает холод. Беатриса держала меня под руку и всхлипывала, прижимая к лицу клетчатый носовой платок. А та, которая любила меня, молча лежала в гробу. В своем прощальном слове я процитировала Брехта, а затем гроб под звуки «Интернационала» опустили в могилу.

Беатриса прилетела в Гамбург, потому что ей нужны были деньги. Она заговорила на эту тему, когда мы обедали после похорон Клары в «Арлекине». Икра казалась мне горькой, и я пила слишком много вина. А моя мать в это время говорила о том, что деньги в нашей жизни не играют никакой роли. Самое главное — любовь. Она, конечно, имела в виду свою любовь к Джорджу, бородатому ирландцу, владельцу паба.

Я была благодарна Би за то, что она приехала, но сейчас она говорила не о том, о чем следовало бы говорить. И я решила внести ясность. Клара завещала свои нечестным путем добытые деньги какому-то обществу поддержки семей кубинских земледельцев.

— Разбирая бумаги Клары, я нашла квитанции, свидетельствующие о том, что она регулярно посылала тебе в течение последних двадцати лет денежные переводы. И немалые. Почему она делала это?

Моя мать поставила на стол бокал с красным вином и улыбнулась своей очаровательной улыбкой. Ее макияж был слишком ярким и безвкусным.

— О, это случалось не так уж часто. У твоего отца время от времени водились деньги. И я уверена, Клара делала это по его просьбе. Он ведь хотел, чтобы у меня все было хорошо.

— Он хотел, чтобы ты вернулась. Кроме того, я знаю, что он сам посылал тебе деньги, когда считал нужным. Нет, здесь дело не в нем. Расскажи мне, что связывало тебя и Клару. Теперь, когда Клара мертва, я больше не потерплю тайн. Выкладывай все.

Ей явно не хотелось говорить мне правду, но Беатриса понимала, что, если откажется выполнить мою просьбу, я не дам ей денег. Сначала она хотела солгать мне. Но Беатриса не знала, что именно уже успела рассказать мне Клара. И тогда она попыталась сделать отвлекающий маневр.

— Ты не находишь, что мы, женщины из семейства Вондрашек, имеем явную склонность к саморазрушению? — спросила она.

— Нет. Я стараюсь выжить. Итак, Би, расскажи мне, почему Клара посылала тебе деньги?

— Она хотела, чтобы я держалась подальше от твоего отца и тебя. И платила мне за это. Однажды я написала ему и попросила прислать денег. Но он ответил отказом. Твой отец хотел, чтобы я приползла к нему на коленях. Наверное, он рассказал Кларе о письме или она сама прочитала его. Как бы то ни было, она прислала мне деньги. С тех пор мы не теряли связи друг с другом. Я ведь довольно часто переезжала.

— И довольно часто оставалась на мели.

Би не любила говорить о прошлом. Она всегда жила только настоящим и потому никогда не испытывала раскаяния и угрызений совести. В этом я похожу на свою мать, отличие состоит только в том, что я никогда не питала иллюзий.

— Да, ты права. Любовники, которые бросали меня, как правило, не были великодушны. Я никогда не понимала, почему все мои романы заканчивались так ужасно. Мужчины, с которыми я жила, безжалостно рвали со мной отношения. Они как будто вставали из-за стола, плотно пообедав, и заявляли: «Все было вкусно, но теперь я сыт по горло». А я никогда не могла насытиться их любовью, Фея.

— Но с Джорджем у тебя все иначе.

Би отодвинула тарелку в сторону, едва притронувшись к еде. У нее совсем не было аппетита, и она совершенно не понимала иронии.

— Да, конечно. Он чудесный мужчина.

Она была просто восхитительна! Как говорится, безнадежный случай. Влюбленный ребенок. Значит, Клара проявляла заботу обо всех троих Вондрашеках. Правда, о Би она заботилась не бескорыстно. Хотя моя мать, конечно, ни за что не вернулась бы к отцу. Скорее она стала бы петь на улице и просить подаяния. Или покончила бы с собой.

62

— Но если Клара помогала тебе, почему ты была так враждебно настроена к ней?

Моя мать снова очаровательно улыбнулась:

— Я не люблю женщин, Фея. Знаю, звучит ужасно, но это правда. А Клара к тому же постоянно демонстрировала свое моральное превосходство. Она была лучшей из женщин, она заботилась о моем ребенке, которого я бросила, и о моем муже, которого я не заслуживала. Но почему она не завещала свои деньги тебе?

Моя мать была жадной.

— Ты же сама говорила, что деньги не играют никакой роли. Кроме того, у меня их вполне достаточно.

Би бросила на меня недовольный взгляд, и я поняла, что меня она тоже терпеть не может. В лучшем случае я была ей безразлична. Официант унес ее полную еды тарелку, и Би стала щипать хлеб, лежавший на столе в плетеной корзинке. Постепенно она съела все до последнего кусочка. Би пила дорогое бордо с такой же равнодушной небрежностью, как и ту бормотуху, которую наливал ей Джордж в пабе. Би не умела ценить качество жизни и не понимала ценности денег.

— Я очень рада за тебя, — сказала она. — Но мне жаль, что ты никого не любишь.

Неужели Би не знает, что я любила Клару? Конечно, моя любовь была несовершенной. Но я уверена, что женщины больше заслуживают любви, потому что умеют отвечать на чувства. Мне хотелось, чтобы Би перестала разглагольствовать и наконец назвала сумму. Я устала. Правда заключалась в том, что я и Би не нужны были друг другу.

— А откуда у тебя деньги? Это наследство, оставшееся от отца?

Голос Би звучал раздраженно. Ей не нравилась роль просительницы. К тому же рядом с ней не было преданного обожателя, необходимого ей как воздух. Официанты казались Би надменными, а посетители, по ее мнению, были сплошь скучными обывателями. Меня она, по-видимому, воспринимала как надоедливое напоминание о прошлом, о котором не желала вспоминать. Кроме того, я женщина, а значит, являлась для Би потенциальной соперницей в делах любви.

— Нет, отец оставил одни долги. Мы с Кларой провернули несколько выгодных дел.

Я улыбнулась. Би сочла меня бесчувственной. Она заявила, что я холодная и злая. Смелое заявление, учитывая ее финансовое положение. Должно быть, она действовала на нервы всем своим любовникам завышенными требованиями и претензиями. Я люблю тебя, но за это ты должен любить меня еще больше. Я поклоняюсь тебе, но хочу, чтобы ты лежал у моих ног. Я умру ради тебя, но ты должен обещать сделать то же самое.

Почувствовав, что перегнула палку, Би улыбнулась и извинилась за свои слова. Она сказала, что похороны, а также подобные заведения, где сидят беззаботные люди, которых не волнует ничто на свете, оказывают на нее гнетущее впечатление. Потом стала обвинять сидевших вокруг нас посетителей в том, что они тратят огромные деньги на легкомысленные удовольствия, а затем упрекнула меня, что я тоже принадлежу к разряду потребителей. Такой воспитал меня Вондрашек. Что же касается Клары, то, по словам Би, она довольно странным образом участвовала в классовой борьбе…

Ее слова привели меня в бешенство. Я стукнула кулаком по столу и закричала на весь ресторан:

— Оставь Клару в покое! Скажи лучше, сколько тебе нужно?!

Иногда надо громко закричать, чтобы тебя услышали.

— Пятьдесят тысяч фунтов, — ответила Би.

Официант принес счет, и я, как всегда, внимательно изучила его, потому что не люблю, когда меня обманывают.

— Вся ваша пивная не стоит таких денег.

— Мы хотим перебраться в Дублин и открыть там новое заведение. Это заветная мечта Джорджа. — На глазах Би заблестели слезы. — Ты могла бы осчастливить нас.

Я положила на тарелку со счетом шестьсот марок, а потом взглянула на сидевшую рядом со мной старую голодную кошку, осколок моей семьи. Она мурлыкала и смотрела на меня влажными глазами. Я никогда не любила кошек. Совершенно бесполезные животные, если они не ловят крыс и мышей. Хотя, с другой стороны, смешно в моем положении рассуждать о пользе, которую приносит индивидуум обществу. Я сама никому не приношу никакой пользы.

— Я выпишу тебе чек, — сказала я, а затем проводила Би до такси, на котором она должна была отправиться в аэропорт.

Она добилась того, ради чего приезжала в Гамбург, и теперь вновь пребывала в веселом, приподнятом настроении, что меня раздражало. Чмокнув меня в щеку, Би села на заднее сиденье такси, положив свой отвратительный безвкусный рюкзачок на колени.

У Би не было немецких марок, и я заплатила таксисту за поездку в аэропорт, предварительно поторговавшись с ним… Моя мать заплела свои пышные волосы в косу и выглядела очень довольной. У женщин из семейства Вондрашек особый талант бесконечно брать, ничего не давая взамен.

— И напоследок, Би, хочу предупредить, что я даю тебе деньги в последний раз. Запомни это. Я — не Клара.

Она ничего не сказала. После ее отъезда я отправилась на кладбище. «Лето было очень просторным». Впрочем, я считаю Рильке напыщенным, высокопарным поэтом. Клара лежала под горой красных гвоздик, и я разговаривала с ней. Я знала, что и эта боль когда-нибудь пройдет. Я долго смотрела вверх и думала о том, что небо печалится вместе со мной. Однако оно было совершенно равнодушно к моему горю. Оно любило только себя.

Я люблю смерть, Клара, потому что она холодная и неподвижная. Я люблю жизнь, тепло, живой огонь. Я ненавижу прошлое, пепел воспоминаний. Жизнь, запертую в маленькие стеклянные ящички. От них надо спасаться, Клара, бежать на волю. Я хочу дышать, смеяться, хорошо есть и пить, целовать чужих мужчин и любоваться закатами. Хочу поднимать деньги, которые валяются прямо на улице.

На кладбищах часто можно встретить вдовцов. Я заметила одного из них неподалеку от могилы Клары. Проходя мимо, я споткнулась.

— Осторожно, — сказал он.

Мы познакомились. Вдовцов и сирот тянет друг к другу. Доктор Вальтер Хелмер потерял жену четыре месяца назад. Они попали в автокатастрофу. Супруга Вальтера погибла, а он получил увечья и с тех пор хромал и ходил, опираясь на трость. Мне понравились его седые, коротко подстриженные волосы и сделанное вскользь замечание о том, что деньги не могут заменить дорогого человека.

Мы гуляли по кладбищу, скорбя каждый о своей утрате, и разговаривали о политике. Впрочем, эта тема меня мало интересует. Вальтер оказался человеком ультраправых взглядов. Он считал Коля левым радикалом, а Аугштейна настоящим дьяволом в человеческом обличье. Мой новый знакомый ничего не имел против иностранцев до тех пор, пока они живут за границей. Вальтер говорил не умолкая, а я делала вид, что слушаю его. Удовлетворить мужское тщеславие очень несложно. Надо только молча внимать их болтовне и одобрительно улыбаться.

Мне понравился его особняк, к которому вела усыпанная гравием подъездная дорожка, обсаженная тополями. Его супруга собирала современную скульптуру, которая терялась в просторных комнатах среди антикварной мебели.

Вальтер называл меня «моя добрая Фея» или «моя милая детка». Он приглашал меня на обеды к себе на виллу или в «Ландхаус шерер» — единственный гамбургский ресторан, где, по его мнению, клиентов обслуживали подобающим образом. Вальтер требовал от окружающих уважения к себе и покорности. Особые проблемы у него возникали с молодежью. Обе юные дочери Вальтера учились за границей и, по его словам, были политически неблагонадежными. Я считала, что девушки правильно поступили, уехав подальше от такого отца.

Поняв, что он за человек, я придумала историю жизни, которая понравилась бы ему. Рассказала Вальтеру, что, будучи сиротой, выросла в монастыре, а затем изучала теологию в Вене. Я потеряла свою лучшую подругу Клару, о которой до сих пор скорблю. Вальтер рассказывал мне о своей супруге, дочерях и, конечно же, много говорил о политике. Он был уверен, что знает обо всем на свете, и не выносил, когда ему возражали.

Вальтера восхищало, что я слушала его, не перебивая, и со всем соглашалась. Он находил очаровательной мою улыбку. Время от времени он брал мою руку в свои ладони и гладил ее. Этот человек не казался мне чудовищем, поскольку носил дорогую черную обувь и соблюдал правила хорошего тона. На Рождество он обычно жертвовал значительную сумму в фонд Общества спасения потерпевших кораблекрушение. Вальтер способствовал созданию рабочих мест и улучшению народного благосостояния. Народ, по его мнению, приносит или вред, или пользу, и в большинстве случаев его существование ничем не оправданно. Почти все, что говорил Вальтер, было отвратительно или смешно — в зависимости от того, насколько серьезно его воспринимать. В его устах такие слова, как «право и порядок», приобретали угрожающий оттенок.

63

Клара уничтожила бы его своими едкими замечаниями или проколола бы шины его «роллс-ройса». Я позволила Вальтеру уговорить себя основать в Вене общественно полезный союз консервативных теологов. На его учреждение Вальтер пожертвовал двести пятьдесят тысяч марок. Получив чек, я обещала ему, что он станет нашим почетным председателем, а потом поцеловала в узкие губы и ощутила его холодное дыхание. Прощай, Вальтер. Он подвез меня в аэропорт, откуда я вылетела сначала в Вену, а потом в Цюрих. Получив деньги по чеку, я положила их на свой банковский счет.

Прогуливаясь по улицам и разглядывая витрины магазинов, я с гордостью сознавала, что могу купить себе все, что захочу. Даже совершенно ненужную миниатюрную скрипочку, усыпанную бриллиантами и стоившую пятьдесят тысяч франков. В конце концов я купила часы от Пиаже, серьги от Булгари и туфли от Диора. И это, на мой взгляд, правильнее, чем инвестировать деньги Вальтера в консервативный союз. Мне очень не хватало Клары и ее едких замечаний по поводу моих пустых трат и расточительности.

Кроме меня, клиентами банка были арабы, африканские богачи и русские. Возможно, кто-то из них действительно заработал деньги честным путем. Однако я считаю, что честность и роскошь несовместимы. Подлог, кража, взятки, коррупция, нелегальный бизнес, ложь и обман — вот где текут молочные реки. Сказочная страна Феи Вондрашек. Я была не прочь найти в Цюрихе новую жертву, но это мне пока не удавалось.

В баре ресторана «Кроненхалле» я заговорила с симпатичным, безупречно одетым мужчиной, уже не молодым, но еще не старым. Он представился, сказав, что его зовут Йорг Бауэр и что он бизнесмен. Что может делать средней руки предприниматель в Цюрихе? Только одно: класть в банк деньги, которые он утаил от налоговых органов.

Странно, но я не заметила, что он заказывал только пиво и внимательно наблюдал за посетителями бара. Должно быть, я выпила слишком много водки с тоником, вспоминая Клару Вондрашек. Я рассказала ему ту же историю о Вене и изучении теологии, которая так понравилась Вальтеру. Но у меня сложилось впечатление, что Йорг Бауэр слушал меня вполуха. Тем не менее он пригласил меня поужинать в ресторан.

В ресторане он настоял на том, чтобы нас посадили за столик, который он сразу же указал. За обедом Йорг Бауэр односложно отвечал на мои вопросы о бизнесе, которым он занимался. За соседним столиком сидела мужская компания, состоявшая из швейцарцев и латиноамериканцев. Они беседовали на английском, ели устрицы и пили шампанское. Компания вела себя довольно шумно, но это, казалось, не мешало моему спутнику. За столом он не пользовался салфеткой, что должно было насторожить меня, однако я не сразу обратила на это внимание.

Заказав обильный десерт, я вдруг подумала, что для студентки факультета теологии могу показаться своему спутнику слишком прожорливой, и заявила Бауэру, что еще не дала обета бедности и целомудрия. Сделав такое признание, я заглянула в его карие глаза. Он подмигнул мне. Я долго репетировала перед зеркалом, стараясь, чтобы мой многообещающий взгляд проникал в самую душу собеседника. Но могла ли я рассчитывать произвести нужный эффект на человека, который занимался производством гинекологических инструментов?

После того как он оплатил счет и дал официанту очень маленькие чаевые, я приняла решение. Я не собираюсь обижать и грабить бедных мужчин, но скупость является тем пороком, к которому я питаю особое отвращение.

Сидевший за соседним столиком латиноамериканец взглянул на меня с таким видом, как будто он не против приятно провести со мной время. Но я не хотела связываться с мафиози. Поблагодарив Йорга Бауэра за ужин, я сказала, что пойду пешком в отель «Бор-о-Лак», где я остановилась. И тогда Йорг предложил мне зайти в бар отеля и выпить по бокалу шампанского.

Он сказал «по бокалу», а не «бутылку шампанского», но я была уже достаточно пьяна и посчитала Бауэра щедрым человеком. Одним словом, я приняла приглашение. Мы прогулялись по центру города и, добравшись до моего отеля, отправились в бар. Там я заказала сигару, чтобы посмотреть, как на это отреагирует Йорг Бауэр. Он отнесся к этому совершенно спокойно. Может быть, не понимал, сколько стоит такая сигара? Еще один тревожный звоночек. Вскоре в бар явилась та же самая компания, которая в ресторане «Кроненхалле» сидела за соседним столиком. Теперь она вела себя еще более шумно и развязно. Но кто заказывает бутылками дорогое шампанское, тому прощают все.

Сигара не доставляла мне никакого удовольствия, но я продолжала курить ее, поскольку это производило впечатление на мужчин. На всех, кроме Йорга Бауэра, который был все так же любезен со мной, но казался несколько рассеянным. Хотя когда я заказала второй бокал шампанского, он слегка нахмурился. Почему я пила шампанское, которое терпеть не могла? На это у меня нет ответа. Я скучала, наблюдая за тем, как мой спутник, опустошая тарелку с орешками, флиртует с латиноамериканцем, на шее которого висела тяжелая золотая цепь с крестом. Должно быть, наркоделец или торговец оружием. В Цюрихе можно встретить преступников всех мастей.

У стойки бара сидела хорошенькая молодая женщина с длинными стройными ногами и, окидывая зал голодным взглядом, выискивала клиентов. Заметив, что я смотрю на нее, она улыбнулась мне. «Все мужчины — идиоты, — говорила ее улыбка, — а мы с тобой — богини в сумасшедшем доме».

— Ты не похожа на студентку теологического факультета, — сказал мой щелкунчик.

И он был прав: моя легенда на сей раз выглядела очень сомнительной. Я намекнула на то, что происхожу из богатой семьи, и сказала, что живу в этом отеле.

— Бог повсюду, — заявил Йорг Бауэр и, засмеявшись над собственной шуткой, подавился орешком.

Он начал задыхаться, и я испугалась, что на моих глазах скончается еще один человек. Я ударила его ладонью по спине. Костюм Бауэра был не слишком дорогим. Кроме того, этому человеку недоставало обаяния широкой натуры и надменности состоятельного человека.

Тем временем латиноамериканцы и их швейцарские друзья завели разговор о том, в какой бордель им отправиться. Парень с золотой цепочкой подошел к сидевшей у стойки жрице любви и стал договариваться с ней о цене. Йорг спросил меня, могу ли я показать ему мой номер. Довольно странная попытка вступить в интимные отношения.

Однако я все же пригласила его в свой номер — то ли из жадности, то ли по привычке. В лифте решила, что разыграю с ним трюк с попыткой изнасилования. Я заметила на руке Йорга широкое обручальное кольцо.

Он прекрасно целовался, но ткань его костюма была неприятной на ощупь. Я отпрянула от него и рывком распахнула блузку. Я чувствовала себя усталой и слишком пьяной.

— Ты сгораешь от нетерпения, — ухмыляясь, заметил он и сделал шаг ко мне.

— Не двигайся с места или закричу.

Обычно эти слова производят сильное впечатление на мужчин. Но только не на Йорга Бауэра. Он бросил на меня удивленный взгляд и спокойно сел на кровать.

— Десять тысяч франков, — продолжала я. — Если у тебя нет наличных, можешь выписать чек. В противном случае я сейчас выбегу в коридор и позову людей на помощь. Заявлю, что ты пытался изнасиловать меня. Швейцарская полиция очень не любит преступлений на сексуальной почве, поверь мне.

— Я это прекрасно знаю, — сказал Йорг Бауэр или, вернее, человек, который называл себя так.

Похоже, его нисколько не испугали мои слова.

— Считаю до десяти, Йорг, — сказала я, хотя уже ощутила внутреннюю неуверенность. — А потом я так закричу, что у тебя зазвенит в ушах. Подумай о своей карьере и семье. Надеюсь, тебе не нужен скандал.

Йорг усмехнулся и заткнул уши. Что мне оставалось делать? Я оказалась в глупом положении. Открыв дверь номера, я выглянула в коридор и тут же снова закрыла ее.

— Ну хорошо, — сказала я, приветливо улыбаясь. — Это была всего лишь маленькая шутка. Некоторые мужчины смертельно боятся подобных обвинений.

— У студенток теологических факультетов своеобразный юмор, — заметил он и, взяв банан из вазы с фруктами, аккуратно очистил его.

64

Я села на стул и закурила. Надо уметь проигрывать.

— Все равно у тебя ничего не вышло бы, — сказал Йорг.

— Почему ты так думаешь? Полиция поверила бы мне, состоятельной женщине, остановившейся в роскошном отеле. Швейцарцы поклоняются деньгам, мой дорогой. А у тебя, как мне кажется, их не так много.

Он съел все фрукты из моей вазы. Настоящий грабеж.

— Ты права, моя дорогая. Но я — полицейский. И швейцарская полиция поверила бы прежде всего мне.

Вот черт! Как будто пелена упала у меня с глаз. Теперь я явственно видела, что передо мной полицейский. Как я могла совершить такой промах?!

— Да, ты действительно похож на полицейского в штатском. Это сразу же бросается в глаза. Как я раньше этого не заметила?

— Ничего, людям свойственно ошибаться. Ты зарабатываешь подобным образом на жизнь?

— О нет! На самом деле я актриса, порой снимаюсь в рекламе, озвучиваю фильмы, иногда играю вторые роли на театральной сцене. А сейчас я на мели. Я всего лишь второй раз прибегаю к подобной уловке, честное слово. И теперь понятно, что лучше мне этим не заниматься.

Полицейский не верил ни одному моему слову. Он лежал на моей кровати и потешался надо мной.

— Мне это совершенно безразлично, — заявил он. — Я приехал сюда не для того, чтобы изобличать шлюх и мелких шантажисток. Но ты должна оказать мне небольшую услугу. В качестве компенсации за моральный ущерб, так сказать.

На следующий день в холле гостиницы я заговорила с латиноамериканцем. Оказывается, его звали Хосе. Поняв, что я не прочь переспать с ним, он пригласил меня в ресторан. Мы отправились в «Рив Гош». Впервые в жизни у меня не было аппетита. Я чувствовала себя настоящей проституткой. А моим сутенером был полицейский, заставивший меня помогать ему. Я давно уже перестала различать грань между добром и злом.

Хосе во время полового акта двигался быстро и размеренно, как машина. Сделав свое дело, он отправился в ванную, а я тем временем, дрожа от страха, сняла отпечаток с ключа от его номера. Когда Хосе вернулся в комнату, я уже оделась и собиралась уходить, но он заставил меня встать на колени и, широко расставив ноги, сунул мне в рот свой член. Сгорая от стыда и унижения, я сделала то, что он хотел. После этого еще несколько дней я ощущала во рту волосы и пыталась выплюнуть их.

Той же ночью я передала Йоргу кусок пластилина с отпечатком ключа от номера Хосе, а утром уехала из Цюриха. Надо платить за свои промахи и ошибки, если ты, конечно, не крупный преступник, например, диктатор или генерал.

На ошибках учатся. С тех пор я тщательно готовилась к каждому делу и больше не доверяла случайным знакомым. Собрав информацию, я начинала действовать. Так я объехала почти все немецкие города, а также некоторые районы Австрии и Швейцарии. Какое-то время жила на курортах Испании, где было много богатых туристов и отдыхающих. Мужчин, которым за сорок, можно встретить повсюду. Женатые, вдовые, разведенные, состоятельные и не очень — все они стремятся к удовольствиям. Многие из них заслужили участь быть обманутыми.

Мое время истекало, мое состояние росло, мое лицо свидетельствовало о том, что недолго мне осталось заниматься этим бизнесом. Время от времени я устраивала себе отдых и тогда играла в гольф, много гуляла, читала, смотрела вечерами телевизор, лежа в постели. Я не изменила привычке много есть и пить после захода солнца и была благодарна своему организму за выдержку и стойкость.

Только однажды я решила вернуть деньги, отказавшись от своего намерения обобрать жертву. Это был очень милый мужчина. Передавая мне пачку банкнот, он с отчаянием в голосе признался, что это его единственные сбережения, собранные на черный день, и что накануне он сказал мне неправду, похваставшись своим якобы солидным состоянием. Но все равно он готов был помочь мне и передать в мои «надежные руки» тридцать тысяч марок, которые я попросила у него в долг. Меня охватило чувство жалости, и я заявила, что кредиторы предоставили мне пролонгацию. Он чуть не заплакал от радости. Я сделала доброе дело, надеясь тем самым умилостивить богов. Я не считала, что множество совершенных мной простительных прегрешений неизбежно ведут меня в пропасть. Разве преступала я моральные законы, отбирая у человека, выигравшего в рулетку, его выигрыш?

Я неплохо разбираюсь в мужской психологии и почти не делала ошибок. Для большинства мужчин было настоящим откровением то, что женщина может облапошить их. Я знала, что Клара не одобрила бы мой нынешний способ зарабатывать деньги. Она считала, что капитал нельзя преумножать с помощью секса. Но без нее я не могла разработать более осмысленный план и провернуть крупное дело. Я довольствовалась тем, что жила в роскоши и играла по мной же установленным правилам. И редко оставалась в проигрыше. Я охотилась на мужчин, путешествуя по миру, всегда хорошо одетая, со вкусом причесанная и готовая лгать и обманывать.

Я не испытывала любви к мужчинам, с которыми имела дело. Порой занималась сексом со своими тренерами по гольфу, итальянцами, студентами или таксистами. Но с каждым годом все реже и реже. Я старела. Постепенно я начала забывать Клару и стихи Брехта.

Глава 17

Мне было тридцать три года, и я еще не готова была умирать. Я улыбалась, потому что улыбка оказалась моим единственным оружием против Йоханнеса Бреннера, который грозил мне ножом. Я лежала на расстеленной клеенке. Такие клеенки обычно используют в больницах для страдающих недержанием мочи. Мои руки были скованы наручниками, глаза закрыты. Я знала, что ни в коем случае нельзя кричать. Бреннер начал расстегивать брюки. А затем я ощутила, как кончик ножа впился в мой левый сосок. Я приказала себе открыть глаза и взглянуть на своего мучителя. В лице Бреннера слились все мужчины, с которыми я когда-либо имела дело.

— С Новым годом, Фиона Ленцен, — проговорил этот сумасшедший и засмеялся.

Я с удовольствием посмеялась бы вместе с ним, но его юмор был слишком злым. Я боялась выдать свой страх и поклялась себе скорее умереть, чем показать, что смертельно испугалась.

— Спасибо за поздравление, но сейчас мне срочно нужно в туалет.

Звучит довольно пошло, однако мои слова заставили Йоханнеса Бреннера убрать нож. Я поднялась с кровати, радуясь крохотной отсрочке. Смертельный холод сковал мои мысли.

— Вот бабы, всегда с ними так, — недовольно пробормотал Бреннер и кивнул в сторону оклеенной цветастыми обоями двери.

У меня подкашивались колени, ноги не слушались. Неужели это конец?

— Поторопись!

У Бреннера оказался прекрасный туалет, однако двери не запирались изнутри. И окна в туалете тоже не было. Я села на унитаз. О Боже, я не выношу вида крови! Что будет со мной, если он начнет осуществлять свои угрозы? На смывном бачке сидела одна из голубоглазых кукол Бреннера. Нет, ею нельзя воспользоваться как оружием. Мыло. Полотенца. Флакон духов. Я открыла воду в умывальнике и с размаха бросила флакон в раковину, но он не разбился. Почему Бреннер не приходит за мной? Казалось, я провела в туалете целую вечность. Это было прекрасное, теплое, безопасное помещение. Клара половину юности провела в туалете, сидя на унитазе и читая Брехта. В туалет не проникали звуки из спальни, где мать развлекалась с очередным клиентом.

Я посмотрела на себя в зеркало. Кто я? Всего лишь номер счета в Цюрихском банке. Плачущий ребенок. Мне всего лишь тридцать три года. Пожалуйста, найди меня. Куда, черт возьми, запропастился Бреннер? Почему он не приходит, чтобы положить конец моим страданиям?

— Ты всегда был круглым идиотом! — услышала я женский голос.

Он принадлежал пожилой женщине. В моей душе вспыхнула надежда. Я подошла к двери и прислушалась.

— Где она? Надеюсь, ты не зашел слишком далеко?

Я слышала, как Бреннер тяжело вздохнул. Хороший знак. Новый год наступил, и произошло чудо. Я перевела дух и приоткрыла дверь. Неужели я спасена?

65

— Ну, слава Богу! — воскликнула старуха, увидев меня.

Она была маленькой, толстой, ее лицо, обрамленное фиолетовыми кудрями, походило на мордочку злобной обезьяны. И все же она показалась мне самой красивой женщиной на земле. Йоханнес застегнул молнию на брюках. Теперь он выглядел как нормальный человек, но, по-видимому, ему было не по себе. Я едва сдержалась, мне хотелось наброситься на него и выцарапать ему глаза.

— Познакомьтесь, это Фиона Ленцен, а это моя мать. Она неожиданно вернулась домой из поездки по святым местам.

Представлять нас в такой ситуации было настоящим абсурдом, тем не менее я изобразила на лице нечто вроде улыбки.

— Поездка была просто ужасной! — пожаловалась мать Бреннера. — Группа состояла сплошь из стариков. Рада познакомиться с вами, дорогая.

Вся сцена выглядела так нелепо, что я больше не могла сдерживаться и расхохоталась. Я смеялась и не могла остановиться. Бреннеры молча смотрели на меня, а потом старуха дала мне пощечину и извинилась. Она просто хотела помочь мне успокоиться.

— Нельзя так нервировать гостей, Йоханнес.

Йоханнес упорно молчал, как это делают непослушные упрямые мальчики. Я всем сердцем ненавидела его.

— Жаль, но я не могу пожать вам руку, — сказала я старухе, показав свои скованные наручниками запястья.

Она покачала головой.

— Сними сейчас же эту гадость, — приказала она сыну тоном, не терпящим возражений.

Йоханнес Бреннер бросил на мать испуганный взгляд и с жалкой улыбкой достал ключ из кармана. Подойдя ко мне, дрожащими руками снял наручники. Я хотела придушить его, но он быстро спрятался за спину матери.

— Простите его, пожалуйста, у моего мальчика довольно странный юмор, но, в сущности, он совершенно безобиден. Ему необходима подобная прелюдия. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Йоханнеса испортила его бывшая жена, эта мерзавка.

— Оставь ее в покое, мама.

Она бросила на сына суровый взгляд, и он тут же сник.

— Твоя жена была мазохисткой. Прекрасная, как ангел, она тем не менее оказалась извращенной женщиной. Вам нехорошо, дитя мое? Присядьте, пожалуйста. Хотите, Йоханнес принесет вам что-нибудь выпить?

Я опустилась на стул:

— Коньяку.

Йоханнес принес мне коньяк, а потом, опустившись передо мной на колени, стал массировать мне запястья.

— Надеюсь, я не причинил тебе боли? Все это было шуткой, как сказала мама.

Я молчала, меня душила ярость.

— Счастливого Нового года, дети, — улыбнулась мать Йоханнеса и подняла бокал с шампанским.

Было шесть часов утра. Ночь сменилась серым, пасмурным утром. Фильм, в котором мы только что снимались, достоин премии «Оскар». Впрочем, лучше бы уничтожить его. Вся жизнь, от начала до конца, была чередой сцен, поставленных безумным, жестоким, странным, жаждущим власти режиссером, который эксплуатировал тщеславных актеров, играя на их чувствах. Бреннер не был тем, кем казался, я тоже не такая, какой кажусь окружающим. Железная мать Бреннера оказалась старой одинокой алкоголичкой, отправлявшейся в поисках любви в паломничества по святым местам. Оба они — каждый на свой лад — были сумасшедшими людьми. Богатство спасало их от возможных неприятностей, но не от самих себя и не друг от друга.

Мать Бреннера предложила мне компенсацию в пять тысяч марок за моральный ущерб и увеличила сумму до пятнадцати тысяч, видя, что я тру запястья. Я могла бы выкачать из них больше, но у меня не было сил торговаться. Я чувствовала себя смертельно усталой, и мне хотелось только одного — добраться до гостиницы и лечь спать. Я отказалась от приглашения позавтракать и выпить шампанского, сославшись на то, что обычно никогда не ем утром. Мать Бреннера выразила по этому поводу сожаление. Я подумала, что орангутанги, наверное, лучше понимают чувства людей, чем эта странная парочка. Возможно, мать Бреннера действительно понимала, что ее сын — настоящее чудовище, перед которым я испытывала ужас. Я боялась даже подумать о том, как далеко он мог бы зайти, не останови его старуха. Если бы произошло самое страшное, она, наверное, помогла бы своему чаду избавиться от трупа.

Они боялись оставаться наедине, а я стремилась быстрее покинуть этот дом. Я подождала, пока старуха выпишет чек. Все это время я избегала смотреть на Йоханнеса. Если бы я подняла на него глаза, то, возможно, у меня началась бы истерика, или меня вырвало бы, или я набросилась бы на него. Я не сказала хозяйке дома, что ей следовало бы показать своего сына психиатру или лучше стерилизовать его. А она не сказала мне о том, что считает меня алчной шлюхой, которая ни у кого не вызывает жалости и сочувствия.

Ее сын гладил куклу. Он не стал объяснять мне, что произошло бы, не вернись мать столь неожиданно домой. Новый год начинался со старой лжи, и так было всегда.

Йоханнес Бреннер, провожая меня до двери, старался не смотреть на меня. Кроме чека, я получила в подарок маленького плюшевого медвежонка из его коллекции. В ухе игрушки поблескивала серьга с небольшим бриллиантом. Мать Бреннера пожелала мне на прощание «Нарру New Year». Во время поездок по святым местам она выучила несколько английских слов. При других обстоятельствах эта старуха показалась бы мне смешной и нелепой. Я отшатнулась, когда Бреннер хотел на прощание поцеловать меня в щеку.

— Не все можно купить за деньги, — заявила я.

Меня обрадовал его испуг. Бреннер захлопнул за мной дверь, замок негромко щелкнул. С таким звуком захлопываются двери в домах богатых людей.

Водитель такси выглядел устало. Ему надоело развозить людей по улицам города. Я подарила ему плюшевого медвежонка с бриллиантом. Я не хотела владеть им, как и миллионом Геральда. Его долговая расписка все еще была у меня, но я не собиралась взыскивать по ней деньги. Геральд и Герман потерпели неудачу, осуществляя свой новый честолюбивый проект. Я получила эти сведения от частного детектива, которого наняла, чтобы навести справки о своих старых знакомых. Оба предпринимателя исчезли, оставив после себя строительные площадки и долги. Впрочем, я была рада, что Геральд вновь оказался банкротом. Хотя и не сомневалась, что он снова возьмется за старое, опять ввяжется в какой-нибудь проект.

Я надеялась, что мы больше не встретимся в этой жизни. Тот, кто не любит меня, является моим врагом, а значит, весь мир для меня населен врагами. И я обманываю их, хотя мое собственное положение довольно безнадежно, несмотря на то что на моем банковском счете в Цюрихе лежат три миллиона двести семьдесят пять тысяч марок. Если бы Бреннер осуществил свою угрозу, все эти деньги пропали бы. Стали бы собственностью банка. Мысль об этом ужасала меня.

На улицах было тихо, мимо меня прошли несколько пьяных, сильно шатаясь и что-то напевая себе под нос. Белые заснеженные улицы и серые дома. Снег в городах никогда не бывает девственным, он всегда грязный. Но только в городах я чувствую себя как дома. Пластиковые карточки защищают меня от холода, а чистые теплые постели в гостиницах манят своим уютом. Таксист поинтересовался, весело ли я провела новогоднюю ночь. Я рассмеялась, и у меня на глазах выступили слезы. Коэн писал песни о «прекрасных неудачниках». Нет, я больше не надеялась на то, что он найдет меня. Ведь мне шел уже тридцать четвертый год.

Глава 18

Кубинцы посадили в память о Кларе дерево и прислали мне его фото. Кроме дерева, на снимке были изображены улыбающиеся дети на фоне мемориальной доски. Очень трогательная фотография. Свой тридцать четвертый день рождения я отпраздновала вместе с Карлом, который специализировался на межпозвоночных хрящах. Он стал моим лечащим врачом и в свободное от работы время — любовником. Карл, конечно, женат, как большинство мужчин в его возрасте. Он очень трепетно относился к гонорарам и считал каждый пфенниг.

Карл установил, что жена дорого обходится ему. Ночь с ней (а он занимался с супругой сексом дважды в месяц) стоила, по его расчетам, семь тысяч марок. Он называл жену фригидной и слишком дорогой женщиной. На платоническую любовь Карл был не способен.

66

С тех пор как я приняла решение жить честно и праведно, у меня начались сильные боли в позвоночнике. Кроме того, я страдала от бессмысленности жизни. Карл называл мои боли психосоматическими. Я была для него интересным случаем в его медицинской практике и к тому же скромной любовницей, довольствовавшейся малым. Апартаменты в гостинице «Рафаэль» я оплачивала сама. Квартира Карла располагалась поблизости.

Карл был очень практичным человеком. Он находил удовольствие во всем, чем бы ни занимался. Болезнь и одиночество заставили меня сблизиться с ним. Карл очень увлекательно рассказывал о заболеваниях позвоночника и относился ко мне заботливо и предупредительно. Ко дню рождения он подарил мне корсет, украшенный дорогими кружевами. Одновременно красивый и полезный для здоровья подарок. Корсет способствовал прямой осанке. Никто никогда не проявлял обо мне подобной заботы.

Я понемногу тратила свои деньги и ничего не требовала от любовника, скромно живя в роскошной мюнхенской гостинице. Я проводила время в ленивой праздности и считала, что работа мешает людям предаваться удовольствиям и задумываться о том, кто они и какими хотели бы стать. Впрочем, на эти вопросы я не смогла бы дать ответы. Я стремилась только к одному — избавиться от боли. Ради этого я терпела уколы, массажи и занималась лечебной физкультурой. Постепенно благодаря искусству Карла я одержала победу над болью. А может, боль прошла сама собой. Похоже, Карл сам не знал, чему именно я обязана своим исцелением, но всем своим видом давал понять, что является всеведущим врачевателем, способным совершить чудо. Я заметила, что врачи часто обладают актерскими способностями.

У меня не было друзей. Я проводила время, читая книги, делая покупки, обедая с Карлом. Время от времени звонила в Цюрих и интересовалась ценами на акции. Я жила на проценты от вкладов. Мюнхен — город с тысячей соблазнов. Здесь можно вести роскошную жизнь. Со времен Геральда здесь ничего не изменилось. Правда, с тех пор у меня поубавилось наивности, зато возросла степень свободы. У меня появились деньги, которые позволяли не воспринимать мужчин всерьез и относиться к ним так, как они того заслуживали.

У Карла имелся загородный домик на озере Штарнберг, где обычно отдыхала его жена. Она ненавидела супруга за его постоянные измены, но разводиться не хотела, поскольку привыкла жить в достатке. Карл тоже ненавидел жену, поскольку она заставляла его притворяться и изворачиваться, но тоже не собирался подавать на развод, так как не желал делить имущество. Все упиралось в деньги. Когда речь заходила об имуществе, удовольствия отходили на второй план. Карл утверждал, что самое важное для человека — здоровье. И это неудивительно, ведь он делал на нем деньги. В клинику стекались пациенты, чьи крестцы и позвоночники не выдерживали напряжения жизни. И Карл творил настоящие чудеса, особенно если лечил симпатичных молодых пациенток.

Я не допускала даже мысли о том, чтобы превратить Карла в одну из своих жертв. Я поклялась себе больше никогда не шантажировать мужчин с помощью секса. Йоханнес Бреннер на всю жизнь отбил у меня охоту заниматься подобным бизнесом. В благодарность за это я часто звонила ему на мобильный и служебный телефоны и оскорбляла непристойными словами. Так я изводила садиста, любившего нагонять на женщин смертельный страх. Я грозила кастрировать его с помощью ножниц, изнасиловать с помощью искусственного пениса, нашпигованного гвоздями, исполосовать ему язык лезвием бритвы. Мне доставляло удовольствие приводить его в смятение. Я чувствовала, как мой голос повергает его в панику. Эти звонки помогали мне избавиться от кошмарных воспоминаний о той новогодней ночи.

Вылечив позвоночник, я сменила любовника. Теперь я встречалась с Бернгардом, продюсером, который всем своим любовницам обещал роль в фильме. Мне он тоже дал подобное обещание, хотя я была значительно старше его пассий и совершенно независима в материальном отношении.

Бернгард был очень занятым человеком, он говорил быстро и употреблял в своей речи массу английских выражений. Его мобильный телефон то и дело звонил, и Бернгард вел переговоры, сыпля кинематографическими терминами. С ним невозможно спокойно поговорить. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Бернгард радушно принимал в своем доме всех, кого считал друзьями и полезными людьми. Он обращался на ты ко всем звездам и считался гением в своей области. Я поддерживала с ним отношения, потому что, во-первых, он обещал дать мне роль в кино, а во-вторых, секс с ним не казался мне обременительным. Обычно я садилась верхом на него, и это уменьшало нагрузку на позвоночник. Бернгард быстро достигал оргазма, потому что не любил тратить время впустую. Быстрота и скорость — девиз его жизни. Он ел и пил так же быстро, как и говорил, и любое промедление приводило его на грань нервного срыва. Бернгард владел виноградником в Тоскане, но мне так и не довелось побывать там. Моя карьера киноактрисы тоже не состоялась. Я не прошла пробы. Опытная мошенница и талантливая актриса в жизни растерялась перед кинокамерой. Это привело к разрыву наших отношений, потому что Бернгард не терпел рядом с собой ничего несовершенного. Я отомстила, бросив его мобильный телефон в аквариум с рыбками в итальянском ресторане, где у нас состоялся прощальный ужин.

Я поняла, что не создана быть актрисой или подругой человека творческой профессии. Леопольд, оперный певец, считал меня немузыкальной и бессердечной. Макс, профессор философии, упрекал меня в том, что я недостаточно образованна и не способна к абстрактному мышлению. Когда меня спрашивали, чем я занимаюсь, я отвечала: «Ничем». Это удивляло и даже пугало моих новых знакомых. Ответ «ничем» ассоциировался у них с капитуляцией перед всеми общественными нормами, представлялся им эксцентрическим. У каждого человека должны быть цели и задачи, определяющие его бытие. Какой смысл имеет существование человека, который ничем не занимается?

Никакого. Впрочем, мне было безразлично, какое впечатление я произвожу на окружающих. В свои тридцать четыре года я не приносила обществу пользы, но и никому не вредила. Я пребывала в состоянии великого глухого миролюбия. Впрочем, возможно, у Йоханнеса Бреннера и Берн-гарда, приславшего мне счет за новый мобильный телефон, имелось другое мнение. Но этих двоих я считала мелочными людьми, для которых большим открытием стало то, что не все женщины подставляют левую щеку, когда их ударят по правой.

Би писала мне из Дублина, что Джордж завел роман с молоденькой официанткой. Би собиралась свести счеты с жизнью, но пока не могла решиться, каким способом сделать это. Все прежние попытки самоубийства оказывались неудачными. Получив от нее столь трагическое письмо, я позвонила в Дублин и узнала, что Би встретила слепого русского поэта, гения, которому она надеялась заменить глаза и для которого мечтала стать музой. Би из тех женщин, которые подставляли мужчинам для удара обе щеки. Но я не могла спорить с ней по телефону. Мне стало жаль пятидесяти фунтов, но я не могла напоминать о деньгах женщине, захлебывающейся от счастья. Би сказала, что ее новый друг получает стипендию от одного из культурных фондов, и это несколько успокоило меня. В конце длинного монолога она спросила, как у меня дела, и положила трубку прежде, чем я успела ответить.

О, как я завидовала ее способности испытывать сильные всепоглощающие чувства! Как завидовала ее смешной, нелепой жизни! Я сидела пьяная и одинокая в баре гостиницы «Рафаэль», и, наверное, у меня был очень жалкий вид. Во всяком случае, бармен с сочувствием посматривал на меня, а пианист заиграл бодрый, веселый мотив, стараясь вывести меня из подавленного состояния. Я почему-то вдруг вспомнила Фрейбург и покончившего с собой Бруно. Мы все — убийцы. Мы убиваем в себе человека. Единственным моим другом теперь, после смерти Клары, был алкоголь, он смягчал душевную боль и наводил грусть. Честностью и порядочностью привлечь мужчин невозможно. Я отдала бы миллион за то, чтобы меня кто-нибудь полюбил. Чтобы кто-нибудь обнял меня за плечи, отвел в номер, лег вместе со мной в постель, любил меня всю ночь, а потом навсегда остался рядом. Я отдала бы миллион за то, чтобы Клара была сейчас жива, за ее смех, за ее тепло. Почему никто из тех мужчин, которых я любила или которых я обманула, не удержал меня, не захотел, чтобы я осталась с ним?

67

Сейчас бы у меня был свой домик, семья, монотонный быт… А потом начались бы ссоры, появилась первая ложь, за ней последовал бы обман. Тьфу, какая гадость! Нет, я никогда не хотела так жить. Маленькое счастье не для меня. Но тех, у кого нескромные запросы, жизнь наказывает. У них могут быть деньги, но не бывает любви.

Я сидела за стойкой бара, свободная и одинокая. Передо мной бутылка «Дом Периньон». Только идиотки покупают такое дорогое шампанское, тем более что я терпеть его не могу. Рядом не было Клары, которая утешила бы меня. Она сказала бы, что мне везет: я все еще живу, у меня есть деньги и я здорова. Меня не преследуют власти и дух Бруно. Никто, кроме Клары, не мог сказать мне этого. Я огляделась по сторонам. Люди в баре пристально смотрели в свои стаканы. Все они хотели быть любимыми. Забудьте Венецию! Гондолы — слишком ненадежное транспортное средство. И в конце их покрывают черным бархатом, и они везут вас в последний путь. Для меня то будет путь в ад, потому что я сделала в жизни слишком мало добра. Впрочем, это никого не касается. Обманутые мной мужчины молчали, а Бруно покончил с собой. Нет истца, нет и судьи. Лишь изредка по ночам мучают кошмары.

Я готова честно и искренне полюбить, но вокруг не находилось никого, кто честно и искренне примет такую любовь. Впрочем, что за дурацкое слово — «любовь». Глупые женщины верят в силу чувства. Сколько надо проявить покорности и смирения, как нужно обманывать себя, чтобы не потерять эту слепую веру. Мой банковский счет пополняло много мужчин. Может быть, кто-нибудь из них действительно любил меня? Я подписала счет, который принес мне бармен, встала с высокого табурета и, стараясь не шататься, направилась к лифту.

На следующий день я встретила Йорга Бауэра. Он окликнул меня на улице. Услышав свое имя, я чуть не сорвалась с места и не бросилась бежать. Я едва сдержала себя и, не оглядываясь, быстро пошла вперед. Однако вскоре чья-то рука опустилась мне на плечо. У меня упало сердце. Я решила, что меня догнал один из тех, кого я когда-то обманула. Однако, обернувшись, я увидела мужчину, который недавно самым бессовестным образом использовал меня. Полицейского, сыгравшего в Цюрихе роль моего сутенера.

— Вот так встреча! — воскликнул он радостно. — Что ты делаешь в Мюнхене? Играешь в местном театре или занимаешься менее почтенным ремеслом?

Он был в клетчатом пиджаке бежевых и зеленых тонов и коричневых брюках. Каштановые волосы, карие глаза — все в этом человеке коричневых оттенков. Меня тошнило от него. Хорошо, что меня уже вырвало сегодня утром в номере.

— Оставь меня в покое. Я вернула тебе все долги в Цюрихе.

Я двинулась дальше, но Йорг зашагал рядом со мной.

— Какая злопамятная, — сказал Йорг Бауэр.

Я опустила глаза и увидела, что он обут в черные спортивные ботинки. О Боже, какая безвкусица! Как он может появляться в таком виде в центре города, на Максимилиан-штрассе?

— Заткнись, легавый, и проваливай отсюда!

— И какая вульгарная!

Я шла по улице, не поднимая на него глаз.

— Эй, послушай, я больше не полицейский. Меня выгнали из полиции. Дела в Цюрихе не заладились. Одним словом, зло снова победило добро.

Я остановилась.

— Это радует. Я всегда была на стороне зла, так удобней жить.

Йорг Бауэр засмеялся. У него были ровные здоровые зубы.

— Я знаю это, дорогая моя. Оставшись не у дел, я стал изучать твое прошлое. Надо же было хоть чем-то занять себя. Надо сказать, тебя непросто найти. Ты постоянно переезжаешь с места на место.

Значит, наша встреча не случайна. Может, следует толкнуть его под проезжающую машину? Йорг как будто догадался о моих намерениях и крепко вцепился в мою руку.

— Успокойся, радость моя. Я не собираюсь заявлять на тебя в полицию. Я больше не отношусь к миру добра и справедливости, понимаешь?

Я несколько раз глубоко вздохнула, восстанавливая дыхание. У меня дрожали руки. Время неумеренного потребления спиртного не прошло бесследно. Пора с этим завязывать. Йорг Бауэр представлял для меня несомненную опасность. Безработному бывшему полицейскому нужны деньги, и он решил шантажировать меня.

— Может, выпьем кофе? — спросила я ровным голосом.

Мое спокойствие, казалось, встревожило его.

— Нет. Я предпочитаю пиво и телячьи колбаски.

В пивной уже собрались алкоголики, пришедшие с утра пораньше опохмелиться. Йорг Бауэр старательно очистил для меня колбаску от оболочки. Он, по-видимому, решил проявлять заботу о своем будущем источнике финансирования.

— Чего ты хочешь от меня? У меня нет денег, я почти все истратила. И в данный момент я тоже безработная.

На его лице заиграла белозубая улыбка. Я отметила про себя, что у него красивые руки. Вероятно, обнаженный он выглядит лучше, чем в одежде.

— Я почти на мели, честное слово, — продолжала я. — После той истории в Цюрихе я завязала. Это было так противно, что мне не хочется пережить подобное еще раз.

— Мне очень жаль, что тогда все так вышло, — сказал Бауэр. — Я использовал тебя, чтобы пробраться в номер к Хосе. Он застал меня во время обыска и вызвал полицию. Вышел страшный скандал. Оказалось, парень два года работал под прикрытием, а я спутал ему карты и все испортил.

— Жаль, что Хосе не шлепнул тебя прямо на месте, — сказала я.

Йорг снова засмеялся. В Цюрихе он был серьезен и вел себя очень сдержанно, а теперь в нем ощущались легкость и беззаботность — спутницы отчаяния.

— Я совершил ошибку, Фея, и поплатился за это. Нужно с достоинством переживать поражения.

Я осушила бокал пива и вытерла пену с губ. Мне было неприятно вспоминать ночь, проведенную с Хосе.

— А сейчас ты хочешь, сохраняя достоинство, шантажировать меня.

Он заказал еще два бокала пива. Выпив, я почувствовала себя значительно лучше. Руки перестали дрожать. Это, наверное, и называется опохмелкой.

— За твое здоровье, Фея. Ты ошибаешься. Я не собираюсь шантажировать тебя. Мне не нужны твои деньги. Я хочу предложить тебе одно дело.

— Я не работаю с партнерами. И потом, я давно отошла от дел.

— Речь идет о десяти миллионах.

Я задумалась. Деньги на моем счету быстро таяли, я не могла жить только на проценты. Мне хотелось покупать дорогие ювелирные изделия и жить в роскоши.

— Каждому?

— Каждый получит пять миллионов. Риск минимальный.

— Значит, из рядов стражей порядка решил перейти в ряды преступников?

— Перестань ерничать, Фея. Я предлагаю хорошее дело. Конечно, оно не совсем законное и слегка аморальное. Но крупные дела всегда носят подобный характер. Это дело можно провернуть только вдвоем, так что я сразу же подумал о тебе. Ты мне подходишь. Ты очень жадная до денег. И ты не подведешь меня, не предашь.

— Откуда ты знаешь?

— Я доверяю тебе. Один пожилой берлинец рассказал мне красивую историю о женщине, вернувшей ему его сбережения, которые он хотел дать ей в долг.

— Как трогательно! Оказывается, ты следил за мной.

Жуя соленые крендельки, я окинула его испытующим взглядом. У Йорга был чуть кривой нос, как у боксера. По его галстуку помойка плакала.

— А что это за история с Бреннером? На тебе лица не было, когда ты утром вышла из его дома. В ту ночь я чуть не замерз.

Итак, Йорг все последнее время следовал за мной, словно тень. А я была слепой. С такой невзрачной внешностью он, конечно, мог незаметно раствориться в толпе.

— Я тоже чуть не замерзла. Он хотел убить меня. Этот парень оказался извращенцем. Меня спасла его полусумасшедшая мать. С тех пор я прекратила заниматься своим бизнесом, как говорится, отошла от дел. Он что-то разрушил во мне. И прежде всего мою веру в превосходство над мужчинами. А если мужчины почувствуют мою слабость, мою неуверенность в себе, мне несдобровать.

Меня удивляла собственная откровенность. Зачем я открываю душу перед чужим человеком? Заметив на кончике его носа пену, я смахнула ее. Десять миллионов лучше, чем пять. Не нужно переоценивать чужую доброту.

68

— Наше дело никак не будет связано с сексом, Фея. Хотя твоя привлекательность не повредит. Ты не красавица, но в тебе что-то есть.

— У меня есть вкус, — сказала я. — А тебе в такой одежде никто никогда не даст десять миллионов. Ты должен выглядеть так же, как те, у кого мы будем их изымать. Должен говорить на их языке и вести себя со сдержанной надменностью. А в этом прикиде ты похож на налетчика.

Мои слова задели Йорга за живое. Он молчал, наблюдая за юной девушкой с красивыми длинными ногами. Женщины без прошлого кажутся такими жизнерадостными. Она улыбнулась ему, проходя мимо. В голове у меня прояснилось. Я была готова ввязаться в дело, сулившее мне по крайней мере пять миллионов. Йоханнес Бреннер отошел в прошлое, а Йорг Бауэр символизировал мое будущее. У них одинаковые инициалы, и я сочла это добрым знаком.

— Если мне понравится твой план, я приму участие в деле. А теперь пойдем, купим тебе одежду и обувь.

Йорг взглянул на свои спортивные ботинки. У него были бархатные коровьи глаза и длинные густые ресницы.

— Если мой план понравится тебе, ты заплатишь за мой новый гардероб, — заявил он.

— Хорошо. А потом, когда разбогатеешь, мы рассчитаемся.

Мы рассмеялись. Как это здорово — от души смеяться вместе с другим человеком! Настоящее счастье. Однако совместный смех не стоил пяти миллионов, и я решила, если представится возможность, забрать себе все деньги.

Йорг тем временем начал излагать мне свой план.

Глава 19

Речь шла об одном производителе электронного программного обеспечения, предназначенного для танков, самолетов и военных судов. Его небольшое предприятие располагалось в Мюнхене, но дела он вел с федеральным министерством обороны, находившимся в Бонне. Военные заказы приносили Вольфу Гринделю (так звали бизнесмена) миллионные прибыли. Гриндель — настоящий трудоголик и посвящал бизнесу все свое время и силы. Этот стройный худощавый пятидесятилетний мужчина с аскетической внешностью был гомосексуалистом, однако проявлял свои наклонности лишь за границей, в деловых поездках — в Нью-Йорке, Гонконге, Бангкоке или Маниле. В Мюнхене он жил уединенно на своей вилле в Богенхаузене. Особняк окружала высокая Каменная стена, и он находился под охраной видеокамер. Домашнее хозяйство вела сестра Гринделя. У бизнесмена имелись два датских дога и обширная коллекция оружия — его страсть. Вольф Гриндель собирал пистолеты разных эпох и видов. В библиотеке Гринделя, куда посторонние не имели доступа, располагалось сто экспонатов его коллекции.

Йорг Бауэр принадлежал к тем немногим людям, которым разрешалось переступать порог библиотеки. Однако было бы преувеличением назвать его другом Гринделя. Йорг столкнулся с Гринделем, занимаясь расследованием одного уголовного дела. Полиция шла по следу служащего министерства обороны, подозревавшегося в коррупции, и в поле ее зрения оказался Гриндель. Однако стражам порядка не удалось собрать достаточно улик, чтобы отправить Гринделя на скамью подсудимых. Министерство мешало вести расследование, ссылаясь на то, что та или иная информация относится к разряду государственной тайны. Гриндель окружил себя лучшими адвокатами, а прокуратура проявила сдержанность, и вскоре дело спустили на тормозах, а потом и закрыли.

Через некоторое время Йорг вновь вышел на Гринделя и предложил ему свои услуги в качестве поставщика экспонатов для его коллекции. У Йорга имелись связи в Швейцарии и восточных федеральных землях. Он поставлял Гринделю пистолеты и вскоре завоевал его доверие. Йорг стал одним из немногих людей, кто знал номер мобильного телефона Гринделя.

В последний раз Йорг Бауэр привез Гринделю чешский пистолет времен Первой мировой войны. Когда хозяин дома стал с восхищением разглядывать свое новое приобретение, Йорг завел с ним деловой разговор. Йорг предложил Гринделю план, реализация которого сулила большую прибыль, хотя и была связана с определенным риском. Бывший полицейский понимал, что он пешка в глазах Гринделя, который мнил себя королем. Но в этом и состояло преимущество Йорга Бауэра.

Йорг разработал операцию, которая могла принести два миллиона марок чистого дохода. Федеральная разведывательная служба держала деньги, предназначенные для выплаты зарплаты сотрудникам, на счетах в венском банке. Там лежало двенадцать миллионов, которые необходимо перевести в Германию. Однако по некоторым причинам прямой перевод этих денег оказался невозможен. Счета были тайными, и Федеральная разведывательная служба хотела скрыть от государственных органов, сколько именно денег на них лежит. Дело в том, что в сменившемся недавно правительстве оказалось немало недоброжелателей этой службы, и они стремились лишить ее финансовой поддержки.

Короче говоря, руководство Федеральной разведывательной службы хотело скрыть от правительства свой истинный бюджет. Чтобы сделать это, следовало перевести деньги с шиллинговых счетов в один из немецких банков (скажем, мюнхенский), а там заменить их на марки, произведя, таким образом, валютный обмен. Поэтому требовалось прежде всего найти человека, который мог бы вложить в мюнхенский банк десять миллионов марок наличными, а затем в качестве компенсации взять себе переведенные из Вены шиллинги, которых в пересчете на немецкие марки было двенадцать миллионов.

При нынешнем обменном курсе прибыль от такой операции составила бы два миллиона марок. Все эти планы, конечно же, хранились в строжайшем секрете. Руководство Федеральной разведывательной службы искало надежных людей, которые могли бы выступить посредниками в этой операции.

Вольф Гриндель внимательно выслушал Йорга, и когда тот закончил свой рассказ, налил себе и гостю коньяка. Видя, что хозяин дома молчит, Йорг добавил, что располагает заслуживающими доверия источниками в ФРС, которые гарантируют полную конфиденциальность сделки. Гриндель спросил, почему эта операция так заинтересовала Йорга Бауэра? И тот ответил, что посреднику обещали заплатить сто тысяч марок комиссионных. Хорошие деньги для Бауэра, и он согласился найти солидного человека из неофициальных кругов, который взялся бы за реализацию операции.

Гриндель не сразу клюнул на удочку. Он не был импульсивным человеком и хорошо знал цену деньгам. Йорг Бауэр сообщил, что после ухода из полиции стал работать на Федеральную разведывательную службу в качестве внештатного осведомителя. В конце концов Гриндель пообещал Йоргу подумать над предложением и в течение недели сообщить о принятом решении. Внести в банк десять миллионов наличными не являлось для Гринделя таким уж трудным и необычным делом. В его бизнесе часть денег шла «черным налом», в обход налоговой системы, и Гриндель постоянно имел дело с большими суммами наличных средств, необходимых в первую очередь для подкупа высокопоставленных чиновников.

Передав свой разговор с Гринделем, Йорг Бауэр объяснил, что мне предстоит сделать, чтобы завладеть десятью миллионами марок. Прежде всего я должна была выдать себя за журналистку и взять интервью у заместителя директора мюнхенского банка — дамы, которую мне предстояло обольстить и пригласить пообедать в ресторан «Кэфер». Йорг не мог взять на себя эту роль, поскольку заместитель директора, доктор Мария Кюн, не питала никакого интереса к мужскому полу.

Мария Кюн оказалась рыжеволосой дамой с толстыми ногами. Ей было около сорока, и она носила очки в золотой оправе. Кюн недавно бросила курить и с тех пор постоянно сосала леденцы, а также посещала фитнес-клуб, куда не допускались мужчины. Мария — женщина, обладавшая мужской жесткостью, не была явной лесбиянкой. В банковском бизнесе не терпят отклонений от нормы, Мария же стремилась сделать карьеру и утвердиться в жизни, в которой была лишена сексуальных удовольствий. Она не декларировала свою позицию открыто, но часто невольно проговаривалась.

Я выдала себя за журналистку, которая живет одна и пренебрежительно относится к мужчинам. Мне было легко играть свою роль. Иногда во время обеда я брала руку Марии в свои ладони, и Кюн краснела.

69

Эта умная некрасивая женщина нравилась мне, и было неприятно играть на ее чувствах. Я всегда испытывала нечто вроде солидарности с представительницами моего пола. Однако мысль о десяти миллионах марок заставляла умолкнуть голос совести. А в том, что вся эта сумма достанется мне одной, я не сомневалась.

От Марии мне требовалось только одно — доступ в ее кабинет. Через несколько дней я снова позвонила ей и предложила вместе пообедать или поужинать. Когда Мария разговаривала со мной, голос ее заметно дрожал.

Бауэр посмеивался над моим чувством женской солидарности. Он с ходу отвергал все, что казалось ему неразумным или нелогичным, и считал себя более умным и более компетентным, чем я. Каждый наш разговор заканчивался ссорой. Я называла его безработным шпионом, а он меня — аферисткой. Йорг терпеть не мог костюмы, которые я ему купила, и считал кожаную обувь неудобной. Но особую ненависть у него вызывали зеленовато-синие галстуки, которые я дарила ему каждый день. Я люблю тратить деньги налево и направо, а он был настоящим скрягой, явившимся из баварских лесов.

Меня постоянно мучили сомнения. А что, если Гриндель откажется участвовать в деле? Или мне не удастся до конца очаровать Марию? Когда осуществляешь сложный план, нельзя исключать того, что в дело вмешаются непредвиденные обстоятельства.

Однако, казалось, Йорг Бауэр предусмотрел все. Я привыкла действовать спонтанно и любила импровизировать. В этом плане мой сообщник был моей полной противоположностью. Йорг чем-то напоминал мне Клару. Однако наше с ним сотрудничество основывалось не на взаимной приязни и доверии. Я постоянно думала о том, как бы мне заполучить все десять миллионов, и была уверена, что он тоже попытается обмануть меня. То, что Йорг считал меня глупой и недальновидной, было мне на руку. Я всегда легко одерживала верх над мужчинами, которые недооценивают женщин. «Никогда не испытывай сочувствия к своей жертве» — таково правило настоящего мошенника.

Мария чувствовала во мне родственную душу. Я, как и она, никогда всерьез не воспринимала мужчин. Правда, у нас были различные цели в жизни. Мария вела себя на службе как настоящий диктатор. Даже ее собственная секретарша боялась ее. Самоотрицание стало второй натурой Марии.