Der Architekt. Проект Германия

Андрей Мартьянов

Елена Хаецкая

ПРОЕКТ «ГЕРМАНИЯ»

Авторы искренне благодарят С. Б. Буркатовского за идеи, без которых эта история могла бы выглядеть совершенно иначе.

А. Мартьянов, Е. Хаецкая

КРАТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ

Из текста «Архитектора» очевидно ясна позиция авторов — смертельно ранен этот колосс был не где-нибудь, а именно у нас под Сталинградом. Этот факт не мог быть изменен или отменен даже в альтернативно-исторической фантастике. Он прямо вытекает из соблюдения законов, которым подчиняются детали «исторического конструктора».

Вызывает уже технический интерес, как, к примеру, могли бы развиваться события во время операции «Сатурн» в случае ее реального осуществления. Как мы знаем, после окружения 6-й немецко-фашистской армии Паулюса в районе Сталинграда советское командование начало подготовку операции с целью разгрома противника на среднем Дону и наступления на Ростов. Вместо этого удар пришлось перенаправить на юго-восток для разгрома Морозовской группировки противника, шедшей на помощь к запертому в котле Паулюсу.

План начальника генштаба Красной армии Василевского выглядел безупречно.

Василевский о замысле операции «Сатурн» писал так: «Ближайшая цель операции — разгром 8-й итальянской армии и немецкой оперативной группы „Холлидт“. Для этого на Юго-Западном фронте создать две ударные группировки: одну — на правом фланге 1-й гвардейской армии (в составе шести стрелковых дивизий, трех танковых корпусов и необходимых средств усиления) для нанесения удара с плацдарма южнее Верхнего Мамона в южном направлении, на Миллерово; другую — в полосе Третьей гвардейской армии к востоку от Боковской (в составе пяти стрелковых дивизий и одного механизированного корпуса) для одновременного нанесения удара с востока на запад, также на Миллерово, чтобы замкнуть кольцо окружения. В дальнейшем, разгромив итальянцев, подвижные войска фронта выходят на Северский Донец и, захватив переправу в районе станции Лихая, создают благоприятную обстановку для развития дальнейшего наступления на Ростов».

Восьмая итальянская армия представляла собой серьезную количественную силу — десять дивизий, уже проявивших себя в боях. Правда, германское командование справедливо полагало, что итальянцы прилично воюют только под их — немецким — присмотром. И действительно, любой серьезный успех, которого достигала Восьмая армия, не обходился без помощи немецких танков. Так, в июле 1942 года итальянцами был разбит советский плацдарм у населенного пункта Серафимович, и там же Третья пехотная дивизия успешно отбила довольно серьезную атаку советских войск. Немецкое командование отзывалось об этих успехах иронически…

Оставленные без присмотра на левом фланге, между румынскими и венгерскими войсками, итальянцы отнеслись к подготовке оборонительных рубежей весьма беспечно. Не было выкопано даже обыкновенных траншей. Пришедшее в ужас командование поручило «страховать» итальянцев армейской группе «Холлидт», названной в честь командующего ею генерала К. А. Холлидта.

В составе этой группы были Сорок восьмой танковый и Семнадцатый армейский корпуса.

Именно оперативная группа «Холлидт», мешавшая прямому наступлению на итальянский участок фронта, приняла на себя первый удар. Против нее в ходе состоявшейся операции «Малый Сатурн» было брошены силы трех армий, и к январю 1943 года группа была отброшена к Ворошиловграду.

Насколько эффективным был бы первоначальный план Василевского — можно только догадываться. Возможно, «Холлидт», вынужденная оборонять одновременно и свой, и итальянский участки фронта, в самом деле была бы обессилена раньше.

Но что последовало бы после? Предположим, что Манштейн не пришел бы на помощь Паулюсу. Советской стороне не пришлось бы отражать его атак, направленных на то, чтобы разомкнуть кольцо вокруг Сталинграда. Первая часть операции «Сатурн» была бы осуществлена в срок и малыми потерями. Советские войска, собранные у Сталинграда в единый кулак, не дождавшись полного разгрома армии Паулюса, снова разделяются, и отборные ударные корпуса занимают Ростов и движутся дальше, к Кавказу. Допустим, скорость их продвижения не позволяет врагу укрепиться и серьезного сопротивления он не оказывает… но линия фронта растягивается, ударные корпуса удаляются от ее центрального участка всё дальше и дальше.

Есть мнение, что Манштейн, сорвавший своей неудачной попыткой прорыва операцию «Большой Сатурн», оказал нам серьезную услугу. Возможно, если бы вместо поспешного и плохо подготовленного наступления он передислоцировался, выбрал нужный момент и атаковал позже, на другом участке фронта, ему удалось бы отсечь от основной армии ударные корпуса, движущиеся к Каспию и Азову, а затем и вернуть Ростов — удобную позицию и для обороны, и для дальнейшего наступления. Советским войскам снова пришлось бы разделяться, ударного кулака уже не получилось бы, и — как парадоксально это ни прозвучит — вполне вероятно, что в результате Сталинград немцам удалось бы удержать.

Но, по счастью, Манштейн сам не мог принимать решений такого уровня, а приказ из ставки Гитлера был совершенно недвусмысленным — спасать Паулюса, срочно и любой ценой.

Создается впечатление, что связь между фронтом и Верховным командованием была у немцев нарушена в обе стороны. Погибающим от холодов солдатам вермахта Берлин присылал презервативы и шоколад, а фронт, в свою очередь, посылал в Берлин сводки, расходящиеся с действительностью. Хваленый немецкий орднунг к концу 1942 года сохранял только видимость упорядоченности…

Вернемся к нашим гипотетическим предположениям.

Активные военные действия на Кавказе в этот период времени могли побудить Турцию нарушить свой нейтралитет. Этот нейтралитет, к слову сказать, был весьма условным. Фактически до вступления советских войск на территорию Европы Турция негласно сохраняла за собой статус «невоюющего союзника Германии», щедро поставляя Рейху незаменимую в военной промышленности хромовую руду, медь, кожу, хлопок, а также богатый ассортимент продовольственных товаров и сырья.

Планы нападения на Советский Союз у Турции были, и особое внимание в этих планах уделялось интересам Турции на Кавказе. Турция претендовала — ни много ни мало — на территории Азербайджана и Армении. За это стоило бы повоевать. Но относительное спокойствие на кавказском участке фронта, а затем ухудшающаяся обстановка на Волге превратили нерешительность в откровенное нежелание вмешиваться всерьез.

Надо сказать, что Турция сохраняла дипломатические отношения с Германией вплоть до осени 1944 года, а свои обязательства по военным поставкам выполняла почти до самого конца войны. Но это не помешало депутатам меджлиса М. Э. Бозкуту и М. Окмену опубликовывать следующие заявления.

«Турция была верна своему союзу (с Англией и Францией) и оказала союзникам большую помощь, чем воевавшие страны…»

«Если бы Турция не противостояла как твердая скала гитлеровской Германии, то результаты двух побед — под Эль Аламейном и Сталинградом — были бы более чем сомнительны. В героизме Сталинграда есть также доля славы турецкого народа, который, как скала, оборонял проливы и свои границы…»

Есть в этом дипломатическом бесстыдстве что-то от былого величия Блистательной Порты, когда при помощи интриг и торгашества Османская Империя контролировала едва ли не половину Европы! Да только времена изменились…

Теперь представим, что происходило и могло произойти в оккупированной Франции, если бы реальные события развивались несколько иначе.

Франция оказалась единственной среди великих держав Европы, которым пришлось пережить полный военный разгром и, как следствие, оккупацию. Для гордого сознания свободного француза — республиканца, воспитанного на идеалах Просвещения и Великой революции, — это было шоком. Но факт остался фактом, как его ни трактуй (а он был оттрактован, и отнюдь не авторами альтернативных писаний, но дальновидными и умными политиками): Франция была, опять же, единственной из захваченных немцами стран, где создание законного правительства напрямую обуславливалось обстоятельствами военного поражения.

Иначе говоря, разбитые в ошеломляюще короткие сроки гордые французы вытащили из закромов военной славы старенького Маршала и попытались сделать вид, что «так и надо».

2

Естественно, сколько ни говори «халва», во рту слаще не станет. Французы очутились в ситуации, когда им пришлось жить, год за годом, в состоянии позора. Этого не в силах вынести ни одна нация.

Здесь следует вспомнить о том, что француз по «историческому воспитанию» своему — республиканец. А республиканское сознание основано на представлении о том, что общественные связи — это результат добровольно заключенного договора между равноправными индивидуумами и обществом (государством). Идея Вишистского государства — идея объединения «Великой Франции» на национальной почве, более того, попытки встроить эту «Великую Францию» в более общую «Великую Германию», в «новую Европу», — воспринималась республиканским сознанием как контрреволюционная. Собственно, так оно и было.

Республиканское сознание отвергает «неизбежность сотрудничества с нацистами». Стержневая мысль Просвещения, на котором, повторимся, взращен француз, — «с угнетателями не только можно, но и должно бороться». Угнетенный имеет право на восстание.

Именно в этом — разгадка того изумительного факта, что в Сопротивлении участвовали отнюдь не маргиналы, но вполне солидные люди: служащие, знать, интеллигенция, рабочие, землевладельцы. Это не люмпены, которым нечего терять, кроме своих цепей. Это граждане, прочно и хорошо встроенные в социальную структуру.

А ведь им приходилось бороться против правительства, считавшегося законным. И эти люди должны были, следовательно, обладать не только личной храбростью, необходимой для всякой борьбы, — они также должны были быть готовы идти на нарушение закона. Законопослушные буржуа с легкостью преступали закон! Почему?

Потому что эту готовность поддерживала в них давняя, освященная веками традиция сопротивления тирании.

Именно поэтому Сопротивление обрело форму подпольного государства и, когда пришел час, предложило себя обществу в качестве легитимной альтернативы режиму Виши.

Естественно, Сопротивление не было однородным. Одно дело — небольшой саботаж мелкого чиновника, и совсем другое — силовые акции, предпринимаемые крайними левыми, в первую очередь коммунистами, которые сами себя, с истинно французским пафосом, называли «партией расстрелянных» (что, в общем, соответствовало действительности — Французская компартия была объявлена вне закона еще до оккупации, к тому же она считалась самой «лютой» в Европе, «лютее» советской…).

Активных участников Сопротивления объявляли террористами и охотились за ними беспощадно. (Впрочем, по статье терроризма «проходила» и Зоя Космодемьянская, не будем об этом забывать.) Союзники, в первую очередь англичане, поставляли Сопротивлению оружие — но часто с условием: коммунистам оружие не давать.

В сорок третьем году вся Франция была оккупирована немцами, и противостояние стало гораздо острее. Но это в реальной истории. В альтернативном же мире «Архитектора» после Сталинградской катастрофы начинается также отвод частей вермахта из Франции. Буржуазный мир, когда «все грехи прощены» и любое, даже микроскопическое участие в Сопротивлении дает французу моральную индульгенцию и моральный же орден за отвагу, — всё то, что так мудро провозгласил де Голль, — всё это наступает уже в сорок третьем.

Теперь вопрос: что будет с теми, кого немцы называли «террористами», с активными участниками Резистанса? Совершенно определенно, они будут объявлены вне закона еще раз. «Замирение» предполагает, что никаких силовых акций быть не должно. Врага больше «нет». Логично так-же считать, что в условиях перемирия, когда мир больше не поделен на черное и белое, размываются также этические границы.

Но «партия расстрелянных» на то и разделяет крайние взгляды, чтобы не смириться с этим. Предстоит последняя силовая акция, после которой, очевидно, партия расстрелянных станет таковой не только по названию.

Объектом становится реально действовавший Легион «Триколор» (у этого военного соединения были разные названия, остановимся на том, который употребляется в романе, — для простоты). Сила художественного произведения — в том, чтобы поместить нечто известное в такие обстоятельства, которые показали бы сущность явления во всей ее полноте. Чтобы персонажам было буквально некуда спрятаться.

«Триколор», фашистская воинская часть, укомплектованная «французскими патриотами», и в том числе некоторыми русскими белоэмигрантами, отправилась сражаться с врагами демократии — то есть большевиками — в Россию. Закончили эти патриоты как самые обычные каратели: поручено им было охранять дороги — дороги взрывали «террористы» (в данном случае белорусские партизаны) — а «террористов» поддерживало местное население — и вот уже наши борцы за демократию и против зверя большевизма сжигают крестьянские дома и убивают стариков, женщин и детей…

Худой мир, говорят, лучше доброй ссоры. Но в худом мире, который Франция заключает с Германией Шпеера, будет место для Легиона «Триколор» и не будет места для участников Сопротивления — «террористов».

Это тоже цена мира. Глядя из исторического далёка, мы согласны с этим смириться.

Но мы, мудрые читатели, — это одно, а персонажи романа — совсем другое. Да, они потерпели поражение, но если уж уходить со сцены истории — то уходить с грохотом.

Франция в этих условиях залижет свои раны раньше. Но цена для нее, вероятно, оказалась бы не то что выше, а грязнее.

Впрочем, главный субъект любого художественного произведения — все-таки отдельный человек. Как на судьбах самых разных людей скажутся происходящие события? Какие выборы придется делать персонажам? Альтернативный ход развития истории до предела обостряет эти выборы, делает их мучительными — и подчас гораздо менее однозначными.

Впрочем, для того, чтобы читателю понимать душевные движения героев, авторам не потребовалось отправлять в сорок второй год наших современников — так называемых «попаданцев». В «Архитекторе» не действует российский спецназовец из девяностых годов и не поражает всех приемами современной борьбы, а также знанием неслыханных технологий. И ампулы с пенициллином у него в кармане не завалялось. И вообще его в романе просто нет и быть не может.

В этом смысле «Архитектор» представляет собой традиционный роман. В нем практически нет фантастики. Всей фантастичности — переставлено несколько кубиков. И возник совершенно другой узор калейдоскопа.

Но люди — люди остались людьми. Им немного «подыграли» — помогли сделать их мир чуть-чуть менее кровавым. Теперь дело за персонажами — справятся ли они с новыми условиями или, как это часто бывает, опять «всё испортят» и заварят кровавую кашу уже в другом уголке планеты.

В. В. Нестратов

ПРЕДВАРЕНИЕ

УРАВНЕНИЕ

С ТРЕМЯ

НЕИЗВЕСТНЫМИ

Белоруссия — Москва,

5–6 ноября 1942 года

— Пристегнитесь, товарищ комиссар. Спокойного полета не обещаю.

Летчик меньше всего напоминал «сталинского сокола» с плаката ОСОАВИАХИМ — бравого молодца с лучезарной улыбкой и белобрысым чубом, выбивающимся из-под фуражки. Вовсе наоборот, капитану было лет около тридцати, лицо хмурое, неприметное, большие красные ладони, словно у путиловского пролетария. Это даже к лучшему — значит, с Большой земли прислали не зеленого новичка, а человека с большим опытом. Пилота, которому можно доверить наиважнейшее задание партии и правительства.

— Пристегнуться? — Семен Шмулевич не сразу понял, что имеет в виду строгий капитан.

— Машина американская, два месяца как с конвейера, — невозмутимо пояснил летчик. — У союзников специальные ремешки предусмотрены — на случай болтанки. На наших ПС-84 с Алматинского завода ремней нет, а здесь — обязательно. Вы садитесь, сейчас покажу. Конструкция нехитрая…

«Дуглас-Скайтрэйн» С-47 и впрямь был новехоньким, с едва уловимым ароматом краски и искусственной кожи. Длинные лавки вдоль правого и левого бортов, но не жесткие, как в помянутом ПС-84, выпускавшемся в Советском Союзе по лицензии, а с обивкой, для пущего удобства. На фюзеляже и крыльях никаких опознавательных знаков — красные звезды и бортовой номер отсутствуют, спецборт. Более того, экипаж облачен в темно-синие комбинезоны и куртки на бараньем меху, военная форма не предусмотрена. О том, что командир носит капитанские «шпалы» и зовут его Тихомолов Борис Ермилович, комиссар «Сталинского знамени» узнал при кратком знакомстве, когда «Дуглас» приземлился в белорусской глухомани.

3

Второй пилот оказался ненамного младше Тихомолова и тоже производил впечатление профессионала. Были еще двое. Сопровождающие. Шмулевич наметанным глазом сразу определил, по какому ведомству служат эти товарищи — крепыши с уверенно-плавными движениями, отменно предупредительные. Взгляды, тем не менее, острые, пронизывающие, буквально ощупывающие собеседника от пяток до макушки.

Впрочем, они и не скрывали — 4-е Управление НКВД СССР, отвечаем за то, чтобы с вашей головы, товарищ комиссар, и единый волосок не упал. Разрешите спросить, с парашютом раньше прыгали?

— Разве придется? — не удержался язвительный Шмулевич.

— Всё в этой жизни возможно, — философски ответил тот бугай, что повыше ростом, с румяным лицом человека, много времени проводящего на свежем воздухе и занимающегося физкультурой. Говорил он с легким остзейским акцентом. — Все-таки через линию фронта летим.

— Не доводилось, — отрекся комиссар. — Рассказывайте, что надо делать.

Подробные инструкции воспоследовали. Если самолет перехватят и придется покинуть борт, прыгаем вместе. «Дуглас» машина живучая, летчики постараются любой ценой перевалить на нашу сторону, однако в случае выброски над оккупированной территорией мы обязаны спасти груз и доставить в расположение любой части РККА. Это не так уж и невозможно, если знать, как именно действовать. Примите личное оружие — немецкий автомат с запасными рожками, отечественный ТТ, четыре гранаты. Пользовались когда-нибудь?

— Я комиссар партизанского отряда с июня сорок первого, — ледяным тоном произнес Семен Эфраимович. — Вы смеетесь?

— Ни-ни! — Розовощекий примирительно поднял руки ладонями вперед. — Я обязан спросить, понимаете? После выброски, на земле, исполняете приказы мои и товарища Лосева. Беспрекословно, никакой самодеятельности.

— А ну как потеряемся после парашютирования?

— Не потеряемся, — заверил Шмулевича здоровяк из 4-го Управления. — Не впервой.

Чувствовалось, что «не впервой». Оба два, что Лосев, что румяный латыш Петерс («Нет, не родственник», — сразу предупредил он при встрече), выглядели прошедшими огонь, воду и дюжину медных труб диверсантами. Птенцы гнезда товарища Берии, никаких сомнений. Очень такие упитанные птенчики. Выпусти на Гитлера — никакого Сталинградского фронта не понадобится, порвут голыми руками. Одно их присутствие в самолете обнадеживает.

Похоже, в Центре подошли к организации переброски с предельной тщательностью, и, хотя операцию планировали за считанные часы, задействовали всех — от высшего руководства НКВД, товарища Пономаренко, подпольного обкома компартии Белоруссии, до агентуры в глубоком тылу противника.

— Готовы? — Из кабины выглянул капитан Тихомолов. — Тогда поехали… Петерс, олух царя небесного, дверь наконец задрай!

«Даже так? — подумал комиссар Шмулевич. — Подозреваю, наши пилоты вовсе не числятся в штате военно-воздушного флота».

На этот раз Семен Эфраимович ошибся: летный состав привлекли из 750-го полка авиации дальнего действия. Но выяснить этот факт удалось значительно позже, только в Москве.

Ленд-лизовский «Скайтрэйн» взлетал почти в кромешной темноте. Единственными пятнышками света были костерки, разведенные по направляющей через каждые двенадцать метров. Едва самолет оторвался от земли и с низким гудением прошел над верхушками черных елей, костры погасли.

Партизаны лепельского отряда «Большевик» свою задачу выполнили — борт с Большой земли успешно принят, груз отправлен по назначению, теперь судьба невероятных трофеев в руках авиаторов.

Трофеев настолько немыслимых, что даже осторожно-оптимистически настроенный комиссар Шмулевич доселе не верил в счастливую звезду, в самом буквальном смысле этих слов свалившуюся ему на голову вскоре после полудня 3 ноября 1942 года.

* * *

Подполковник Ульрих Лёвенгаупт как раз сегодня должен был праздновать свое пятидесятидвухлетие. Вернее будет сказать, «отмечать», поскольку устроить сколь-нибудь достойный праздник в такой немыслимой дыре, как Молодечно, решительно невозможно по вполне объективным причинам — этот грязненький, тускло-серый городишко с покосившимися халупами, неистребимой вонью на покрытых размякшей глиной улицах и скотоподобным населением меньше всего ассоциировался со словом «праздник». Но уж лучше пропахший подгнившим деревом и влажной штукатуркой офицерский клуб в Молодечно, чем навевающие смертную тоску болота Свенцян…

Особенно в текущих обстоятельствах.

«Боевым» офицером господин подполковник перестал числиться давным-давно, с перемирия 1918 года, когда Великая война для него закончилась на фронте в Бельгии. Всех воспоминаний — сырые окопы, госпиталь после осколочного ранения да Железный крест Первого класса, врученный не кем-нибудь, а самим принцем Максом Баденским.

— Вы не потомок шведского генерала Адама-Людвига Лёвенгаупта? — осведомился тогда его высочество.

— Весьма отдаленный, — бодрясь, ответил лейтенант, превозмогая боль в рассеченном французской сталью бедре. — Младшая линия!

— Отлично, продолжайте-продолжайте, — рассеянно сказал принц и перешел к койке следующего героя, оставив потомка по младшей линии в глубоком недоумении.

Что потом? Баварский фрайкор. Штабист в Рейхсвере и Вермахте. Медали за выслугу лет. Рутинная кабинетная работа. Новая война и тыловые должности — кому нужен на фронте так и не избавившийся от хромоты близорукий ветеран? С лета нынешнего года господин подполковник назначен заместителем начальника гарнизона Молодечно, будь проклята эта гнусная деревня вместе со всем ее содержимым во веки веков, аминь.

Видимо, каждому из Лёвенгауптов злым роком предназначено бесславно закончить свою карьеру в России.

— …Скверно выглядите, господин подполковник, — сказал моложавый бригадефюрер, бодро шагавший по спешно наведенной саперами гати и ничуть не боявшийся ступить начищенными сапогами в холодную смрадную жижу или испачкать полы длинной шинели. — Может быть, вернетесь к автомобилю? Я прикажу вас проводить.

— Нет, благодарю, — сипло выдавил Лёвенгаупт. — Простите, я не могу идти быстро. В восемнадцатом году часть осколков из моей ноги извлечь не сумели, а на повторную операцию я так и не решился…

— Что же вы сразу не сказали? — нахмурился бригадефюрер. — Эй, там! Не торопитесь!

Эсэсовцы, оберегавшие берлинского гостя, послушно замедлили шаг. В любом случае торопиться особо некуда: установлено достоверно, на месте катастрофы все мертвы.

Столь бурного оживления вокруг Свидельской топи отродясь не наблюдалось. Комендантские роты из Молодечно и Сморгони, армейские инженеры, из Минска срочно прибыли резервный полицейский батальон и айнзатцкоманда-8. Район оцеплен — мышь не проскользнет. Да что мышь, блоха не проскочит! Ведется постоянное наблюдение с воздуха, пускай погода и оставляет желать лучшего.

…К рассвету на аэродроме Молодечно приземлились сразу четыре самолета: возглавлял делегацию самолично начальник III управления РСХА Отто Олендорф. С ним прибыли двое совсем уж зловещих персонажей. Гестапо — заместитель Генриха Мюллера штандартенфюрер Фридрих Панцингер и гауптштурмфюрер Хорст Копков, почему-то отрекомендовавшийся при знакомстве как «детектив», что само по себе было крайне необычно.

Да еще несколько экспертов-криминалистов, охрана, непонятные господа в статском платье, двое военных в полковничьих чинах — армейская контрразведка?

Снизошедшие на грешную землю Молодечно небожители особенно угнетающе смотрелись на фоне невероятных, просто-таки немыслимых сообщений из столицы Рейха — мятеж в партийных рядах, вероломная попытка изменников из верхушки НСДАП отстранить фюрера от власти, истинные патриоты Германии решительно пресекли «путч гауляйтеров», как происходившее теперь вполне официально именовали в передачах Берлинского радио.

Гром грянул ближе к вечеру 3 ноября. Боевая тревога по всем тыловым частям Генерального округа Вайсрутения, гарнизоны — в ружье, отпуска и увольнительные отменены. Фельджандармерию и подразделения СС экстренно стягивают в район сосредоточения Глубокое — Подсвилье, озеро Алоизберг.

4

Русские высадили многочисленный десант? Нет, вздор! Это исключено.

Что конкретно стряслось, оставалось неизвестным до 18:30 местного времени, когда командиру гарнизона доставили шифрограмму, каковой тот незамедлительно поделился с Ульрихом Лёвенгауптом: самолет, принадлежавший штабу группы армий «Центр», вылетевший утром из Смоленска, не прибыл вовремя в точку назначения Растенбург, связь потеряна. Основные версии — аварийная посадка или катастрофа. Район поисков предварительно определяется как 55-56-й градусы северной широты, 27-28-й градусы восточной долготы. Немедленно приступить к поискам всеми наличными силами.

— «Предварительно определяется», — мрачно сказал тогда Лёвенгаупт. — Несколько сотен квадратных километров! Лес, непроходимые болота, бездорожье. Как они себе это представляют?..

Прозвучавшие вопросы были очевидными эротемами, что, впрочем, не отменяло их актуальности. Во-первых, наличных сил кот наплакал — едва батальон наскрести можно. Крошечные гарнизоны в Докшицах, Глубоком и Бегомле. Дополнительно местная полиция. Запросить помощь в Полоцке и Борисове? Судя по всему, потеря настолько чувствительная, что обеспокоили и соседей, тоже будут искать.

Но ладно бы чащоба и бездонные трясины. Есть куда более неприятная проблема — партизаны…

Вскоре стало ясно, что наверху к случившемуся относятся с предельной серьезностью. Подняли авиацию с аэродромов в Минске, Вильно и Динабурге. Поиски с воздуха велись до темноты, возобновившись на рассвете 4 ноября. Именно летчики к полудню нашли разбитый «Кондор» — Свенцянские гряды, северо-восточнее колоссального болота, называющегося Свидельской топью.

Подполковник Лёвенгаупт, как ответственный за операцию по линии военной комендатуры Молодечно, лишь выругался шепотом. Он-то отлично знал, каковы особенности местности — малозаселенная полоса шириной в пятьдесят километров и длиной в двести, практически до Витебска и Полоцка, с севера ограниченная узкоколейной веткой на Друю, а с юга стратегически важной железной дорогой Минск — Орша — Смоленск.

Фактически — пустыня с покинутыми деревнями, разрезаемая единственным шоссе на Витебск. И, разумеется, рассадник большевистских бандитов — где-то там, в Свенцянах, пряталась немаленькая группа партизан, оцениваемая территориальной полицией безопасности более чем в шесть десятков штыков. Выкурить их оттуда к настоящему моменту возможным не представлялось: крайне осторожны и хитры, очень толковый командир. В СД предполагали, что данный отряд составлен из обученных диверсантов, заброшенных красными с воздуха.

(Комиссар Шмулевич, знай он о столь лестной оценке, лишь посмеялся бы — в «Сталинском знамени» не было ни одного выпускника диверсионных спецшкол, сплошь окруженцы 1941 года, местные, да немного гражданских беженцев из советской Литвы. Однако, как выразился бы острый на язык Семен Эфраимович, «Что ж, положение обязывает — лицо не потеряно».)

…Дальнейшее можно описать словами «скучная рутина» — рекогносцировка, наведение гати, разведка на местности. Радиодонесения поступали каждые несколько часов: да, обнаружена брошенная бандитская база — судя по всему, партизаны покинули таковую в небывалой спешке, день или два назад. Самолет найден в четырех километрах от стоянки, выживших нет. Какие последуют распоряжения?

Информацию оперативно передавали по линии СД. Едва стало известно об обнаружении «Кондора» фельджандармами и айнзатцкомандой-8, из Берлина пришел грозный приказ: ничего не трогать до прибытия оперативной группы РСХА. Встретить на аэродроме Молодечно, обеспечить автотранспорт и вооруженное сопровождение.

Подпись: Рейнхард Гейдрих, рейхсфюрер СС.

Рейхсфюрер — не больше и не меньше.

* * *

Невзирая на крайне тревожную обстановку в столице Рейха, бригадефюрер Олендорф с сопровождающими прилетел на рассвете и немедленно отправился к Свенцянским грядам.

* * *

— Это что еще такое? — Отто Олендорф остановился в недоумении. — Откуда оно здесь?

На риторический вопрос — риторический ответ. Подполковник Лёвенгаупт не нашел ничего лучше, как возвестить следующую истину в последней инстанции:

— Это? Самоходная артиллерийская установка на шасси Panzer II модификации F…

— Неужели? — вздернул брови Олендорф. — Изумительно. Но какого черта данная установка делает посреди теоретически непроходимого болота, да еще и с намалеванной на борту красной пентаграммой?

Примерно так должен выглядеть шикарный представительский «Хорьх» где-нибудь в Антарктиде или на ледниках Гренландии. На берегу одного из островов, где расположились партизанские блиндажи, сиротливо торчал самый настоящий Marder II. Немного траченный сыростью и непогодой, с облезающей краской «панцерграу» на внешней стороне открытой боевой рубки, но, тем не менее, смотревшийся вполне внушительно. Не замечалось, чтобы самоходка была повреждена.

Среди окружающего тоскливого пейзажа Marder был до крайности чужероден. Германский «балкенкройц» и впрямь замазан, а на его месте красовалась большевистская темно-алая звезда с чуть кривоватыми лучами. Будто ребенок рисовал. Чудеса.

— Партизаны, — пожал плечами Лёвенгаупт, явно растерявшись. — Бригадефюрер, по заводскому номеру мы непременно выясним, какой части принадлежала машина, виновные в потере военного имущества будут привлечены к ответственности…

— Оставьте, — поморщился Олендорф. — Не до того. Поспешим, световой день короток, а работа предстоит самая тщательная.

Бригадефюрер отлично понимал, что партизанское укрытие на Свенцянах было если не идеальным, то в любом случае великолепно защищенным от внезапного вторжения извне. Куда ни глянь — гнилые трясины с мутными промоинами, заполненными грязно-бурой водой, купы деревьев на островах, выстроившихся по болоту серповидной цепочкой. Место невероятно отдаленное и гиблое — саперы, наводившие переправу, из сил выбились. В отдалении виден тянущийся на многие километры черный бурелом, а за ним, если верить картам, сплошные леса вплоть до реки Дюна, или, как ее называют русские, Западная Двина.

Сущий кошмар, декорации для готического романа о средневековых ведьмах. Но с тактической точки зрения место для большевистской базы подобрано с умом. И, будто назло, объект «Феникс», как отныне в наисекретнейших документах РСХА именовался сгинувший борт Курьерской эскадрильи, рухнул именно сюда. Что невероятно усложняло поставленные задачи.

Самое неприятное: от офицеров айнзатцкоманды достоверно известно, что партизаны успели похозяйничать на месте катастрофы. Данный факт приводил бригадефюрера в состояние, близкое к отчаянию. Могло произойти самое худшее, немыслимое. Непредставимое.

— Вон там, смотрите! — вытянул руку бледный ротмистр полевой жандармерии, одним из первых побывавший на «точке» еще вчера. — Отвалившаяся хвостовая часть, корпус находится левее и дальше четырех елей с обломанными верхушками…

«Это он, „Фокке-Вульф 200“, личное имя „Иммельман III“, — удостоверился Отто Олендорф, подойдя ближе. — Стандартный двуцветный камуфляж, отлично различим бортовой номер 2600, разделенный по две цифры „балкенкройцем“ на корме. Боже мой…»

Было от чего содрогнуться. Здесь, в осенней дымке над белорусским болотом, развернулся последний акт одной из величайших драм в истории Европы. Статистам осталось лишь прибраться на сцене, чтобы освободить подмостки для нового спектакля.

Бригадефюрер остановился в нескольких метрах от хвоста самолета. Обернулся к выглядевшему откровенно напуганным ротмистру: он тоже в полной мере ощущал ледяное дыхание провидения.

— Подробно место происшествия изучали?

— Никак нет! По радио поступил категорический приказ: никаких действий не предпринимать, если только не будут обнаружены выжившие! Таковых не было… Исключительно поверхностный осмотр!

— Что ж, прекрасно, — буркнул Олендорф. Кивком подозвал Панцингера и Копкова. — Работайте. Копков, вы лучший следователь управления, я на вас надеюсь. Ничто не должно ускользнуть от вашего внимания и внимания ваших подчиненных. Ничто, поняли?

5

— Более чем понимаю, — не по уставу, вполголоса, ответил гауптштурмфюрер. — Разрешите приступать?

* * *

— …Вы, часом, не заговоренный? — вышедший из кабины «Скайтрэйна» товарищ Тихомолов непринужденно присел на лавку рядом со Шмулевичем. Машину вел второй пилот. — Прямо довоенный рейс куда-нибудь в Крым или Тифлис!

Комиссар выглядел безмятежно, хотя на борт самолета он поднялся второй раз в жизни. Прежде Шмулевич летал только гражданским маршрутом Ленинград — Минск в 1939 году, на почтово-пассажирском аэроплане К-5.

— Линию фронта мы прошли четверть часа назад, между Усвятами и Велижем. Небо чистое, безоблачное, однако ни истребителей, ни зенитного огня противника…

— Я материалист, в заговоренность не верю, — усмехнулся Шмулевич. — А вот определенное везение присутствует, спорить не буду. Знаете ли, я даже ранен никогда не был. Прошел Крым, Туркестан, Дон… В сорок первом, в июне, когда эвакуировали совслужащих из Молодечно, попал под налет «Юнкерсов» — девятерых сотрудников райуправления НКВД убило, а на мне ни единой царапины. И так до сих пор… Постойте, Велиж, кажется, вовсе не на московском направлении?

— Не кажется, а совершенно точно, — согласно кивнул капитан АДД. — Обходим Ржевско-Сычевский выступ, занятый противником по направлению на Торжок — Калинин, оттуда возьмем южнее, к Москве. Отдыхайте, нас только что встретили.

— Встретили? — не понял комиссар.

— А как же? Истребительное сопровождение авиации Калининского фронта, над Клином передадут Шестьдесят пятому авиаполку Осназ РККФ, они нас до Измайлово и проводят. Вы важная персона, товарищ Шмулевич, на моей памяти такой эскорт впервые…

— Топлива-то хватит?

— Обижаете. Самолет, считай, пустой. Ходу чуть больше, чем на восемьсот километров при максимальной дальности в шесть тысяч без груза… Не замерзли?

— Прохладно, но терпимо, — отозвался комиссар.

В салоне «Дугласа» температура была минусовая, кроме того, дышалось из-за высоты тяжеловато. Товарищи из 4-го Управления всё предусмотрели, снабдив Шмулевича полушубком из монгольской овчины, унтами и ушанкой, в результате чего Семен Эфраимович сейчас больше напоминал папанинца с фотографии в журнале «Огонек».

Предлагали фляжку с «пятью звездочками», самую малость причаститься, но Шмулевич решительно отказался — еще не хватало, прилететь в Москву с запахом! А вот чай из термоса лишним не будет.

Комиссар не преувеличивал: везло ему сказочно, всегда, начиная с Гражданской. В отряде «Сталинское знамя» Шмулевича почитали за живой талисман — непонятно почему, но у него всегда и всё получалось. Крайне редкая порода людей — истории известны удивительно счастливые игроки в карты и записные бретеры, пережившие не один десяток дуэлей, деловые люди, благодаря фортуне сколотившие из единственного медяка миллионные состояния. Полководцы, не проигравшие ни одной битвы. У Семена Эфраимовича размах был поскромнее, да он к большему и не стремился — от добра добра не ищут.

Черно-синее небо за квадратными иллюминаторами «Скайтрэйна» начало окрашиваться в нежнейший белесый с пронзительной лазурью цвет, появились золотисто-оранжевые полоски. Скоро восход. Около получаса назад машина развернулась над Калинином к югу и начала снижаться. Отодвинувший меховую шапку на затылок и уткнувшийся лбом в холодное стекло комиссар отчетливо различал вдалеке три вытянутые, хищные тени — истребители, шедшие за транспортом. Товарищ Тихомолов не преувеличивал, охранение рядом.

Впрочем, по-другому и быть не может. Удача, удача… Самая невероятная.

Садились в предрассветных сумерках, окружающий пейзаж был окрашен в темно-фиолетовые и сине-черные цвета, ни единого огонька — светомаскировка. Лишь на две минуты прожектор подсветил полосу и снова погас.

Последний массовый налет вражеской авиации на Москву случился 16 июня 1942 года, до октября к столице несколько раз прорывались небольшие группы самолетов, и строжайшие требования ПВО никто не отменял.

— Добро пожаловать на Большую землю, — с присущей большинству остзейцев запредельной серьезностью сказал товарищ Петерс. — Видите, как хорошо всё получилось? Оружие оставьте здесь, в Москве оно вам не понадобится. Вещички тоже, казенные.

— Измайлово — это где? — спросил Шмулевич. — Я плохо знаком с московской географией, в городе доводилось бывать, но только по служебным делам, в центре…

— Восточные пригороды, — уверенно отозвался Лосев, видимо, живший в Москве. — Бывшее село Измайлово, тут при Петре Первом была царская усадьба. Видели в Ленинграде ботик Петра? Вот отсюда, с Просяного пруда, русский флот и пошел, царь в Измайлово на лодке катался.

— Ага, разумеется, понял, о чем вы, — согласился комиссар, — бот сейчас в Военно-морском музее Ленинграда выставлен, в Адмиралтействе,[1] я посещал когда-то с экскурсией… Что дальше, товарищи? Куда меня направят?

— Это не мы решаем.

Самолет остановился. Петерс споро открыл пассажирскую дверь по правому борту, сбросил коротенькую лесенку в четыре ступеньки, сваренную из стальных трубок. Выглянул наружу. Понимающе хмыкнул.

— Ну вот, а вы беспокоились. Целый комитет прибыл.

Поодаль от «Скайтрэйна» остановились три черных автомобиля: ЗИС-101 и две «эмки».

Комитет там или не комитет, но Семен Эфраимович счел себя обязанным заглянуть в кабину и пожать руки летчикам. Полет обошелся без происшествий, но ведь следует понимать, что это не банальный гражданский рейс из точки А в точку Б, а рискованная экспедиция в глубину оккупированной территории с пролетом над фронтом!

Спустился на грунт аэродрома, позади сопел румяный Петерс, обхвативший драгоценный мешок с бумагами словно родного брата, потерянного во младенчестве и чудом вернувшегося к семейному очагу десятилетия спустя.

— Пономаренко, — отрекомендовался не слишком высокий, но крепко сложенный товарищ в распахнутой шинели и френче без знаков различия. Залысины, густые брови, умный взгляд темных, чуть навыкате, глаз. — Начштаба партизанского движения при Ставке. Да мы знакомы заочно, товарищ Шмулевич.

— Точно так, Пантелеймон Кондратьевич, — комиссар пожал протянутую руку Первого секретаря ЦК КПБ. — Вот и добрался…

— Майор Крюков, — Пономаренко указал взглядом на сопровождающего военного, — начальник Второго, сиречь белорусского, направления оперативного отдела Штаба.

— Здравия желаю, — по-военному ответил Шмулевич. Чуть смутился: в потрепанной шинели и фуражке с потертым околышем выглядел комиссар не слишком авантажно, особенно если сравнивать с дородным майором при орденах.

— Не тушуйтесь, — улыбнулся товарищ Пономаренко, безусловно заметив тень, проскользнувшую во взгляде комиссара. — Мы отлично понимаем, откуда вы прибыли. Сейчас отправимся в город, отдохнете, вечером будьте готовы к встрече. Очень значимой встрече.

— А груз? — напрямую спросил Шмулевич.

— Тотчас же отправят куда следует. Садитесь в автомобиль, поедем.

Крюков устроился на переднем сиденье рядом с водителем, Пономаренко и комиссар сзади. «Эмки», без всяких сомнений, принадлежали охране — одна впереди ЗИС-101, вторая шла следом. Вырулили с аэродрома, мимо строя истребителей и ленд-лизовских транспортов, на Стромынское шоссе; обширный Измайловский парк остался по левую руку. Застройка в этом районе сплошь деревянная, не выше чем в два этажа, никак не подумаешь, что находишься в главном городе СССР. Скорее провинциальный райцентр, особенно если взглянуть на попадавшиеся навстречу телеги, запряженные понурыми лошадками.

Задавать вопросы Шмулевич не решался — субординация, — но от неловкого молчания его спас товарищ первый секретарь и начальник штаба ЦШПД:

— Расскажите, что все-таки у вас случилось? — сказал Пономаренко. — Из полученных коротких шифровок общую картину составить довольно сложно, а учитывая некоторые сопутствующие обстоятельства… Скажем прямо, обстоятельства чрезвычайные, мы прямо-таки не знаем, что и думать.

— Обстоятельства? — переспросил комиссар. — Простите, Пантелеймон Кондратьевич, я не в курсе. Газет у нас не печатают, да и радиоточек в лесу не наблюдается.

— Давайте сначала вы. Вкратце.

Вкратце? Прекрасно. За годы работы в органах Шмулевич отлично научился концентрировать важнейшие сведения в сухих, доходчивых и предельно простых фразах — умение, которое всегда пригодится, особенно при составлении рапортов руководству.

Да, упал четырехмоторный самолет. Предполагается, что в хвостовой части взорвалась бомба или граната, возможно, неаккуратное обращение с боеприпасами. На борту было двадцать четыре человека, включая летчиков, выжили двое. Первый, безусловно гражданский, умер через два часа от тяжелейшей травмы головы. Имя второго удалось установить — Гюнтер Кортен. Сначала мы решили, что он генерал-майор, позже по документам выяснили: генерал-лейтенант авиации и командир Первого авиакорпуса, так называемое «Luftwaffenkommando Don». К сожалению, доставить в Москву не получилось, очень тяжелое состояние, не перенес бы полет — остался в лазарете отряда «Большевик», есть надежда, что выживет… Допросить, по понятным причинам, не удалось.

Остальные? Мы особо не присматривались, значительная часть трупов была сильно обезображена при падении самолета. Тут еще одна загвоздочка: в отличие от нас, немцы далеко не всегда носят при себе бумаги, удостоверяющие личность. Всё что нашли — сберегли.

— Кстати, — Пономаренко будто спохватился. — У вас же с собой хоть какие-нибудь документы есть? Сохранились? Нет, не думайте, я всецело вам доверяю и твердо знаю, что Семен Шмулевич это именно вы, однако…

— Партбилет, — комиссар извлек из внутреннего кармана прорезиненное трофейное портмоне, защищавшее бумаги от сырости, — и удостоверение НКВД, выданное в управлении Молодеченского района Белорусской СССР в ноябре 1939 года, меня туда направили после освобождения Западной Белоруссии. Не мог же я потерять партийный билет, в конце концов!

— Замечательно, — покивал товарищ Пономаренко. — Но сами понимаете, с вами сегодня переговорят сотрудники органов, это обязательная процедура.

— Прикажете продолжать?..

Что было дальше? Пришлось незамедлительно уносить ноги на резервные базы, разделившись — очевидно же, что штабной самолет примутся искать с предельной настойчивостью! Так оно и случилось: судя по скупым донесениям, немцы подняли все наличные силы.

Затем пеший переход до Лепеля, в расположение «Большевика». Самолет. Москва.

— Теперь слушайте меня очень внимательно, — пожевав губами, сказал Пантелеймон Кондратьевич, глядя куда-то поверх плеча водителя ЗИСа. — В Германии сейчас происходит черт знает что, по-другому и не скажешь… За два дня, прошедших с белорусского инцидента, то есть за время, пока вы пробирались со Свенцян до Лепеля, общая политическая ситуация у противника изменилась самым коренным образом.

— Простите? — Шмулевич выпрямился. — Нельзя ли подробнее?

— Подробности очень хотели бы знать все и каждый в Ставке, включая… — Пономаренко вытянул к потолку машины указательный палец, безусловно, подразумевая Самого. — Пока обходимся сообщениями германского радио, информацией, поступающей от союзников и нейтралов. Называйте как хотите: мятеж, переворот, революция — главного факта это не отменяет. Гитлер или свергнут, или убит, или просто сгинул незнамо куда. Якобы партийные функционеры захотели отстранить фюрера от власти, но вмешалась другая группировка и подавила путч фашистских бонз. Чрезвычайное положение по всей Германии. Про самого Гитлера пока ни слова — его будто не существует и не существовало никогда.

— Вы полагаете… — У комиссара под грудиной сжался приторно-сладкий комок, как с высоты падаешь. — Полагаете, будто авария под Свенцянами и события в Германии взаимосвязаны?

— Скажите, вы осматривали тела? Подробно?

— Безусловно! Обыскали каждого! Я докладывал в радиограмме.

— И там не было никого, похожего на…

— Дэр малэхамовэс зол зих ин дир фарлибм,[2] — потрясенно выдавил Шмулевич. Откуда только в памяти всплыли давно позабытые острые словечки времен детства за чертой оседлости? — Виноват, товарищ первый секретарь.

— Вы подумайте, подумайте, — ничего не выражающим голосом сказал Пономаренко. — Времени у вас предостаточно, до семи вечера. Вспомните самые незначительные подробности. Это невероятно важно.

ЗИС выехал с Краснопрудной улицы на Комсомольскую площадь, миновал Северный, Ленинградский и Казанский вокзалы, оттуда свернул на Каланчевскую и проследовал дальше к центру.

* * *

— Вот полный список тех, кто находился на борту при вылете из Смоленска. — Фридрих Панцингер передал Олендорфу лист с машинописными строчками. — Экипаж, штандартенфюрер Карл Баур и бортинженер Цинтль, опытнейшие пилоты…

— Знаю, — раздраженно ответил посланец Гейдриха. — Все как один «опытнейшие», «испытанные» и «профессиональные»! Кто там был еще? Так-так, адъютант Рудольф Шмундт, оберштурмбаннфюрер Линге, две секретарши, Герда Кристиан и Йоханна Вольф, доктор Брандт… Весь ближний круг. Рейхсляйтер Борман, само собой — доигрался, скотина! Остальные по большому счету люди случайные: генерал-лейтенант Кортен, обергруппенфюрер Ганс Ламмерс как член Совета по Обороне Рейха, штабные, советник Имперского управления вооружений Штрауб из ведомства Шпеера… Всё. Копков, ваше заключение?

— Подрыв устройства без оболочки в кормовой части, скорее всего — под предпоследним рядом кресел по левому борту, где сидений два, а не одно, как напротив через проход, — уверенно отчеканил Хорст Копков. — Тех, кто находился на сидениях, предположительно вышвырнуло воздушным потоком в образовавшийся пролом. Из двадцати шести человек на месте найдено только двадцать два, все до единого уже опознаны.

Бригадефюрер Олендорф угрюмо промолчал, уставившись в список невидящим взглядом. Итак, взрыв произошел в хвосте «Кондора», тактический номер 2600. Там обычно сидят «гости фюрера», те, кого он из любезности или по срочной необходимости взял с собой в полет.

Сам Гитлер всегда располагался в кресле у столика впереди, левый борт — и никак иначе: самолет оборудован системой спасения, под сиденьем главы государства вмонтирована специальная панель. В случае опасности фюрер должен был потянуть за красную ручку, после чего панель убиралась и в днище самолета открывался люк размером примерно метр на метр, через который можно выпрыгнуть с парашютом.

Сесть в другое кресло исключительно дотошный и пунктуальный рейхсканцлер не мог — действовали правила безопасности, которым Гитлер подчинялся безропотно, как солдат-новобранец фельдфебелю. Не успел. Не успел или физически не мог.

Какие выводы? Кошмарные, говоря откровенно.

Итак, найдены и опознаны двадцать два человека. Куда исчезли еще четверо? Гюнтер Кортен, доктор Карл Брандт, советник Штрауб?

А с ними — рейхспрезидент и рейхсканцлер, фюрер германского народа Адольф Гитлер?

Дело в том, что кормовой салон «Кондора» отделен от переднего перегородкой с дверью, закрывающейся на защелку. Переборка слегка пострадала от осколков при взрыве, но гауптштурмфюрер Копков утверждает, что вскрыта дверь была уже после катастрофы. На земле. Говоря проще — выбита.

А если учитывать исчезновение всей документации, включая летные карты пилотов, частные письма, которые наверняка возили с собой пассажиры, бумажники и даже карточки со служебным меню из крошечного буфета, заключение напрашивается само собой: практически моментально оказавшиеся возле разбитого самолета партизаны получили в свои руки не только секретнейшие бумаги, но и пленных. Как минимум двух, не забываем о вырванных взрывом креслах сзади — Копков наверняка не ошибается.

Положение, будем откровенны, паршивее не придумаешь.

…К утру 6 ноября тела были эвакуированы в Минск, куда и направилась оперативная группа Отто Олендорфа. Для вскрытия привлекли военных врачей, предварительно взяв с них подписку, грозившую немыслимыми карами за разглашение, а в приватной беседе с эскулапами разъяренный бригадефюрер пригрозил, что при малейшей попытке обмолвиться посторонним хоть полусловом, хоть полунамеком, виновник и его коллеги (все до единого!) будут немедленно вздернуты на струне от пианино! И это не пустые угрозы! Коллективная ответственность, как у большевиков. Ясно?

Яснее некуда.

Неожиданностей не последовало: у всех травмы, несовместимые с жизнью, типичные при авиационных происшествиях. Никаких признаков насильственной смерти.

— Все останки — самолетами в Берлин, на дополнительное исследование, — распорядился Олендорф, пускай и понимал, что ничего нового столичные специалисты не откроют. Правила есть правила, особенно в настолько щекотливом деле.

Внезапно пришло донесение от агентуры СД в Ушачах, Лепельского уезда — мальчишки нашли в лесу «мертвого немца», по детской непосредственности растрепали об этом взрослым, а там быстро дошло и до местной полиции. Возможно, в другое время сигнал остался бы незамеченным, мало ли по окрестным пущам лежит незахороненных жертв наступления 1941 года? Тем более если речь идет об Ушачах — шоссейный узел, русские здесь сопротивлялись особенно яростно. Но пока не отменено особое положение по округу, любая подобная информация бралась под особый контроль.

И надо же, повезло. В двух километрах к западу от городка отыскалось тело в оливковой форме «Организации Тодта», очень сильно поврежденное. Метрах в трехстах от него при прочесывании наткнулись на разбитое авиационное кресло с бежево-коричневой в клетку обивкой.

Незамедлительно выехавший на место Хорст Копков и его сотрудники достоверно установили: это труп господина Штрауба, одного из референтов доктора Альберта Шпеера. Получается, взрыв произошел более чем в сорока километрах от места падения самолета…

В уравнении осталось три неизвестных.

С этими тремя неизвестными придется идти на доклад к Гейдриху по возвращении в Берлин.

Но прежде всего отдать приказ немедленно — безо всяких проволочек! — разыскать партизан! Как угодно, каким угодно способом, не считаясь с потерями!

* * *

Обещанные товарищем Пономаренко сотрудники органов беседовали со Шмулевичем всего-то сорок пять минут. Двое, с армейскими, а не с чекистскими петлицами, примерно одного возраста — капитан и старший лейтенант. Очень вежливые. Капитан русский, лейтенант, судя по внешности и акценту, откуда-то с Кавказа.

Пришли в номер гостиницы «Москва», куда определили комиссара по личному распоряжению Пономаренко, чинно представились, предъявили удостоверения Управления Особых отделов НКВД.[3] Товарищи Леонтьев и Даудов, последний, как затем выяснилось, осетин родом из Орджоникидзе.

Вопросы ставились привычные. В Гражданскую у Фрунзе воевали? Бухарская операция? В подчинении у Белова Ивана Панфиловича, осужденного по делу Тухачевского в 1938 году?

Шмулевич, глазом не моргнув, подтвердил — всё верно, да только врага народа Белова лично видел последний раз ровнехонько двадцать три года назад, в Коканде, когда никто и не помышлял о причастности комдива к антисоветским группам. Из Коканда по комсомольской путевке был направлен на усиление Ленинградского Госполитуправления.

«Знаем, знаем, — согласно покивали товарищи из УОО. — Это мы так, строго для проформы спросили. А теперь будьте любезны рассказать, когда и по каким обвинениям вы арестовывались в уже упомянутом 1938 году? Кто еще проходил по делу? Обстоятельства? Имя следователя? Даты? Где содержались? Сокамерники?»

Шмулевичу, знакомому с внутренней чекистской кухней не понаслышке, а самым непосредственным образом, всё стало понятно до хрустальной прозрачности. Дела, по одному из которых он проходил, всегда были совершенно секретны. Утечка крайне маловероятна, да и какому иностранному шпиону придет в голову ворошить архивы в поисках следственных дел (каких тогда были тысячи!) ради того, чтобы прикинуться безвестным Семеном Шмулевичем?

Работа у товарищей поставлена грамотно: никто, кроме самого комиссара, не в состоянии подробно рассказать о его далеко не самых приятных приключениях в 1938-39 годах, когда новый нарком НКВД Берия устроил форменный разгром ежовских кадров. Что называется, «под раздачу» попал и Шмулевич, хотя причислить его к ежовцам было затруднительно: с 1936 года он трудился по линии Отдела охраны ГУГБ, приглядывая за иностранным дипкорпусом и консульствами в Ленинграде, отчего бурные события Великой Чистки коснулись Семена Эфраимовича лишь краешком.

Взяли в декабре 1938-го. Следствие. Шили традиционные «шпионаж» и «антисоветскую пропаганду» (был донос о неосторожных словах на тему «лес рубят — щепки летят, но не слишком ли много щепок?»), привязали дело к ленинградским ежовцам, но получалось плохо — при всем желании Отдел охраны никак не мог участвовать в «необоснованных арестах» или «преступных методах ведения следствия», за которые Лаврентий Павлович сажал и расстреливал не менее ретиво, чем приснопамятный нарком Ежов. Несколько раз без ожесточения, скорее рутинно, дали в зубы — признавайся, гад!

Не признался.

А потом про Шмулевича забыли. Сидел в Доме предварительного заключения, небезызвестной «Шпалерке», аж до апреля тридцать девятого без единого допроса. Неожиданный вызов к следователю, скупые извинения, снятие всех обвинений, восстановление в партии, но не в звании. Невеликая должность участкового в пригородной Ржевке, при железнодорожной станции — а как иначе после ареста и пятна на биографии?

Осенью того же года приглашение в Большой Дом — стране и партии требуются проверенные кадры для работы в освобожденных от владычества панской Польши областях. О «пятне на биографии» волшебным образом было забыто навсегда, но Шмулевич ясно осознавал: Молодечно станет для него не просто «почетной ссылкой», а серьезным экзаменом — не справишься, пиши пропало. Звание вернули — лейтенант НКВД, приравненный к армейскому капитану или капитан-лейтенанту РККФ.

На самолет, в Минск за инструктажем, а потом к месту назначения. Вместо ленинградской квартиры — комната в скромном доме у толстой фельдшерицы Двойры Турфельтауб, принявшей, впрочем, нежданного жильца гостеприимно и кормившей вкусно. При поляках было куда хуже, чем при большевиках.

Двойру расстреляли немцы в июле 1941 года. Пухлая, страдающая одышкой старуха в первый же день войны пошла работать в госпиталь. После сдачи Молодечно ее убили не за то, что она была еврейкой, — прикончили вместе с ранеными.

Вот и вся история.

— На память вы пожаловаться не можете, — невозмутимо согласился товарищ Леонтьев. — Если играете, то не хуже артиста Алейникова, во что, впрочем, я не верю — отдельные подробности не знает никто, кроме вас и… И еще некоторых. Удостоверение НКВД у вас изъяли при поселении в гостиницу, под расписку, позвольте вернуть — оно подлинное, мы проверили.

Капитан положил на стол потрепанные красные «корочки». Хорошо хоть партийный билет не тронули, это выглядело бы сущим святотатством.

— Теперь… — Рядом с удостоверением на столешницу легла типографски отпечатанная зеленоватая карточка с красной косой полоской. — Вот пропуск для беспрепятственного движения по Москве в комендантский час, на всякий случай. За подписью коменданта города. Деньги, здесь двадцать червонцев, должно хватить на первое время — сходите хоть в клуб ВВС на углу Неглинной, совсем рядом, там есть ресторан. Столовая в гостинице, опять же. Голодным не останетесь. Прочее, наподобие военного билета, карточек, расчетной и вещевой книжки, получите через сотрудников партизанского штаба, товарищ Пономаренко полностью в курсе дела, вы под его ответственностью.

— Ну спасибо…

— Не за что. Это тоже входит в наши обязанности. Я за вами загляну в восемнадцать тридцать. Будьте готовы.

— Всегда готов, — не преминул подлить яду в голос Шмулевич. — Но, дико извиняюсь, у меня даже нижнее белье такое, что самому распоследнему зимогору станет стыдно.

— Ах, конечно! — хлопнул себя по лбу товарищ Леонтьев. — Ну-ка поднимитесь! Рост метр шестьдесят пять?

— Шестьдесят четыре.

— Считай, как товарищ Даудов, — капитан кивнул в сторону молчаливого и щуплого осетина в лейтенантском звании. — Немедленно распоряжусь. Вы отдыхайте. И не стесняйтесь, на тумбочке у входа в номер телефон — позвоните вниз, вам сразу принесут чай и закуски.

* * *

Всё тот же ЗИС-101 остановился возле северного угла здания Сената, напротив Арсенала и Никольской башни. В машине, не считая водителя, трое — Семен Шмулевич, товарищ Леонтьев (объявившийся точно в назначенное время, минута в минуту) и Пантелеймон Пономаренко, который, несмотря на занятость, счел необходимым лично препроводить белорусского гостя на беседу. Или таково было прямое указание.

Ехать от гостиницы «Москва» до Кремля всего ничего, минута, можно было бы и пешком пройтись, не особо утруждаясь. Но раз положено на автомобиле — значит, так тому и быть. Шторки на окнах машины были наполовину задернуты, но Шмулевич успел подивиться на кремлевские стены, грязно-белые, с намалеванными черной краской подобиями окон: маскировка, с высоты наверняка кажется, что это жилой квартал. Побелка стен не подновлялась с 1932 года,[4] оно и к лучшему — яркая краска слишком контрастна, хороший ориентир для вражеских бомбардировщиков.

Товарищ Пономаренко слегка нервничал, вытирал платком лоб, покачивал головой, искоса поглядывая на Шмулевича — не подведет ли? Сам комиссар ощущал себя неловко и непривычно: как и было обещано, в номер доставили новехонькую гимнастерку и синие бриджи (и то, и другое великовато), шинель комсостава (в самый раз) и сапоги, которые вовсе не налезли — пришлось требовать поменять, что было тотчас исполнено. Заодно принесли мелкие принадлежности, необходимые каждому мужчине: от теплых зимних кальсон до бритвы и помазка. Хоть сейчас на парад.

Семен Эфраимович искренне полагал, что на Спасских воротах последует самая пристальная и дотошная проверка. Ничего подобного: товарищи из охраны, в бекешах и ушанках (начало подмораживать) приникли с обеих сторон к стеклам автомобиля, узнав отдернувшего шторку Пономаренко и сохранявшего абсолютную безмятежность Леонтьева, просто махнули — проезжайте, мол. Никаких сомнений, были предупреждены.

Со Спасской улицы на площадь, правее, мимо здания Совмина, к Никольским воротам. Подъезд Сенатского дворца, крыльцо под темным железным навесом.

— Это место называется «уголок», — полушепотом пояснил товарищ Пономаренко. — Окружено с трех сторон — башня, Арсенал… Выходите.

Леонтьев остался в машине, значит, выполнял лишь функции провожатого. Первый секретарь поднялся на крыльцо вперед Шмулевича. Дверь распахнулась. На лице военного у входа ни следа удивления или непонимания — кто, мол, таковы?

Плохо освещенный вестибюль, открытый гардероб. Верхнюю одежду вешаешь на крючки самостоятельно, никакой обслуги, да и вообще безлюдно — один молчаливый привратник, хмуро, но без лишней настороженности присматривающий за двумя визитерами.

— Лифт, пожалуйста, — наконец-то проронил блюститель, указав куда-то в глубину вестибюля.

И снова никакого личного досмотра, обыска, проверки спецпропусков, хотя Пономаренко и выдал таковой Шмулевичу при вечерней встрече. Надо думать, что на территории Кремля посторонние не могут очутиться ни при каких обстоятельствах. Если уж прошел за стену — значит, свой.

Поднялись на второй этаж, Пономаренко уверенно свернул из зальчика перед лифтом направо, в широкий коридор. Огромная деревянная дверь, судя по ручке с головой царского орла, осталась еще с дореволюционных времен. За ней — просторная приемная с ярко светившей люстрой, столом, заваленным газетами (надо же, в том числе и иностранными!), бумага для записей, отточенные карандаши в бронзовом стаканчике. На жостовских подносах бутылки «Боржоми». Стулья вдоль стен. И снова никого. Где личная охрана?

Приоткрылась вторая дверь, в приемную выглянул слегка полноватый товарищ в гражданском костюме, элегантном, глубоко-синем, с жилеткой и галстуком. Запонки белоснежной сорочки темно-лилового аметиста. Из нагрудного кармашка пиджака выглядывает часть оправы пенсне или очков.

— Ждем, ждем, здравствуйте. — Он шагнул к Пономаренко и Шмулевичу, протянул руку. По-русски говорит правильно, но с акцентом. — Значит, вот вы и есть тот самый комиссар? Вы редкий человек, товарищ Шмулевич. Заставили меня удивиться, а это, знаете ли, оч-чень нелегко. Чрезвычайно.

— Здравствуйте, товарищ нарком, — ровно выговорил Шмулевич.

Узнал сразу.

— Можете называть по имени-отчеству, я не обижусь.

— Как прикажете, Лаврентий Павлович.

Товарищ Берия производил впечатление самое благоприятное — голос кавказски-мягкий, никаких властных манер (присущих обычно руководителям среднего звена на местах, старающихся выглядеть если не вершителями судеб, то людьми, «облеченными доверием и полномочиями», как говаривал Салтыков-Щедрин), одет почти щегольски, приветлив и любезен. Но достаточно вспомнить, какая необоримая мощь сосредоточена за спиной этого человека, и невольно становится не по себе.

— Совещание… Даже не так. Не совещание, а неофициальная непротоколируемая встреча пройдет в крайне ограниченном составе, — предупредил Берия. — Запомните накрепко, товарищ Шмулевич: вы здесь никогда не были. Запомнили? Вот и договорились… Что же мы стоим? Идемте чай пить, только заварился.

Вот так просто «чай пить». И где?! При всей своей флегматичности Шмулевич с колоссальным трудом удержался от тяжкого вздоха, обычно выражавшего у него запредельно сильные эмоции. Теперь-то стало окончательно ясно, с кем предстоит «важная беседа».

Прошли через секретарскую, немаленький кабинет с рабочим столом лысого, как коленка, товарища, или старательно делавшего вид, что неимоверно занят с бумагами, или на самом деле погруженного в работу с головой. В ответ на тихие приветствия он лишь кивнул, не поднимая глаз и что-то невнятно промычал. Берия мельком уточнил, что это товарищ Поскребышев, а во-он тот комиссар госбезопасности третьего ранга — товарищ Власик.

«Ничего себе „нет охраны“», — подумал Шмулевич, бегло оценив вроде бы дремлющего в кресле Власика. Последний лениво глянул на новоприбывших и снова прикрыл веки, но секундного, мимолетного столкновения взглядами хватило, чтобы уяснить — истинный цербер. Такие глаза встречаются лишь у одной породы людей: кто способен убить, не рассуждая и не философствуя, стоит почувствовать опасность. На подобных Власику личностей Шмулевич вдоволь насмотрелся за свою революционную молодость. Да и потом, работая в органах, встречал не одного и не двоих. Не ошибешься и не спутаешь.

— Вы, товарищ Пономаренко, свободны, — сказал Берия первому секретарю. Тот понимающе кивнул и вышел обратно в приемную. Выходит, «неофициальная встреча» и впрямь только для узкого круга.

…Сталин неспешно прохаживался по ковровой дорожке вдоль длинного стола для заседаний политбюро. Чуть склонив голову воззрился на гостя. Мягко подошел к комиссару.

— Знаете ли, товарищ Шмулевич, — не здороваясь произнес Верховный, — такого подарка к двадцатипятилетию Октября народ и партия никак не ожидали. Хороший подарок… Партия коммунистов и советские граждане вам этого не забудут. Проходите, садитесь, товарищи.

Личный кабинет Сталина был обширен, но строг — деревянные панели по стенам, в отдалении рабочий стол под сукном. Темно-зеленые шторы плотно задернуты, окна же обязаны выходить на кремлевский Арсенал. Монументальные шкафы, круглый столик с тремя телефонными аппаратами — черным, красным и белым. Фотография в рамке: портрет Ленина, читающего газету «Правда». На длинном столе и впрямь сервирован чай в подстаканниках.

Расселись. Молчали. Верховный еще раз прошелся по кабинету туда-сюда, наконец, расположился напротив Шмулевича. Вытащил из кармана черную с золотистым и салатово-зеленым коробочку фабрики «Ява», сдвинул брови, оглянулся на свой рабочий стол, где оставалась знаменитая трубка. Махнул рукой, будто отгоняя комара, и закурил папиросу.

— Подождем минутку-другую, — сказал товарищ Сталин. — Сейчас подойдут замнаркома обороны и товарищ Молотов. Пейте чай. Курите, конечно, если хочется… Не стесняйтесь, товарищ Шмулевич.

— Я не курю, спасибо, — механически ответил комиссар.

Похоже, единственный, кто здесь не привык стесняться (кроме хозяина, конечно же!), так это нарком НКВД. Берия невозмутимо придвинул поднос, передал один стакан Шмулевичу. Второй, вот просто так, буднично, передал Сталину. Взял щипчиками колотый рафинад из хрустальной сахарницы, поболтал ложечкой. Сказал бодро:

— Относительно подарка вы, товарищ Сталин, попали в самую точку. Надлежащие службы успели поверхностно ознакомиться с документацией…

Верховный что-то проворчал по-грузински. Берия осекся: следовало дождаться остальных, а уж затем приступать.

Сначала в кабинете появился пожилой военный с маршальскими звездами на петлицах. Лицо усталое, болезненно-бледное, но в нем сразу чувствовалась порода, нечто старорежимно-благородное, в нынешние времена почти потерянное. Внешность узнаваемая — товарищ Шапошников. Сразу за ним вошел Молотов: уверенно-деловитый, привыкший больше слушать, чем говорить.

— Борис Михайлович, — Сталин вновь поднялся, обошел вокруг стола. — Что скажете о картах и директивах противника, отправленных вам сегодня утром?

— Подлинные, — четко ответил маршал. Встал, когда к нему обратился Верховный.

— Садитесь, не тратьте себя, — машинально сказал Сталин. Шапошников послушался. — Далее?

— Дезинформации не усматривается, документы полностью соответствуют текущей обстановке на фронте. Проводим самый внимательный анализ.

— Спасибо. Товарищ Берия, по вашей линии?

— То же самое, — не стал вдаваться в подробности нарком. — Как и у товарища Шапошникова, работа по углубленному изучению продолжается.

— А вот сейчас, — Верховный сделал паузу, будто подбирая слова, — сейчас все мы очень внимательно выслушаем товарища Шмулевича. Рассказывайте. Во всех подробностях. Никакого смущения, от дел вы ни меня, ни товарищей из политбюро и наркомата обороны не отвлекаете. Нынешнее дело первое по значимости. Понадобится — будем сидеть здесь хоть до завтрашнего утра.

Шмулевич уложился в полтора часа: если сам Верховный требует «во всех подробностях», значит, так надо. А началось всё, когда на острова посреди Свенцянских болот примчался взмыленный Степка-вестовой с удивительным известием: в четырех с небольшим километрах упал самолет…

Комиссара почти не перебивали, пускай он и был непривычно многословен, стараясь припомнить любые, пусть самые малозначащие на первый взгляд детали. Как потребовал у капитана Бутаева затушить цигарку, поскольку сильно воняло разлившимся горючим, могло ненароком вспыхнуть. Как первым делом осмотрели отвалившийся хвост, найдя в подтаивающем осеннем снегу первый труп — полковника Вермахта с размозженным черепом. Как Бутаев выбивал дверь в передний салон.

Пятна подсыхающей крови на внутренней обшивке салона. Вдребезги разбитая кабина. Степка, отвинтивший Железный крест у…

У кого?

— Давайте еще раз, — попросил товарищ Берия. — Этот… Этот непонятный гражданский. Умерший в вашем лазарете. Что конкретно при нем нашли? Детально?

— Ручка с золотым пером, не именная, я бы заметил, — ответил Шмулевич. — Два серебристых брелока, на одном изображение какого-то здания и надпись по-немецки «Нюрнберг — город партийных съездов», думаю, обычные сувениры. Что-то вроде пастилы в фольге, наш доктор предположил, что лекарство — пахло эвкалиптом. Личное письмо, оно приложено к другим бумагам, положили в коричневый портфель крокодиловой кожи с латунной накладкой и граверной надписью «Ob. R. Schmundt». Портфель доставлен в Москву вместе с прочими трофеями.

— «Ob.» — традиционное сокращение от «oberst», «полковник», — меланхолично вставил Шапошников. — Да и фамилия Шмундт хорошо знакома по десяткам разведсводок: старший адъютант Гитлера. «R» — Рудольф. Всё сходится.

Лаврентий Павлович внимательно посмотрел на Шмулевича поверх пенсне, без дозволения Верховного встал и быстрым шагом вышел в секретарскую. Звонить кому-то?

— Та-ак… — протянул товарищ Молотов. — Любопытно.

— Очень верно замечено, — практически без акцента отозвался Сталин. — Предположим… Только предположим, товарищи, пока нет окончательных доказательств, что мы сейчас говорим об одном определенном лице по имени Адольф Гитлер. И что он действительно исчез на дне белорусского болота. Косвенных подтверждений предостаточно, но будем осмотрительны в выводах… Что дальше?

— Я не верю в провокацию такого масштаба, — немедля отозвался Молотов. — Он, безусловно, большой прохвост и мистификатор, но не верю и точка! Разбить правительственный самолет именно в районе действия партизан, подбросить подлинную документацию, пожертвовать людьми? Добавим сюда громкие события в Берлине. Нет, это слишком. Проверить и перепроверить неоднократно, убедиться, получить подтверждения из других источников — это необходимо, но…

— Я не об этом, товарищ Молотов, — слегка поморщился Верховный. — Вопрос ребром: что дальше? Борис Михайлович?

— Политические оценки давать остерегусь, на это есть политбюро, — ровным голосом ответил Шапошников. — С точки зрения строго военной, у нас на руках оказалось больше козырей, чем можно вообразить. Оперативное планирование противника, прежде всего. Думается, в Германии сейчас идет тяжелейшая схватка за власть между различными группировками, а это непременно отразится на управлении войсками и фронтом. Нельзя терять момент.

— Согласен. — Сталин подошел к своему столу, взял трубку, повертел в руках. Положил обратно. — Они уже прямо назвали имя нового канцлера. Шпеер.

Взгляд в сторону Молотова.

— Лично при довоенном визите в Германию не встречался, — сказал нарком. — Недавний выдвиженец, до февраля этого года серьезных должностей не занимал, ведал строительством гражданских объектов, по образованию архитектор. Молод, невероятно работоспособен, политикой никогда не увлекался, после назначения на министерство показал себя отличным специалистом в военной экономике. Редкий талант, прямо скажу. Непонятно, как он очутился в канцлерах — некая внутренняя и очень сложная интрига, с учетом, что по последним данным практически всё прежнее руководство партии нацистов или ликвидировано, или просто исчезло… А Шпеер считался креатурой и другом Гитлера.

— Проходная фигура? Марионетка? — уточнил товарищ Сталин. — Человек, которому будут указывать другие? Но кто? Военные? Крупная буржуазия? Или, не исключено, он ставленник Западных держав, сумевших устранить Гитлера руками внутригерманской оппозиции фашизму?

— Неизвестно. Ситуацию придется наблюдать в развитии.

— Согласен, — повторил Верховный.

Вернулся Лаврентий Павлович, не сказав и слова, опять присел к столу. Судя по его лицу — с азартным и эдаким охотничьим выражением — где-то в глубинах огромной машины наркомата Берии завертелся невидимый механизм, шестеренки зацепились зубчиками и пошла работа. Настоящая работа, в которую включились десятки людей на пространстве от Лубянки до Берлина и от Стокгольма до Рима.

И всё из-за нескольких строчек, написанных дамским почерком на дорогой веленевой бумаге, с подписью «Ihre Eve».

— Я вот об одном думаю, — товарищ Сталин некоторое время стоял спиной к гостю и соратникам. Потом медленно развернулся, повстречавшись взглядом с каждым. — А как прикажете прямо сейчас объявить советскому народу о случившемся у немцев? В каком контексте? Что товарищ Поспелов, как главный редактор «Правды», завтра напишет в передовице? Что партия и правительство Советского Союза скажут людям?

Снова молчание. Каждому было понятно — такие вопросы решает лично Верховный. Каждому, но не Семену Шмулевичу, не знакомому с кремлевским этикетом. Комиссар решил, что если вопрос задан, то и отвечать необходимо:

— Может быть, проявить осторожность?

Шмулевич заметил, как на него взглянул Молотов — недоуменно. Берия улыбнулся углом рта, и только Шапошников остался стоически невозмутим.

— Продолжайте, — заинтересованно сказал Сталин.

— Нейтральная формула. Что-нибудь вроде «буржуазно-демократической революции» или «олигархического переворота». Трактовать впоследствии можно как угодно.

10

— Очень хорошо, — помедлив, произнес Верховный. Снова взял незажженную трубку со стола, машинально поднес мундштук к губам. — А уж в зависимости от действий нового руководства Германии мы решим — буржуазная это революция или демократическая.

Сталин опять сделал паузу, прошелся вдоль стола и тихо, но очень внятно повторил:

— Да, именно мы решим.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАНЦЛЕР

Рассказывает Альберт Шпеер

— I —

ВАЛЬКИРИЯ[5]

Берлин,

4 ноября 1942 года

Буду предельно откровенен: в моей жизни хватало моментов, которые в литературе или кинематографе именуются «острыми». В минувшем феврале лишь чудо спасло мне жизнь и я не погиб в одном самолете с доктором Тодтом. Несколько лет назад мой автомобиль (а ехал я с женой и детьми) попал под обвал в Альпах, колоссальная гранитная глыба свалилась на горное шоссе всего в пяти метрах от машины — ощущения самые мерзкие, руки потом тряслись до вечера, и я не мог сидеть за рулем.

Летом на моем личном самолете отказали сразу два двигателя, но пилот, Герхард Найн, после успешной посадки заверил, что это сущая чепуха, вытянули бы даже на одном из четырех — по-моему, капитан был неискренен. В Днепропетровске «штаб Шпеера» оказался под угрозой атаки русских танков, прорвавших фронт, и нам пришлось пережить несколько крайне волнительных часов: отбиваться нечем, а эвакуироваться решительно невозможно — зима, железнодорожные пути завалены снегом так, что поезду не пробиться.

Немало седых волос добавила ночевка в бункере под Бременским штабом «Организации Тодта» — я никогда прежде не попадал под массированную бомбежку. А если учитывать, что английская бомба угодила прямиком в здание штаба, тем не менее не разрушив убежище, будем считать, что я родился с серебряной ложкой во рту.

Про такую мелочь, как обрушившиеся леса на одной из берлинских строек, можно вовсе умолчать — я всего-то сломал палец, упав с высоты третьего этажа. Повезло.

Словом, богатых жизненных впечатлений хватало с избытком. Но все перечисленные случаи вместе взятые не идут ни в какое сравнение с исключительными событиями, начавшими разворачиваться ранним утром в среду 4 ноября. Доселе на здоровье жаловаться мне не приходилось, однако перед рассветом, после визита капитана Штельцера, адъютанта начальника гарнизона Большого Берлина генерала фон Корцфляйша, меня едва удар не хватил.

— …Господин Шпеер, — эти слова Штельцера я запомнил на всю оставшуюся жизнь, — я обязан доставить вас на Вильгельмштрассе для представления его превосходительству рейхспрезиденту Германской империи генерал-фельдмаршалу Иобу-Вильгельму фон Вицлебену!

Прежний мир, пускай не самый гостеприимный и уютный, но такой привычный, рухнул. Будущее, в свою очередь, виделось туманным, опасным и непредсказуемым.

* * *

Мой ближайший помощник, начальник стройуправления «Организации Тодта» Юлиус Аппель, несколько дней назад весьма точно заметил, что если из исторического контекста будет выдернута личность, вдохновляющая свою эпоху, то все труды означенной личности рухнут, сгинут в небытие — примеров тому неисчислимое множество, от Александра Македонского до Бонапарта и Бисмарка. «Железный канцлер» ушел из политики, не подобрав преемника, способного продолжить его дело, и созданная Бисмарком Вторая Германская империя погибла спустя всего двадцать восемь лет, что по меркам историческим — мгновение.

После разговора с Аппелем мне стало по-настоящему страшно при мысли о том, что нам отведен куда более недолгий срок. Стержень, на котором всё держалось, безжалостно удален.

Впрочем, не следует забегать вперед, чем грешат многие мемуаристы. Будем придерживаться строгой хронологии событий.

* * *

…Получить сколь-нибудь внятную информацию о происходящем у капитана Штельцера и явившегося вместе с ним офицера СД из «штаба Гейдриха» не получилось, пришлось довольствоваться малым. Они обмолвились об исчезновении самолета фюрера, но больше на эту тему решительно ничего сказать не могли. Введены в действие директивы оперативного плана «Валькирия», разрабатывавшегося на случай внутренних беспорядков в Рейхе или высадки вражеского десанта. Столица на военном положении, отдан приказ «День W». Началось всё в половине третьего ночи, когда была объявлена всеобщая тревога.

— Это всё, господин Шпеер, — решительно заявил капитан. — Побыстрее, пожалуйста.

Я перевел взгляд на перепуганную жену и домоправительницу фрау Кох, тоже выглядевшую ошеломленной. К счастью, старшие дети остаются наверху, хотя им пора на занятия. Штельцер упомянул, будто моя вилла на Шопенгауэрштрассе останется под охраной военных, это прекрасно, но…

— Оставайтесь дома, — тоном, не терпящим возражений, заявил я Маргарет. — Никаких поездок в город, никакой школы. Даже в сад не выходите! Я позвоню, как только смогу! В крайнем случае солдаты переправят вас в Рейхсканцелярию, у них приказ.

Жена осталась безмолвной. Идеальная немецкая женщина — слово главы семьи не подлежит оспариванию и сомнению.

Я быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Если уж речь зашла о «представлении рейхспрезиденту» (но, черт побери, при чем тут старик Вицлебен? Что Гейдрих с присными от меня скрывали?), ни о каком гражданском костюме речь не идет, тут я дал маху.

У меня есть мундир НСДАП с нашивками гауптдинстляйтера, однако его я надевал один раз в жизни, при примерке. Нет, исключено. Если всё пойдет так, как и задумано, партия отходит на второй, а то и третий план. Кроме того военные, мягко говоря, недолюбливают партийных функционеров.

Только официальная форма — я, как глава «Организации Тодта», еще полгода назад запретил тратить время и деньги на разработку парадного обмундирования ОТ и Министерства вооружений, а потому министерский мундир оливкового «богемского» цвета отличался от прочих лишь серебряным кантом по краю воротника. Никаких излишеств и павлиньих расцветок в тошнотворной стилистике Розенберга и Геринга!

Сборы заняли ровно пятнадцать минут, включая торопливое и не слишком аккуратное бритье. Хорошо, не порезался — было бы совершенно неприемлемо явиться на Вильгельмштрассе с окровавленной физиономией!

Господи, о чем я только думаю?!

Надо забрать портфель с бумагами из кабинета. Подумав мгновение, я заодно прихватил из ящика стола «Вальтер РР», который возил с собой исключительно при командировках в Россию — с оружием обращаюсь плохо, как и положено «умнику», но сейчас пистолет явно не помешает.

Замечательно: обойма полная, поставлен на предохранитель — ногу себе не прострелю. «Вальтер» отправился в правый карман бриджей.

Адъютант Штельцер, сопровождавшие его армейский лейтенант, два ефрейтора с автоматами и гауптштурмфюрер, имя которого я выяснить не удосужился, терпеливо ждали у входа. Героически пытавшаяся сохранять самообладание фрау Кох успела шепнуть, что Маргарет ушла к детям. «Только непременно, непременно телефонируйте, господин Шпеер, когда всё определится!»

Что «определится»? Когда меня возьмут под стражу и расстреляют как государственного изменника, которым я, безусловно, являюсь? Или когда Вицлебен вдруг навесит мне Рыцарский крест Креста Военных Заслуг с бриллиантами?

— Разумеется, фрау Кох, — быстро сказал я, стараясь казаться непринужденным. Получалось так себе. Плохо получалось. Взглянул на Штельцера: — Поеду на своей машине.

— Не возражаю, господин рейхсминистр. Но поведу я.

— Делайте что хотите. — Мне это было безразлично. — Идемте в гараж.

«Хорьх 951А», как и всегда, завелся с одного поворота ключа. Штельцер заставил меня сесть назад вместе с гауптштурмфюрером (тот догадался представиться — Карл Дитмар, первый раз слышу), спереди посадил своего лейтенанта.

Впереди поехал бронеавтомобиль ADGZ, сущая архаика, производившаяся в Остмарке для полицейских нужд. Эмблемы на корпусе эсэсовские, значит, из той партии, что заказывалась рейхсфюрером Гиммлером на заводе «Штайр» в прошлом году, документы по поставкам проходили через мое ведомство.

Дорога привычная — с Шопенгауэрштрассе направо по Шпанишеаллее, мимо озера, выезд на Магдебургско-Лейпцигский автобан, теперь налево и вперед — до пересечения с Кайзердамм, входящей в городскую ось «Восток — Запад».

Ехали аккуратно: «Хорьх» способен развивать отличную скорость, но перед нами шел ADGZ, не способный выжимать больше семидесяти километров в час — в дороге броневик уверенно держал пятьдесят пять километров. Зато без лишнего риска.

— Танки? — упавшим голосом сказал я, увидев, как мы обгоняем колонну Pz.IV старой модификации D с коротким 7,5-сантиметровым орудием, двигавшихся к городу в районе Гюневальда. Я насчитал пятнадцать машин, три взвода. — Откуда?

— Училище Панцерваффе в Крампнице,[6] — приняв мой вопрос буквально, ответил капитан Штельцер. — Тактический знак с оленем, ошибиться невозможно. Выдвигаются к городу.

Ничего себе новости. Значит, дело обстоит настолько серьезно, что в столицу вводят войска? Впрочем, я изучал план «Валькирия» подробно, такие меры предусмотрены.

Что же за адскую похлебку заварил Рейнхард Гейдрих?

Большая развязка в Шарлоттенбург-Вильмерсдорф, тут начинается «Штадтринг», городское кольцо, так пока и не достроенное в полном объеме. Чуть дальше поворот на Кайзердамм, и снова Pz.IV — две машины, много солдат. Нам приказали остановиться.

Капитан выскочил из машины, подбежал к начальствующему офицеру, показал какие-то бумаги. Вернулся.

— Всё в порядке, проезжаем. Они в подчинении начальника гарнизона…

Удивительное дело: вроде бы сегодня среда, начало дня, но движения по Кайзердамм, Бисмаркштрассе, Тиргартену и далее вплоть до Шарлоттенбург не наблюдалось вовсе — ось «Восток — Запад» была накрепко перекрыта военными. Я и предположить не мог, что в самом Берлине и окрестностях находится столько подразделений, способных за несколько часов парализовать жизнь огромного города! Перед Бранденбургскими воротами и слева, возле здания Рейхстага, настоящий армейский лагерь — танки, бронетранспортеры, оцепление.

Тем не менее на Унтер-ден-Линден и далее на Вильгельмплац мы проехали беспрепятственно — сработали пропуска капитана Штельцера. Вот и донельзя знакомое здание «Новой» рейхсканцелярии, сколько трудов в него вложено…

Мы притормозили не у парадного входа со стороны Фоссштрассе, а направились прямиком ко въезду во двор, от площади. Здесь тоже столпотворение: совместно армейцы из артиллерийской школы в Ютеборге и Ваффен-СС. Последних на треть меньше, по беглой оценке.

Военные заставили выйти из машины и показать документы. Тут в дело вступил гауптштурмфюрер Дитмар: несколько слов, брошенных начальнику усиленного караула, и предъявленная карточка произвели магическое действие, нас пропустили мигом, отсалютовав. Меня проводили донельзя странными взглядами, в которых смешивалось искреннее любопытство и немалое потрясение.

Что это? Стрельба? Где-то неподалеку, буквально в квартале-двух, отчетливо раздавались короткие автоматные очереди. Низко застрекотал MG-42, этот звук ни с чем не спутаешь!

— Не представляю, — ответил Карл Дитмар на мой неозвученный вопрос. — Поторопимся, господин Шпеер!

Во «Дворе Почета» Рейхсканцелярии поддерживался относительный порядок — людей в форме, безусловно, куда больше, чем даже при построении лейб-караула, встречающего главу иностранной державы, но суеты не наблюдается. Кстати, лейб-караул в черной форме исчез, его заменили не менее внушительные парни в фельдграу, с нашивками Wachregiment Berlin.

— Боже мой, Альберт! Наконец-то!

Совершенно неожиданно навстречу мне вышел граф Вернер фон дер Шуленбург. Даже не вышел, почти выбежал, что для его шестидесятисемилетнего возраста выглядело чуть легкомысленно. Зато взгляд сиял.

— Ваша охрана доложила по рации, что вы приехали!

— Охрана? По рации? Доложила? — Я замер на ступеньках крыльца.

— Конечно же, на броневике установлена рация! Вам, как специалисту по военной технике, стыдно не знать!

Граф выглядел перевозбужденно, будто юный кадет, впервые идущий на свидание к прелестной дочке мельника. Сбежал по ступенькам вниз, подал руку. Увлек меня к дверям резиденции.

— Я здесь с четырех ночи, — тараторил Шуленбург. Такая манера речи для дипломата неприемлема, но граф не стеснялся. — Обстановка, конечно, сложная, но мы постепенно берем верх! Вицлебен вас ждет!

В принципе, я имел полное право остановиться и немедленно — слышите, тотчас же! — потребовать объяснений. Однако мы шли по Мраморной галерее, и я не находил надлежащих слов. Без преувеличений, я доселе ничего не понимал.

— Рейхспрезидент примет вас без проволочек, — сказал Шуленбург. — Никаких церемоний, протокола и так далее. Не время. В зале кабинета министров. Прошу.

Последняя дверь направо, сразу за личными помещениями и кабинетом фюрера — зал заседаний правительства находится в самой дальней части Мраморной галереи. Обстановка ничуть не поменялась с моего предыдущего визита. Длиннющий стол, слева полная дюжина стульев с имперскими орлами на спинках, справа одиннадцать, кресло председателя. Пол выложен плитами розового и темно-сиреневого камня. Размер зала помню до сих пор — девятнадцать метров на тринадцать с половиной.

На дальней стене огромный гобелен с античной сценой, рядом глобус на деревянной подставке, напротив столик для стенографисток — сейчас он занят двумя сотрудниками СД, притащившими с собой пехотные радиостанции Torn. Fu.g. Вот, значит, откуда стало известно о моем прибытии.

Вицлебен, Гейдрих и фон Нейрат. Обергруппенфюрер в кожаном плаще, будто только что вошел или, наоборот, собрался уходить. Последняя догадка оказалось верной.

— Проходите, Шпеер, — первым сказал Рейнхард Гейдрих. — Заранее прошу простить, что не поставили вас в известность безотлагательно, было не до того. Разрешите представить вам, господин Шпеер, фельдмаршала фон Вицлебена.

— Но мы знакомы… — будто невинное дитя, ответил я. И тотчас поперхнулся своими словами. Подразумевалось нечто совсем иное.

— Вы, как обычно, не дослушали, — каким-то чужим, крайне холодным и торжественным тоном, какого я от Гейдриха никогда прежде не слышал, произнес обергруппенфюрер. — В настоящий момент генерал-фельдмаршал Иоб фон Вицлебен принял… Временно принял на себя обязанности рейхспрезидента Германии в связи с предполагаемой гибелью фюрера Адольфа Гитлера.

Сам Вицлебен, седой, изумительно величественный, как и любой офицер старой школы, молчал. На дворянском, чуть надменном лице ни единой эмоции. Будто ничего и не происходит.

— Господин действующий рейхспрезидент и фельдмаршал, — продолжил Гейдрих, — позвольте представить вам Бертольда Конрада Германа Альберта Шпеера, занимавшего пост рейхсминистра вооружений и боеприпасов при предыдущем правительстве.

«Предыдущем? — ахнул я, стараясь не подавать виду. — Разыгрывается некая церемония, что бы там ни говорил пять минут назад фон Шуленбург! Не экспромт, а заранее спланированная церемония! О нет!»

— Данными мне полномочиями, — теперь заговорил престарелый фельдмаршал, — я своим указом, датированным сегодняшним числом, отменил закон 1934 года об объединении постов президента и канцлера Германии. Извольте ознакомиться.

В действие вступил Константин фон Нейрат. Подошел ко мне, вручил надлежащую бумагу. Действительно, всё так, юридические обоснования полновесные: если нет Гитлера, а политическое завещание такового не оглашено, то преемственность власти гарантируется той же «Валькирией» — оперативный план был создан в том числе и на случай экстраординарных ситуаций, когда погибает всё руководство страны. Президента и канцлера назначают «по опыту и заслугам».

До подписания указа Вицлебен носил оба титула. Но указ вступил в законную силу с момента подписания.

— Как рейхспрезидент Германии, — продолжил Вицлебен, — и учитывая ваши исключительные заслуги перед страной и нацией, я предлагаю вам, господин Шпеер, немедленно сформировать правительство в качестве канцлера Германской империи.

Все трое в упор смотрели на меня. Гейдрих — взгляд волка. Нейрат — взгляд лиса. Вицлебен — взгляд коршуна. Только граф Шуленбург оставался за моей спиной.

— Прошу вспомнить об ответственности, которую вы несете перед Отечеством, — чуть мягче сказал фельдмаршал. — Как и все мы. Германия не должна погибнуть.

— Я… — Взять время «подумать»? Невозможно! Ответ необходимо дать сейчас, меня поставили перед окончательным выбором. Делай что должно, и будь что будет! — Я принимаю ваше предложение, господин рейхспрезидент.

Нейрат извлек из папки текст присяги — я смутно помнил, что клятва канцлера произносилась в вольной форме, в отличие от прописанной в старой конституции присяги президента, однако они и это предусмотрели. Видимо, чтобы я не запинался.

— Ich werde meine Kraft für das Wohl des deutschen Volkes einsetzen, die Gesetze des Reiches wahren, die mir obliegenden pflichten gewissenhaft erfüllen und meine Geschafte unparteiisch und gerecht gegen jedermann führen…

Вот и всё. Хватило нескольких секунд.

Никаких фотографов, прессы, депутатов рейхстага и детишек с букетами цветов. Я машинально отметил, что занятые с радиостанциями офицеры в нашу сторону вовсе не посмотрели, будто вовсе не были свидетелями исторического события.

— Поздравляю с назначением, — Гейдрих заговорил нормальным голосом. — Можете приступать немедленно, ваш рабочий кабинет за стеной.

— Подождите… — Я опомнился. Осознал.

— Нет-нет, я и так слишком задержался. — Обергруппенфюрер ясно понимал, что я подразумеваю этим невнятным стоном, но сделал вид, будто ничего не заметил. — В ваше распоряжение, господин Шпеер, на время чрезвычайного положения выделены несколько сотрудников СД, они будут обеспечивать устойчивую связь. Руководитель группы — уже знакомый вам гауптштурмфюрер Дитмар.

Признаться, я не помню, как очутился в канцлерском кабинете — кажется, граф Шуленбург проводил? Слишком велико было потрясение. Едва я осознал, что остался в этом огромном помещении один, то пришел в состояние ничем не оборимого ужаса. Багрово-красный мрамор, абсолютная тишина и чувство полнейшего одиночества. Нечто похожее я испытал в детстве, когда в частной гимназии меня за провинность заперли в полутемном зале для собраний, где не было никого и ничего, кроме жестких стульев, кафедры и портрета кайзера над ней — Вильгельм взирал на ослушника немигающим взглядом, осуждая и порицая.

Хватит, Шпеер, возьми себя в руки. Теперь ничего не исправишь.

Я посмотрел налево, на рабочий стол главы правительства, сейчас девственно чистый — книги, документы, даже писчий прибор отсутствуют, только лампа с золотистым абажуром. Сразу за столом дверь в личные помещения, над ней позолоченный медальон с аллегорией «Мужество», классический сюжет — рыцарь, дьявол и смерть, изображенная в виде скелета. Накрепко позабыл, как мне пришла идея украсить кабинет панелями с олицетворением четырех добродетелей, «Мудрость», «Осмотрительность», «Мужество» и «Справедливость», но самая жуткая из них, с оскаленным голым черепом Смерти и выглядывающим из-за плеча рыцаря адским демоном, сейчас первой попалась мне на глаза.

Доигрался в аллегории и символы. Дьявол и Смерть над столом, который отныне формально принадлежит мне. Нет, ни за что, никогда за него не сяду! Кресло с алой обивкой всегда будет принадлежать другому!

Я бессильно опустился на обитое серебристо-голубой материей длинное канапе перед камином в противоположной стороне зала. Сверху, с ростового портрета, на меня строго взирал Отто фон Бисмарк. Поискал по карманам коробку с сигаретами, вынул зажигалку. Мелькнула мысль: «Фюрер не переносит табачного дыма, курить в его кабинете строжайше запрещено!»

Фюрер? Здесь его нет. Весьма вероятно, его теперь вообще нет — подробности мне сообщить не соизволили. Хорош «канцлер», не осведомленный даже о том, что случилось с его предшественником!

— Разрешите? — бесцеремонно громыхнуло от парадной двери, ведущей в Мраморную галерею.

Дитмар. Створки почти шестиметровой высоты отворились бесшумно, как и проектировалось. За спиной гауптштурмфюрера трое, в серой форме. У ног какие-то ящики.

— Где прикажете расположиться, господин Шпеер?

Понятно. Связисты, обещанные Гейдрихом.

Я машинально посмотрел на огромный стол о шести резных ножках с мраморной столешницей возле окон — чисто декоративное украшение. Если убрать лампы с тремя плафонами и часы под стеклянным колпаком, за ним можно хоть взвод разместить!

Канцлерская карьера началась с того, что я, Карл Дитмар и его подчиненные таскали кресла, чтобы устроиться с полным удобством. Я предпочел занять место с торца, спиной к Смерти с дьяволом и канцлерскому столу. Две армейские рации, полевой телефон, выводящий на коммутатор РСХА. Откуда-то принесли пачку бумаги и писчие принадлежности.

Дитмар посмотрел вопросительно.

— Общая сводка по обстановке в Берлине. — Это было первое, что пришло мне в голову. — Сколько на часах? Без четверти девять? К десяти часам ровно начальника гарнизона ко мне на доклад. Прямо сейчас пригласите графа Вернера фон дер Шуленбурга, я полагаю, он в зале заседаний кабинета министров и… В столовой есть кто-нибудь?

— Так точно! Было дано распоряжение прежний персонал в Рейхсканцелярию не допускать, но там военные…

— Кто-нибудь из них в состоянии сварить кофе? Много?

— Э… Так точно!

— Действуйте!

Гауптштурмфюрер, наконец-то получивший не требующие двойного толкования приказы, ринулся исполнять.

Удивительно, но стоило понять, какую именно информацию я желаю получить прямо сейчас, безотлагательно, как механизм завертелся. Работа пошла сама собой, будто так было всегда.

Соединить с ОТ-айнзатцгруппенляйтером Аппелем из Министерства вооружений и боеприпасов? Его ищут, это займет какое-то время. Позвонить по линии городской телефонной сети? Простите, это временно невозможно. Правительственная связь тоже пока не работает, только внутренняя, от Управления Имперской безопасности. Желаете немедленно отправить сообщение вашей семье? Для этого существует фельдъегерская служба. Вызвать офицера?

Полчаса ушло на вдумчивый разговор с графом Шуленбургом — мы уединились в пустующей комнате шифровальщиков рядом с кабинетом канцлера. Итак, из Минска подтвердили: разбившийся самолет фюрера найден утром наблюдателями с воздуха, в труднодоступной местности, ничего другого пока сказать невозможно. Причина катастрофы? Не представляю, господин Шпеер. Что-то наверняка знает фельдмаршал Вицлебен, но в данный момент его не следует отвлекать: как новый главнокомандующий он занимается формированием Генерального штаба, структура ОКВ его же указом упразднена.

— Как при кайзере? — спросил я.

— Видимо. Это дела военных. Не сомневаюсь, Вицлебен справится. Ваша задача, Шпеер — правительство. Дееспособное правительство!

— Хотите сказать, — я едва дар речи не потерял, — что состав кабинета не был заранее оговорен? Что тогда мы обсуждали в Ванзее меньше недели назад?

— Извините, не совсем верно выразился, — сказал Шуленбург. Полез в карман сюртука, вынул сложенный вчетверо лист бумаги. — Вот список кандидатур. Выберите тех, кто, по вашему мнению, наиболее достоин и способен. Вам с этими людьми работать.

Я бегло пробежал глазами предъявленный документ. Из старого руководства не осталось практически никого. Возвращается Яльмар Шахт, на своем месте остается Юлиус Дорпмюллер (транспорт и Рейхсбан), на мое место в Министерстве вооружений предлагается Альфрид Крупп фон Болен унд Гальбах. Единственные три кандидатуры, которым не предусмотрена альтернатива.

Иностранные дела, как и предполагалось, фон Нейрат и сам Шуленбург — выбирайте, господин рейхсканцлер.

— Ваше мнение о дальнейшем ходе работы МИД? — Я уставился на графа. — Общая доктрина?

— Хватит заниматься только войной, пора вспомнить, что существуют и политика с дипломатией, — не задумываясь ответил Шуленбург. — Мы слишком давно не занимались политикой. Для начала — зондирование мнения руководства воюющих держав о заключении перемирия. Хотя бы на одном из фронтов.

13

— Черчилль и Сталин вряд ли пойдут на такое.

— Всё зависит от условий, которые мы сможем предложить. Британию и Россию возглавляют очень сложные, целеустремленные и упрямые люди, но, будучи послом в Москве, я успел хорошо изучить руководство большевиков: они прагматики. Сталин никогда не простит нам нападения в июне сорок первого года, но из голого прагматизма примет очевидные выгоды временного прекращения боевых действий. С Черчиллем сложнее — он слишком подвержен эмоциям, импульсам, способен на безрассудства, кроме того, самая минимальная уступка с его стороны безвозвратно повредит репутации премьера. Как следствие — проигранные выборы в будущем. Это Британия.

— Здоровый цинизм, а? — бросил я. — Откровенно говоря, Сталина я боюсь гораздо больше, чем англосаксов. Возможно, он прагматичен, но, как все азиатские тираны, мстителен и недоверчив.

— Главное — ввязаться в драку, а там посмотрим, — граф повторил некогда изреченную Бонапартом истину.

— Вы действительно хотите занять этот пост? — прямо спросил я.

— Это не честолюбие, господин Шпеер. Мне страшно за будущее. Когда человеку страшно, он сделает всё, чтобы предотвратить грозящую опасность.

— Вы, безусловно, уже думали о высшем штате министерства?

— Ульрих фон Хассель, статс-секретарь, — без малейшей паузы отозвался Шуленбург. — Вы виделись с ним в Ванзее. Нейрат, разумеется. Можно привлечь Генриха Брюнинга, несправедливо позабытого. Это основной костяк. Персонал Риббентропа безжалостно удалить.

— Нейрат? Вы уверены, что сработаетесь? Когда-то он являлся вашим непосредственным начальником, вряд ли он согласится занять второстепенную роль!

— Поговорите с ним сами, Шпеер.

— Ну что ж… Пожалуй, сейчас на этом и закончим. Надеюсь, никто не требует от меня объявить состав кабинета в ближайшие же полчаса?..

* * *

В механистической функциональности германского «порядка» есть и свои положительные стороны. К полудню 4 ноября я имел достаточное представление о текущей обстановке и моя «походно-полевая рейхсканцелярия», как пошутил Дитмар, работала в самом напряженном режиме.

В словах гауптштурмфюрера был свой резон. Подавляюще-торжественный канцлерский кабинет всего за несколько часов преобразился: критический недостаток утилитарной мебели компенсировали тем, что я попросил военных перенести из столовой два круглых стола со стульями и поставить их у южной стены, ближе к камину. Штат возрос до восьми человек — фон Корцфляйш и подчиненный ему комендант Берлина генерал Хазе, явившиеся ко мне на прием из ОКХ на Бенделерштрассе, также предусмотрели создание армейского узла оперативной связи и выделили мне «адъютанта от комендатуры», что лишним не оказалось. Победит тот, кто владеет информацией в полном объеме.

Нашелся Аппель, точнее, его оперативно отыскали по моему прямому приказу и доставили на Вильгельмштрассе — если начальник стройуправления и был взвинчен при виде царящей в городе суматохи, то виду не подавал. Как обычно собран, деловит и готов к любым трудностям.

— Побудете денек министром вооружений, Юлиус, — огорошил я Аппеля, едва мы поздоровались. Он лишь бровь вздернул. — Просто мне некого сейчас найти себе на замену. Ничего сложного. Немедленно займитесь мобилизацией «Организации Тодта» в соответствии с планом «Валькирия», все предписания вы обязаны помнить.

— Знай мой престарелый отец, какую блистательную карьеру совершит непутевый отпрыск, — Аппель снял пальто и бросил на кресло, — он наверняка раскаялся бы в подзатыльниках, которыми щедро потчевал меня в детстве. Где лучше расположиться?

— Где угодно.

Господин Аппель, как я уже отмечал, абсолютно не страдал рефлексией. Оглядевшись, он узрел свободный стол, подошел к нему, проверил, работают ли телефоны (правительственная спецсвязь частично начала действовать к одиннадцати утра), и тотчас потребовал соединить с нашей главной конторой на Паризерплац, 3. Тот факт, что Аппель занял рабочее место канцлера, его ничуть не смутил и не взволновал — по-моему, он не обратил на это и малейшего внимания.

Единственным, о чьем отсутствии я сейчас жалел, был мажордом Рейхсканцелярии Канненберг — обаятельный толстяк, умело руководивший хозяйственной деятельностью и, в частности, кухней. Увы, но Гейдрих приказал отстранить весь старый персонал до единого человека, особенно тех, кто напрямую соприкасался с Гитлером: они «шефа» боготворили, а следовательно, были потенциально опасны. Отсутствие Канненберга означает, что все мы сегодня останемся голодными — в кабинет доставили два армейских котелка с жидковатым кофе, однако на этом кулинарные способности оккупировавших здание военных иссякли: они и посуду-то приличную найти не удосужились!

— Закажем в ресторане гостиницы «Адлон» через два квартала, пошлем курьера, — подсказал выход Аппель, услышав мои невнятные жалобы, — у меня с собой есть немного наличных, потом компенсируете из министерских фондов…

И снова взялся за телефонную трубку. Любопытно, этот человек подвержен хоть каким-нибудь эмоциям? Убежден, в случае внезапного конца света айнзатцгруппенляйтер первым делом составит подробный план действий, оформит его в соответствии с инструкциями, директивами и предписаниями вышестоящих органов, а затем потребует завизировать бумаги в Небесной канцелярии и поставить печать.

…Итак, что же мы имеем по состоянию на 11:45 утра?

Подчиненные генералу фон Хазе войска полностью заняли город, «Валькирия» сработала безотказно. Так называемый «Охранный батальон» (отдельная часть численностью до полка) контролирует центр, поднят гарнизон Шпандау, с ними кадеты пиротехнического и инженерно-технического училищ Вермахта.

Добавочно — танковые училища в Крампнице и Вюнсдорфе, курсы усовершенствования Панцерваффе в Гросс-Глинике, пехотное училище в Дёберице, унтер-офицерское в Потсдаме. Эти занимают важнейшие транспортные узлы, Лертский вокзал, вокзалы Анхальт, Восточный и Гамбургский, перекрывают магистрали. Создан опорный пункт в Цейхгаузе и бывшем королевском дворце.

Две ударные группы патрульной службы сухопутных войск захватили Министерство пропаганды, доктор Геббельс арестован еще ночью дома, на вилле на острове Шваненвердер. Препровожден на Принц-Альбрехтштрассе, во внутреннюю тюрьму РСХА.

Осложнения с радиоцентром на Мазуреналлее продолжались до девяти часов — эсэсовская охрана отказалась сдать оружие, пришлось применить силу. Сейчас здание контролируют 4-й учебный батальон и 2-я кадровая рота. Радиостанцию Кёнигс-Вустерхаузен удалось взять силами одной танковой разведроты без единого выстрела, отказавшиеся подчиниться приказу Гейдриха эсэсовцы разоружены и заперты.

Хуже всего дело обстоит с «Главным ведомством личного штаба рейхсфюрера» в Халензее-Кюрфюрстендам, бой продолжается до сих пор, используется бронетехника. Казармы Лейбштандарта «Адольф Гитлер» на Финкенштейналлее окружены, но обошлось без инцидентов — Зепп Дитрих постарался, у него колоссальный авторитет.

Сорок минут назад поступило шифрованное сообщение от Гейдриха — бывший рейхсфюрер Генрих Гиммлер погиб в перестрелке (на самом деле, как я узнал два дня спустя, застигнутых врасплох Гиммлера, Рудольфа Брандта, Карла Вольфа, начальника Feldkommandostab RFSS[7] Курта Клонбауха и некоторых других высших чинов без ненужной лирики расстреляли во дворе замка принца Альбрехта на Вильгельмштрассе, 102, верные Гейдриху офицеры во главе с Олендорфом).

О том, что происходит в Каринхалле, сведений пока нет, но рейхсмаршал также подлежит незамедлительному аресту…

Скоро двенадцать, а это значит, что по радио будут передавать записанное заранее обращение Вицлебена. Общую канву я представляю, граф Шуленбург обрисовал в двух словах, да и на недавней встрече в Ванзее это обсуждалось. Однако есть важнейший нюанс, который путает все карты — до сих пор неизвестно, жив фюрер или нет.

Больше всего меня потрясли вовсе не введение чрезвычайного положения и не танки возле Бранденбургских ворот. Исходно речь шла о различных вариантах «изоляции» Гитлера с обязательным условием: фюрер остается символом, знаменем, но отстраняется от управления и прежде всего — от командования войсками. Какое-то время он может оставаться в Оберзальцберге или Восточной Пруссии под внимательной охраной, с гарантией удаления людей, оказывающих на Гитлера дурное влияние — прежде всего имелись в виду Мартин Борман и его партийная клика.

«Какое-то время» — понятие крайне расплывчатое, но исходно подразумевалась как минимум стабилизация на фронтах под руководством высшего генералитета и партийная чистка.

В давешнем приватном разговоре с Аппелем мы обсуждали и совсем иной вариант. «Знамя» и «символ» — это, конечно, прекрасно, но что произойдет, если означенный символ перестанет принадлежать нам? Решительное устранение высшей прослойки НСДАП, ленивых зажравшихся функционеров, не подразумевает ликвидацию или отправку в лагеря восьми с лишним миллионов членов партии! А среди них обязательно найдутся те, кто останется недоволен действиями новых властей и сохранит слепую преданность фюреру… Особенно если он жив.

Вывод, кажется, очевиден: оппозиционной партэлите среднего звена нельзя оставлять живое знамя, вокруг которого она сможет объединиться. Последствия окажутся плачевными: гражданское противостояние при ведении войны с внешним противником незамедлительно приведет государство к закономерному и быстрому краху.

Я был категорически против убийства. Дело даже не в том, что я всем обязан Адольфу Гитлеру и считаю (считал?) его своим другом, если у него вообще могут быть друзья. Повторю тезис о стержне, каркасе, на котором держится эпоха: убери его — и здание рухнет. Этого я опасаюсь до дрожи.

Не думаю, что англичанам или русским пришлось бы легко, уйди из жизни Черчилль со Сталиным. Впрочем, англичане переживут утрату куда более спокойно, Черчилль всего лишь политик, а не вождь, в этом существенное отличие Британии от Германии и Советов. Политики заменяемы.

— Разве здесь нет обычного радио? — отвлек меня от невеселых размышлений Аппель. — Простите, доктор Шпеер, но я ранее не бывал в Рейхсканцелярии и не знаю, где таковое найти. Не хотелось бы пропустить речь фельдмаршала Вицлебена.

Я озадаченно крякнул. В здании совершенно точно не найдешь обязательных для каждого немецкого дома Volksempfanger, «народных радиоприемников» в дубовых или бакелитовых корпусах, еще одного любимого детища фюрера. В столовой и комнатах отдыха стоят огромные стационарные монстры — радио с проигрывателем грампластинок, а вот банальные компактные приемники отсутствуют. Впрочем…

— А ну идемте, — кивнул я Дитмару. — Сейчас отыщем.

В личных комнатах Гитлера, это я помню совершенно точно, имелся вещательный приемник Philips 990 X — я сам подарил его фюреру два года назад к Рождеству и он оставил презент в Рейхсканцелярии. Конечно, не «Олимпийский чемоданчик»,[8] отличающийся сравнительно небольшими габаритами, но принести его в кабинет трудностей не составит. Что мы и сделали.

Поскольку электрические розетки ради пущей эстетики были убраны в нижний ящик канцлерского стола, пришлось потеснить господина Аппеля. Успели вовремя, без двух минут двенадцать. В динамиках рокочет музыка Вагнера, увертюра к «Тангейзеру».

Интересно, кто ныне занимается пропагандой, если Геббельса заключили под стражу? Статс-секретарь Вернер Науман? Исключено, его тоже предполагалось арестовать как правую руку министра. Отто Дитрих, имперский шеф прессы? Нет, невозможно. Радиовещание сейчас под безусловным контролем СД, значит, дело, скорее всего, поручено штандартенфюреру Эрвину Шульцу, начальнику отдела I-B.

Я согласно покивал, услышав знакомый голос — Ганс Фриче, самый известный радиоведущий Рейха, с этого года глава Отдела радиовещания Министерства пропаганды и народного просвещения — Гейдрих как раз предполагал оставить его в покое и, в зависимости от умонастроений Фриче после «Валькирии», посадить в опустевшее кресло Геббельса.

Он хотя бы не фанатик, а человек здравомыслящий; кроме того, к когорте «старых борцов» Ганса Фриче не отнесешь — в партию он вступил в 1933 году, переметнувшись к победителю из монархистско-консервативной «Немецкой национальной народной партии», DNVP Франца фон Папена и Альфреда Гугенберга, самораспустившейся после назначения Гитлера канцлером…

Фриче был краток: внимание всем, говорит Берлинское радио, сейчас вы прослушаете обращение к нации и Вермахту верховного главнокомандующего и рейхспрезидента Германской империи. Внимание!..

Я вновь отметил, насколько преобразился величественный кабинет канцлера. Все присутствующие гурьбой столпились вокруг принадлежавшего Гитлеру стола с инкрустацией — полуобнаженный меч мозаикой на столешнице, так нравившийся фюреру. Совершенно неуместное здесь армейское фельдграу, бледно-серая форма СД, гражданский костюм Юлиуса Аппеля, моя форма ОТ. Пахнет сигаретным дымом, пепел стряхивается прямо на пол. Грязные следы на мраморе. Случайно упавшие бумаги с черновыми записями. Сквозняк из приоткрытого окна.

— Внимание! Говорит Берлинское радио.

* * *

В этот час испытаний…

Окровавленный кинжал, занесенный над Германией вероломной рукой вырожденцев и изменников…

Чудовищное предательство, неслыханное в истории цивилизованных народов…

Когда наши героические солдаты стоят у стен Сталинграда, когда Кригсмарине противостоит врагу на море, а Люфтваффе в воздухе, когда нация напрягает все силы, чтобы привести Рейх к неизбежной победе, эта чудовищная клика осмелилась…

Лишь благодаря своевременным и твердым действиям командования Вермахта и верных патриотов Германии из числа офицеров СС удалось предотвратить трагедию, способную повергнуть страну в бездонную пучину…

Путч беспринципной банды ренегатов будет подавлен со всей беспощадностью…

Переродившиеся элементы в партии и чиновничестве, осмелившиеся покуситься на основы и поколебать фундамент, на котором воздвигнут храм единения нации…

Я, Иоб-Вильгельм фон Вицлебен, принял на себя тяжкое бремя…

Германский народ обязан сохранять дисциплинированность и стойкость перед лицом внутренней угрозы…

* * *

— Ну и ну, — только и сказал Аппель, когда выступление фельдмаршала закончилось и снова взревели вагнеровские трубы. — Кто бы мог подумать, а?

Я с колоссальным трудом сдержал истерический смешок.

Речь Вицлебена, бесспорно, была выстроена по наилучшим канонам риторики, до таких неизмеримых высот даже доктор Геббельс, признанный мастер пропагандистской словесности, редко поднимался. Очень убедительно, особенно в части создания крайне отталкивающего образа «внутреннего врага». В целом каждый, от чернорабочего до профессора, в Германии знает, что бонзы НСДАП попросту зажрались, и это весьма мягко сказано. Знают, но не говорят — чревато.

Сейчас эта истина (абсолютная правда, ни словечка лжи!) публично озвучена, да в каких декорациях! Вероломная попытка отстранить фюрера от власти! Сговор с западными плутократами! Беспрецедентная коррупция, вопиющее воровство, и это на фоне изматывающей войны! Суровое наказание неизбежно!

Ничуть не возражаю по всем пунктам.

— Заметили, — полушепотом сказал мне Аппель, когда остальные разошлись от канцлерского стола, — ни слова о судьбе… Вы поняли, кого. Вас тоже не упомянули — пока существует рейхспрезидент, но где же правительство? Филиппика Вицлебена построена с замечательной грамотностью — озвучена угроза, в подробностях рассказано, как с этой угрозой мы будем бороться, но важнейшие вопросы не освещены. Замолчаны. Упор сделан на эмоции. Услышав об эдаких ужасах, среднестатистический бюргер еще несколько дней будет проклинать вора и заговорщика гауляйтера, однако не станет задавать неудобных вопросов — а где, собственно, фюрер, на чью жизнь гауляйтеры и покушались? Выигрыш времени?

— Полагаю, вы правы, — тихо произнес я в ответ. — Ведь еще ничего не ясно. А вдруг?

— Случись «вдруг», — сквозь зубы процедил «министр без портфеля», — я бы порекомендовал носить с собой пистолет. Повторюсь: выход будет только один — героическое самоубийство.

Я машинально нащупал в кармане «Вальтер». Такой вариант не исключен, чего скрывать. Тем более что пока нет известий из Мюнхена, Гамбурга, Нюрнберга, Вены и прочих важнейших центров — видимый успех «Валькирии» в Берлине не означает, что в прочих городах план развивается с аналогичной безупречностью. Да и в столице, будем честны, не обошлось без стрельбы…

Теперь радио бубнило постоянно — как и раньше, через каждые полчаса оглашали краткие фронтовые сводки, развлекательные программы отменили, новости дня вообще отсутствовали. Передавалась только классика и военная музыка, но перебоев в вещании не было — значит, станции полностью под контролем.

Работа двигалась, но я не скажу, что это была «канцлерская работа» — за последние годы я неоднократно наблюдал, как трудился Гитлер. Собственно, к нему стекалась вся информация о жизни Германии — экономика и производство, доклады полиции об умонастроениях, документы МИД, важнейшие данные разведки и так далее. Фюрер был очень трудоспособен, читал быстро, делал пометки, диктовал секретарям ответы на письма.

А я сейчас занимался в основном сбором сведений о развитии плана «Валькирия» и руководством «Организацией Тодта» вкупе с собственным министерством — Аппель в одиночестве не справлялся, компетенции не хватало — издержки моего прежнего решения замкнуть управление военной промышленности на самого себя и решать важнейшие вопросы «в ручном режиме».

«Организация Тодта», как крупнейшая строительная государственная монополия, играла в «Валькирии» одну из ключевых ролей. Не столь важную, как Армия резерва генерал-полковника Фромма, но и не второстепенную. Гражданская инфраструктура переведена в режим особой ситуации, усиливается штат на электростанциях, берутся под охрану плотины и шлюзы, дополнительный надзор за автострадами, мобилизованы строительные части на случай разрушения важнейших объектов — в движение приведены десятки тысяч человек.

Я быстренько набросал от руки «Чрезвычайную директиву» по ОТ с приказом беспрекословно выполнять все распоряжения нового правительства Германии — при этом отлично понимая, чем рискую, если мрачные пророчества Аппеля сбудутся. Отправил распечатать на машинке и затем разослать телетайпом по всем территориальным управлениями. Привычно написал в конце «Хайль Гитлер!» и тут же зачеркнул.

Сам Аппель не отрывался от телефонной трубки, стараясь убедить руководителей промышленности, что управление остается в наших твердых руках. Говорил с главным конструктором «Фокке-Вульф» Куртом Танком, с Круппом и доктором Порше, с Эрвином Адерсом и Вилли Мессершмиттом — все до единого были до паники встревожены сегодняшними событиями и требовали прямых указаний «досточтимого министра Шпеера». То обстоятельство, что я находился на связи, обнадеживало — значит, доктор Шпеер к «заговору гауляйтеров» непричастен и остается должностным лицом, способным принять на себя ответственность.

Как же они предсказуемы. Это страшное слово — «ответственность». Потом всегда можно сказать, что мы всего лишь выполняли приказы и ничего не знали…

Да какая, в сущности, теперь разница? Мое имя в любом случае попадет во все учебники истории, пусть даже в качестве «однодневного канцлера». Хоть это утешает.

Рейнхард Гейдрих объявился к пяти вечера, запредельно вымотанный, бледный, но сохранявший достаточно бодрости, чтобы не повалиться с ног прямо сейчас.

* * *

— Олендорф вечером улетает в генеральный комиссариат Вайсрутения, — прямо с порога сообщил обергруппенфюрер, — с оперативной группой. Мы обязаны в точности знать, что же там произошло… Все вон!

Последняя реплика относилась к Дитмару, его помощникам и армейцам. Аппель тоже засобирался покинуть кабинет, но Гейдрих его окликнул:

— Вы, айнзатцгруппенляйтер, останьтесь. Или теперь прикажете обращаться к вам как к господину рейхсминистру?

— Как к исполняющему обязанности. — Аппель не остался в долгу. — И не сказал бы, что мне это нравится.

Я быстро понял, в чем причина необычной развязности Гейдриха — от него хорошенько несло коньяком. Понимаю. День выдался нелегкий.

Он плюхнулся — именно плюхнулся, другого слова не подобрать — на канапе. Вытер лицо ладонью — жест совершенно плебейский, окопный.

— Вена, Гамбург, Дрезден, Кёнигсберг и практически весь север у наших ног, — объявил обергруппенфюрер. — О Праге я вообще не говорю. Существенные осложнения в партийных центрах, Нюрнберге и Мюнхене, а также во Франконии. Гауляйтеры Пауль Гислер, Штрейхер и Карл Валь очень быстро сообразили, чем грозят им лично события в Берлине… Там стрельба.

— Догадываюсь, — буркнул я. — Мне доложили, что группенфюрер Валь забаррикадировался в административном здании НСДАП.

— Выкурим, — отмахнулся Гейдрих. — Дело нескольких часов. Взяли Роберта Лея, с этим пьянчугой оказалось проще всего, кажется, он до сих пор не осознал, что стряслось.

— Сколько арестованных?

— Чуть больше тысячи, и это далеко не предел… — дернул плечом Гейдрих. — Поймите же, мы стали заложниками положения: нация услышала о партийном мятеже, причем в самых ужасающих формулировках. Люди, что вполне естественно и объяснимо, ждут самых беспощадных мер. Нам необходимо соответствовать текущему моменту. Раздавить гидру. Без сантиментов.

— Этого я и боялся больше всего. — Я сокрушенно покачал головой. — Кровь, кровь и еще раз кровь. Не боитесь, что в итоге мы получим то же, что было у русских шесть лет назад? Бойню?

— Ничуть не боюсь, — невозмутимо ответил Гейдрих. — Открою вам небольшой профессиональный секрет: в РСХА с огромным вниманием изучали устроенную Сталиным «Великую чистку» тридцать седьмого и начала тридцать восьмого годов. Выводы сделаны. Помимо очевидных плюсов в виде окончательного подавления оппозиции в армии, в среде чиновничества и партии, большевистский режим совершил непростительную ошибку: карательная система в самом буквальном смысле сорвалась с цепи. Особенно это было заметно на уровне исполнителей среднего и низшего звена — Кремль отправлял на периферию директивы с лимитами: расстреливать не больше, чем приказано. Исполнители наоборот, требовали от верхов эти лимиты увеличить… У нас такое исключено, и вы знаете, почему.

Я согласно кивнул. Национальные особенности, ничего не попишешь — верховная власть в Германии может быть сколько угодно неэффективной, малокомпетентной и даже шизофреничной, но исполнители на местах будут реализовывать спущенные с вершины Олимпа приказы беспрекословно и в точности — какими бы идиотскими таковые ни выглядели.

В этом наше преимущество. И наша беда — достаточно вспомнить события последних лет.

— Если хотите, — продолжил Гейдрих, — я распоряжусь прислать вам составленное VI управлением РСХА секретное коммюнике по тогдашним событиям в России. Узнаете много интересного и поучительного.

— Только не сейчас, — незамедлительно отрекся я. — И даже не в ближайшие дни. У меня достаточно других забот!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся обергруппенфюрер. Встал. — Господин рейхсканцлер… Что ж, вынужден откланяться, дел и впрямь невпроворот. Поскольку это еще далеко не финал спектакля.

И быстрым шагом вышел из кабинета. Заглянул озадаченный Дитмар — можно возвращаться на рабочие места?

…До позднего вечера канцлерский кабинет посетили многие важные персоны. Из Эссена срочно прилетел (точнее, был доставлен сотрудниками СД) Альфрид Крупп, и мне удалось уговорить его занять пост министра вооружений и боеприпасов, тем более что промышленник уже несколько месяцев являлся моим консультантом, а заодно и главой Имперского совета вооружений. Следует отметить, что Альфрид был крайне осторожен и на прозвучавшее предложение вначале дал расплывчатый, ни к чему не обязывающий ответ. Прозрачно намекнул: пока не прояснена судьба фюрера, говорить о занятии столь важной должности рано. Заодно припомнил судьбу Фрица Тиссена, едва успевшего в 1939 году унести ноги в Швейцарию, спасаясь от гнева Гитлера.

Пришлось покривить душой и заверить Круппа, что фюрер погиб — я подсознательно считал это свершившимся фактом, да и логика подсказывала, что брошенные на поиски «Кондора» колоссальные силы обязаны были показать положительный результат. Однако, пока царит полная тишина. Олендорф тем временем отправился в Молодечно.

Больше всего запомнился визит Генриха Мюллера — человека неразговорчивого, не слишком привлекательного внешне (глубоко запавшие карие глаза, гладко зачесанные темные волосы, грубая нижняя челюсть, больше подошедшая бы крестьянину или гамбургскому докеру), но в своем деле незаменимого. Гейдрих рекомендовал группенфюрера с наилучшей стороны — идеальный исполнитель, аполитичен, профессионал высочайшего класса.

16

Слово «аполитичность» в отношении шефа Geheime Staatspolizei, тайной государственной полиции, звучало несколько абсурдно, но я был в курсе, что в партию Мюллер вступил только в 1939 году, под давлением Партийной канцелярии Бормана, а до этого успешно делал карьеру, оставаясь вне рядов НСДАП.

Карьера, как и у всех выдвиженцев Гейдриха, примечательная — герой Великой войны, летчик, отмеченный Железными крестами I и II классов и баварским «За военные заслуги». После 1919 года пошел работать в мюнхенскую криминальную полицию, показал себя отличным следователем. К 1933 году Мюллер получает звание инспектора, что приравнивается в табели о рангах к оберштурмфюреру, а когда начальником политотдела в Мюнхене становится Рейнхард Гейдрих, совершает быстрое восхождение по служебной лестнице — именно благодаря влиятельному шефу беспартийный Мюллер получил почетное звание в СС.

— На подпись господину канцлеру, — руководитель IV отдела РСХА счел нужным явиться ко мне не в серой форме Альгемайне-СС, а в зеленом мундире генерал-лейтенанта полиции. Очень интересно, с чего бы это? Хочет подчеркнуть свою независимость и отсутствие политических предубеждений? Служу государству, а не партии? — Аресты столь высокопоставленных лиц должны быть завизированы главой правительства…

Голос у него неприятный, почему-то напомнивший мне эпизод времен далекой молодости — я вместе с несколькими университетскими приятелями загремел в участок за «нарушение тишины и общественного покоя» после чересчур бурного студенческого вечера с возлияниями. Полицайсекретарь разговаривал с нами так же, степенно, с очевидным превосходством и назидательностью. Добавим сюда еще и жуткий баварский выговор Мюллера.

Группенфюрер принес постановления об арестах бывших (уже бывших) членов правительства — составлены, разумеется, задним числом, датировано 8:30 утра, сегодня, 4 ноября 1942 года. Канцлером я еще никаким не был. Надо хоть взглянуть, что вменяют — боже упаси, подпишу постановление о бессудном расстреле…

Верхний лист из папки. Герман Вильгельм Геринг, родившийся 12 января 1893 года, Розенхайм. Так-так, занятно. Незаконное обогащение, активы в иностранных банках, включая вражеские — в Североамериканских Штатах, например. Номера счетов. Нелегальная конфискация государственной и частной собственности в свою пользу, в том числе предметы искусства. Взятки — перечисление имен, сумм, дат. Нецелевое расходование средств из бюджета Империи, махинации со счетами «Рейхсверке Герман Геринг» и дочерних предприятий. Лоббизм в ущерб государственным интересам. И так далее.

Весьма подробный и показательный экстракт. Кто следующий? Роберт Лей? То же самое, даже хуже — пунктов больше. Розенберг… Аналогично.

— И что? — Я поднял взгляд на Мюллера. — У вас на каждого такое досье?

— Так точно, господин рейхсканцлер. — Группенфюрер и бровью не повел. — Это обязанность полиции. Документальные доказательства и свидетели также в наличии, последние дадут показания.

— Но…

— Если вы спросите, — снисходительно опередил меня Мюллер, — почему этим материалам не был дан ход прежде, я не смогу ответить на этот вопрос по соображениям служебной этики. Я выполняю приказы, господин Шпеер. Сегодня таковой приказ поступил лично от рейхсфюрера СС и министра внутренних дел.

— От Гиммлера? — машинально сказал я и тут же густо покраснел. В темных глазах группенфюрера не мелькнуло ни единой эмоции, но я был уверен — Генрих Мюллер подумал что-то вроде: «Он идиот?»

Никакого указа о назначении главы МВД или СС я не подписывал, но министр Вильгельм Фрик арестован, а Гиммлер убит. Гейдрих еще в Ванзее говорил о том, что оба поста следовало бы совместить — вот он и совместил, сам себя назначив. Отлично зная, что никто, включая меня и Вицлебена, против не будет. От старины Шпеера потребуется лишь подпись на официальном бланке, и тоже задним числом. Красота неземная.

Меня снова объяло неприятное чувство — обергруппенфюрер может говорить всё что угодно, но я не могу отделаться от ощущения, что Гейдрих рвется в германские Бонапарты, и что его 18 брюмера не наступило вместе с исчезновением самолета фюрера.

Бумаги я подписал, все до единой, благо в них не замечалось ничего людоедского — краткие обвинительные заключения и только; пусть хотя бы здесь всё будет по правилам. Нет сомнений, настоящие дела куда объемнее и подробнее.

— Да, кстати, — словно бы ненароком сказал Мюллер, — арестованный Йозеф Геббельс в категорической форме настаивает на немедленной встрече с вами. Отказывается принимать пищу с самого утра.

— Не сегодня, — резко сказал я. — Позже. Ступайте, группенфюрер.

— В настоящей обстановке я бы предпочел «генерал-лейтенант полиции», господин рейхсканцлер.

— Очень хорошо. Не возражаю. Вы свободны.

Итак, наша, с позволения сказать, «деятельность» начала принимать видимость законности — бюрократический аппарат вновь запущен и начал работать, пускай и не на полных оборотах.

* * *

Первое «заседание правительства» я собрал ближе к полуночи, в зале собраний кабинета, занятом фон Вицлебеном и его помощниками. Присутствовали далеко не все новоназначенные министры, но основной костяк был в наличии — те, кто непосредственно отвечали за важнейшие сферы жизни страны.

Экономика и Рейхсбанк — Яльмар Шахт. Иностранные дела — граф фон дер Шуленбург. Вооружения и боеприпасы — Альфрид Крупп. Внутренние дела — Рейнхард Гейдрих. Министерство авиации — Эрхард Мильх, до сих пор не уверенный в себе и, говоря откровенно, насмерть перепуганный. Наконец, народное просвещение и пропаганда — Ганс Фриче, внезапно вознесенный моим экспромтным решением из обычных радиоведущих в ранг вершителей судеб: подобрать другую кандидатуру за столь краткий срок я просто не сумел, а остальные согласились.

Не смог доехать лишь Юлиус Дорпмюллер, сейчас находившийся в Вене, но глава железнодорожного ведомства должен был прилететь в Берлин ночью. Армию представляли рейхспрезидент и по совместительству военный министр (должность пришлось восстанавливать) Иоб-Вильгельм фон Вицлебен и начальник вновь созданного Генерального штаба генерал-лейтенант Альфред Йодль. Кейтеля арестовали еще днем.

Встреча нисколько не походила на прежние заседания. Во-первых, без обязательного соблюдения строгого протокола — расселись где кому удобно, никаких представительских костюмов, Крупп так и вовсе без галстука. Военные в повседневной форме. Во-вторых, Гитлер редко собирал правительство, но если такое происходило, действо несло в себе отпечаток сакральности — караул Лейбштандарта, выход канцлера, германские приветствия и рукопожатия, вступительная речь фюрера…

— Давайте начнем, — просто сказал я, усевшись опять же не в канцлерское кресло, а на один из стульев по левую сторону стола. — Я попросил принести из столовой чай, кофе и закуски — оказывается, один из солдат до мобилизации был профессиональным поваром… Извините, несу какую-то чушь…

— Отчего же чушь? — возразил господин Шахт. — Кофе пришелся бы очень кстати — я, да и большинство присутствующих сегодня не обедали. Не тушуйтесь, Альберт, привыкайте.

— Хорошо, — покорно кивнул я. — Полагаю, для начала следует попросить обергруппенфюрера… Э-э… Рейхсфюрера Гейдриха обрисовать текущую обстановку. Без прикрас.

— Вот уж в чем, но в фантазерстве меня обвинить сложно, — усмехнулся по-прежнему бледный, но выглядевший достаточно бодро Гейдрих. Ему удалось поспать полтора часа на диване в одной из комнат для гостей. — Итак. Новости обнадеживающие…

Рейхсфюрер говорил четверть часа: сжато, емко, с четким перечислением «проблемных» объектов, статистикой по арестам «партийных путчистов». Я вновь убедился, что старая шутка Геринга «Himmlers Hirn heißt Heydrich» («Мозг Гиммлера зовется Гейдрих») оправдана целиком и полностью: память у него феноменальная. Ничего нового для себя из отчета министра внутренних дел я не вынес: информация по «Валькирии» стекалась к канцлеру весь день, было очевидно — победа фактически в наших руках, осталось усмирить очаги мятежа на юге. Тем более что кретинские действия гауляйтера Швабии Карла Валя дали повод для продолжения пропагандистской атаки — вот фактическое подтверждение заговора!

17

Решилось немалое затруднение с рейхсмаршалом Герингом. Замок Каринхалл охраняли полевые части Люфтваффе из полка «Генерал Геринг», преданные своему вождю, как псы. Идею отправить в Каринхалл Мильха в сопровождении офицеров СД отвергли сразу — Эрхард трясся от ужаса, личное мужество никогда не было его сильной стороной.

Выручил не рефлексирующий и не приученный к долгим рассуждениям Зепп Дитрих: три взвода его головорезов при поддержке бронемашин прибыли в лес Шорфхайде, стремительно обезоружили охрану, Дитрих лично арестовал рейхсмаршала и привез его на Принц-Альбрехтштрассе. Командование ВВС временно передано генерал-фельдмаршалу Альберту Кессельрингу, а слегка успокоившегося к вечеру Мильха я едва не насильно, угрожая и запугивая, усадил в министерское кресло:

— Эрхард, нация в тебе нуждается как в великолепном эксперте! Выбирай — или ты занимаешься авиацией Германии, или отправишься в гости к Гейдриху с обвинением в государственной измене!

Волшебное слово «Гейдрих» произвело надлежащее действие. Мильх, умопомрачительно смахивавший на побитого тапком кокер-спаниеля, смирился, пускай и проворчал что-то на тему отвратительного шантажа и «крайне опасной игры, в которую он никогда — слышишь, Альберт, никогда! — не хотел ввязываться, оставаясь верным присяге фюреру!». В то, что Гитлер с огромнейшей долей вероятности мертв, он до сих пор не верил — магия вождя продолжала действовать.

С прочим членами кабинета было куда проще: Яльмар Шахт Гитлера тихо ненавидел и вместе с Вернером фон дер Шуленбургом ранее контактировал с армейскими заговорщиками из группы Хенинга фон Трескова, Ольбрихта и командующего нашими войсками во Франции генерала Карла фон Штюльпнагеля, сыгравшими в сегодняшнем перевороте значительную роль. Альфрид Крупп, по его же собственному выражению, «давно знал, что всё к этому шло», а обалдевший от сегодняшних бурных событий Ганс Фриче предпочитал помалкивать и слушать, что говорят более опытные и влиятельные люди.

Впрочем, к Фриче я был несправедлив, полагая, что опытный пропагандист, в прежние времена постоянно оттираемый на второй план Геббельсом, окажется лишь робким и безгласным исполнителем воли нового правительства. В работе с массовой аудиторией Ганс Фриче разбирался на отлично — в конце концов, он отвечал не только за Германскую пресс-службу и телеграфные агентства, при этом курируя больше двух тысяч печатных изданий.

Фриче объяснил собравшимся, что вся структура радиосетей Германии осталась под контролем Министерства пропаганды, исполнители на местах несколько ошарашены происходящим, но утери авторитета новым руководством не наблюдается — директивы исполняются незамедлительно и в точности. В ближайшие дни следует созвать пресс-конференцию для редакторов ведущих изданий, где следует изложить официальную точку зрения на «путч гауляйтеров». И еще несколько замечаний…

— Поскольку партийное руководство дискредитировано, — с убежденностью говорил Фриче, — в пропаганде нам теперь следует делать упор не на национал-социалистическую идею, а на германско-патриотическую. Империя, Родина, Народ. Герои прошлого — Оттон Великий, Барбаросса, Фридрих, Гинденбург. Я бы даже предложил… кхм… не знаю, как вы к этому отнесетесь, но я бы предложил начать постепенно заменять знамена со свастикой die Hakenkreuzflagge на прежние, времен Второй империи — die Schwarz-Weiß-Rot Flagge, отмененные в 1935 году. Без публичности, директивным порядком, спускаемым руководством ведомств в низы с грифом «для служебных целей». Hakenkreuzflagge оставить лишь для партийных органов — поскольку я не знаю, что дальше будет с партией…

— Партия останется, — бросил Гейдрих в ответ. — Реформированная, обновленная, очищенная. Избавленная от вырожденцев. Возможно, с другим названием. Но в целом предложение интересное, господин Фриче. Патриотическая символика как основа. Возродить штандарты рейхспрезидента и канцлера, старый гюйс…

— Этого мало, — воодушевился Фриче. — Символы, знаки имеют важнейшее значение, в том числе и в области международной политики! Мне не очень нравится название вновь организуемого военного ведомства Kriegsministerium, «министерство войны». Может быть, лучше будет Wehrmachtsministerium — «министерство армии»? Поверьте, заинтересованные стороны за границей увидят этот знак. И оценят.

Мы все повернулись в сторону фельдмаршала Вицлебена. Президент лишь плечами пожал.

— Недурно, — согласился Вицлебен. — Я не возражаю.

— Вы молодчина, Фриче, — подбодрил я министра пропаганды. — Будем ждать от вас новых соображений, сумеете завтра подготовить подробный меморандум по данной тематике? Вот и чудесно… Теперь перейдем к самому важному Вермахт. Фронт. Обстановка на Востоке. Господин генерал-фельдмаршал и рейхспрезидент?

— Как все вы знаете, — тяжело начал Вицлебен, — я незамедлительно расформировал ненужные и мешающие эффективному управлению войсками структуры, и в частности Oberkommando des Heeres в Вюнсдорфе. ОКБ, Верховное командование Вермахта преобразовано в военное министерство, о котором мы только что говорили, на его базе формируется Большой Генеральный штаб по принципам Гельмута фон Мольтке. Также упразднены верховные командования отдельных видов вооруженных сил — сухопутных, авиации и флота, все они будут включены в структуру Генштаба. Надеюсь, рейхсминистр авиации Мильх, в отличие от своего предшественника, возражать не станет?

Эрхард яростно помотал головой. Еще бы он возражал!

— Я счел, что лучшей кандидатуры на пост начальника Генерального штаба, чем Альфред Йодль, в настоящий момент нет, — продолжил президент. — Назначение он получил сегодня, с производством в чин генерал-полковника. Его опыт в качестве начальника оперативного управления ОКВ незаменим, и я полагаю, что не ошибся в выборе. Господин генерал-полковник, прошу вас ознакомить правительство Империи с положением дел на фронте. Ничего не скрывая, не сглаживая и не преуменьшая. Не бойтесь нас огорчить…

— II —

«ПОСЛАННИК В НИКУДА»

Берлин,

5–8 ноября 1942 года

Если прибегать к терминологии старинных романистов, мало кто в нашей стране мог именоваться «человеком-загадкой». Большинство приближенных фюрера были просты, понятны, если не сказать — вульгарны. Да хоть Мартин Борман, с его крестьянской хитрецой и дурным воспитанием. О пьянчуге Лее можно вообще не вспоминать.

Тем не менее человек-загадка — по крайней мере для меня — существовал. Раньше мы часто виделись, поскольку оба входили в «ближний круг» Гитлера, однако не дружили, не ходили друг ко другу в гости, да и по служебной линии практически не пересекались.

Советник МИД Вальтер Хевель. Он производил приятное впечатление: плотный, но не толстый, с мягкими чертами лица, низким бархатистым голосом и манерами выходца из достойной буржуазной семьи — насколько я знал, его родители владели фабрикой в Кёльне, разорившейся в «ревущие двадцатые», по окончании Великой войны.

Дальнейшая биография выглядела довольно мутно: в девятнадцать лет Хевель участвовал в мюнхенском путче Гитлера — Людендорфа, был осужден, сидел вместе с фюрером в Крепости Ландсберг, отчего сразу попал в ранг «старых борцов». Потом эмиграция, вернулся в Германию только в середине тридцатых, занял незначительный пост в министерстве, но…

Это самое «но» меня и смущало. Пресловутых «старых борцов» было хоть отбавляй, однако считанные единицы из них могли входить к Гитлеру без доклада. В их числе — Вальтер Хевель. Мне, считавшемуся «другом фюрера» и «любимчиком», и то приходилось докладывать по прибытии в Ставку или Рейхсканцелярию через камердинера Хайнца Линге или одного из адъютантов.

Кроме того, ранг «советник правительства», соответствующий почетному званию Хевеля в СС — штурмбаннфюрер, никак не соответствовал его истинному положению среди «ближнего круга»: у меня давно создалось устойчивое впечатление, что Хевель занимается… Скажем так: некими деликатными поручениями, о которых знают только он сам и Адольф Гитлер.

18

Впрочем, я старался не забивать себе голову эдакими глупостями, своих забот хватало. Но теперь, когда, по выражению Шуленбурга, следовало заняться политикой, опытные, а главное, доверенные и знакомые с тайнами прошлого кадры были необходимы как воздух. Тем более что советник Хевель не относился к группе Риббентропа в МИД и был равноудален от «старого» министерского персонала, составлявшего отдельную касту, презиравшую риббентроповских выскочек и дилетантов. Он был, если угодно, «вещью в себе».

— …А на Хевеля досье нет, — развел руками Рейнхард Гейдрих, когда я осведомился у него о человеке-загадке. — Я подразумеваю, настоящего досье. Профессионального. Гитлер запретил напрямую. Нет, безусловно, существует папка, где фиксировались отдельные его поездки, контакты, но не более. Что еще? До сих пор не женат, но женщин не избегает, предполагаемый марьяж с дочерью Фрица Тодта распался год назад… Кажется обманчиво простоватым, но это, подозреваю, маска. Хотите его использовать?

— Для начала просто поговорить, — ответил я. — Если, конечно, Хевель не арестован как «старый борец».

— Он не имел никакого реального влияния, — отмахнулся Гейдрих. — Зачем плодить сущности без необходимости? Назначьте время, Хевеля привезут к вам незамедлительно…

* * *

Ночь с 4 на 5 ноября я провел в Рейхсканцелярии — выбраться домой не было никакой возможности, связь с семьей поддерживалась через фельдъегерей и по телефону, когда городская сеть наконец-то заработала. Спать в личных покоях Гитлера я отказался категорически, устроился на диване в комнате отдыха шифровальщиков. Кошмары не преследовали, провалился в сон, как в бездонную пучину.

Рабочий день начался в половине восьмого утра, как и обычно — я проснулся самостоятельно, по привычке, сложившейся за многие годы. Умылся, прошел в столовую. Военных и сотрудников СД резко поубавилось: новый рейхсфюрер поставил доверенную охрану, полностью заменил технический персонал: с кухни доносился запах отличного кофе, жареного бекона и подливок. Завтрак подали незамедлительно. Нормальное функционирование Рейхсканцелярии восстановили менее чем за сутки.

Не успел я взяться за омлет, как явился офицер связи с Принц-Альбрехтштрассе, передал запечатанный пакет. Деликатно отошел к дверям, поскольку депеша высшей степени секретности предназначалась только для моих глаз.

На личном бланке рейхсфюрера Гиммлера, однако, — новые не успели отпечатать. Написано от руки, телеграфный стиль:

«Сообщение от Олендорфа. Все мертвы. Следствие ведется на месте, предварительный вывод взрыв в воздухе. Гейдрих».

По спине пробежал холодок — значит, финал. Бригадефюрер Олендорф не стал бы дезинформировать руководство, гибель самолета подтверждена. Выходит, теперь я законный канцлер Германии. Условно-законный, поскольку настоящим преемником должен был стать Герман Геринг…

Я аккуратно свернул бумагу и положил в карман френча — затем следует отдать ее в личный канцлерский архив, как и полагается. Все-таки я законченный бюрократ.

Выстраивать работу я решил по испытанному методу Гитлера, благо наблюдал за ним много лет. Незачем ломать устойчивые традиции, за одним исключением — при всем желании я не смогу устраивать бесконечные ночные посиделки с длинными монологами на самые разные темы, от методов посадки картофеля до истории наполеоновских войн.

Утренние газеты. Доклад представителей Генштаба по обстановке на фронте — дела идут скверно, прямо скажем. Принять министров и статс-секретарей — внутриполитическая ситуация, сообщения от руководства полиции, дальнейшее осуществление плана «Валькирия». Вопросы военной промышленности — занявший кресло в Reichsministerium für Rüstung und Kriegsproduktion Альфрид Крупп оставил Юлиуса Аппеля в прежней должности, поэтому никаких осложнений не предвиделось, мы понимали друг друга с полуслова.

Провел очень важное совещание со спешно прибывшими в Берлин «оружейными баронами» — я решил окончательно прикрыть несколько самых нелепых проектов в области вооружений, начиная от супертяжелого двухсоттонного танка, проходящего по документации как «Porsche 205», до неадекватных планов переделки перспективного истребителя Ме.262 в скоростной «блиц-бомбардировщик».

Принял Эрхарда Мильха — фельдмаршал оказался неожиданно деловит, а когда я продемонстрировал ему (нарушение правил секретности, да и бог с ними…) сообщение от Гейдриха, только вздохнул:

— Кто это сделал, известно? Альберт, умоляю, не надо убеждать меня в том, что существовал «партийный заговор» и бомбу в самолет сунул лично Геринг! Я же всё понял еще вчера!

— А если ты будешь об этом меньше распространяться, — понизив голос, сказал я, — особенно вне стен этого кабинета, то не лишишься всего, что имеешь. Неужели ты не понимаешь?

— Понимаю, — так же тихо пробормотал Мильх. — Помнишь, я тебя предупреждал — не связывайся с Гейдрихом? Это страшный человек. Хорошо-хорошо, молчу… Что ты от меня хочешь, Альберт? Как от министра авиации?

— Мы это не раз обсуждали прежде. Первое: адекватный, с учетом экономических и ресурсных возможностей, план развития Люфтваффе. Второе, и не менее важное: противовоздушная оборона на западном и северо-западном направлениях. Максимальное усиление «линии Каммхубера». Повысь Йозефа Каммхубера до генерал-полковника и заставь его заниматься только комплексной противовоздушной обороной, возможно, ПВО следует выделить в отдельный род войск и полностью вывести из подчинения Люфтваффе…

Мильх тотчас надулся — всё понятно, «синдром Геринга»: не отдам ничего, и точка! Но это мы еще посмотрим!

Как я говорил прежде, фельдмаршал Мильх — превосходный грамотный специалист в своей области. Уточню: технический специалист, а не вояка, наподобие Кессельринга или Гуго Шперле. Его стихия — это авиационная промышленность, стратегические планы развития производства, удивительное чутье на перспективные авиационные новшества. Однако Мильх слишком долго оставался в тени Геринга, нещадно давившего любую инициативу, расходившуюся с его взглядами. И приобрел отдельные скверные привычки старого штаба Люфтваффе, включая скопидомство.

Придется отучать.

Главное, чтобы Мильх почувствовал перемены: отныне он не стеснен грубым нажимом сверху — поставить ему четкую задачу, пускай работает. С его энергией и знаниями мы наверняка сумеем вывести германскую авиацию если не на принципиально новый уровень, то хотя бы существенно повысим качественную составляющую!

Обед в столовой подали к четырем часам дня — по моему требованию расписание поменялось: раньше обедали ближе к вечеру, в семь-восемь, подстраиваясь под не самый здоровый график бодрствования фюрера. Приглашены двое: граф Шуленбург и Константин фон Нейрат, которого я нашел куда определить — на прежнюю должность, поскольку протекторатом Богемии и Моравии рейхсфюрер Гейдрих отныне заниматься не в состоянии.

Нейрат разбирается в вопросе, знаком с местной спецификой и, главное, всегда оставался сторонником «политики умиротворения» богемцев — этот важнейший промышленный район должен оставаться лоялен Германии.

Мне показалось, что старик отчасти на меня обижен. Фактически фон Нейрат оказался единственным из заговорщиков, кто не получил никакого повышения: рейхспротектором он оставался с 1939 года, однако давным-давно формально находился в «бессрочном отпуске». Я было собирался учредить специально под него «министерство по делам протектората», но это вновь оказалось бы излишним раздутием штатов и созданием очередных бюрократических структур.

Хотя… А что, это неплохая мысль! Мне редко удаются экспромты, но этот, кажется, удался.

— Вы, господин фон Нейрат, — вкрадчиво начал я, — в курсе, что отдельные крупные ведомства Германии нуждаются не просто в реформировании, а буквально в чрезвычайном управлении со стороны опытных людей старой школы… Рейхсляйтер Альфред Розенберг, бывший министр по делам оккупированных восточных территорий, арестован и ждет суда — группенфюрер Мюллер из гестапо вчера ознакомил меня с некоторыми подробностями его деятельности на данном посту. Бездарная административная политика, расхищение культурных и материальных ценностей, полный развал работы на Востоке, и при этом — огромный штат бездельников и воров. Не могли бы вы навести порядок в этом садке со змеями?

19

Константин фон Нейрат положил столовый прибор и в упор уставился на меня. Помолчал полминуты.

— Вы не хуже меня знаете, что происходит на оккупированных территориях, — тяжело сказал он наконец. — И я не хочу брать за это ответственность. Наследство Розенберга — проклято, извините за высокопарность. Если вдруг победят русские, то он будет первым, кого Сталин вздернет на фонаре. Я окажусь вторым, как преемник. Понимаете мои мотивы?

Еще бы я не понимал. Нейрат, старый лис, начинавший труды по дипломатической линии еще в 1901 году, умеет взвешивать, сопоставлять и делать выводы. В его подчинении окажется штат осткомиссариатов, донельзя испачкавшихся репрессиями против гражданского населения и полностью развращенных тотальной безнаказанностью. Тяжелое наследство, бесспорно.

— Чрезвычайное управление, — повторил я. — Таковое подразумевает не менее чрезвычайные полномочия в рамках «Валькирии». Наказывайте, разжалуйте, арестовывайте, при необходимости расстреливайте — ведомство Рейнхарда Гейдриха вам в этом поможет. Министерство можно переименовать в «Восточное», чтобы исключить слово «оккупация». Выступите с громкими заявлениями в прессе о злоупотреблениях. Пропаганда будет позиционировать вас как Геракла, разгребающего Авгиевы конюшни, что вполне ложится в общую канву новой информационной линии… Впрочем, я не вправе настаивать.

— Я подумаю, — кивнул Нейрат. — Если позволите, соображения по данной теме представлю завтра, в письменном виде.

— Договорились. Буду с нетерпением ждать.

Только бы согласился!

* * *

Ночевать я поехал домой — следовало успокоить жену, со вчерашнего утра не находившую себе места. Вдобавок ночным поездом из Мангейма приехала мама; из-за неразберихи первого дня «Валькирии» моих родителей не успели взять под охрану СД, как полагалось: ближайшие родственники рейхсканцлера и президента, обязаны находиться под постоянным присмотром РСХА.

Мама, услышав по радио о событиях в Берлине, быстро собрала чемоданчик, пешком отправилась на вокзал, купила билет второго класса до столицы и рано утром 5 ноября добралась до моей виллы в пригороде Шлахтензее — охранявшие маленькое поместье военные пропустили ее в дом только после вмешательства моей жены Маргарет, подтвердившей личность фрау Луизы Шпеер…

На сей раз «Хорьх» я вел самостоятельно, отвергнув претензии гауптштурмфюрера Дитмара: на улицах сейчас безопасно, мне вполне хватит двух машин сопровождения с вооруженными телохранителями. Никаких пышных кортежей, канцлерского штандарта на капоте и прочих пошлостей! Скромнее и незаметнее. Запомните, Дитмар, канцлерство — это такая же работа, как, например, управляющий фабрикой или прораб-Vorarbeiter на стройке. Только масштабы несколько иные.

Привыкайте, Дитмар. А чтобы не сидеть без дела в Рейхсканцелярии, пригласите-ка ко мне на ужин одного человека… Пригласите вежливо и озаботьтесь доставкой.

Первое и главное наблюдение: войск в городе поубавилось. Танки на пересечениях ключевых магистралей как стояли, так и стоят, но пехоту отправили обратно в казармы. Очень много полиции — берлинское управление Schutzpolizei мобилизовано в полном составе с приказом помогать военным в поддержании образцового порядка. Чрезвычайное положение не будет отменено еще минимум три дня, распоряжение Рейнхарда Гейдриха, опасающегося «инцидентов».

Надо же, как интересно — на фасаде Старой Библиотеки, выходящем на Унтер-ден-Линден, красуются полотнища цветов старого имперского флага, черный-белый-красный. Судя по всему, Фриче начал реализовывать свою идею с «мягкой» заменой символики. Но вот два немаленьких портрета — мой и фон Вицлебена — совершенно лишние! Как только успели отпечатать?! Необходимо будет попенять министру пропаганды: незачем заменять культ фюрера на культ Шпеера! Будет вполне достаточно портретов в газетах и служебных кабинетах чиновников.

До Шопенгауэрштрассе в Шлахтензее мы добрались, когда окончательно стемнело. Огней мало, пускай воздушной тревоги не было целых шесть дней. Англичане беспокоили редкими налетами на северные районы Германии, но не более. Бронемашины на месте, одна у ворот виллы, другая на углу соседней Кайзерштульштрассе. Четыре патруля.

Военные бдительно проверили мои документы — приказ есть приказ. Отсалютовали: «Извините, господин рейхсканцлер, это наша обязанность». За ограду пропустили только мой автомобиль, «мерседесы» СД остались снаружи.

Вошел, снял шинель «Организации Тодта» в прихожей. В гостиной горят всего две лампы, уютный полумрак.

— Хайль, мой фюрер.

Я от неожиданности закашлялся. У мамы всегда было несколько своеобразное и язвительное чувство юмора, но тут она превзошла саму себя.

Кроме матери в гостиной никого не было — ну разумеется: поздно, Маргарет наверху, укладывает детей.

— Мама, ради бога! Фюрер только один! И здесь его нет. Его вообще больше нет!

— Ну а как прикажешь ныне к тебе обращаться? — Мать выглядела напряженной и нервной. Понимаю, не каждый день твой отпрыск становится главой правительства Империи. — Альберт, что произошло? Что всё это означает?

Сказать правду? Нет, не сейчас, это невозможно. Она меня проклянет.

— Самолет разбился. Группенфюрер… Точнее, рейхсфюрер Гейдрих сообщил днем, что взорвалась бомба. Подробности пока неизвестны. Заговор. Мятежники схвачены. Военные предложили мне… Предложили… Я не мог отказаться, положение в государстве удручающее.

Мать долго молчала. Видимо, поняла, что я недоговариваю. Не лгу, именно недоговариваю.

— Не стану разбрасываться громкими словами об ответственности и долге, — сказала она. — Ты получил достаточное образование, чтобы понимать их смысл. Надеюсь на одно: ты не участвовал в чем-то… подлом.

Мама всегда стояла на уровень выше усредненной немецкой домохозяйки, ограниченной треугольником «Kinder, Küche, Kirche». Она, несомненно, догадывается, что за моим жалким лепетом о разбившемся «Кондоре», бомбе, мифическом «предложении военных» стоит нечто большее. Большее и страшное. Та самая подлость.

— Я отпустила фрау Кох домой, приготовлю тебе ужин сама… — Мать предпочла не дожидаться ответа. — Мы никого не ждем? Ты теперь важная персона, вряд ли стоит приглашать гостей сюда.

— В том-то и дело, что ждем, — сказал я. — Мне позвонят в течение часа. Спасибо.

Наверху пришлось объясняться с Маргарет — ей я изложил ту же версию, что и матери. Жене выдержка изменила: выслушав, Маргарет расплакалась. Она была уверена, что я не справлюсь, что без гения фюрера Германия обречена, а измена в рядах партии означает скорое крушение всего и вся. Попомнишь тут выкладки господина Аппеля про «стержень эпохи»…

Родных пришлось отправить на отдых: отговорился тем, что все устали, перенервничали, а кроме того, у меня сейчас намечена важная приватная встреча. Как раз позвонил Дитмар: едем. Как и было приказано, приглашение изложено вежливо.

Вышел из дома, предупредил охрану — должен подъехать черный «опель» с номерами СД. Пропустить. Машина пусть ожидает, гость пробудет в доме как минимум час, возможно, больше.

Небольшой спектакль с частным и доверительным визитом я затеял нарочно: моя задача — разговорить советника Хевеля, разгадать загадку, а сделать это в помпезном канцлерском кабинете было бы затруднительно. Призрак его прежнего владельца — если вы понимаете, о чем я, — еще долго будет витать под сводами Новой рейхсканцелярии. Тень Гитлера возвышалась бы за моей спиной. Совсем другое дело принять этого человека дома, в столовой, за скромным ужином и бутылкой рейнского.

— …Признаться, вы очень ловко все провернули. — Это было первое, что я услышал от Вальтера Хевеля после формальных приветствий. — Инициатор — Гейдрих? Его не зря сослали в Прагу, но, как выяснилось, это была фатально опасная полумера. Но вы, Шпеер! Вы?! От вас такой прыти никто не мог ожидать!

Говорил он вальяжным, светским тоном, словно речь шла о покупке дорогого охотничьего ружья или премьере в опере. Уселся на предложенный мною стул, закинул ногу за ногу. Нет, это не развязность, являющаяся следствием замешательства или смущения, он всегда так себя вел на моей памяти — Гитлер любил слушать истории Хевеля о его приключениях в Юго-Восточной Азии, рассказывать он мог часами и всегда общался с исключительной непринужденностью.

20

— Не понимаю, — с наивозможной корректностью ответил я, — вы хотите мне нагрубить или просто называете вещи своими именами?

— Грубить рейхсканцлеру? — усмехнулся советник. — Я не самоубийца. Всего лишь даю понять, что более или менее знаком с ситуацией. Позвольте осведомиться, почему меня не арестовали, тогда как всё окружение Риббентропа с ним самим во главе отправили по тюрьмам и в лагерь Дахау?

— Сами не догадываетесь? — Я решил сыграть в его игру.

— Тоже мне, гипотеза Римана… Шпеер, вы много лет вращались в самых высших сферах, вы очень наблюдательны, у вас хорошая память и профессиональное умение делать логические выводы. Практически всё ближайшее окружение фюрера, за исключением нескольких человек, исчезло. Мне повезло остаться в числе немногих счастливчиков, следовательно, причин тому две: для нового режима мы не опасны, а прежде всего — можем оказаться полезны.

— Будете торговаться? — съязвил я.

— О нет. Предпочту предложить свои услуги без лишних условий, поскольку одно дело — беседовать с вами здесь, и совсем другое — рассказывать ровно то же самое, но в неуютной обстановке внутренней тюрьмы гестапо, общаясь с невоспитанными и прямолинейными сотрудниками группенфюрера Мюллера.

Умен, не откажешь. Однако торговаться будет, исподволь, неявно. И продаст свои знания задорого.

— Сегодня в меню брюссельская капуста, швейцарский кордон-блю из телятины и китайский рис с соусом. — Я поднял начищенные крышки над готовыми блюдами. Спасибо маме, успела приготовить. — Прислуги в доме нет, придется положить самостоятельно…

— Я холостяк, — отмахнулся Вальтер Хевель, взяв с куверта столовую тарелку. — Привык, знаете ли. От вина не откажусь. «Рауэнталь» тридцать второго года? Недурно.

Около четверти часа мы чинно вкушали — ни дать ни взять два степенных буржуа, собравшихся ввечеру за ужином обсудить акцизы на шерсть и биржевые новости. Обменивались малозначительными замечаниями — да-да, у господина Канненберга, мажордома канцлерской резиденции и шеф-повара по совместительству, волшебно получались кенигсбергские клопсы с каперсами. Жаль, что фюрер предпочитал вегетарианскую кухню и для него готовили отдельно…

— Итак. — Хевель откинулся на спинку стула, извлек из кармана пиджака небольшую серебряную сигарницу и спички. — Если позволите, господин Шпеер, начну исповедь с вопроса. Какова конечная цель?

— Простите? — не понял я.

— Конечная цель, — повторил советник. — Куда собирается вести Германию ваше правительство?

— Прекращение боевых действий хотя бы на одном из фронтов на максимально выгодных для нас условиях, — подумав, ответил я. — Предпочтение, конечно, Западу.

— Это цель промежуточная, а я спрашивал о конечной. В случае с фюрером всё было просто: ликвидация Британии или переориентирование таковой в нашу сферу влияния, разгром русских и земли на Востоке. Еще в прошлом году стало ясно, что это недостижимо, но Гитлер последовательно и упорно шел именно к данной цели.

— Хорошо. Завершение войны в Европе без существенных потерь. Второй Версаль станет для нас окончательной катастрофой, после которой на Германии можно будет навсегда поставить крест.

— Ключевые слова здесь «без существенных потерь», — отозвался Хевель и пожевал губами, будто размышляя. — Задачка, однако… Что вы не боитесь потерять из полученного нами с 1938 года? Австрия? Богемия? Польша? Балканы? Франция? Земли в России? Скандинавия? Озвучьте ваши запросы.

— Наверное, об этом лучше спросить графа Шуленбурга, — покачал головой я. — Как ответственного за иностранные дела и внешнюю политику…

— Позвольте огласить прописную истину, — голос Вальтера Хевеля стал жестким. — Политику кабинета определяет не министр иностранных дел, а канцлер. И канцлер принимает важнейшие решения. Истина номер два: международные отношения — это, извините, рынок. Никаких отличий от деревенского базара где-нибудь в Тюрингии лет триста назад. Читали Карла Маркса? Ах, ознакамливались?.. А я читал, и весьма внимательно — в тюрьме Ландсберг хватало времени. Натуральный обмен. Вы мне — двадцать яиц, три битых курицы, кувшин молока и новую лопату. Я вам — свиной окорок, вдобавок вы зайдете ко мне на подворье и почините молотилку. Взаимный обмен ценностями и услугами. Но если починить молотилку окажется слишком сложно и затратно, я вам кроме окорока добавлю в счет гонорара породистого щенка. Понимаете? В Мюнхене 1938 года или Москве 1939-го происходило ровно то же самое — ожесточенный торг.

— Разумеется, понимаю, — согласился я. — Так что же?

— Сейчас, когда планета оказалась ввергнута в новую всеобщую войну, цена мира будет крайне высока. Придется заплатить колоссальную цену, но есть шанс обменяться с противоположной стороной тем, что нам не нужно. Допустим, в вашем деревенском доме переизбыток лопат, у вас их три, а у оппонента одна, и та изношенная. Ясна метафора?

— Выменять на лишнюю лопату самое необходимое, при этом не нанеся урон собственному хозяйству, — я развел руками. — Это же очевидно.

— Именно! Избавиться от ненужного, отягощающего, бессмысленного! При этом сделав вид, будто вы оказываете невероятное одолжение! Если пошарить по кладовкам Третьего Рейха, у нас найдется множество ненужных вещей. Мы не берем, к примеру, Богемию и Моравию — нашу кузницу, важнейший промышленный центр. Но зачем Рейху прямо сейчас Франция?

— Франция? — Мне показалось, что я ослышался.

— Да-да, Франция. Я покусился на священную корову? Конечно, ореол славы июля 1940 года, Компьенский лес, склоненная голова маршала Петена… Это прозвучит неслыханной ересью, но в данный момент Франция — не более чем обуза, не производящая ничего, кроме вина, тряпок, рабочей силы для немецких заводов и бандитов из Резистанса![9] Верните ей саму себя — и вы получите верного союзника, а не покорного сателлита. Причем это должно выглядеть благородным жестом, желанием сохранить честь побежденного, исправлением прежних ошибок, вызванных высокомерием фюрера… Если, конечно, вы не собираетесь следовать его политике в отношении французов и правительства Виши.

— Но… — я осекся. — Наши военно-морские базы на Атлантическом побережье! Аэродромы в Нормандии, Пикардии и Артуа! Сельскохозяйственный ресурс — мы зависим от французских поставок продовольствия!

— Отдайте французам Париж, — медленно сказал Хевель, — и они начнут орать на Монмартре «Хайль Шпеер!». Выведите войска до линии Мажино, и станете национальным героем. Найдите им харизматичного лидера, — а не эту бледную поганку Лаваля! — силами пропаганды превратите его в «освободителя», и он подпишет с вами любой договор. Любой. Аренда морских баз, прямая поставка парижских шлюх в солдатские бордели Восточного фронта, ваш личный конный памятник на площади Звезды… Верните Франции Францию.

— Но что скажет Муссолини?

— Дуче уже давным-давно никто не спрашивает, — усмехнулся советник. — Его положение непрочно и, скажем откровенно, он держится сугубо на нашей поддержке. Зато вы получаете прекрасный французский флот, лояльную нацию — представьте, как они встретят любое обнадеживающее движение, наподобие возвращения части военнопленных! Не сразу, постепенно, никакой спешки. Вначале дать понять, что вы готовы к большим, очень большим уступкам — позиционировать это не как слабость, а как великодушный жест… Разработать подробный меморандум?

— Мысль, не лишенная здравого смысла, — пробормотал я. — Допустим.

— Лидер найдется, — продолжил Хевель. — Адмирал флота Франсуа Дарлан. Честолюбив, ненавидит выскочку и слизняка Лаваля, уважаем на флоте и в армии. Предложить ему возглавить правительство в Виши, избавиться от наиболее одиозных деятелей, установить с нашей негласной помощью личную диктаторскую власть, а затем… Затем начинать прикармливать с руки. Французы романтичны и впечатлительны, представьте, как они воспримут въезд «освободителя» в Париж со стороны ворот Фонтенбло. И триумфом Дарлан будет обязан канцлеру Германии.

— Вы невероятный циник, — сокрушенно ответил я.

— Я дипломат, — преспокойно сказал Хевель. — А это одно и то же. Знаете, я скорблю по двум последним годам, поведенным бесцельно, поскольку с началом «Барбароссы» дипломатия окончательно отошла на второй план и заговорили пушки. Фюрер увлекся войной, а я остался без работы.

— Фюрер? — Я перевел взгляд на советника. — Вам его… жаль?

— Я знал его двадцать с лишним лет, — бесстрастно ответил Хевель. — Даже был кем-то вроде камердинера в замке Ландсберг. Восторгался им. Как и все. Как вы. Но сейчас… Сейчас ничего не вернешь. Осталась Германия. И ради нее стоит тряхнуть стариной, пусть даже под руководством человека, который… Кто отдал приказ? Вы, Вицлебен или Гейдрих?

— Не знаю, — честно сказал я. — Меня в эти подробности не посвящали и вряд ли однажды посвятят.

— Верю, — кивнул советник Хевель. — Вы всегда были честным человеком, Шпеер. Скверно, что связались с убийцами.

— Осуждаете?

— Нет. Подсознательно я чувствовал, что нечто подобное должно произойти, но уговаривал себя — всё обойдется, он сможет, он преодолеет, он вытянет. Как это было всегда. Ладно, прекратим этот бессмысленный разговор — может быть, однажды, четверть века спустя, один старик расскажет другому старику, что произошло в действительности. Но не сейчас. Я не хочу это знать сейчас.

* * *

Хевель уехал домой, в Берлин, в четверть третьего ночи — у нас нашлось о чем поговорить. Как я исходно и предполагал, полного ответа на загадку получить не удалось: иные вопросы советник искусно обходил, кое-где недоговаривал, а то и мягко давал понять, что некоторые тонкости обсуждать не желает. Пусть эти тайны умрут вместе с фюрером — сейчас они неактуальны, очень уж много времени прошло, положение радикально изменилось…

Для себя я сделал несколько важных выводов. Хевель действительно выполнял «особые, не требующие огласки» поручения Гитлера. Переговоры о помощи Франсиско Франко во время Гражданской войны в Испании, связь с австрийскими национал-социалистами перед аншлюсом весной 1938 года, миссии в Судетах и Богемии, наконец, проработка соглашения с русскими перед началом войны. Большинство визитов не носили никакого официального характера, переговоры велись закулисно, но в среде европейской дипломатии довольно быстро уяснили: появление «посла в никуда», как Хевель сам себя поименовал, означает, что грядут события. Репутация была создана.

— Очень интересно было работать с русскими, — неторопливо рассказывал советник. — Помните лето 1939 года? Кромешный дипломатический кризис? Обмен нотами и ультиматумами на пространстве от Лондона до Варшавы и Бухареста? Фюрер принял принципиальное решение о проведении операции против Польши 22 мая, перед этим был ультиматум Румынии, обязанной войти в нашу сферу влияния — Германии требовалась нефть.[10] В марте Сталин на съезде большевистской партии в публичной речи недвусмысленно дал понять — возможность улучшения отношений между нами и Советами реальна.[11] А дальше… Дальше вы знаете: назначение Молотова вместо еврея Литвинова на пост комиссара по иностранным делам, мне и советнику министерства Карлу Шнурре было поручено выйти на советского поверенного в Берлине Астахова и сделать конкретные предложения. Русские согласились. Через несколько дней я полетел в Москву гражданским рейсом, как частное лицо.

— Конец июля? — припомнил я.

— Верно. За неделю до первого официального заявления Риббентропа о сближении с Советами. Меня прекрасно приняли, разговаривал лично с Молотовым. Казалось бы, сын купеческого приказчика, с незаконченным экономическим образованием, а какой дипломатический талант! Наверное, это врожденное. Да и купеческая жилка чувствовалась: торговался он отчаянно, но границ разумного не переходил никогда. В отличие от поляков или Муссолини, всегда желавших забрать себе больше, чем могли переварить!

— Как думаете, — очень осторожно начал я, — в случае… В самом неожиданном случае нам удастся договориться с русскими? Вы рисуете их закоренелыми прагматиками и утилитаристами с холодной головой?

— Думаю, нет, — бесстрастно ответил советник. — Я получал через Абвер сводки по состоянию дел в Советском Союзе в текущем году. Сталин не просто зол. Сталин взбешен. Мы разбудили монстра. Вы знаете, что русские не просто восстановили промышленность после военных поражений, но и…

— Знаю, — перебил я. — Экономическая разведка у нас пока работает должным образом. Признаться, я очень опасаюсь мощи, сосредоточенной на Урале.

— Правильно делаете, — кивнул Хевель. — Военное производство раскачивается, людские ресурсы безграничны, а на фоне нашего топтания под Сталинградом… У меня нехорошие предчувствия, господин Шпеер. Чтобы договориться со Сталиным, необходимо нанести ему серьезнейший удар, вновь поставить в критическое положение. Этого мы сделать не в состоянии.

«Конечно, не в состоянии, — подумал я. — Летнее наступление окончательно выдохлось, проклятущий Сталинград так и не взят, германская военная промышленность работает в изнашивающем режиме, усилить группировку на Волге мы не можем: только вчера генерал-полковник Йодль высказал мнение о том, что Генштабу следует немедленно разработать план отхода наших войск от Сталинграда. Фюрер даже слышать об этом не хотел, но теперь отступление представляется неизбежным…»

— Рекомендации прежние, — сказал Хевель. — Сосредоточить усилия на западном направлении. Для начала — Франция. Превратить ее из побежденного и растоптанного сателлита если не в союзника, то в максимально лояльное государство. Как я говорил, ныне такой вариант более чем возможен.

— Воля ваша, — сдался я. — Пусть это будет первым шагом на дипломатическом поприще. Сможете обговорить подробности с графом Шуленбургом?

— Даете санкцию? — поинтересовался советник. — Что ж, «заниматься политикой» не менее азартно, чем воевать. Меморандум ждите завтра во второй половине дня. А утром я прозондирую обстановку в Виши через агентуру МИД и военной разведки. Кстати, а где адмирал Вильгельм Канарис? Разве он не участвовал в вашем… гхм… предприятии?

— Представления не имею. — Я лишь руками развел. — Гейдрих ничего не говорил.

— Вы слишком мало информированы для канцлера, — вздохнул Хевель. — Слишком мало. Постарайтесь исправить это упущение как можно быстрее: побеждает тот, кто владеет информацией в полном объеме! Особенно когда идет такая война…

* * *

Да, боевые действия продолжались.

Раньше в военные вопросы я вникал лишь постольку, поскольку они были связаны с производством вооружений и боеприпасов, однако теперь приходилось минимум два раза в день знакомиться с фронтовыми сводками, что добавляло общего уныния. Вчера пришло известие о разгроме наших сил под Эль-Аламейном — Африканский корпус и итальянские союзники стремительно отходят под натиском многократно превосходящих британских сил. Роммель отчаянно взывает о помощи: снабжение, техника, люди.

В Сталинградское сражение брошена свежая 389-я пехотная дивизия, но перелома как не было, так и нет — русские продолжают с невероятным упорством держать оборону. На Кавказе неподалеку от Орджоникидзе наши войска перешли к обороне, ведутся позиционные бои — наступление группы армий «А» приостановлено, 1-я танковая армия Эвальда фон Клейста в тяжелом положении. Прорыв на Баку отходит в область желаемого, но недостижимого.

* * *

Хевель прав: предчувствия самые недобрые. Остается надеяться, что генералитет не допустит ошибок. Военные хотели избавиться от вмешательства Гитлера? Извольте, полная свобода действий.

* * *

— Что вы сказали, Олендорф?! — Я едва не сорвался на крик. — Повторите! Вы хоть понимаете, о чем говорите?!

— Более чем, господин рейхсканцлер, — бесстрастно ответил бригадефюрер. — Тело не найдено. В прилегающей к месту катастрофы местности был обшарен каждый квадратный метр, но… Но итог именно таков. Это неоспоримый факт.

…Поздно вечером 6 ноября из Вайсрутении вернулась оперативная группа под руководством Отто Олендорфа. Мне немедленно позвонил Гейдрих: Шпеер, бросьте все дела, хотя бы и наиважнейшие! Я вас жду на Принц-Альбрехтштрассе, в штаб-квартире РСХА. Как можно быстрее!

Встретились мы не в бывшем кабинете Гиммлера на втором этаже, а в бомбоубежище под зданием. Неотлучный Карл Дитмар, фактически превратившийся в моего адъютанта от СД, провел через несколько постов по лестнице к полуподвалу, потом на старомодном лифте с ажурной решеткой вниз. Ярко освещенный коридор с не режущей глаз темно-салатовой краской на стенах и плиткой на полу. Направо толстенная герметичная дверь. За ней что-то вроде скромного зала для конференций: овальный стол, десяток стульев, место стенографиста, радиоточка.

— Никак не могу пожелать вам доброго вечера. — Меня встретил лично рейхсфюрер. — Новости обескураживающие, увы. Олендорф, штандартенфюрер Панцингер и гауптштурмфюрер Копков спустятся через две минуты. Могу предложить вам разве что минеральной воды.

— Что стряслось? — напряженно спросил я. По спине пробежали мурашки размером с гиппопотама. — Он жив?

— Дискуссионный вопрос, — мрачно отозвался Гейдрих. Когда шеф РСХА в дурном настроении, то благодаря античной формы носу и сдвинутым светлым бровям становится похож на горгулью-альбиноса. — Возникло столь неожиданное осложнение, что я, буду откровенен, напрочь обескуражен…

Объявился Отто Олендорф, по виду очень уставший, но как всегда элегантный и чисто выбритый. С Фридрихом Панцингером я был мимолетно знаком раньше — строгий, если не сказать насупленный тип в круглых очках. Хорст Копков, подтянутый крепкий молодой человек, неуловимо смахивающий на Гейдриха, только ниже ростом и волосы темные. Рейхсфюрер рекомендовал его как безупречного следователя и оперативника — схватывает на лету и гениально систематизирует информацию. В конце прошлого лета именно под его руководством были разгромлены несколько резидентур «Красной капеллы»; я видел доклад, представленный Гитлеру.

На привычное германское приветствие рейхсфюрер только отмахнулся — не до того, господа. В былые времена столь предосудительный жест выглядел бы святотатством.

— Докладывайте, бригадефюрер, — бросил Гейдрих. — Глава правительства обязан знать все подробности.

По счастью, Олендорф избежал мерзкого полицейского канцелярита, от которого у меня начинали ныть зубы: излагал просто, доходчиво и скрупулезно. Взрывное устройство оказалось в самолете перед вылетом из Смоленска. Покушение организовывала «армейская оппозиция», окопавшаяся при штабе группы армий «Центр»: офицеры, близкие к фельдмаршалу фон Клюге и лидеру заговорщиков в Вермахте генерал-майору Хеннингу фон Трескову.

Восстановить картину катастрофы труда не составляло: бомба сработала, вырвав сегмент из фюзеляжа самолета и повредив гидравлику. «Кондор» начал стремительно терять высоту. Воспользоваться системой аварийного спасения фюрер или не смог, или испугался — мало кто в этом мире может представить себе Адольфа Гитлера, прыгающего с парашютом.

Дальнейший ход событий стал фатальным: падение вблизи лагеря большевистских бандитов. Партизан, судя по оставленной стоянке, было довольно много — несколько десятков. Они первыми и обнаружили разбившийся «Кондор». Выгребли все бумаги подчистую, даже личные письма. Трупы оставили на месте. На болоте найдены все тела, за исключением четырех, причем с огромной долей вероятности предполагается, что двое — доктор Брандт и советник Штрауб — погибли во время взрыва: их вышвырнуло из салона. Отсутствуют тела генерала Кортена и…

— Иисусе, Мария и святой Варфоломей, — только и выдавил я. Воскликнул в сердцах: — Только не это!.. Вы хоть понимаете, о чем говорите?!

— Лучше, чем хотелось бы, — проронил Олендорф. — Копков?

— Мы убеждены, что фюрер погиб, — сказал Хорст Копков. — В момент падения самолета он, несомненно, находился на своем месте. Ремень кресла оторван, много крови. Судя по вырванным волосам, прилипшим к свернувшейся крови на кромке столика, он ударился головой, травма должна была оказаться смертельной.

— «Должна была» или «оказалась»?! — рявкнул я.

— Оказалась, — упрямо сказал гауптштурмфюрер. — Там же найдены… гм… частицы мозгового вещества, в Минске мы провели исследование биологического материала под микроскопом. Открытая травма черепа. После такого не выживают.

— Но почему исчезло тело? И куда подевался генерал Гюнтер Кортен?

— Не надо думать, что русские кромешные идиоты, — вмешался Гейдрих. — Читать они умеют, а учитывая, что до войны в школах СССР великолепно преподавали немецкий язык, среди партизан наверняка отыскался хоть один, способный разобрать документацию ОКВ-ОКХ, которой был доверху набит самолет! Прекрасный сюрприз для Вицлебена и Йодля — секретнейшие бумаги в руках противника! Русские, несомненно, узнали, кто именно свалился к ним на голову. И, предполагаю, забрали тело с собой. Трофей.

— Вы говорите чудовищные вещи, — потрясенно промямлил я. — Чудовищные!

— Правда частенько бывает устрашающей, — ничуть не смутился рейхсфюрер. — Принимайте ее такой, какая есть. Черт с ним, с Кортеном — что теперь прикажете делать нам? В свете изложенных фактов?

— Государственные похороны, незамедлительно, — отозвался Олендорф. — Открытый гроб, прощание. Найти в любом берлинском морге подходящее тело, загримировать. Нельзя дать русским такой козырь! Вообразите, что произойдет, если они переправят труп за линию фронта и выставят его на всеобщее обозрение в московском зоопарке?!

— Что с партизанами? — напрямую спросил Гейдрих.

— Пока ничего. Данный регион Вайсрутении — сплошные леса, болота и непроходимые дебри с редкими проселочными дорогами. Мы приблизительно определили направление, куда ушли бандиты — северо-восток, двумя или тремя группами. Поиски ведутся всеми наличными силами. У партизан очень сообразительный командир: моментально понял, что надо бежать без оглядки. Базу они покинули в тот же день.

— Вызовите сюда немедленно министра пропаганды Фриче, — распорядился Гейдрих. — Панцингер, вы изложите ему официальную версию и проинструктируете. С похоронами решим так: общее прощание со всеми погибшими, всеми до одного. В Потсдаме, Гарнизонная церковь… Объявить, что по завещанию фюрера погребение должно быть максимально скромным, не допустить массового паломничества — сейчас это не нужно. Затем — Танненбергский мемориал, захоронить рядом с Гинденбургом: символично и достаточно удалено от центра Германии. Шпеер, вы не возражаете?

— Нет, — кратко сказал я. — Но вы можете гарантировать…

— Сейчас, — отрубил Гейдрих, — я ничего не могу гарантировать. Ни-че-го. Фактор случайности, приведший нас к нынешнему положению, никто предвидеть не мог. Окажись я мистиком вроде Гиммлера, увидел бы в этом волю провидения. Однако предпочту остаться материалистом в большевистском понимании данного слова: благодаря цепи нелепых совпадений весь наш замысел оказался под угрозой. Придется исправлять. Олендорф, пожарную команду, как и прежде, возглавите вы — доведите дело до конца.

— Слушаюсь.

— Особое внимание на партизан. Если будет необходимо, запросите подкрепления из Германии — парашютистов Штудента, лучшие части СС, кого угодно! Только найдите их!

— А это не будет лишним? — спросил я. — Насколько я понимаю, противник обладает разветвленной сетью агентуры в Вайсрутении и прилегающих к ней районах Генерального округа Литва. Нашу активность немедленно заметят, и русские сделают однозначные выводы: германские силы что-то ищут, что-то крайне важное… Полагаю, красное подполье уже успело радировать о необычной находке. Зачем давать Москве пусть и косвенное, но подтверждение?

— Там не только предполагаемый, — Гейдрих слегка запнулся, — труп. У них в руках документы исключительной важности! Я в общих чертах представляю, что за бумаги могли находиться в самолете: оперативное планирование, свежие директивы войскам, инструкции ставки. Боже мой, недоумки из штаба фон Клюге преподнесли Вермахту подарочек в стилистике мадам Тофании ди Амадо![12] Впрочем… Вы правы, Шпеер, суета окажется слишком заметной. Олендорф, постарайтесь обойтись без ненужной энергичности. Внешне операция должна выглядеть как самая обычная охота за партизанами. И, как вы все понимаете, ни единое слово, произнесенное здесь, не должно выйти за эти стены.

Еще бы. Я давно перестал испытывать трепет при словах «государственная тайна», благо знаю их столько, что половину успел перезабыть. Но сказанное сегодня в бункере под резиденцией РСХА должно умереть вместе со мной. Вместе с Гейдрихом, Олендорфом и его помощниками.

Еще позавчера мне казалось, что мы ходим по грани. Сегодня, полагаю, грань мы переступили…

* * *

Я ожидал услышать этот вопрос от матери с самого ее приезда. Она с удручающей постоянностью намекала: ты теперь первый человек в стране (неправда — первый все-таки рейхспрезидент), у тебя колоссальное влияние, ты можешь командовать фельдмаршалами. Хорошо, слово «фюрер» больше никогда не звучало: мама поняла, что это крайне неуместно.

—.. Ты мог бы позаботиться об Эрнсте. — Слова наконец-то прозвучали. — По радио постоянно говорят о страшных боях на Волге, последнее письмо от твоего брата пришло три недели назад. Я опасаюсь, не случилось бы чего непоправимого. По-моему, с него достаточно Восточного фронта, полтора года. Разве нельзя…

Дальнейшее было предсказуемо. Если Эрнсту так хочется воевать, то почему именно Россия и Сталинград? Он опытный офицер, такие наверняка требуются и в Африке. Я поморщился — именно в Африке обстановка сейчас стремительно ухудшалась, и Генштаб во главе с Йодлем ломал головы, как помочь Эрвину Роммелю. Только Эрнста в Африканском корпусе и не хватало — одно дело позиционные бои в Сталинграде, и совсем другое поспешное отступление к Тунису с хронической нехваткой горючего, боеприпасов и продовольствия.

Эрнст, Эрнст. С его вечным комплексом младшего брата, стремлением к самореализации на фоне совершившего невероятный карьерный взлет умницы-Альберта, с тотальным отсутствием гибкости: попытайся я сейчас перевести Эрнста из его 2-го танкового полка куда-нибудь в Данию, Францию или Грецию, он завалит рапортами непосредственное начальство. Не брошу боевых товарищей и родное подразделение! До конца исполню свой долг перед Великой Германией! Хох, хох, хайль!

Тьфу.

Мама этого понимать не желает. Она человек старого воспитания, для нее фигура канцлера сакральна, мистична — канцлер Империи может всё. Щелчок пальцами — и к моим ногам падут вражеские города, туземные вожди принесут клятву верности, взмоют в небо тысячи самолетов и двинутся в атаку прославленные танковые армии.

Чисто теоретически я и впрямь могу устроить нечто похожее, но только не в случае со злюкой Эрнстом. Убежден, что там, на фронте, он счастлив. В том числе и потому, что не наблюдает в окружающем радиусе родного брата, коего ему со времен школы ставили в пример.

— Я постараюсь что-нибудь сделать. — Ложь во спасение? Почему бы и нет, потом всегда можно отговориться, сославшись на военную бюрократию, издержки боевых действий и любые другие обстоятельства. — Мама, но ты ведь знаешь его настроения…

Мать промолчала, продолжая возиться с разделкой индейки: готовила в доме ныне только она, не допуская на кухню мою жену и домоправительницу. Уверяла, что хочет вспомнить счастливые тридцатые, когда любые продукты покупались в магазине или на рынке без опостылевших продовольственных карточек. Меня и прежде-то снабжали по высшему разряду, а теперь канцлеру полагался вовсе неограниченный ассортимент из правительственного распределителя RMEL.[13] От этой привилегии я не отказался ради детей — не хотелось вспоминать собственное полуголодное детство времен Великой войны.

Когда мама молчит, не отвечая, это значит только одно: она сердится. Что ж, не буду мешать, тем более что прямо сейчас я ровным счетом ничем не могу ей помочь. У канцлера Германии довольно широкие возможности, но мгновенно извлечь Эрнста из-под Сталинграда, как фокусник достает кролика из шляпы, — это чересчур.

Остается разделаться с десертом — сегодня мать приготовила сырники с корицей и клюквенным сиропом — и идти наверх: поработать с документами часик-другой. Я решил каждый день уезжать из рейхсканцелярии в шесть вечера, чтобы больше проводить времени с семьей, а перевозить жену с детьми в это огромное, холодное и не слишком уютное здание я не решился.

Странно. Раньше я относился к своему архитектурному творению совсем иначе, считал Рейхсканцелярию истинным шедевром, строгим и величественным, полностью соответствующим репрезентативным задачам, стоящим перед ним. Всего за несколько дней резиденция стала восприниматься совсем иначе — контора и контора, ничем не отличающаяся от пропахшей чернилами и сургучом почты в заштатном городишке. Разве только отделка получше.

— Альберт. — Мама внезапно повернулась ко мне. Отложила разделочный нож, машинально вытерла руки о льняное полотенце. — Альберт, я обязана тебя спросить. И услышать в ответ чистую правду. Правду, какой горькой она бы ни оказалась.

О, нет, опять! Кажется, тему с Эрнстом мы по обоюдному молчаливому согласию закрыли, по крайней мере на какое-то время?!

— Альберт, что произошло с партией? — На глазах матери блестели слезы. — Я хочу спросить тебя об этом не как… Не как мать сына. Как один старый член партии другого. Как товарища по борьбе.

Ну и ну. Первую минуту я настолько растерялся, что потерял дар речи. Партия? Да-да, партия, НСДАП. Только сегодня вопрос обсуждался с Гейдрихом — временно решили учредить вместо Рейхсляйтунга «Высший партийный совет» наподобие «Gran Consiglio del Fascismo», давнего изобретения Муссолини. Назначить туда партийных чиновников среднего звена, не успевших запятнать себя коррупцией или открытым воровством, позже провести выборы председателя партии — мы не могли потерять поддержку столь массовой организации с множеством присоединенных союзов и подразделений!

Больше восьми миллионов членов партии должны были знать, что идет очищение рядов, НСДАП избавляется от перерожденцев, ренегатов и саботажников! На пост временного председателя мы назначили Артура Аксмана — до нынешнего ноября рейхсюгендфюрера. Аксман человек молодой и сравнительно безобидный, пользующийся авторитетом у молодежи. Особым умом не блещет, одновременно с тем неплохой организатор. А главное — большая политика не его стихия, Аксмана никогда не воспринимали всерьез и не втягивали в крупные интриги: пусть устраивает для детишек спортивные праздники и парады, это максимум, на что он способен.

Артур Аксман, заметим, самолично явился в РСХА 4 ноября, пытаясь покаяться в существующих и несуществующих грехах и категорически откреститься от «партийного заговора». В конце концов, как руководитель Гитлерюгенда он имел звание рейхсляйтера, а большинство таковых сейчас арестовано… Рейнхард Гейдрих немедля сообразил, в каком качестве Аксман окажется полезен.

— Что с партией, Альберт? — твердо повторила мама.

— Видишь ли, — очень осторожно начал я. — За минувшие годы, особенно с началом войны, произошло очень много страшных и… И неприемлемых для истинных патриотов Германии вещей. Ты знаешь, кто такой Лев Троцкий?

— Да, — сказала мать. — Русский революционер, еврей. Идеолог радикального большевизма. О нем рассказывали на собраниях низовой партийной организации в Мангейме. Очень жестокий и бессовестный человек. Кажется, его убили несколько лет назад. Но при чем тут…

— При том, — с нажимом сказал я, — что в нашей партии завелись свои Троцкие. Самовлюбленные, уверенные в своей безграничной правоте, но вместе с тем неумные и беспринципные люди. Произошло это не сейчас и не вчера.

Она хочет правды? Хорошо, пускай. Я могу рассказать, в какого монстра превратилось частное предприятие имени рейхсмаршала — «Рейхсверке Герман Геринг». Про знаменитый «свинарник Лея». Про то, что производящие танки фирмы «Хеншель» и «Порше» с огромным удовольствием не отправляли бы свои машины на фронт, а устроили грандиозное танковое сражение между собой — с бомбардировками конструкторских бюро конкурента, сносом фабрик и отправкой инженеров соперника в концлагеря. Лишь бы получить государственный заказ.

Про то, что в «фонды гауляйтеров» с начала 1942 года ушло более миллиарда двухсот миллионов марок, растворившихся незнамо где. Впрочем, почему же «незнамо» — порядок есть порядок, суммы учтены. Представительские расходы. Банкеты. Содержание резиденций и строительство новых. Подарки, конечно же (в основном друг другу): «Досточтимый обергруппенфюрер СА и гауляйтер Померании Франц Шведе-Кобург! В ознаменование двадцатой годовщины вашего пребывания в рядах партии фюрера позвольте преподнести вам от гау Кёльн-Аахен картину Питера Пауля Рубенса „Агамемнон“, истинный шедевр творчества великого мастера…»

По документам картина проводится как купленная на бюджет указанного гау. В действительности «Агамемнон» был конфискован в Бельгии у какого-то еврейского коллекционера, в 1939 году предусмотрительно сбежавшего в Британию. Догадаться, в чей карман ушла фиктивная стоимость полотна, нетрудно: группенфюрер и имперский комиссар обороны гау Кёльн-Аахен Йозеф Гроэ. Взят под стражу позавчера.

Уничтожением коррупции в СС сейчас занимается Гейдрих, как человек совершенно бескорыстный — по-моему, он единственный из всего прежнего руководства этой организации не построил себе дворец с огромным штатом прислуги, удовольствуясь скромной виллой под Прагой во времена почетной ссылки в Богемию. Сейчас он расположился с женой Линой фон Остен и детьми на служебной квартире в Берлине. О том, что творилось в его ведомстве с попустительства и безмолвного согласия Генриха Гиммлера и присных, я и думать не хочу. Но знаю, что масштабы воровства не уступали внутрипартийным.

И всё это я должен рассказать матери? Человеку, свято верившему в идеалы национал-социализма и новой Германии? Разочаровать ее навсегда?

Увольте.

Рейнхард Гейдрих — человек настойчивый. Он все-таки прислал мне пакет с кратким экстрактом по донесениям наших разведывательных сетей в России 1936-38 годов и собственноручной припиской: «Весьма занимательное чтиво на ночь. Ознакомьтесь, чтобы лучше понимать ментальность противника и составить представление о методах Сталина в положении, весьма схожем с нашим».

«Краткий экстракт» состоял из полусотни машинописных страниц, где тезисно были изложены соображения как нашей агентуры, так и специалистов, проводивших анализ информации в РСХА. О тогдашних событиях я слышал в основном из радиопрограмм и читал в газетах — но всё же есть разница между пропагандой в прессе (черт, Йозеф Геббельс за прошедшие дни отправил из заключения уже восемь писем на мое имя! Я так ни одно и не прочел) и выкладками профессионалов, от которых зависела внешняя политика государства и информирование рейхсканцлера!

Ситуация выглядела неприглядно. Я привык думать, что большевики — сплоченная, фанатичная партия, безоговорочно подчиняющаяся вождю. Ничего подобного! Уйма фракций и течений, многие из них радикальны — это к вопросу о Льве Троцком, который руководил своими последователями из эмиграции. Оппозиция в армии, промышленности, Коминтерне, собственно в высших эшелонах ВКП (б). Да еще агентура монархических и буржуазно-либеральных эмигрантских кругов в довесок к троцкистам, просто недовольные большевиками люди из числа «бывших», сонм различных националистов, беспрестанная напряженность на Дальнем Востоке. Et cetera, nec plus ultra.

Итог — заговор. РСХА и Абвер убеждены: военно-политический заговор против Сталина существовал, подпитка была как внутренней (оппозиционеры в партии и военном руководстве), так и внешней (международные троцкистские круги). Ого, неофициальные контакты русских генералов с нашими и польскими военными, с Японией, чехословаками, политические амбиции маршала Тухачевского и сплотившейся вокруг него группы!

Неудивительно, что Сталин предпочел нанести упреждающий удар, безжалостно разгромив радикальную оппозицию в верхах, а затем перенеся репрессии на средний и низший уровень. Там-то и началась кровавая вакханалия, о которой рассказывал мне Гейдрих — правительство временно потеряло контроль над исполнителями, что представляло не меньшую угрозу, чем наполеоновские замашки военных и апологетов «перманентной революции» в партии коммунистов.

Финал мог бы оказаться таким же, к какому семимильными шагами шла (да и сейчас пока идет) Германия — захват власти фанатиками-радикалами, дезинтеграция государства, маргинализированная элита, война с внешним противником при незавершенной промышленной революции и не перевооруженной армии. Повторение сценария крушения России 1917 года.

Сталин этого не допустил, без раздумий пойдя на колоссальные жертвы. Я поежился, увидев приблизительные выкладки по арестам-расстрелам 1937 года: арестовано больше миллиона человек, приговорено к смертной казни около шестисот тысяч с допущениями в пятьдесят тысяч в большую или меньшую сторону. Разумеется, в РСХА не знали точных цифр, но могли как минимум предполагать с большой долей вероятности.

Кажется, теперь я понимаю, почему мы до сих пор не взяли Сталинград — опомнившись после катастрофических поражений 1941 года, окончательно сплотив нацию под лозунгом борьбы против «германского нашествия» и почувствовав силу, разгромив наши войска под Москвой, вождь большевиков и его подданные начинают огрызаться. Огрызаться, не боясь удара в спину от внутренней оппозиции, ликвидированной с византийской жестокостью и методичностью, не обращая внимания на случайные жертвы.

Эти соображения тем вечером я аргументированно изложил матери. Любая, самая здравая и благая идея может быть опошлена, извращена и лишена смысла людьми, пытающимися извлечь из нее прежде всего личную выгоду и потешить собственные грешки: тщеславие, корыстолюбие, зависть, гордыню. Так случилось и у нас, к величайшему сожалению. Виновна не партия, не миллионы честных людей, носящих в кармане алый, как свежая кровь, партийный билет НСДАП.

Мы не распознали их вовремя. Не остановили. Не вышвырнули на обочину истории.

Мы это исправим. Партия — как часть народа — избавится от гнили, нарыв будет излечен. Да, хирургическим путем, но иного пути нет. Как это сделал когда-то Сталин, вычистив свою партию от болезнетворных бацилл троцкизма. И воткнув ледоруб в череп его основоположника.

Я не верил в то, что говорил. Лозунги, заклятья и пафосные речи не мой конек, но слова сами слетали с языка. Пусть лучше наши действия будут оправданы перед моей матерью гнусной изменой, чем вещами куда более низменными — открытым разграблением достояния нации, некомпетентностью, возведенной в ранг абсолюта, пошлейшим бюргерством и желанием пристроить к поместью свинарничек ради самой идеи свинарничка. Как воплощения мечты недоучек и деревенщин, лавочников, вознесенных к небесам национал-социалистической революцией…

Пусть лучше так. Ложь, вернее, полуправда во спасение. Во спасение не только отдельно взятой Луизы Шпеер, а всего народа.

* * *

— Хевель, это авантюра. Скажу больше: абсолютно безответственная авантюра! Поэтапный вывод германских войск? Оставление ключевых крепостей на Сомме? Ликвидация оккупационной администрации? Да вы с ума сошли!

Я отложил представленный советником МИД Вальтером Хевелем меморандум в сторону. Взглянул на графа фон дер Шуленбурга, также приглашенного на беседу — старый дипломат бесстрастно пожал плечами. Только сам Хевель остался самодовольно-уверенным.

Встретились мы втроем в зале заседаний кабинета министров Рейхсканцелярии, который я окончательно превратил в свой личный кабинет. Огромный зал с изразцовым рабочим столом и камином, который использовал Адольф Гитлер, меня откровенно пугал. Здесь уютнее, масштабы куда скромнее, можно создать по-настоящему рабочую атмосферу, а не блистать в одиночестве на Олимпе безграничной власти — как там, за стеной…

Вальтер Хевель со своим докладом задержался до 8 ноября, но, поскольку у меня было множество неотложных дел, начиная от назначения второстепенных министров и заканчивая неизбывными проблемами производства вооружений и боеприпасов, я даже подзабыл, что советник обязался представить материалы по Франции. Но когда он потребовал немедленной встречи, явившись с объемистой папкой, в которой мог уместиться «Гамлет» с еще полудесятком пьес Шекспира, да в сопровождении министра иностранных дел, я решил отложить назначенные встречи и принять обоих незамедлительно.

25

Гитлер не зря ценил советника Хевеля. Меньше чем за три дня он провернул исключительную по своему объему работу. Это был даже не меморандум, а заявка на университетскую диссертацию. По пунктам: внутриполитическая ситуация, характеристики на деятелей французской политики, экономические сводки, а с ними — донесения разведок, нашего посольства в Виши (формально государство маршала Петена было независимым), оценка военного потенциала в метрополии и колониях, ресурсная база.

Великолепно! Но собственно предложения моему правительству выглядели болезненной фантазией, отчего я и возмутился. Хевель предлагал сдать Францию без боя.

— Выслушайте, — с обычной вальяжностью начал советник. — Первое и самое важное: мой protege адмирал Франсуа Дарлан повел себя очень предсказуемо. Мне даже чуточку обидно за него… Господин Шпеер, не думайте, у французов осталась своя разведывательная сеть, и о катастрофе в Вайсрутении адмирал узнал очень быстро. Его самолет летел в Алжир, но как только пришло сообщение о предполагаемой смерти фюрера, Дарлан вернулся в Виши. Предварительно приведя в полную боевую готовность военно-морской флот Франции и крепости на средиземноморском побережье. Нам известно, что он несколько раз встречался с маршалом Петеном как главой государства.

— И что же?

— Дарлан решил воспользоваться ситуацией, однако ему не хватает собственных сил: старый маршал нерешителен, а у премьер-министра Лаваля мощное лобби в Виши. Нам следует немедленно предложить адмиралу помощь, а прочее… Прочее изложено в составленных мною бумагах.

— Исключено, — я решительно помотал головой, будто ребенок, отказывающийся от каши на завтрак. — Оставленная нами Франция будет означать одно: туда придут англичане и американцы. Natura abhorret vacuum.[14]

— Я разве сказал «оставить»? — мягко возразил Хевель. — Будьте любезны, взгляните на карту, я консультировался с Генштабом и генералом Карлом фон Штюльпнагелем, командующим оккупационными войсками во Франции. Мы оставляем за собой основные точки дислокации подводного флота на побережье — Ла-Рошель, Брест, Лорьян, Сен-Назер, Бордо и прочие. Вермахт постепенно отходит на восток, до зоны немецкой колонизации,[15] концентрируясь на нескольких плацдармах, с которых, при возникновении кризиса, можно будет бескровно вернуть оставленные провинции за несколько дней — французская армия сейчас пребывает в полном ничтожестве.

— Интересно, — согласился я. — Зону колонизации тоже прикажете отдать?

— Именно. Она нам не будет нужна еще в течение многих лет! Заселять некем. Военные потери, снижение рождаемости, прогнозируемый демографический спад. Эльзас-Лотарингия, не спорю, это святое — исконные земли Германии, но зона колонизации принадлежит к не осуществимым в ближайшей перспективе проектам. Разрешить вернуться благонадежным французам. Вернуть собственность. Двойная администрация, немецкая и французская. Обставить всё это как благодеяния нового правительства — я вам рассказывал.

— Граф? — Я уставился на Шуленбурга.

— Ва-банк, — решительно сказал рейхсминистр. — Риск есть, однако не фатальный. Мы можем больше выиграть, чем проиграть. Пока ничто не говорит о подготовке сколь-нибудь серьезной операции англосаксов по захвату северо-запада Франции. Любой десант исключен, у них просто нет достаточных сил. И не будет еще минимум год. Диверсии, парашютисты, приверженцы де Голля, поддерживаемого Лондоном — сколько угодно. Однако если мы поддержим Дарлана и усадим его в кресло главы Французского государства, он сам начнет искоренять эту заразу всеми доступными силами! Только потому, что честолюбивый и умный военный, получивший абсолютную власть, не станет ею рисковать. Советник Хевель прав: адмирал Дарлан не зря вернулся в Виши. Полагая, что после смерти фюрера железная перчатка Германии на французском горле ослабит хватку, Дарлан попытается взять реванш.

— «Твои слова, Кайфа», — полушепотом процитировал я Библию. — Но… Такое решение обычно принимается всем кабинетом министров!

— В экстренных ситуациях — лично рейхсканцлером, — быстро ответил Шуленбург. — Как человеком, ответственным за внешнюю политику государства. Вы будете отвечать как за триумф, так и за провал, Шпеер.

Вот так. Ну что ж, пусть. Пора принимать самостоятельные решения.

— Когда вы сможете вылететь в Виши? — Я повернулся к советнику Хевелю.

— Незамедлительно. To есть в течение ближайших двух часов, — последовал ответ. — Я могу передать адмиралу Дарлану, что возможные договоренности гарантируются рейхсканцлером Германии?

— Да… Да, гарантируются. Только не увлекайтесь, Хевель!

— Я дипломат, — вновь и чуточку снисходительно напомнил советник. — А дипломат обязан говорить только то, что ему поручили. Ни словом больше.

ИНТЕРМЕДИЯ I

18 БРЮМЕРА

Виши,

8–9 ноября 1942 года

«Кондор» заходил на аэродром Виши-Шармей с севера, прямиком над рекой Алье, чье русло пролегало вдоль длинной взлетной полосы. Внизу чернели квадратики давно убранных крестьянских полей, по правому борту вспыхивал золотистым и багряным лесной массив Сен-Дидье ла Форэ — в Центральной Франции осень мягкая, начало ноября больше напоминает сентябрь в Германии.

Сам аэродром, с 1940 года ставший базой правительственной эскадрильи lʼÉtat français, «Французского государства», ничего особенного из себя не представлял. Грунтовая полоса поддерживалась в хорошем состоянии, забетонирован только перрон перед облупленным светло-серым зданием администрации, где располагались радиостанция, метеорологическая служба и почему-то таможня, хотя в Виши-Шармей садились только французские или немецкие самолеты, которые досматривать было запрещено. Изредка появлялись швейцарские аэропланы с дипломатическими миссиями от нейтралов, но и они в сферу интересов трех скучающих таможенников не входили.

Авиационный парк вишистского правительства, стоявший на поле возле администрации, выглядел убого. Пяток транспортно-пассажирских С.445 Goeland, два фельдъегерских легких С.280 Phalene, немецкий «Физелер-Шторх» и, в качестве «борта номер 1» — подаренный Адольфом Гитлером престарелому маршалу комфортабельный «Хейнкель» Не.111 в пассажирской модификации. Использовался самолет исключительно для перемещений Анри-Филиппа Петена.

Огромный «Кондор» в Виши смотрелся гостем из другого мира — четырехмоторный самолет с изяществом, присущим созданной с любовью и старанием технике, коснулся полосы, начал торможение, и пилот вырулил прямиком к сомнительного вида вокзалу провинциальной воздушной гавани.

Распахнулась дверь в хвостовой части фюзеляжа, летный персонал сбросил лесенку. На бетон спустился самую чуточку полноватый господин в распахнутом пальто темно-серого кашемира, шляпе и при дорогом портфеле крокодиловой кожи с золотой накладкой. Больше всего человек в статском платье напоминал преуспевающего чиновника — не мелкую канцелярскую моль и не министра, а именно знающего себе цену руководителя департамента, профессионала в своем деле, пользующегося доверием и расположением высокого начальства. Очень уж хладнокровно и уверенно он держался, с привычным достоинством.

— Господин Хевель? — Молодой, не старше тридцати пяти лет, французский военный моряк бросил ладонь к фуражке. Говорил на вполне сносном немецком, выглядел до тошнотворности утонченно и аристократично, однако высокомерия не проявлял. — Разрешите представиться: капитан первого ранга Жозеф дю Пен де Сен-Сир. Первый адъютант его превосходительства адмирала флота Франсуа Дарлана.

— Весьма рад, — чуть поклонился господин в шляпе. — Наслышан. Если не ошибаюсь, вы родной правнук наполеоновского маршала Гувиона де Сен-Сира, командовавшего в свое время Шестым баварским корпусом Великой армии при походе императора Бонапарта на Москву?

— Так точно, мсье. — Капитан отчего-то слегка покраснел. — Пройдемте к автомобилю. Адмирал предпочел встретиться с вами не в… Не в городе, а в предместье, по эту сторону реки. Тут совсем недалеко, Бельрив-Сюр-Алье.

«Как он старательно избежал слова „столица“, — подумал Вальтер Хевель. — Конечно, безусловно, столицей может именоваться один только Париж, но никак не заштатный Виши. Примерно то же самое, что перенести столицу Германии из Берлина в какой-нибудь Бонн!»

Машина, против ожиданий, оказалась весьма приличной — бельгийский Imperia Jupiter TA11, на таких красавцах до войны ездили если не миллионеры и принцы, то как минимум генералы с министрами. Безмолвный водитель, тоже во флотской форме. Капитан де Сен-Сир уселся рядом с Хевелем на заднем сиденье. Медленно выехали с аэродрома на гравийное шоссе, в южном направлении.

— Вы сами категорически настояли на неофициальной встрече, — понизив голос, доверительно сказал француз. — Поэтому адмирал Дарлан предпочел именно Бельрив, а не резиденцию в городе.

— Понимаю, — кивнул советник Хевель. — Надеюсь, это не причинит… э… неудобств как принимающей стороне, так и вашему покорнейшему слуге. Беседа может затянуться.

Сен-Сир заверил, что о «неудобствах» и речи быть не может — встреча состоится в средневековом доме XV века, бывшей резиденции богатого и уважаемого торговца, оборудованной всеми современными удобствами. Будьте уверены, там вас никто не побеспокоит. Охрана и внешнее оцепление надежнейшее. Секретность, как вы и требовали, обеспечена в полной мере.

Окружающий пейзаж даже «идиллическим» назвать было сложно. Абсолютное умиротворение, напрочь оторванное от реальности Мировой войны, грохочущей где-то там, вдалеке, в ливийских песках и холодных степях Сталинграда. Домики под черепицей, живые изгороди, степенные коровы с набухшим выменем. Деревенские сорванцы, лениво кидающиеся камнями в пруд. Домашние гуси на обочине дороги.

Автомобиль миновал поворот налево, к мосту через Алье, за которым, собственно, и находился городок Виши. Пять минут спустя въехали в зажиточную деревню. Впрочем, нет, это не деревня, а именно «предместье», как во Франции принято именовать «часть города за городом» — до Виши всего ничего, километра три полей и лесополос, река. Бельрив формально подчиняется тамошней мэрии, но собственно в черту города не входит.

Готический собор, крохотная ратуша, добротные старинные дома — на выселках в средневековье обычно жили иностранные купцы, люди экономные: зачем платить городские налоги? На зданиях сохранились цеховые знаки медников, кузнецов, кожевников. Тут ничего не менялось столетиями. За одним исключением.

Хевель наметанным взглядом углядел военных, стоявших на углах по трое-четверо. Не армейские, флотские, «Troupes de marine fran aise» в синей форме — хотя, казалось бы, откуда появиться морякам в насквозь континентальном Виши?

— Прошу, господин советник. — Когда автомобиль остановился, потомок наполеоновского маршала галантно помог выйти Хевелю из машины. — Вот сюда.

Узенькая улочка без единого прохожего. Нависшие крыши и эркеры старинных двухэтажных зданий создают приятную тень. Пахнет почему-то кошками и деревенской уборной — ах да, не ко всем постройкам подвели канализацию. Архаика. Чувствуешь себя будто во времена Жанны дʼАрк.

Скрипучая лесенка в бельэтаж, деревянные панели по стенам, изумительно искусная резьба. Большая комната с витражными окнами, выходящими на обширный двор. Гобелены. Монументальный стол темного дуба.

…И седой человек в адмиральском мундире без погон и знаков различия, с тяжелым, ощупывающим и недружелюбным взглядом синих-синих глаз цвета моря.

— Господин имперский советник?

— Господин адмирал?

— Прошу присесть… Ваши полномочия?

— Абсолютные. Считайте, что с вами говорит рейхсканцлер Германии.

— Это интересно… Вы понимаете по-французски?

— Увы, скверно. Испанский, английский, малайский — я много лет работал в колониях.

— Остановимся на немецком. Со времен Наполеона III французы знают, что тевтонское наречие необходимо если не для выживания, то по меньшей мере в качестве необходимого зла.

Советник Хевель на откровенную колкость не отреагировал, даже бровью не повел. Устроился на жестком стуле с прямой готической спинкой, положил на стол портфель. Выждал длительную паузу, во время которой адмирал флота Франсуа Дарлан прохаживался между окнами и столом, заложив руки за спину.

«Ритуальная грубость по отношению к проклятому бошу произнесена, — понял Хевель. — Теперь он не знает, с чего начать. Что ж, придется взять инициативу на себя».

— Новое правительство Германии приняло решение радикально изменить прежнюю политику в отношении Французского государства, — четко и негромко произнес Хевель. — Что подразумевает пересмотр Компьенского перемирия 1940 года, с последующим подписанием мирного договора между Германской империей и Францией как таковой, какое бы государственное устройство ни выбрали для себя французы. Рейхсканцлер Альберт Шпеер и его правительство полагают, что в качестве главы Франции они предпочли бы видеть человека, пользующегося доверием прежде всего армии как элиты общества. Политического деятеля, не связанного напрямую с капитуляцией двухлетней давности и предпочитавшего не иметь тесных отношений с… С предыдущим руководством Рейха, в числе которого оказались полностью скомпрометировавшие себя люди, ныне отданные под суд германского народа. Я достаточно ясно изложил свою мысль, господин адмирал?

Дарлан приостановился. Всем корпусом развернулся в сторону Вальтера Хевеля. Достал из кармана кителя бело-синюю коробку с папиросами «Gitanes». Чиркнул спичкой.

Наконец, присел напротив.

— Пересмотр Компьенского перемирия? — медленно сказал адмирал. — До какой степени?

— До максимально возможной в существующих условиях войны. Разумеется, мы будем требовать ответных действий, с фиксацией таковых в мирном договоре.

— То есть, обязательства ведения военных действий на вашей стороне? Я не отдам французам приказ умирать за Германию.

— Есть и альтернативный план развития событий, — хищно улыбнулся Хевель. Щелкнул замочками портфеля. — Нам известно, что французские власти в Африке фактически перестали подчиниться правительству Виши и вступили в сговор с англо-американцами — кажется, несколько дней назад вы собирались убедить генерала Альфонса Жюэна в Алжире не связываться с англосаксами? Однако спешно вернулись в Виши? Впрочем, это детали. Взгляните. Документ абсолютно секретен, но у меня имеется разрешение канцлера и Верховного главнокомандующего фельдмаршала фон Вицлебена ознакомить вас с этой бумагой…

Перед Дарланом оказались несколько листов, озаглавленных как «Unternehmen Anton» — операция «Антон». Первая армия Вермахта выступает на восток от Атлантического побережья параллельно франко-испанской границе, одновременно Четвертая армия проводит стремительное наступление из центральной Франции к Виши и Тулону. Что означает полное уничтожение пусть даже призрачной независимости Франции и полную оккупацию.[16]

— Оказать сопротивление вы не сможете при всем желании, — разведя руками, сказал Хевель, после того как адмирал закончил изучать директиву. — Это будет крах, окончательная и несомненная катастрофа. Германские войска в полной готовности. Избежать этой вероятности в ваших силах, господин адмирал.

— Шантаж?

— Безусловно. Обычный инструмент большой политики. А теперь взгляните на наши предложения и оцените все «за» и «против».

Хевель извлек из портфеля еще несколько машинописных листов и передал собеседнику.

— Маршал Петен уйдет в почетную отставку, — непринужденно сказал Хевель. — С Лавалем и его приятелями вы вольны сделать всё что хотите, с нашей стороны не последует возражений. Германский Рейх признает ваше правительство и гарантирует как ныне существующие границы, так и те, что будут установлены в случае заключения мирного договора между нашими странами. К Рождеству мы готовы оставить Париж. Один вопрос: способны ли вы к действию, господин адмирал?

— А Муссолини?

— У нас существуют более чем весомые рычаги влияния на Италию.

— Испания?

— Франко не вмешается в любом случае. Каудильо блюдет нейтралитет так скрупулезно, что ему могут завидовать Швейцария и Швеция.

— Наши колонии в Северной Африке? Там скверная обстановка.

— Мы поможем вам их удержать.

— Даже при условии недавних военных поражений Африканского корпуса?

— Это вопрос снабжения, который мы решим вместе.

— Господство Британского флота в Средиземноморье?

— Перевес небольшой. Одно только заявление о выходе ВМС Франции из Тулона спутает противнику карты. Тем более что ваш флот жаждет отомстить бриттам за Оранскую резню. За Мерс-эль-Кебир и Дакар.[17] Разве нет?

Вальтер Хевель ударил в самую болезненную точку. Франсуа Дарлан великолепно помнил тот день, когда «верный союзник» нанес удар в спину поверженной бошами Франции. 1297 погибших от английских снарядов, бомб и торпед. Выведенные из строя новейшие корабли, потопленный линкор «Бретань», атакованный самолетами с авианосцев «Ришелье», выброшенный на мель «Прованс»…

Это при том, что Германия с тех пор не сделала ни единой попытки силового захвата французского флота, да и существовал тайный приказ Дарлана — в случае таковой немедленно топить корабли без всякого сожаления.

— Вопрос с французскими военнопленными?

— Поэтапное возвращение, — ответил Хевель. — Не сразу, конечно. Не смотрите на меня так, это не институт заложничества, а экономические реалии: вы сможете моментально создать больше миллиона рабочих мест для вернувшихся солдат? Ситуация на рынке труда во Франции не самая радужная, а в Германии наоборот, не хватает трудовых резервов — мы сможем найти им занятие, при формальном освобождении из плена.

— Вы не забыли о трехстах пятидесяти тысячах наших рабочих, завербованных через «Службу трудовой повинности»[18] и отправленных в Германию?

— Не забыли, — возразил Хевель. — Идет война, мы не можем рисковать производством вооружений в условиях боевых действий. Разумеется, данный вопрос будет решен в среднесрочной перспективе, когда хотя бы на одном из фронтов будет достигнуто перемирие.

— Перемирие? — вздернул бровь адмирал. — Германия стремится к перемирию? Я не ослышался?

— Мы собираемся закончить войну в Европе как можно быстрее, — веско сказал Хевель. — И надеемся на вашу поддержку. Если, конечно, озвученные только что предложения вас устраивают.

— Очень сомневаюсь в технической возможности осуществить данный замысел, — бесстрастно сказал Дарлан. — Вы ничего не можете противопоставить усилению Англии, поддерживаемой из-за океана. Только решительная победа на Средиземноморском и Африканском театрах вынудит Лондон пойти на уступки.

— Теперь вы понимаете, отчего правительство Германской империи заинтересовано в восстановлении французского влияния?..

— Полноценная армия, авиация, бронетехника?

— Да, — с полуслова ухватил нить Хевель. — При соблюдении определенных условий.

— Ну что ж, — протянул Франсуа Дарлан. — Давайте перейдем в столовую, там удобнее… Сен-Сир, в чем дело? Я ведь просил оставить нас наедине?!

В кабинет заглянул бледный капитан первого ранга. В руке он сжимал листок бумаги, густо исписанный от руки.

— Мой адмирал… Срочное, из Алжира. Только что от шифровальщиков. Разрешите вас на минуту?

— Дайте, — поморщился Дарлан. Взял депешу, вчитался.

Громко выругался на французском.

Советник Хевель сделал безразличный вид. Внутрифранцузские проблемы его не волновали.

— Господин Хевель? Думаю, вам будет интересно узнать, что англо-американцы сегодня утром начали высадку крупными силами на побережье Марокко и Алжира. Под угрозой Касабланка, Оран, город Алжир. Нашими войсками после непродолжительного боя сдан Сафи.[19] Простите, но я вас покину: как военный министр Франции, я обязан связаться с нашими частями в африканских колониях…

— Действуйте, — отозвался Вальтер Хевель. — Действуйте, и немедленно. Вы понимаете, о чем я?

— Да, — бросил через плечо Дарлан. — Вас немедленно отвезут в посольство Германии. Оставайтесь там, капитан де Сен-Сир позже сообщит о моем решении.

* * *

Со времен Наполеона III Виши являлся курортным городом, с множеством роскошных отелей, частных шале и санаториев для «чистой публики», прибывающей в город для отдыха на термальных источниках, известных со времен Юлия Цезаря. Великий римлянин останавливался здесь во время тактического отхода легионов после битвы при Герговии.

Курорт исходно устроили при императоре Диоклетиане, возродился он в конце XVI века при короле Генрихе Наваррском, а широкую популярность получил, когда минеральные воды Виши прославила в своих «Письмах» баронесса Мари де Рабютен-Шанталь де Севинье.[20]

В качестве столицы неоккупированной части Франции Виши избрали именно благодаря мощной туристической инфраструктуре; в тридцатые годы курорт принимал до ста тысяч человек в год. После Компьенской капитуляции в качестве эрзац-столицы рассматривались Клермон-Ферран, Лион и Марсель, но эти города были отвергнуты маршалом Петеном в пользу Виши: всего четыре с небольшим часа поездом до Парижа, в отелях можно разместить немалый штат правительственных чиновников, новейшая телефонная станция, обеспечивающая надежную связь со всей страной. Никакого пролетариата — промышленности в Виши не было, а значит, и вечно бунтующих клошаров в засаленных картузах можно не опасаться. Решено, «столица» теперь расположится на берегах реки Алье!

Окажись Франция крошечным государством наподобие Лихтенштейна, выбор оказался бы идеален. Великолепная архитектура, комфорт, пасторальные пейзажи, обилие ферм в округе — чиновничью орду следовало сытно кормить! — наконец, сравнительная удаленность от немцев: по условиям перемирия демаркационная линия проходила в полусотне километров к северу, через город Мулен, центр бывшей вотчины герцогов де Бурбон.

Но то Лихтенштейн. Франции требовался Париж, и не иначе!

Париж! Виши по сравнению с древней Лютецией выглядел сущей насмешкой.

Укрепления вокруг города отсутствовали, Виши никогда не был крепостью. Немногочисленный гарнизон разместили по предместьям — мстительный Гитлер в 1940-м разрешил поверженной Франции иметь армию численностью всего-то около ста тысяч человек, как бы напоминая об унижении Версальского мира.

На рассвете 9 ноября 1942 года в уютном Виши начали происходить изрядные странности. Поскольку немецкий посол во Франции бригадефюрер Отто Абец был сутки назад отозван в Берлин (и сразу по прилете в Темпльхоф арестован сотрудниками СД как верный клеврет Иоахима фон Риббентропа), за указанными странностями с балкона представительства Германии уныло наблюдал первый секретарь посольства Рудольф Вайс, разбуженный охраной.

Посольство находилось на бульваре Насьональ, угол с улицей Бельжик. Окна выходили на ухоженный парк, непосредственно примыкавший к реке, между набережной и бульваром. Можно было хорошо рассмотреть Пон де Белльрив, мост, ведущий на западный берег Алье. По мосту неторопливо ехали бронемашины — танков у французов не осталось, но легкую бронетехнику договор в Компьене не запрещал.

По аллеям приречного парка перемещались вооруженные военные в синем, те самые «Troupes de marine fran aise», здешний аналог морской пехоты. Четыре взвода взяли под надзор здания дипломатического квартала. Всё происходило буднично, размеренно, будто армейцы с винтовками разгуливали по Виши ежедневно.

— Стрельбы не слышно? — господин Вайс вздрогнул, услышав за спиной спокойный мягкий голос. Вальтер Хевель тоже изволил пробудиться с первыми лучами солнца и покинуть гостевую комнату. — Вот и чудесно. Не было сообщений из Парижа, от генерала фон Штюльпнагеля?

— Были, — признался секретарь. — В четверть шестого утра пришла шифровка: две дивизии, дислоцированные в Ля Гише и Мулене, в полной готовности, при необходимости они окажут поддержку.

— Необходимости пока не наблюдается, — задумчиво сказал советник Хевель. — Отдайте распоряжение: я немедленно должен связаться с Берлином по телефону, закрытая линия. Известите наш МИД, дословно: «Проект „Антон-II“ реализуется, ждем директив». На этом пока всё.

— Разрешите идти? — робко спросил Рудольф Вайс, еще вчера вечером твердо осознавший, что сгинувший бригадефюрер Абец в сравнении с Вальтером Хевелем просто мелкая сошка, даром что считался «наиболее влиятельным германским должностным лицом во Франции». Времена изменились.

— Ступайте.

Хевель постучал пальцами по крышке любимой серебряной сигарницы с малайским узором и изображением мифической птицы Гаруды, вытащил из левого кармана брюк спички. Выпустил облачко ароматного табачного дыма. И надолго застыл, упершись руками в кованую ограду балкона.

Созерцал.

Внизу царила деловитая суета: подкатил колесно-гусеничный броневик Schneider Kegresse Р16, довольно смешной и нелепый обликом. Вылез французский офицер, о чем-то быстро переговорил с гауптштурмфюрером, возглавлявшим охрану дипломатического представительства. Уехал.

Шли на работу гражданские служащие, несколько недоуменно озираясь — что происходит? Торопились молочники: плетеные корзинки с бутылками, полными парного молока. Потянуло запахом выпечки, начали готовиться к обычной дневной работе кафе-шантаны. В парке появилась пожилая няня-домработница с детской коляской — не мать ребенка, это очевидно: слишком просто одета, да и возраст к материнству не располагает. Обменялась фразой-другой с солдатами. Засмеялась почему-то.

День обещал быть ясным — ни облачка. Ветерок, налетевший с реки, кружил золотистые листья, опавшие с кленов и тополей.

Над тихим городом Виши всходило солнце.

* * *

Мы оборудовали КП в одном из цехов завода «Красный Октябрь». Цех пришлось расчищать от трупов. Немцев отсюда выкуривали долго и с потерями.

— И что им стоило сразу сдаться? — сокрушался Пичугин. — Вон сколько народу покрошили!.. Видели же, что их дело пропащее, а всё равно… Упрямая нация. И ты гляди, товарищ Морозов, какие аккуратисты: своих в один угол снесли, наших — в другой.

— Ну так и скажи им за это спасибо, — ответил я. — Нам возни меньше: своих похороним, а этих закопаем.

— Разница есть? — осведомился Пичугин.

— Давай, брат, лучше живыми заниматься, — предложил я.

Живых на мертвом заводе отыскалось больше, чем мы ожидали, в том числе и гражданских. Всем без исключений выдавали «чего поесть» — горячую «болтушку» с мукой и кусок хлеба, потом я с каждым коротко разговаривал, смотрел бумаги и оформлял, кому надо, новые. Ну и направлял — кого куда. В цеху, в «конторе», нашлась не до конца использованная «Книга учета», в ней я вел записи.

— Не устал еще, Морозов? — спросил меня капитан Пичугин на второй день.

— А что?

— На-ка. — Он сунул мне ломаный кусок хлеба.

— Добрый ты, Пичугин, — сказал я. — Давай кури.

Я протянул ему пачку папирос.

Он жадно посмотрел на них:

— А ты?

— Обойдусь пока.

Пичугин покашлял, сотрясая цех эхом, задымил и наконец сказал:

— Сейчас тебе целое отделение приведут. Я, пожалуй, с тобой тут посижу.

— Да я справлюсь, — сказал я.

Он покосился на меня с обидным сомнением:

— Да ладно, жалко тебе, что ли? Посижу. — Он поерзал на перевернутом ящике, утверждаясь прочнее.

«Целое отделение» — одиннадцать человек — вошли вслед за двумя бойцами из пичугинской роты. Бойцы — румяные молодцы, недавно из тыла. Рядом с ними те выглядели страшно: ватники рваные, прожженные, лица почерневшие, губ как будто нет, глаза провалились.

Но вошли они организованно, не толпой. Я не успел спросить, кто старший, как вперед выступил высокий человек.

— Старший сержант Мельник.

— Вы командир?

— Точно так.

— Документы есть?

Он криво усмехнулся, расстегнул ватник и вынул из нагрудного кармана линялой гимнастерки партбилет.

— Этого достаточно?

— Да, — сказал я. — А другие есть?

Другие у Мельника тоже имелись. Вообще бумаги обнаружились почти у всех. Не было только у двоих.

Этих и командира я оставил, остальных отправил в соседний цех, где размещалась полевая кухня.

— Рассказывайте, товарищ Мельник, — сказал я. — На каком участке воевали, почему отбились от своих и по какой причине у двоих ваших людей не имеется никаких удостоверений личности.

— Ага, — помрачнел Мельник. — На колу мочало, начинай сначала.

Я вернул ему партбилет. Мельник тщательно спрятал его обратно в нагрудный карман.

— Что значит — «мочало сначала»? — осведомился я. — Давайте говорить по существу дела.

— По существу дела? — переспросил Мельник с иронией.

— Вы кто по профессии, товарищ Мельник? — спросил я.

— А что? — Он насторожился.

— Да ничего, просто так поинтересовался.

— Вы ничего «просто так» не делаете, — сказал Мельник. — У вас всё с подковыркой.

— Видал? — зашептал Пичугин громко и закашлялся.

— Отвечайте на вопрос, товарищ Мельник, — сказал я.

— Я инженер-конструктор, — сообщил Мельник. — В РККА с августа сорок первого года. Одно ранение. В документах всё есть. Можно прочесть. Вы грамотный?

— Семь классов,[21] — отозвался я рассеянно.

— Ну тогда конечно, — с иронией произнес Мельник. — Всегда приятно встретить высокообразованную личность.

Я положил руки на «Книгу учета», посмотрел ему в глаза:

— Послушайте, Мельник, что лично я сделал вам плохого?

— Так вы же нас в дезертиры записываете! — вскипел Мельник. — Что я, не вижу?

— Ну каков! — восхитился Пичугин и опять задымил.

— А вы дезертир? — спросил я у Мельника и приготовился писать в «Книге учета».

Тут его прорвало. Он стал кричать, как они обороняли Рынок, как силами неполной пехотной роты стояли против немецких танков, как поубивало всех командиров, как их потеряло командование и к ним вообще перестали завозить боеприпасы и провизию.

— Связи не стало!.. Кормились, сердечно извиняйте, мародерством, стреляли — из чего найдем… От роты осталось одиннадцать человек! — хрипел Мельник. Он так орал, что сорвал голос.

Я всё записал, закрыл чернильницу и обратился к Мельнику:

— Ну и почему нельзя было это нормально рассказать с самого начала? Чего кочевряжились-то? Высшее образование демонстрировали?

— Ты мне моим высшим образованием не тычь, — прошипел Мельник. — Меня партия учиться направила.

— Пожалуйста, обращайтесь ко мне на «вы», товарищ старший сержант, — сказал я. — И хватит разводить мамзельские истерики. Только время тянете, а люди голодные.

Я показал на тех двоих, у которых не было документов. Они стояли с обреченным видом.

— Давайте про них. Откуда?

— Оттуда, — просипел Мельник. Очевидно, имея в виду предместье Рынок.

— Так, всё, Мельник, мы с вами, кажется, договорились, — сказал я. — Вы мне быстро сообщаете, о чем я спрашиваю, и я вас отпускаю на обед. Потом вернетесь, покажу, куда идти на сборный пункт.

Мельник подышал сквозь зубы, подергал ноздрями и выдавил:

— Савин и Зинченко.

Я записал фамилии.

— Звание?

— Рядовые.

— Как давно в вашем отделении?

— Зинченко — из соседей, артиллерист. Всех повыбило, он к нам подался. Савин — с самого начала.

— Документы как утратили?

— Не спрашивал.

— То есть? — нахмурился я.

— То и есть, что не спрашивал, — повторил Мельник.

— Почему?

— А зачем? Я их и так знал. Вы бы с ними посидели, как я, под немецким огнем, — тоже бумажками бы не интересовались.

Я молча смотрел на него и ровным счетом ничего не делал. Просто смотрел.

— Не знаю, — выдавил наконец Мельник.

— Хорошо. Пока идите отдыхать, товарищ Мельник. С Зинченко и Савиным я без вас потолкую.

Мельник гордо покинул цех.

— Во гусь! — сказал Пичугин. — А?

— Савин, подойдите. — Я приготовился к долгому, нудному разговору.

Савин оглянулся на товарища, сделал пару шагов к столу.

— Садитесь, — я кивнул на ящик, который только что покинул Мельник.

Савин осторожно присел.

— Имя, отчество, фамилия, год рождения, место рождения, состояли ли в комсомоле или ВКП(б), с какого времени в РККА, почему утратили документы.

— Чего? — растерялся Савин.

Пичугин взял еще одну папиросу и направился к выходу.

— Ну и работка у тебя, Морозов, — проворчал он напоследок.

— Савин, — сказал я, наклоняясь вперед. — Не отвлекайтесь. Как вас зовут?

— Рядовой Савин.

— Имя у вас есть? Как вас мама называла?

— Семен Петрович.

Я записал. Савин с тревогой следил, как я пишу.

— Год рождения? Когда вы родились?

— С седьмого года.

— Образование?

— Четыре класса.

— Где вы родились?

— В Смоленской губернии, Гжатск.

— Ясно…

Савин моргнул. У него были белые ресницы. Вообще, если его отмыть, приличный мужик, наверное.

— Что ясно, товарищ лейтенант? — решился спросить Савин.

— Отобьем и Гжатск от немца, — сказал я.

Тут он вздохнул:

— Я всё думаю, как там мои. Уже сколько времени ни единой весточки нет.

— Найдутся, — сказал я.

— А вдруг померли?

— И такое может быть.

— И кто за это ответит? — с тоской протянул Савин.

— Где и при каких обстоятельствах утратили документы? — спросил я.

Савин вздрогнул, его взгляд наполнился ужасом.

— Закопал, — промолвил он наконец.

— Что закопали?

— Да все… — Он махнул рукой. — Мы в разведку пошли, всех поубивало, а я остался. Думаю — сейчас немец меня живьем возьмет, а что я против немца смогу? В бумагах же все написано. Даже спрашивать не надо. Ну и зарыл. И удостоверение, и все… У меня там карта при себе была, после лейтенанта забрал, когда его застрелило… А потом до своих добрался. Хотел было за документом вернуться, да там уж немец. Так и не откопал.

— Если ваших товарищей спросить, они то же самое расскажут?

Савин задумался.

— Да как они расскажут? — Он махнул рукой. — Их же там не было! А какие были — всех поубивало.

— Личность вашу подтвердят?

— А это да, — сказал Савин, совершенно успокоившись. — Личность подтвердят.

— Все, идите обедать.

Савин замер.

— Могу идти?

— Можете.

Савин беззвучно скрылся.

— Зинченко, подойдите.

Зинченко выглядел увереннее.

— Имя, отчество, год и место рождения… — начал я. Зинченко отвечал быстро, без запинки. Документы у него сгорели вместе с обмундированием.

— Снаряд попал точно в хату, где я всё оставил.

— А вы где находились в этот момент?

— В бане, — сказал Зинченко. Даже под слоем грязи видно было, как он покраснел.

Я не удержался и захохотал. Глядя на меня, начал смеяться и Зинченко.

— Не поверят же, товарищ лейтенант, — сказал наконец Зинченко.

— Мельник же вам поверил?

— Мельник поверил…

Ага, подумал я, вот ты и попался, товарищ Мельник. Всё ты у них спрашивал, и про бумаги интересовался. Это ты передо мной выделывался. Ладно, простим. Когда человек голодный, он, бывает, странно себя ведет.

* * *

Немцев пичугинские бойцы тоже выискивали, но ко мне приводили только тех, в ком признавали офицеров в звании майора и выше. Этих мы записывали и собирали отдельно. Прочих сгоняли в пустой цех, кормили и выставляли охрану. Большой охраны там не требовалось, немцы едва таскали ноги.

Среди фашистов попадались и активные, которые качали права. Особенно наседал на меня один. На нем был рваный синий ватник, поверх пилотки намотан серый козий платок. Лицо лошадиное, выбритое, в длинных глубоких морщинах у рта скопилась грязь.

Он страстно настаивал на «гуманном обращении с военнопленными». Начиная с его драгоценной персоны, само собой. Даже не поленился растолковать русскому варвару, в чем это гуманное обращение должно заключаться: чистая постель, сытная кормежка, переписка с фрау и прочий курорт.

Ну, он не на кого-то, а на лейтенанта Морозова нарвался. Я загодя изучил вопрос — специально. В штабе армии толково мне подсказали.

— Значит, так, — сказал я немцу. — Мы сейчас действуем в рамках «Положения о военнопленных», утвержденного первого июля сорок первого года СНК СССР. Там говорится, что военнопленным будет оказываться медицинская помощь и всё остальное наравне с советскими военнослужащими.

— Да! — обрадовался фриц. — Но вы нарушаете постановление вашего же правительства. Это незаконно.

— Каким образом и что я нарушаю? — осведомился я.

— Нам не оказывается помощь наравне с советскими военнослужащими.

— Посмотрите по сторонам, — предложил я.

Он послушно огляделся. Все-таки приятно иметь дело с дисциплинированными людьми. Им приказываешь посмотреть по сторонам — они смотрят.

— Вы наблюдаете здесь роскошь? — поинтересовался я. — Может быть, французский суп-пюре? Кровать с пуховой периной?

Он перестал понимать, о чем я.

— Вы получаете ровно то же, что и мои бойцы, — сказал я.

— Но у меня отобрали часы! — возмутился фриц.

— Ты, сволочь, всю Украину к себе в карман засунул, а теперь про часы беспокоишься? — взорвался присутствовавший при этом разговоре Пичугин. Я ему переводил, сколько успевал. На армейских курсах немецкому учили хорошо, так в голову вбивали, что помирать случится — и словечка не забуду.

— Могу также процитировать ноту советского правительства от семнадцатого июля сорок первого года, — сказал я немцу, жестом остановив капитана. — Не интересно?

— He интересно, — холодно ответствовал немец.

— Ему только про его часы да жратву интересно, — сказал Пичугин. — Наших, небось, за людей не считал, а теперь, глянь, гуманного обращения требует. Гнида.

— Да успокойся ты, Матвей, — не выдержал я.

— Во мне душа кипит, — сообщил Пичугин и яростно задымил папиросой.

— А теперь слушайте, что я вам скажу. — Я наклонился вперед и уставился немцу в глаза. — Совет народных комиссаров предлагал признать действующей Гаагскую конвенцию от седьмого года при условии, что Германия тоже будет соблюдать ее относительно нас.

— Я не располагаю подобной информацией, — отвернулся немец.

Я хладнокровно гнул свою линию:

— Германия оставила ноту нашего правительства без ответа. Зато ответило ваше командование, которое той же датой издало приказ об уничтожении всех советских военнопленных, которые «могут представлять опасность для национал-социализма».

— Я не имею чести служить в командовании Вермахта, — сообщил немец.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А теперь назовите-ка мне вашу фамилию, звание, воинскую часть.

Я взял лист бумаги и приготовился писать. Вид бумаги, готовой превратиться в протокол, на всех действует одинаково, и фриц не оказался исключением. Сразу насторожился.

— Зачем что-то писать? Я — германский солдат. Один из многих. Я сражался за Рейх, за Фатерлянд.

— В таком случае кругом марш. Разговор окончен.

В мою задачу, в общем, не входило допрашивать пленных немцев. Этим занимались другие товарищи. Мне следовало лишь собирать их в группы и организованно направлять в лагеря и госпитали для пленных.

* * *

В двадцатых числах января сорок третьего меня вызвал командующий Шестьдесят четвертой армией генерал-лейтенант Шумилов. Начальник Особого отдела армии майор Силантьев тоже находился на КП. Он хмуро глядел в какие-то бумаги. Когда я вошел, мельком кивнул мне и снова уткнулся в записи.

Присутствовало еще несколько офицеров, те держались в тени и не представились.

За столом, рядом с Силантьевым, сидела стройная женщина в городском пальто с меховым воротником. Она была высокого роста, в шапочке под кружевной косынкой.

Я доложился, как положено. На женщину старался не глазеть. А она, наоборот, разглядывала меня без стеснения.

Командующий зажег новую папиросу от докуренной.

— Садитесь, товарищ Морозов.

Я сел. Листок с отчетом хрустнул у меня в кармане: сколько человек задержано, опрошено и отправлено на сборный пункт. Когда меня вызвали, я решил было, что из-за отчета, но при виде городской дамы понял — разговор пойдет о чем-то другом.

— Знакомьтесь, — командующий повернулся к даме.

Она встала, по-мужски протянула мне руку в вязаной перчатке:

— Пешкова.[22]

Я вскочил и пожал ей руку.

— Лейтенант Морозов.

Теперь я рассмотрел ее хорошенько. Про нее хотелось сказать, как в радиопередаче к Восьмому марта: «Я помню чудное мгновенье — передо мной явилась ты». Хотя по возрасту она была, в общем, пожилая. Все черты лица у нее были отчетливые, как будто прорисованные карандашом.

— Рада познакомиться, товарищ Морозов, — произнесла она ласковым глуховатым голосом и снова уселась.

Я устроился так, чтобы лучше ее видеть.

— Екатерина Павловна здесь по линии Красного Креста, — сообщил командующий.

Я вздрогнул, вся моя симпатия к этой даме мгновенно улетучилась. Сейчас начнет приставать ко мне, чтобы я нянчился с пленной немчурой. Отбирал у наших бойцов и отдавал битым фашистам. Активный немец уже, наверное, нажаловался, что у него часы сперли.

— Чем могу служить? — осведомился я у Пешковой, натужно вспомнив старорежимные обороты.

И тут заметил, что она едва заметно улыбается.

— Я занималась вопросами военнопленных с двадцатого года, — мягко проговорила Пешкова. — Понимаю, товарищ Морозов, ситуация сейчас совершенно другая. Тем более что от работы в Красном Кресте я отошла пять лет назад. Да и силы у меня уже не те. Собственно, именно так я и сказала товарищу Сталину, когда он вызвал меня в Москву из Ташкента.

Я молчал — пусть уж до конца высказывается, а там решим по обстановке.

Екатерина Павловна продолжала:

— Сейчас очень много горя. — Она задумчиво, привычно провела пальцами по лбу. — Я, товарищ Морозов, не имею обыкновения тратить время на жалость. Сразу оцениваю — в состоянии я помочь или нет. И уже в соответствии с этим — всё остальное.

При этих словах Силантьев как-то особенно громко зашуршал бумагами.

Пешкова сделала паузу и обратилась ко мне:

— У вас ко мне какой-то вопрос, товарищ Морозов?

— Да нет, пока всё ясно.

— Товарищ Пешкова в данный момент занимается помощью сиротам, — вмешался командующий. — Фронтовым детям, детям из партизанских отрядов, детям, обнаруженным в освобожденных районах.

Я наконец-то вынул из нагрудного кармана мой отчет.

— В обследованной местности несовершеннолетних детей не обнаружено.

Силантьев забрал отчет, пробежал глазами.

— Ну что ж, — подытожил он, — молодец.

Пешкова безмолвно ждала, пока мы закончим. Я так понял, у нее на уме что-то еще. Ну и говорила бы скорее, нечего кота за хвост тянуть.

— Вы хорошо владеете немецким, товарищ Морозов? — спросила Пешкова.

— Фрицы не жаловались.

— А лет вам сколько?

— Двадцать шесть. Хотя это к делу не относится, товарищ Пешкова.

— Давайте, Морозов, мы тут сами будем решать, что относится, а что не относится, — резко оборвал Силантьев. — А вы просто отвечайте на вопросы.

Генерал пристально посмотрел на меня. В полумраке, при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы, в папиросном дыму командующий был едва различим. Но все-таки я видел, что он что-то обдумывает, как будто до конца еще не уверен.

— В Красной армии вы с какого года? — спросил он.

— С тридцать седьмого.

— Войну где встретили?

— В Белоруссии на погранзаставе.

Чем дольше он расспрашивал, тем муторнее мне становилось. Все это можно в личном деле прочитать. Он ради Пешковой старался. Чтобы она меня во всей красе понаблюдала.

Командующий пыхнул папиросой так, что та догорела мгновенно и осыпалась прямо ему на пальцы.

А Пешкова вдруг взяла меня за руку — перчатку успела снять, рука у нее оказалась теплая, твердая. Сильная.

— Давайте-ка мы с вами у товарища Шумилова чаю попросим, товарищ лейтенант.

Шумилов грузно повернулся к темноте, темнота зашевелилась, вышла, потом вернулась с чайником. У майора Силантьева запотели стекла очков. Он их не снимал и не протирал. Так и сидел запотевший.

Пешкова разливала чай с таким видом, словно находилась на даче и командовала самоваром. Даже улыбка у нее была какая-то довоенная.

— Тут такие дела, товарищ Морозов, — заговорила Пешкова. — Дети — детьми… В Красном Кресте всегда найдется, кому их опекать. Организацию я наладила, с детьми многие хотят работать… А вот заниматься пленными немцами мало кто станет по доброй-то волюшке. — Она вздохнула. — Конечно, русский человек к пленному жалостлив. Но дело ведь не в том, чтобы жалеть, дело в том, чтобы помочь по-настоящему. — Она сжала свои тонкие губы в нитку. У нее красиво вырезаны крылья носа. Такие бывают у казачек. — Знаю, товарищ Морозов, знаю: помогать немцам — душа не лежит. От одних только детей чего только не наслушаешься, сколько горя от оккупантов хлебнули… Но, — она подняла палец, — раз уж они не погибли в бою и не были расстреляны на месте, нам за них придется отвечать.

Я пожал плечами:

— А что я-то могу? Разве что своей кашей с ними поделиться. Так ее на всех всё равно не хватит.

— Пейте чай, — приказала товарищ Пешкова.

Я послушно выпил сразу полкружки, захрустел сахаром.

— Вот и в двадцатом году пленными поляками, чехами и белыми офицерами никто заниматься не хотел, — продолжала Пешкова. — А если некому, то я могу и должна взяться.

— Так вас поставили пленными немцами распоряжаться? — догадался я.

— Я осуществляю контроль со стороны Международного Красного Креста, — пояснила Пешкова. — Никто не ожидал, что под Сталинградом в плен будет захвачено такое количество людей. И что последуют такие катастрофические последствия. Пленных просто негде размещать. Не хватает продовольствия, нечем топить, да и что топить-то — пустое пространство, без стен, без крыши? Меня товарищи сегодня провезли по Сталинграду — жутко глядеть, одни развалины, а ведь такой был красивый город… — Голос ее чуть дрогнул, она вытерла глаза перчаткой. — Ни для кого условий нет, ни для наших, ни для немцев… Международное положение сейчас меняется. — Она задумалась, отпила из кружки.

Мне нравилось смотреть, как она двигает руками, как наклоняет голову. Похожа на артистку в кинокартине. Вроде ничего особенного, а каждый жест аккуратный, продуманный и в то же время искренний. Такое нечасто встречается. Вообще — редкая женщина.

— Какие-либо выводы из обстановки делать пока рано, — продолжала она. — Товарищ Сталин тоже ничего определенного не говорит. С одной стороны, немцы вроде как покончили с гитлеризмом. С другой — знамена-то они поменяли, а суть наверняка осталась прежняя: «Германия превыше всего». Это тоже со счетов нельзя сбрасывать.

Верно.

…Еще в первых числах января я писал для майора Силантьева отчет «Отношение военнослужащих к слухам о возможной приостановке боевых действий и/или перемирию между Советским Союзом с Германией». Интересно, Пешковой этот отчет показывали?

В середине месяца осведомители принесли мне пачку исписанных листков. Почти ни у кого из них не было и семиклассного образования — большинство имели три-четыре класса, некоторые просто числились «грамотными». Я не один час угробил, разбирая каракули и классифицируя высказывания военнослужащих как «положительные» или «отрицательные». Перепечатывать пришлось самостоятельно — документ считался совершенно секретным.

Отрицательные отзывы сводились, в общем, к следующим мнениям:

«…Сержант Лобарев В. И., колхозник, 1922 года, образование 4 класса, русский, беспартийный, во время отдыха говорил среди сослуживцев: „Сколько народу положили, а для чего? Чтобы теперь с немцем ручкаться? Лично я первого же пристрелю как собаку“.

…Младший лейтенант Колосков И. А., рабочий, 1919 года, образование 7 классов, кандидат в члены ВКП(б), говорил после комсомольского собрания роты: „Сколько нас убеждали, что немец по природе своей зверь и оккупант, а теперь придется всю политическую работу переделывать и заново объяснять, что бывают и хорошие немцы, даже среди фашистской сволочи“».

…Сержант Панасюк М. И., 1914 года, колхозник, грамотный, украинец, беспартийный, говорил во время обеда своим товарищам и всем, кто был у полевой кухни: «У меня фриц всю семью пожег, так что когда я в Германию приду, пожгу у них там всех, кого увижу, и детей малых, и скотину без всякого сожаления».

Положительные были такие:

«…Красноармеец Ветряков А. А., 1918 года, служащий, образование 7 классов, русский, беспартийный, работая над техническим обслуживанием танка Т-34, говорил членам своего экипажа: „Товарищ Сталин очень правильный момент выбрал: немец ослаблен и на любые наши условия пойдет“.

…Лейтенант Казантаев Т. М., 1923 года, колхозник, образование 7 классов, казах, комсомолец, говорил бойцам взвода: „Наших много полегло, сколько мужчин к семьям не вернется. А нам заново разрушенное отстраивать. Партия решит — пойдем воевать до победы, а если замирение — тоже хорошо, немцам и так отплатили, навсегда запомнят“.

…Капитан медицинской службы Левинсон И. А., 1908 года, служащий, образование высшее, еврей, член ВКП(б), говорил младшему медицинскому персоналу: „Лечить придется невзирая на лица, немцев наравне с нашими. Товарищ Сталин справедливо подчеркивает, что война идет не с немецким народом, а с проявлениями бесчеловечного германского фашизма“».

— …Слушайте, Морозов, — заговорил, перебивая мои мысли, майор Силантьев, — а сами-то вы как на возможное перемирие с немцем смотрите? Если нынче Гитлера нет?

— Добить бы гадину прямо в Берлине, — сказал я. — Но это уж как командование решит.

32

— А людей не жалко? — спросила Пешкова, окидывая меня испытующим взглядом.

— Так вы же правильно говорите, товарищ Пешкова: на жалость времени нет. Если немцы сами капитулируют — другой вопрос, а если нет — считаю, надо добить.

— А вдруг командование примет иное решение? — спросил Силантьев. Он снял очки и положил на стол рядом с кружкой.

— Командованию видней, я-то всяко подчинюсь. За мнения не сажают, — сказал я.

— Но берут на карандаш, — засмеялся Силантьев.

— Я хочу вот что спросить, — заговорила Пешкова, — имеется ли у вас, товарищ Морозов, личная ненависть к немецкому народу?

Ну и вопросы она задает… По мне, все немцы в основном с гнильцой. Но тут как с картошкой — поскоблишь, и можно в суп.

— Народ в целом можно ненавидеть только теоретически, — сказал я наконец, припомнив довоенную политучебу. — Потому как народ — субстанция абстрактная. А вот конкретные проявления различные бывают. Входишь в сожженную деревню — и кажется, голыми руками фрица бы порвал, какой первый подвернется. А потом приметишь сопливую веснушчатую рожу лет двадцати… Ну и «хенде хох», а потом еще, бывает, и хлебом поделишься… Не всегда, конечно…

— Вы часом не лукавите, товарищ лейтенант, а? — вмешался командующий.

Я пожал плечами:

— Привык говорить правду, товарищ командующий. Столько вранья в жизни повидал!.. Люди врать совсем не умеют. Как дети малые! Брешет, а сам глаза отводит, моргает и губу жмет; ну и всё сразу про него понятно. А я командир Красной армии, мне такое унижение не к лицу.

— Толково, — оценила Пешкова.

— Я и говорю, — подхватил майор Силантьев, — Морозов у меня толковый.

Все эти «цыганочки с выходом» в исполнении начальства нравились мне всё меньше и меньше.

— Скажи ему уж прямо, Силантьев, — подал голос командующий.

— Ладно, — кивнул майор. — Вот какое дело, товарищ лейтенант: придется вам одну… мадаму опекать. Под полную вашу личную ответственность поступает. Вы командир политически грамотный, партиец, без пятен в биографии.

Я перевел взгляд на Пешкову, но она, загадочно улыбаясь, покачала головой. Мол, нет, не ее. Другую. А жаль, я уж понадеялся, что познакомлюсь с ней в серьезном деле.

Майор Силантьев продолжил:

— В ближайшее время в Сталинград кроме сотрудников Красного Креста еще прибывает большая группа зарубежных журналистов. Им разрешен доступ на любые объекты, позволено беседовать с личным составом, делать фотоснимки. Слишком долго капиталистическая пресса публиковала про нас разные злопыхательства. Представляла нашествие германского фашизма на СССР как поход европейской цивилизации на оплот мирового злодейства. Буржуазные писаки утверждали, что немцы несут свет гуманизма в берлогу дикого зверя. Так пусть же весь мир полюбуется на этот «гуманизм»… — Он помолчал и прибавил: — Давайте-ка выпьем что-нибудь покрепче чая.

И сам набулькал мне в кружку заветного спирта. Я так понял, что сейчас мы наконец перейдем к существу вопроса.

— Среди зарубежных гостей будет находиться некая фрау Шпеер. Вот ее-то вам, товарищ Морозов, и надлежит опекать во всё время визита. Справитесь? Немецким владеете, политически грамотны, чрезмерной личной ненавистью к противнику, как мы сейчас выяснили, тоже не страдаете…

Пешкова прибавила:

— Я надеюсь, что фрау Шпеер станет моим союзником «с той стороны» при обсуждении вопроса о частичном обмене пленными.

— Так она работает в Международном Красном Кресте? — спросил я. — Кто она вообще такая? Предварительные данные на нее какие-нибудь имеются?

— Фрау Шпеер — мать нового рейхсканцлера, — сказал Силантьев.

Я поперхнулся. Пешкова улыбалась мне ласково. Командующий засмеялся:

— Фрау-то наверняка строгая. Придется тебе, Морозов, каждый день воротничок менять и ногти чистить. Если совсем туго придется, приходи в штаб армии, товарищи пособят.

— С какой конкретно миссией она приезжает? — спросил я. — С ознакомительной? Списки военнопленных для нее подготовить?

— О списках пока говорить рано, — возразил командующий. — Процесс обмена небыстрый. Пока речь идет о намерениях и отдельных жестах доброй воли.

Силантьев продолжил:

— У канцлера Шпеера имеется младший брат — капитан Эрнст Шпеер. Это информация долгое время оставалась практически совершенно неизвестной, поскольку не имела ровным счетом никакого значения — ни для нас, ни для немцев. Однако теперь обстоятельства переменились. Как следствие, капитан Шпеер становится заметной фигурой. После поражения Шестой армии он, вероятнее всего, находится в плену.

— Так фрау Шпеер прилетает за своим сыном? — спросил я.

— Именно, товарищ Морозов, — кивнул командующий. Он снова закурил, его темные глаза блестели в темноте.

— Это ж искать иголку в стоге сена! — взмолился я. — Списки практически не ведутся, половина фрицев успевает помереть, прежде чем их перепишут…

— Ничего не поделаешь, товарищ лейтенант, кому-то придется разгребать эти завалы, — сказал командующий.

— А нельзя задержать мамашу где-нибудь в Стокгольме? В Москве, если уж она собралась в СССР? Нелетная погода, партизаны там какие…

— Нельзя, — твердым, не допускающим возражений тоном ответил командующий. — Она прибывает с основной группой журналистов. Не сомневаюсь также в том, что она лично настаивает на этой поездке. Возможно, канцлер Альберт Шпеер побаивается своей мамаши. Такое с любыми канцлерами случается сплошь да рядом. Но тебе-то, Морозов, ее бояться совсем не обязательно. Ты же советский человек.

— Да никого я не боюсь…

Какого черта холеную немецкую домохозяйку, а то, небось, и баронессу-графиню, несет в наши степи, да еще при морозе в тридцать градусов? Очень ей надо смотреть на развалины Сталинграда, на горы трупов, пирамиды из касок и брошенных немецких винтовок… Такие, с позволения сказать, пейзажи и здоровенного мужика-то с ног валят.

А вдруг она в обмороки падать начнет? Не хватало мне еще, на смех личному составу, таскать на руках пожилую фрау и подносить ей нюхательную соль.

Не то чтобы я совсем рассиропился, пустил слюну и принялся жалеть фрау Шпеер. Наших матерей немец не жалел. И насмотрелись наши матери на такое…

Но это во мне обычные чувства говорили. Та сторона моей личности, которая каждого немца голыми руками порвать бы хотела. Вторая составляющая чекиста — то есть горячее сердце.

А холодный разум требовал иного, поэтому пришлось мне взять себя в руки. Наверное, я даже молчал не слишком долго.

— Дайте мне с собой водки хорошей или спирта, товарищ командующий, — попросил я. — Фляжки три, если можно. Померзнет у меня фрау-то. Да и для бодрости духа ей не помешает.

— Тут от немцев шнапса осталась пара ящиков, — сообщил командующий.

— Шнапс, между нами, гадость, да и слабенький он, — возразил я.

— А чекист соображает, а? — Командующий закурил, скомкал пустую пачку папирос и бросил на пол, сразу вытащил из кармана новую и положил перед собой. — Ладно, лейтенант, будет тебе водка. Понимаю, не для себя просишь, для дела.

Он подмигнул:

— А шампанского даме не положено. Не заслужили немцы шампанского, а?

Я не стал уточнять, чего, с моей точки зрения, заслужили немцы. Пешкова потягивала чай и молча слушала, о чем мы говорим.

— Мы тоже пока не заслужили, — задумчиво молвил командующий.

— Почему это? — вскинулся Силантьев. Он всегда такие вещи обостренно принимает — на собственный счет.

— Потому что в противоположном случае нам бы его прислали прямо из Москвы, — ответил командующий. — В цистерне с надписью «Живая рыба» — для конспирации… Ладно, товарищ Силантьев, хватит нам с тобой мурыжить лейтенанта. У него теперь забот по горло. Мамаша Шпеер небось пожелает самолично удостовериться, в каких условиях содержатся пленные.

— Кстати, я тоже этого желаю, — подала голос Пешкова. — Только не устраивайте мне «потемкинские деревни», показывайте как есть.

— Вас, Екатерина Павловна, проведем везде и повсюду, без утайки. Приказ товарища Сталина, — заверил майор Силантьев. Водочная слеза подрагивала в углу его выкаченного глаза, зрачок был странно расширен, красная сетка покрыла белок. Майор смертельно устал и держался на последнем вздохе.

33

Пешкова кивнула ему.

— Договорились. Мне завтра понадобятся автомобиль, водитель и пропуск. Послезавтра я должна уже быть в Москве. Я знаю, что у немцев началась эпидемия тифа. Как бы она дальше лагерей для пленных не пошла. И это только часть проблемы…

— Ну, немцы бы эту проблему решили просто — с помощью одного массового расстрела, — сказал командующий. — В гигиенических целях. А вот мы себе такую роскошь позволить не можем.

— Немцы — тоже, по крайней мере, сейчас, — заметила Пешкова. — Что дает нам надежду вернуть домой хотя бы часть захваченных ими в начале войны красноармейцев. — Она посмотрела на меня. — И ваша миссия, товарищ Морозов, заключается в том, чтобы помочь этому процессу.

— Понял, — кивнул я. — Только у меня вопрос.

— Еще вопрос? Какой непонятливый, — проворчал командующий.

— Есть ли хотя бы намек на то, где может обретаться капитан Шпеер? Известно, где он воевал?

— Воевал он, товарищ Морозов, в составе Второго танкового полка. Ошметки этого полка занимали завод «Красный Октябрь», пока их оттуда не выбили. Куда они подевались потом — выяснять придется вам. Полномочия у вас самые широкие. Действуйте по обстановке. Докладывать — ежедневно. Найдете труп — пусть будет труп, ничего не попишешь. Идите, готовьтесь.

Я козырнул и вышел с КП.

Холодный ветер плеснул мне в лицо, кольнул щеки и нос острыми иголками. Глаза заслезились. Я снял рукавицу, протер лицо, снова надел рукавицу.

О личной жизни гитлеровского руководства было известно очень немногое. Гораздо больше мы знали о командирах, с которыми имели дело непосредственно: о Готе, Манштейне, Паулюсе. А уж кто такой Шпеер и какие там у него родственники — этого никто и подавно не выяснял. Зачем? А теперь вот оказывается — нужно… Правильно говорил мой первый командир, латыш Валдис: не бывает лишней информации, бывает лишь скорбное неумение ее приложить.

Я должен по полной программе подготовиться к встрече с мамашей Шпеер. Не упустить ни одной мелочи. Думай, Морозов, думай. Как тебе, простому лейтенанту Особого отдела, рабочему парню с московской окраины, год рождения семнадцатый, образование семь классов, русский, член ВКП(б), встретить пожилую немецкую даму — родительницу самого влиятельного в «новой Германии» человека?

Я подумал-подумал и для начала отправился на склад, где затребовал валенки небольшого размера и ватные штаны. Новые!

2. ГОСПИТАЛЬ НОМЕР ОДИН

«Виллис» проехал по грунтовке к железнодорожной насыпи, спустился под нее и покатил к Царицынской балке. Кругом не было ничего, кроме развалин. Город казался кружевным — узорная вязь вылущенных домов на фоне пустого неба.

Проходили красноармейцы, проскакивали на большой скорости грузовики. Один раз я видел колонну пленных. Они уныло брели по заснеженной степи, постепенно растворяясь в ее просторах.

— До чего же с лица черные, — поделился я с моим водителем, — как головешки.

— С голодухи, — флегматично пояснил водитель.

«Виллис» вместе с шофером выделил мне майор Силантьев. От себя оторвал. С мясом. Это были его личный «виллис» и его личный шофер.

Фамилия водителя была Гортензий. Сержант Гортензий оказался человеком исключительно сложной судьбы, которая включала в себя мелкие правонарушения, по молодости лет совершенные на территории буржуазной Литвы, переезд в Ленинград в 1940 году, работу сторожем, кладовщиком, киномехаником, затем — Сталинградский фронт, месяц в штрафной роте и два ранения, одно легкое, другое не очень.

Ростом он был немногим повыше ста семидесяти сантиметров, широкий в плечах, костлявый, руки чуть длиннее, чем положено по пропорциям, нос хрящеватый, лоб с выпирающими костями, глаза небольшие, светлые.

Свое личное имя сержант в обиходе скрывал, но по документам я знал, что его зовут Ромуальд Сигизмундович. Лет ему было тридцать четыре.

— А вы откуда знаете, сержант, что непременно с голодухи?

— Нагляделся в Ленинграде, — ответил Гортензий. — Да вы, товарищ лейтенант, в моем личном деле наверняка видели.

— He помню, — искренне ответил я. — Остановите, приехали. Это где-то здесь.

Комендант «Госпиталя для военнопленных номер один» майор Блинов уставился в мои документы так, словно читать не умел, а только прикидывался. И держал их не вверх ногами исключительно по счастливому стечению обстоятельств.

Это был здоровенный мужик под два метра, краснощекий, с мясистым лбом, небольшими серыми глазами, крупными залысинами, седоватый, возраст — лет сорок, сорок три.

— Ну, и что тебе тут понадобилось? — вопросил он, возвращая мне документы и хозяйским взором вцепившись в штабной «виллис».

— Ты, товарищ майор, с моими бумагами хорошо ознакомился? — осведомился я. — Или так, видимость показал? Веди, демонстрируй хозяйство.

— У меня тут полный порядок, — заверил Блинов. — Фриц по струнке ходит.

— Ходит? — переспросил я. — А мне вот докладывают, что фриц у тебя едва ползает и при каждом удобном случае дохнет.

Я сложил свои бумаги и убрал в нагрудный карман. Блинов неотрывно следил за мной.

— В виде политинформации могу сообщить, — продолжал я, — что их менять собираются, на наших. Всех поморишь — кого менять будем? Дело государственной важности, а ты у себя головотяпство[23] развел.

Блинов побагровел и широко разинул рот, готовясь заорать на меня. Но эти фокусы у него с доходягами из-за колючки проходят, а со мной не пройдут. Я его опередил:

— Жратву твои повара из котла тягают?! Лекарства куда деваете?! На «черном рынке» сбываете? Народное хозяйство подрываете? Заткнись и веди куда скажу.

Майор аккуратно закрыл рот. Несколько раз проверил рукой подбородок — не потерял ли ненароком челюсть. Такую выдающуюся челюсть, конечно, утратить было бы жалко.

Гортензий на нас вроде не глядел, но я приметил, как он клюнул носом руль и ухмыльнулся. Одобряет свое начальство, стало быть.

Это был второй по счету госпиталь для военнопленных, куда мы приехали. В первом, где я искал, — в Гончаре, — раненого народу было понатыкано, как килек, а списков вообще никаких не велось.

Я взял какого-то доктора из немцев — он оказался дантистом и очень напирал на это обстоятельство. Мы вместе обошли бараки и везде задавали один и тот же вопрос: нет ли здесь капитана Эрнста Шпеера? Второй танковый полк? По-моему, по крайней мере половина раненых вообще не понимала, о чем мы спрашиваем. На прощание я подарил дантисту пачку папирос.

Потом мы с Гортензием посетили пару лагерей, где содержались здоровые пленные. «Здоровые» — это значит, более или менее держатся на ногах, не валятся от тифа и не имеют на теле очевидных ранений. В основном почему-то попадались румыны. Румыны мне вообще ни на что не сдались.

Гортензий сочувствовал моим поискам.

— Вы, товарищ лейтенант, если его не найдете, этого капитана, всегда можете предъявить мамашеньке могилку. Крест построить получше, сверху навесить каску, орденок какой-нибудь положить — тут, говорят, этих побрякушек Целые ящики, — веточку еловую… У нас поляки красиво хоронили, в Литве. Прикажете — я сделаю. Поплачет мамашенька, помолится, горстку земли с собой возьмет.

— Какую горстку, какой земли? — не выдержал я. — Сдурел?

Я представил себе, как мамаша Шпеер своими аккуратно вычищенными ногтями царапает здешнюю почву — промерзшую до самой сердцевины, до земного ядра.

Гортензий задумался, потом хмыкнул:

— И то, товарищ лейтенант, ваша правда: тут гранатами взрывать приходится, чтобы могилу выкопать. Это я лишку хватил, с горсткой землицы, признаю.

— Предлагаете выдать мамаше Шпеер пару гранат? — съязвил я.

На самом деле идея сержанта имела смысл. В общем, я практически не верил, что в этой людской каше можно отыскать какого-то конкретного человека.

— Тут поблизости еще три лагеря, — сказал я. — Но начнем с «Госпиталя для военнопленных номер один» — в самом Сталинграде.

— Начальство приказало, а мы — за баранку и вперед, — философски отнесся Гортензий.

И вот мы в «Госпитале для военнопленных номер один». Я поймал себя на том, что прикидываю — где бы лучше разместить одинокий крестик с каской и орденом. Вон, на склоне — развалины какого-то деревянного дома. Наверное, еще с дореволюционных времен стоял. Стоял-стоял, радовал глаз, а потом пал смертью храбрых. Вокруг дома останки сада — судя по стволам, яблоневого. Там в самый раз могилку Эрнста Шпеера организовать…

— Сержант, останетесь в машине, — приказал я. И Блинову: — Провожай.

Мы поднялись по тропинке вверх по откосу балки. Идти было скользко, с Волги задувало мертвящим холодом. Своей широкой спиной майор отчасти прикрывал меня от ветра. Пару раз тупой носок валенка втыкался в маленькую ступеньку, прорубленную в плотном снегу, а потом мы опять ползли по ледяной тропинке.

Вдали я увидел одинокое дерево — черное и мертвое. Пристреливаться в самый раз.

— Вона, — майор махнул рукой в рукавице. — Там.

«Там» из сугроба торчал столб с надписью на выломанном откуда-то куске фанеры: «Госпиталь для военнопленных № 1».

Мы миновали вмерзшие в землю развалины. Женщина, закутанная в толстый серый платок, протащила длинные санки, груженные обгорелыми бревнами. Поверх бревен лежала рогожа, прихваченная веревкой и присыпанная снегом.

— Мертвяков повезла, — заметил Блинов. Мне показалось, что он потянулся перекреститься и только в последний момент передумал.

— Твои? — кивнул я.

— Кто их знает, — искренне сказал Блинов, на миг становясь похожим на нормального человека. — Мои, небось. — Он вздохнул. — Нарочно мрут, сволочи, чтоб тыловому командованию нагадить. Не поверишь, лейтенант, я главврачу даже расстрелом грозил: будешь, мол, плохо лечить — перед строем тебя шлепну, образцово-показательно! А он только ругается. Может, ты с ним побеседуешь?

— Обязательно побеседую, — обещал я.

Майор замолчал, засопел.

Женщину с санками долго еще было видно на белом снегу.

Блинов пнул дверцу ворот, висящую на одной петле. Мы вошли во двор. Здесь было обитаемо — то есть загажено. Загажено — не то слово. Засрано.

Коптила полевая кухня. Вдруг упала труба, вырвался клок пламени. Два человека в грязных ватниках без ворота, ругаясь, забросали ее снегом.

— Черт, — рявкнул Блинов. Он крепко ухватил меня за локоть: — Нам туда. — Он махнул на дыру в склоне балки, обшитую свежими досками.

Я оторопел:

— Это что еще?

— Местные называют — «бункер Тимошенко», а вообще — бывшее бомбоубежище. Оборудовано для жилья. Вентиляция тут, правда, хреноватая, так немцы сами виноваты — не надо было по ней из орудий лупить. Вот теперь пусть сами и дышат, значит, своими родными испарениями.

Он мрачно остановился, потом вытянул шею, вгляделся во что-то и заорал:

— Хальт! Ду! Комм! Шнель!

Сначала я не понял, кому это он, а потом увидел человека, ползавшего вокруг полевой кухни на четвереньках. Лицо у него было распухшее, закопченное, глаза белые. Кончик носа отвалился, там краснела язва.

Услышав рык майора, он замер, потом поднялся, стоя на коленях и хватаясь руками за воздух. Случайно цапнул ладонью полевую кухню, обжегся и взвизгнул.

Я повернулся к Блинову:

— Кто это?

— А это беглец, товарищ лейтенант! — подал голос один из поваров. Он всё пытался водрузить на место трубу. — Удрать пытался. Таскался по степи дня четыре, дополз до расположения нашей пехотной части, там и свалился. Ребята его подкормили, да только нос он себе уже отморозил. Его сюда на грузовике обратно привезли. — Солдат беззлобно выругался. — Он, товарищ лейтенант, мозги растерял.

Он вынул из кармана сухарь и подозвал сумасшедшего:

— На, только не грызи, зубы переломаешь. Сосать надо, понял? — Он показал, как: сунул в рот, почмокал, потом вытащил и ткнул немцу в губы. — Давай. Не то помрешь.

— Он и так помрет, — плюнул Блинов. — Чего возиться?

— Может, и помрет, а может, и нет, — философски заметил солдат. — Каких случаев не бывает!.. Бывает, и выздоравливают. Может, к нему потом разум вернется. Может, он у себя в Германии вообще профессором был… У, сволота!

Неожиданно он пнул пленного валенком. Тот хрюкнул, упал в снег, зажимая сухарь в кулаке.

Блинов наблюдал за этим с явным удовольствием. Даже головой кивал, как бы в такт. Потом спохватился, повернулся ко мне:

— Ладно, идем. Хотите, товарищ оперуполномоченный, посмотреть, в каких условиях у нас раненые содержатся?

— Хочу, — сказал я.

— Фонарик есть?

— Есть.

Я включил фонарик, а Блинов снял лампу, висящую у входа на гвозде и зажег ее, а потом от того же огонька прикурил.

Мы прошли по коридору: я видел сырые стены, сложенные кирпичом, грунтовый пол. Дальше висела тяжелая занавеска с налипшей внизу грязью и комьями снега. За занавеской открылись черные от копоти стены и деревянные нары в три яруса. Воздух здесь был настолько зловонным, что я закашлялся.

— Кури, лейтенант, помогает, — посоветовал майор.

Я поспешно последовал его совету.

— Сколько здесь пленных?

— Да черт их знает, — сказал майор. — Одни помирают, других привозят. Текучка кадров.

Я посветил фонариком. На нарах лежали раненые, бинты у всех без исключения были грязными. Возле стены мостился колченогий стул, на нем — таз с мутной водой. Пустые консервные банки служили «ночными вазами». Многие были опрокинуты.

— Как их кормят? — спросил я коменданта.

— Раз в день горячий чай, — начал перечислять комендант. — Хлеб — килограмм на десять человек. Варится горячий суп с крупой и соленой рыбой. Пробовали давать масло, но от масла они поголовно дрищут, так что масло отменили.

Я еще раз пробежался фонариком по лицам немцев. Никто из них даже не отвернулся. Только один закричал, закрывая глаза ладонями в толстых бинтах.

— Тифозный, — пояснил Блинов. — Ты аккуратней здесь, вши с них так и сыплются. Помрет кто — прямо одеялом сползают. Хоть руками черпай.

— Всё, я на выход, — сказал я.

Неожиданно луч моего фонарика упал в угол комнаты, и там не обнаружилось стены — лишь чернота, уходящая в бесконечность.

— А там что?

— Продолжение, — ответил Блинов. — Тут тоннели тянутся — никто не измерял. И везде людей понапихано. Куда их еще девать? Здесь-то по крайней мере тепло.

Я подошел ко входу в темный лаз, поискал лучом света. Так и есть — лежат, как коконы в муравейнике, вдоль стен на полу, на нарах, кто-то даже на железной кровати.

Я погасил фонарик, повернулся к тоннелю спиной и выбрался на свежий воздух.

Сумасшедший незнамо куда делся, полевая кухня дымила как ни в чем не бывало, один солдат следил за ней, а второй вдруг замер, присел и уставился на меня перепуганными вороватыми глазами.

Я неторопливо вытянул из кобуры пистолет:

— У раненых крадешь, сука?

Солдат дернулся и выронил из-под ватника буханку.

Майор за моей спиной делал ему негодующие знаки. Мол, нельзя же быть таким бараном — попадаться при постороннем! Да еще при ком — при лейтенанте из Особого отдела армии!

— На часы и кольца у немцев хлеб меняете? — Я повернулся к Блинову.

Тот побагровел:

— Ты на что намекаешь? По-твоему, мы мародеры?

— А разве нет?

— Слушай, лейтенант, ну ты же человек — договоримся.

— Мне с тобой, сволочь, договариваться не о чем, — сказал я. — Как ты с пленными обращаешься?

— Как заслужили, так и обращаюсь, — сказал Блинов.

— Ты понимаешь, что здесь будут иностранные журналисты? Есть распоряжение — всюду их пускать и всё им, по их желанию, показывать.

Майор Блинов растянул пасть в ухмылке:

— Поверь мне, товарищ лейтенант, иностранцев сюда на пушечный выстрел не подпустят. А что указанье такое дали — ты ведь не маленький. Если объект закрытый, значит, он закрытый, и его просто не найдут.

— Это не означает, что с людьми можно так обращаться, — сказал я.

35

Блинов отозвался примирительным тоном:

— Так а что делать-то? Порядок здесь всё равно не навести. Фрицев нагнали в сотни раз больше, чем мы думали, что будет. Они ведь мерзли несколько месяцев, жрали что попало — ну и мрут теперь как мухи. Мне наш главный доктор объяснял. Мол, даже слово новое придумали: «Сердце Шестой армии». И это не такое сердце, которое, знаешь, «любовь» и прочая галантерея, а такое сердце, которое — идет человек себе с виду здоровый, лопатой землю ковыряет или еще что-нибудь полезное для хозяйства делает, и вдруг падает — и готово, не дышит. А это в нем сердце остановилось. Сердце у человека не может такую нагрузку выносить.

Он поднял палец, прислушался.

Я тоже навострил уши, ожидая, что сейчас раздастся крик, стон, какой-нибудь хрип — не знаю уж, что. Но услышал губную гармошку и хоровое пение.

— Видал? — с торжеством произнес майор. — Тоже люди… Поют. Душа у них просит. А ты говоришь — я их нарочно… Что я, не понимаю, что они тоже люди? Все я понимаю, лейтенант…

Он выглядел так, словно лично организовал тут выступление местной самодеятельности.

— Можешь слова разобрать, чего поют? — неожиданно попросил меня майор Блинов. — Может, они там Гитлера во вверенном мне госпитале воспевают, а я и не ведаю?

Я разобрал слова жалобной песни и сначала просто не поверил своим ушам:

Кайзер Вильгельм, кайзер Вильгельм, — выводил дрожащий тенорок под визг губной гармошки, —

Приди на Волгу поскорей, Приди на Волгу поскорей И забери несчастных сыновей, Германии несчастных сыновей…

— Это песня с империалистической, — догадался я. — Просят кайзера Вильгельма прийти и забрать их домой с Волги. Плохо им на Волге, в Фатерлянд просятся.

— Вишь, черти, — повертел толстой шеей майор, — как дети малые — ничему-то не научились. А? — выкрикнул он в сторону поющих. — Какой вам кайзер? Капут ваш кайзер!

Он так раздухарился, что аж пар из ноздрей пошел. Я поймал себя на том, что любуюсь Блиновым. Про таких мой первый командир латыш Валдис говорил: «Цельнокройная натура».

— Кто еще в госпитале из начальства? — оборвал я победные крики Блинова.

— Так я ж комендант, а товарищ Шмиден — главный военный хирург, — сообщил Блинов. — Раньше тут размещался госпиталь мотопехотной дивизии, вот от них главврача мы и унаследовали. Толковый мужик, еврей из Москвы, до войны начальство резал — аппендициты всякие, ну ты понял. А комендантом — это меня приказом командующий Шестьдесят второй армии назначил.

— Помогает вашему хирургу кто? Другие врачи есть?

— Двое наших, а остальные — немцы, — ответил Блинов. — Мобилизовали пленных, кто посильней, санитарами. Из фрицев несколько докторов нашлось. Даже один ветеринар из Зальцбурга. Экземпляр!

— Позовите Шмидена, — приказал я.

Военврач в звании подполковника товарищ Шмиден явился через десять минут. За это время я успел глотнуть водки. Блинову не дал.

— Мне для внутренней дезинфекции надо, а с тобой, товарищ майор, из одной фляжки я пить не буду, — сказал я. — Вдруг ты заразный?

— А ты мне плесни вот сюда. — Он протянул кружку.

— Нет уж, — сказал я. — Ты у раненых воровал.

— Мародера расстреляю. — Блинов приложил ладонь к груди. — Клянусь, расстреляю паскуду.

Но я всё равно ему водки не дал.

Товарищ Шмиден был откровенно недоволен моим визитом. На нем красовался чудовищно грязный белый халат с большим кровавым пятном на животе. Он сунул руки в снег, отряхнул и, вытащив из-под халата рукавицы, натянул их. Изо рта у него шел пар.

Глаза у него выпуклые, желтоватые. В мирное время, наверное, они просто карие, но сейчас сделались желтые, как у волка. Нос с горбинкой, губы тонкие, подбородок острый, с выраженной ямкой.

Выбежал санитар — немец, быстро нахлобучил доктору ушанку на голову и шмыгнул обратно в помещение.

— Оперуполномоченный Особого отдела Шестьдесят четвертой армии лейтенант Морозов, — представился я.

Шмиден кивнул.

— Руки не подаю, у нас тиф, — предупредил он.

— Вы ведете списки раненых? — спросил я. — Прибытие, убытие?

— Приехали проверять смертность? Высокая. — Шмиден поджал темные сухие, как у ящера, губы. — Очень высокая. Так в отчете и напишите… Блинова-то в каком угодно живодерстве подозревать можете, но не меня. Уж поверьте. Я десять лет учился людей штопать. Чтобы легкие дышали, желудок переваривал пищу, руки-ноги действовали на благо социалистического строительства, а голова соображала. Если бы вы, молодой человек, отдавали себе отчет в том, какое чудо — человеческий организм, как в нем всё дивно устроено… Дайте закурить.

Я угостил его «Казбеком». Он жадно затянулся.

— Фабрика Орджоникидзе, — определил Шмиден, прикрывая глаза. Его как будто на миг отпустила давящая тяжесть. — Да, похоже, важная птица долетела до середины Днепра.

— Мы с вами находимся на берегу Волги, товарищ военврач, — напомнил я. — До Днепра еще далеко.

Шмиден махнул рукой:

— Ладно, давайте — вываливайте честно, зачем вам понадобились списки. Подрыв народного хозяйства путем сознательного уничтожения военнопленных шьете? Не выйдет. Хотите посмотреть нашу камеру дезинфекции? Даю честное слово — ничего подобного вы в жизни не видели. И, даст бог, не увидите.

— Не хочу я вашу камеру дезинфекции, — сказал я. — И ничего я вам не шью, я не портной. Я разыскиваю одного человека.

— Только одного? — иронически переспросил Шмиден. — Я мог бы предоставить вам несколько сотен. Совершенно бесплатно. Можете их хоть в суп покрошить.

— Мне, конечно, трудно вообразить, товарищ Шмиден, что у вас имеется мать, — сказал я. — Но предположим, вы произошли от женщины, как и все нормальные люди. Так вот, признайтесь честно: удовлетворится ваша мать несколькими сотнями каких-то чужих, гадящих под себя немцев, если ей нужен один-единственный маленький Шмиден?

После долгой паузы доктор сказал мне:

— А вы экземпляр.

— Мне нужны списки. Точка, — уперся я.

— Списков нет, — ответил Шмиден. — Не успеваем.

— Даже частично?

— «Частично» — это вы три часа будете разбирать немецкие каракули, которые всё равно наполовину устарели.

— Значит, без толку… — Я вздохнул.

— Кого конкретно вы ищете? — чуть мягче спросил меня Шмиден. — Может, я его помню. Я тут многих по кусочкам собирал.

— Капитан Эрнст Шпеер, — назвал я. И вынул из кармана газетную вырезку.

Там была фотография нового канцлера Германии.

Доктор всмотрелся в ухоженное, интеллигентное лицо Альберта Шпеера, потом вернул мне вырезку:

— Кажется, это новый глава немецкого правительства. Который вместо Гитлера.

— Именно.

— Какое он имеет отношение?.. — Доктор вдруг поперхнулся дымом. — Родственник, что ли?..

— Родной брат. Младший. По идее, должен внешне быть похож. Хотя похудел, конечно, и кожа потемнела. А если нос отморозил и потерял где-нибудь в степях — так и вовсе неузнаваем. Но попытка не пытка.

— Понятно, понятно. — Шмиден что-то соображал, вспоминал.

— Понимаете, товарищ Шмиден, приезжает его мать, — объяснил я. — Вместе с толпой иностранных журналистов.

Шмиден уставился на меня. Его желтые глаза вспыхнули:

— Вам что, поручено сопровождать ее? О, повр анфан! Вы побывали внутри? — Он показал на госпиталь. — Вы понимаете, что мать нельзя сюда пускать ни в коем случае?

— Найдите мне Эрнста. И подберите еще трех-четырех фрицев. То есть, надобность в трех-четырех фрицах автоматически отпадет, если мы Эрнста не отыщем. Но если он здесь…

— Да, мне кажется, я помню его, — проговорил Шмиден медленно, раздумчиво.

У меня от его похоронного тона в животе всё рухнуло.

— Что, помер?

— Перенес тяжелейший тиф, — сообщил Шмиден. — Вчера, по-моему, был еще жив. Он уже не первой молодости. Если бы товарищи о нем не заботились, его точно вынесли бы ногами вперед… Но как вы их куда-то повезете? — Шмиден снова нахмурился. Он поежился, энергично потер себя по плечам. — Они практически нетранспортабельны. Потеряете по дороге. Не знаю, могу ли я вам разрешить…

36

— Не можете не разрешить, — возразил я.

Он поднял брови:

— Вот как, молодой человек?

— Я уполномочен действовать по обстановке, как сочту нужным, — сообщил я. — Кроме того, вы не переживайте так за них — я сюда приехал на «виллисе».

— И сколько человек вы намерены впихнуть в «виллис»?

— Сколько надо, столько и впихну, — парировал я. — Давайте их сюда. Кстати, про мамашу Шпеер никому ни слова. Это только между нами.

— Десять ящиков тушенки, — сказал врач. Он засунул руки в карманы, поднял плечи и уставился на меня вызывающе.

— Тащите сюда фрицев, черт вас побери! — заорал я.

Он засмеялся и нырнул в темный проем госпитального входа.

* * *

Ждать пришлось довольно долго. Фрицев оказалось четверо. Двое, поздоровее, волокли старика с лицом зеленоватого цвета, четвертый плелся сзади.

Этот четвертый был похож на обиженного рождественского гнома с немецкой открытки. Как будто выскочил из трубы — а никакого Рождества и в помине нет. Ни тебе кексов, ни пухлых фройляйн и мальчиков в коротких штанишках.

Вслед за немцами явился Шмиден.

Я все-таки пожал ему руку:

— Благодарю за сотрудничество.

— Тушенка — и мы в расчете, — сказал он упрямо. — До свиданья, товарищ лейтенант.

Немцы уставились на меня обреченно. Кажется, они были уверены, что их вывели на расстрел.

Я показал им на склон балки:

— Туда.

Они послушно полезли. Я не торопил. Старика они тащили волоком, сами передвигались больше на четвереньках, чем с помощью прямохождения, которое, собственно, и превратило обезьяну в человека.

Наконец мы добрались до «виллиса».

Гортензий аж подскочил:

— Товарищ лейтенант, вы это что?..

Я весело помахал ему:

— Нашел!

Немцы сбились в кучу. Того, что был похож на гнома, трясла крупная дрожь.

«Черт побери, — подумал я, — а Шмиден — тот еще жук. Всучил мне четырех непонятных фрицев. С чего я вообще ему поверил, что это те самые? Даже документы не посмотрел».

Если выяснится, что Шмиден подсунул мне черт знает что, а не искомое, не поздно вернуться и организовать доктору чувствительные неприятности.

Я заговорил по-немецки.

Фрицы вздрогнули, услышав родную речь.

— У вас имеются при себе документы? — спросил я.

Они переглянулись и закивали. «Рождественский гном» забрался к старику в карман и вытащил мятый клочок бумаги. Протянул мне.

Я с трудом разобрал несколько слов на вытертом добела клочке бумаги. Вроде не соврал Шмиден, один из них и впрямь капитан Шпеер.

Я вынул фотографию Альберта Шпеера и протянул старику. Тот нерешительно взял, но пальцы у него оказались настолько слабыми, что он выронил газетную вырезку на снег.

Стоял и смотрел на нее сверху вниз. У него тряслась голова.

— Капитан Эрнст Шпеер? — уточнил я еще раз, возвращая ему документ. — Это ваш брат на снимке?

Он молча кивнул.

— Кто остальные?

— Члены моего экипажа, — тихо сказал Шпеер. — Леер, Кролль… — Он перевел взгляд на «рождественского гнома».

Тот стал белее снега. Казалось, глаза, брови, губы сейчас осыплются с этой мертвой кожи, как вши, сбегающие с трупа.

— …и Шульц.

Следует отдать должное Шпееру — врал он все-таки получше многих. Если бы он не был так ослаблен болезнью, то, не исключаю, сумел бы убедить меня в том, что фамилия его бледного товарища действительно Шульц.

— А если без брехни? — осведомился я.

В немецком языке имеется много очень прекрасных слов для того, чтобы как следует оскорбить человека, задев его самые личные чувства.

Шпеер молчал, только покачивался, как былинка на ветру. Ветер, кстати, усиливался — близился вечер.

— Послушайте, капитан Шпеер, если вы не скажете мне правду, я просто пристрелю этого парня, — я тронул пистолет. — Мне ведь всё равно. Мое задание — найти капитана Эрнста Шпеера. А его, — я кивнул на «Шульца», — я могу заменить кем угодно.

— Разве вы не всех нас собираетесь?.. — пробурчал рыжий Кролль.

— Настаиваешь? — осведомился я.

Кролль замолчал и прижался к Шпееру, как побитый щенок.

Да. Здесь капитан не соврал — Кролль точно из его экипажа.

— Меня зовут Фридрих фон Рейхенау, — неожиданно заговорил бледный молодой человек. Голос его ломался и дрожал.

— Надо же, какая знакомая фамилия, — протянул я. — Где-то я ее слышал, а?

— Вы отлично знаете, где ее слышали, — вступил Шпеер. — Перестаньте издеваться. Делайте то, зачем приехали.

— Я и делаю, — ответил я. — Выясняю личности. А издеваетесь вы над собой сами. Ваш отец, Фридрих, вовремя умер, иначе его бы повесили как военного преступника. Но у нас говорят, что сын за отца не ответчик. Теперь вот что: полезайте в «виллис».

— Нет уж! — завопил мой сержант. — Полную машину вшей мне напустят!

— На морозе вши передохнут, — сказал я безжалостно. — Вы же видите, товарищ Гортензий, что эти люди находятся в состоянии крайнего истощения. Их надо транспортировать как можно быстрее.

— Ладно, упихивайте своих драгоценных фрицев, — пробурчал Гортензий.

«Виллис» сорвался с места. Вырезанная из газеты фотография Альберта Шпеера осталась темнеть на снегу.

* * *

Утро третьего февраля сорок третьего года выдалось не такое свирепое, как предыдущие: всего двадцать градусов ниже нуля. Погода стояла ясная — солнце, безветрие.

Иностранные журналисты должны были прибыть на аэродром Гумрак в четырнадцать ноль-ноль. Ну, «ноль-ноль» — это так, для красного словца. На самом деле ждать пришлось до вечера.

Кроме меня, иностранцев встречало еще несколько человек, в том числе переводчик с английского — специально выписанный преподаватель из Ленинграда, в пальто с каракулевым воротником и каракулевой шапке. Шапка была ему велика, и он постоянно ее поправлял.

Переводчик ворчал, что «намерзся в Ленинграде на всю жизнь» и что «нет больше сил торчать на холоде», хотя на самом деле мы сидели в теплой столовой для летного состава и пили чай. Раздатчицы жалели ленинградца, совали ему сахар, который он шумно разгрызал длинными желтыми зубами.

Меня два дня назад опять вызывал командующий Шестьдесят четвертой армией.

— Наслышан, как ты своего тифозного фрица отыскал, — сказал генерал-лейтенант Шумилов. — Молодец.

— Это не я молодец, это доктор Шмиден, — признал я. — Он Шпеера вспомнил.

— Он что, всех своих больных помнит? — удивился генерал-лейтенант.

— Не знаю, товарищ командующий. Но он в принципе мужик что надо, — сказал я. — В своем деле ас и вообще — с пониманием. За Шпеера, кстати, десять ящиков тушенки затребовал.

— Не жирно ему будет — десять ящиков за одного фрица?

— Он ведь не для себя…

— По вашему мнению, надо удовлетворить?

— Если есть такая возможность — надо.

— Так это всё равно капля в море, — возразил командующий.

— Иногда капли достаточно, чтобы человека спасти.

— Вы, товарищ лейтенант, фрицев за людей считать начали? — прищурился командующий.

— С тех пор, как мы их побили, я их постоянно за людей считаю, — ответил я. — Мы на эту тему уже беседовали. Насчет того, что я не страдаю излишней ненавистью к противнику.

— Ладно тебе, Морозов, — вздохнул генерал-лейтенант. — Не придирайся к словам. Скоро тебе представится хороший случай понаблюдать этих «людей» во всех подробностях. Вот и уточнишь впечатления.

Я насторожился:

— Другое задание? Мамаша Шпеер отменятся?

— Не надейся, — генерал-лейтенант закурил, протянул мне пачку. — Не отменяется. А вот скажи мне, Морозов, если бы ты был канцлером Германии, — отпустил бы ты свою родную мать в Россию?

— Я же не канцлер, товарищ командующий.

— Это тебе повезло, Морозов, что ты не канцлер, — проговорил Шумилов. — Ну так я тебе скажу. Естественно, Шпеер без личной охраны ее к нам не отправил.

— Логично.

— Да погоди ты — «логично»! — с досадой отмахнулся командующий. — Как, по-твоему, кого он приставил ее охранять?

37

Я стал думать. Посылать с фрау Шпеер целый взвод — жирно, да и без толку. Взвод здесь покрошат — не заметят. Нет, к ней человек двух приставили, не больше, — какие понадежнее.

— Думаю, это пара офицеров ихней госбезопасности, — предположил я.

— В правильном направлении мыслишь, товарищ Морозов, — одобрил командующий. — Но в обстановку проникаешь недостаточно глубоко. Если Шпеер пришлет сюда двух каких-нибудь эсэсовцев, то наши их не сходя с места повесят. И не обязательно за шею.

— Значит, люди не из госбезопасности, а из Вермахта, — сообразил я. — Такие, которые могут гордо объявить, что они, мол, простые солдаты Германии и честно сражались за фатерлянд.

— Близко, — кивнул Шумилов. — Ладно, слушай. По нашим данным, это офицеры Люфтваффе — обер-лейтенант Шаренберг и капитан Геллер. Оба асы, креста ставить некуда. Орденов — перечень едва не на две страницы. С одной стороны — красивая декорация для дамы, а с другой — если вдруг неприятный инцидент, они смогут ее защитить, все-таки не хрен собачий, а боевые офицеры.

— Так ее и я смогу защитить, — напомнил я.

— С немецкими летчиками будешь в этом смысле сотрудничать, — приказал командующий. — Любить их не обязательно.

— Да какое может быть «любить», когда они в сорок первом… — начал было я.

— Кстати, — перебил Шумилов, — оцени, до чего тонкая штучка этот Альберт Шпеер — если, конечно, это его идея, а не кого-то шибко умного из его окружения. Оба — и Шаренберг, и Геллер — истребители. Воевали, вроде, не здесь, а в Африке. Мол, они-то честно бились с противником один на один, а мирное население штурмовали другие…

— Будто истребители штурмовкой не занимались, — проворчал я.

— Про это сделаем вид, что забыли, — предупредил генерал-лейтенант. — С нашей стороны, кстати, тоже произведен удачный ответный ход.

Я уже свыкся с информацией про двух зверюг из Люфтваффе и решил было, что это всё, ан нет, у родного командования всегда найдется для тебя еще что-нибудь вдогонку.

— Выпьешь? — предложил Шумилов.

Я кивнул и сам разлил по стаканам водку.

Генерал-лейтенант быстро опрокинул стакан. Горло У него дернулось.

— Они прилетают из Швеции в Москву втроем: фрау и оба ее фрица. Там их встречает и в дальнейшем сопровождает полковник Чесноков, из Управления Особых отделов. Слыхал про такого?

Я помотал головой.

— Пей водку, товарищ лейтенант.

Я послушался и разлил еще.

Командующий потер глаза ладонью.

— Чесноков — любопытнейшая личность. Тебе полезно будет с ним познакомиться. Его называют Три Полковника. Неужели не слыхал?

— Нет, товарищ командующий.

— Чесноков был полковником еще в царской армии, — сказал Шумилов. — Быстро выслужился во время империалистической. Сейчас ему лет шестьдесят… Революцию встретил где-то в Галиции. Он и раньше недоволен был порядками в старой армии, открыто высказывался против тупости командования, неумелого использования техники… В семнадцатом вместе с солдатами перешел на сторону восставшего народа. В РККА с восемнадцатого года. Участвовал в обороне Царицына, под командованием товарища Сталина…

Он замолчал, пожевал губами.

— В тридцать четвертом Чесноков был разжалован и два месяца провел под арестом. Восстановлен. В тридцать восьмом история повторилась и снова ненадолго, органы разобрались, отпустили. Звание полковника ему вернули, почитай, в третий раз. Поэтому — Три Полковника.

— И зачем такой человек будет сопровождать фрау Шпеер? — спросил я.

— Все, свободен, лейтенант, — оборвал меня командующий. — Зайди на склад, распишись там за ватник и валенки. Добыли для тебя маленький размер.

— Это не для меня, — сказал я, отсалютовал и вышел.

…Самолеты из Москвы приземлились на аэродроме Гумрак, когда уже начинало темнеть. Сразу стало шумно и людно. Корреспонденты вышли на поле, не прерывая разговора, начатого еще в самолете. Они оживленно галдели по-английски. Их было шесть человек.

Преподаватель из Ленинграда сразу расцвел улыбкой и устремился к журналистам. Затарахтел, размахивая руками. Они сперва остановились, удивленные таким напором, затем рассмеялись, обступили его, весело и покровительственно похлопали по плечам. Вся группа, бурно общаясь, покатилась в сторону столовой для летчиков.

Из второго самолета тоже посыпались репортеры. Среди них один определенно был русским. Он разглагольствовал по-английски больше всех, громко и с таким ужасающим акцентом, что зарубежные коллеги только похохатывали. Его это совершенно не смущало. Он держался хозяином, который принимает гостей в большом, хорошо обустроенном доме.

Прибыло также несколько фотокорреспондентов из нейтральных стран. Ими должны были заниматься другие товарищи — переводчики из Особого отдела армии, простые ребята с незапоминающейся внешностью. Важных господ из Международного Красного Креста встречала лично товарищ Пешкова.

Мое задание появилось на аэродроме последним.

Сперва показались немецкие «зверюги». Оба без багажа, в отличных кожаных регланах, фуражках и сапогах, блестевших на свету. И — ни одного ордена, даже нагрудных значков за ранения нет.

Обер-лейтенант Шаренберг был лет тридцати — тридцати двух, рост примерно метр семьдесят пять, лицо прямоугольное, обветренное, волосы светлые, жесткие, глаза серые.

Капитан Геллер — лет двадцати пяти — двадцати семи, рост метр восемьдесят, лицо узкое, глаза и волосы темные. Очень крепко сбитый, прямо квадратный. Английским боксом увлекался, что ли? У нас на заставе в сороковом сержант такой был — быка с одного удара завалить мог.

Оба козырнули мне с безразличным видом. Ну, по всему видать — простые солдаты, честно сражались за Фатерлянд.

Вслед за ними выпрыгнул полковник Чесноков, моложавый, высокий, крепкий, сложения плотного, с черными глазами, бритый наголо, «под Котовского». Этот сразу подал мне руку, быстро стиснул и так же быстро вырвал:

— Принимаем даму. Ее там в самолете укачало, так что деликатнее. Как бы этот тонкий немецкий фарфор не треснул.

Мы с полковником аккуратно вынули из самолета шубу. Из-под шубы торчали меховые унты.

Шубу утвердили на ногах. Элегантная шапочка, обмотанная огромным платком, бледное холодное лицо. Подбородок тяжеловат для женщины. Вообще, на первый взгляд, она проигрывала Пешковой — в той больше старорежимной породы, которая от возраста не портится. Я про Пешкову потом дополнительно выяснял насчет происхождения — полтавская дворянка.

Когда дама обрела равновесие, я козырнул ей:

— Добро пожаловать в Сталинград, фрау Шпеер.

Она высвободила из муфты длинные крепкие пальцы и пожала мне руку. Рука у нее оказалась совсем не холеная. У нее руки как у моей матери — с короткими ногтями, ладонь твердая, привычная к домашней работе.

— Я назначен сопровождать вас, — продолжал я.

Кажется, это прозвучало не слишком приветливо. Мол, назначили, вот и подчиняюсь.

Она так и поняла.

— Ничего не поделаешь. — Фрау Шпеер спрятала руку обратно в муфту. — Ни один из нас не хотел бы здесь находиться, но обстоятельства, как всегда, сильнее отдельного человека.

Я удивился тому, насколько легко понимаю ее. Допрашивая пленных, я вечно требовал, чтобы они говорили помедленнее: немцам свойственно тараторить и глотать целые слоги. Кроме того, у них — как и у нас, впрочем — в ходу всякие сокращения. Пока не привыкнешь, не сообразишь, о чем они. Например, Тацинская называется у немцев просто Tazi.

Но в исполнении фрау Шпеер немецкий язык звучал практически красиво. Наверное, впервые я смог это оценить.

Фрау Шпеер рассматривала меня. Не знаю, что она там видела в сумерках.

— Готовы? — осведомился я. — Идемте. Нужно побыстрее разместиться — и на ужин. В столовой уже накрыли.

И зашагал по аэродрому. Они топали вслед за мной: полковник Чесноков под руку с фрау Шпеер, следом за ними обер-лейтенант Шаренберг и последним — капитан Геллер. Этот почему-то всё время оборачивался.

38

Я отвел моих подопечных в казарму для летчиков, наспех отстроенную после бомбежек. Для фрау Шпеер выделили отдельную комнатку. Сопровождающих ее летчиков и нас с Чесноковым разместили рядом.

— Здесь вы будете жить, — показал я фрау Шпеер ее новое обиталище.

Комнатка была крошечная, зато с настоящей кроватью и стулом. Кровать стояла неплотно к стене — мешал круглый бочок общей с соседним помещением печки. Печка была выкрашена темно-синим, стена выбелена.

Я думал, фрау Шпеер привыкла у себя там, в Германии, к хоромам, но она при виде убогой каморки даже глазом не моргнула:

— Очень уютно. Мне нравится, когда нет лишнего пространства.

— Да и теплее, — подхватил Чесноков, заглянувший мне через плечо.

Оба немца, отстранив Чеснокова и меня, по очереди вошли в комнату фрау Шпеер, постояли возле кровати и вышли. Шаренберг, по-моему, поморщился.

Я обратился к фрау Шпеер:

— Я скажу сержанту, чтобы принес ваш багаж. Вы его в самолете оставили — багаж? И вот еще, фрау Шпеер, вы должны сейчас же вернуть летчику унты. Все равно ходить лучше в валенках.

С этими словами я поставил на кровать новенькие валенки и положил рядом ватные штаны.

— И наденьте это. Так лучше для вашего здоровья. Все-таки — мороз. Это сейчас двадцать градусов, к ночи совсем похолодает. А в степи еще и ветер.

— О, вы заботитесь о моем здоровье, как мило, — заметила она.

Она размотала огромный вязаный платок, сняла шапочку. Я увидел аккуратно причесанные волосы, седые, с белокурыми прядями. На меня пристально смотрели ледяные голубые глаза.

Вообще она оказалась довольно красивой — стройная, рост чуть выше среднего, сложение сухощавое, черты лица правильные, кожа бледная, под глазами заметные синяки — видимо, не высыпается.

— Так я, по-вашему, должна носить эти вещи? — Она подняла тщательно подведенные брови и коснулась ватных штанов.

— Чулки в данных условиях категорически не подходят, — сказал я, сильно покраснев. Я как-то не привык обсуждать с женщинами такие подробности, как нижнее белье.

Утаить мое смущение от взора фрау Шпеер, конечно, не удалось.

— О, — промолвила она, — русские офицеры еще и застенчивы? Это так мило.

— Кстати, о здоровье, — спохватился я и вытащил из кармана флягу с водкой. — Прошу — Vodka. Не этот ваш паршивый шнапс, а хорошая русская Vodka. Если почувствуете, что замерзаете, сразу сделайте глоток. Не бойтесь опьянеть.

— Мне доводилось пить крепкие спиртные напитки, — спокойно сказала она.

— В наших условиях это единственное надежное средство согреться, — добавил я, пропустив ее реплику мимо ушей. — Берегите флягу. И никого не угощайте. У вас, конечно, будут просить… — Я оглянулся на Чеснокова, но тот сделал вид, будто не слышит.

— Хорошо, — кивнула фрау Шпеер.

Она смотрела на меня равнодушно. Явно ждала, чтобы я ушел.

Наверное, так и следовало поступить. Но мне вдруг стало обидно: я столько сил угрохал, столько оперативной смекалки применил — да хотя бы добывая приличную Vodka, — а она этого вообще не замечает. Будто всё как надо и никто ей здесь не делал никакого одолжения.

Ну и ладно. Глупо требовать от женщины благодарности за выпивку. Но кое о чем я ей все-таки напомню.

— Почему же вы не спрашиваете о том, ради чего сюда приехали? — осведомился я почти грубо.

Она положила муфту на кровать рядом с валенками и застыла.

Потом медленно повернулась в мою сторону:

— О чем вы говорите?

— Мы ведь знаем, зачем вы прилетели в Сталинград, правда?

— Я почему-то считала, — тихо, медленно проговорила фрау Шпеер, — что моим делом в Сталинграде занимается другой человек.

Я дернул углом рта:

— Какой еще «другой»? Я и занимаюсь. Всеми вашими делами.

— Я думала, вы просто встречаете, а по делу пришлют кого-то старше… По званию и… возрасту… А разве вы?.. Вы?.. — У нее перехватило дыхание, она поднесла ладони к горлу красивым, картинным и вместе с тем совершенно естественным жестом.

Кого другого я бы помучил, но вот насчет фрау Шпеер не сомневался: если я начну тянуть с ответом, она меня никогда не простит. И даже тот факт, что я откопал ее сынка из-под завалов и поместил в относительно человеческие условия, меня в ее глазах не оправдает. Она будет держать на меня зло до конца жизни. И по какой-то причине меня это совершенно не устраивало.

— Да, я нашел вашего сына, фрау Шпеер, и он жив, — сказал я. — Завтра вы сможете его навестить. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она подняла муфту, понюхала ее, поджала губы, посмотрела в темное окно — там была сплошная степь, покрытая снегом, и больше ничего. Ветер гнал снежную пыль — на запад, на запад. Туда, где Германия.

— Переодевайтесь и приходите в столовую. — Я вышел и закрыл за собой дверь.

Если фрау Шпеер и плакала, то по ее виду этого сказать было никак нельзя. В столовую она явилась в преображенном виде: валенки и всё такое. Синее шерстяное платье она выпустила поверх толстых ватных штанов, на плечи набросила вязаную кофту.

Она села в сторонке и попыталась было отказаться от ужина.

— Что-то я устала.

Раздатчица поглядела на нее с неодобрением:

— Иностранцы вечно морду воротят. Вон и американе туда же. Всё вылавливали из тарелок куски, рассматривали, как в музее. Можно подумать, бурой свеклы не видывали. Только этот, с Ленинграда, — он всё съел и еще добавки спросил. Наголодался.

Полковник Чесноков подмигнул фрау Шпеер:

— Вы обижаете здешних стряпух, фрау Шпеер, а это — непростительная дипломатическая ошибка.

Три Полковника шпарил по-немецки бойко, однако полностью пренебрегая падежами и родами имен существительных.

Оба немецких летчика равнодушно рубали разогретый и уже снова остывший борщ. Солдаты, что взять. В поздний час в столовой никого, кроме нас, не было. Английские и американские журналисты куда-то исчезли. Может, в шашки играют и обсуждают международное положение, может, спать завалились.

Чесноков круто посолил поданную ему кашу.

— А вы-то почему не едите, товарищ лейтенант?

— Уже поужинал.

— Ну так повторите. Человек военный должен кушать при каждой возможности.

— Тогда на человеке военном перестанет сходиться ремень.

— И опять же, напрасно вы иронизируете, — сказал Три Полковника. — Посмотрите, как на вас портупея болтается! Это оттого, что вы тощий. Отсюда и неряшливый внешний вид. Вот у меня всё туго натянуто, любо-дорого смотреть.

Он наклонился к фрау Шпеер и кратко перевел ей наш разговор:

— Я уговариваю лейтенанта подать вам пример и поесть.

— И ничего на мне не болтается, — сказал я сердито. — Вы нарочно меня дразните, товарищ полковник.

— Ну, такого серьезного и подразнить не грех, — пробурчал Чесноков.

Фрау Шпеер наконец решилась и взяла немного каши.

— Ешьте, ешьте, лучше спать будете, — сказал ей полковник.

Она отложила ложку, взглянула на меня:

— Расскажите о себе. Как вас зовут?

— Лейтенант Морозов.

Она чуть нахмурила тонкие брови.

— Это довольно сложно выговорить — Morozow. Вот у меня простое имя — Луиза. У русских тоже есть такое имя — Луиза, не так ли?

— Да, — подтвердил я. — Есть такое имя.

— А ваше имя как?

— Вряд ли оно проще, чем Morozow, — предупредил я.

— Назовите! — настаивала она.

— Гм, — я откашлялся. — Меня зовут Терентий Иванович.

Луиза так забавно растерялась, что я прикусил губу, чтобы не засмеяться.

А Чесноков крякнул и сказал:

— Терентий Иванович, значит? Ну-ну.

Я насторожился:

— А что тут такого, товарищ Чесноков?

— Да ничего, — буркнул Чесноков. — Молод ты еще для «Терентия Ивановича».

— Меня вполне устраивает обращение «товарищ лейтенант», — буркнул я.

— Ну, не обижайся, — сказал Чесноков. — Обидчивый какой. Молод еще обижаться.

Луиза улыбнулась:

— А я так надеялась, что вас зовут Ivan.

— Ничего не поделаешь, фрау Шпеер.

— A «Morozow» что-то означает? — спросила она. И пояснила: — Знаете, бывают имена со смыслом: «кузнец», например, «гусь», «толстый»…

39

— Моя фамилия означает «Frost».

— О! — воскликнула Луиза Шпеер. — Вот как? И вы — только лейтенант? Отчего ж не генерал? Был бы — генерал Мороз.

— Знаете, фрау Шпеер, — ответил я, — большая ошибка считать, будто советское командование из чистого коварства включило под Сталинградом плохую погоду. Советское командование способно на многое, но регулировать температуру воздуха не умеет даже оно. Это первое.

Луиза дрогнула и хотела что-то возразить, но я ей не позволил.

— И второе, фрау Шпеер: напрасно вы думаете, что русские, даже тепло одетые, получают удовольствие, вдыхая воздух, остывший до минус сорока градусов по Цельсию.

— Боже мой, да я просто пожелала вам скорейшего продвижения по службе, — сдалась Луиза Шпеер.

Чесноков слушал наш диалог с удовольствием. Он жевал, и уши у него двигались, собирая в складки кожу бритого черепа.

— Поешьте, фрау Шпеер, — сказал я, поднимаясь. — И сразу идите отдыхать. Завтра трудный день.

* * *

Багаж Луизы состоял из одного небольшого чемоданчика. Сержант Гортензий притащил его к дверям Луизиной комнатки и там оставил.

А вот мой груз, поутру доставленный из Москвы, оказался куда более тяжелым. И забирать его я никому бы не доверил. Командующий по поводу этого груза мне много чего наговорил. Но все-таки запрос подписал. «Десять всё равно не дам, слишком жирно», — предупредил он.

Летчики вручили мне зашитую в толстое белое полотно большую посылку с кучей фиолетовых штампов.

— Что у тебя там, а? — спросил штурман. Он уже был слегка навеселе.

— Что надо. Видишь штамп? Это для Особого отдела.

— Да ладно, все ведь знают, что там консервы, — сказал штурман.

— Может, и консервы, — не стал отпираться я. В армии очень мало секретов, которые остаются секретами по-настоящему.

— Вечно вас, особистов, снабжают отдельно, — заметил штурман. — Скажи-ка, твоя мадам сигарет хороших не привезла?

— Не знаю, не спрашивал.

— Все ты спрашивал, просто делиться не хочешь, — горестно вздохнул штурман.

Я отдал ему предпоследний «Казбек».

Он сунул пачку в карман с обидным равнодушием.

— Ладно, забирай свои консервы. Обожрись ими, — сказал он.

— Обожрусь, не сомневайся.

— Смотри, чтобы рожа не треснула.

— Не треснет, не бойся.

Я ушел, уволок посылку. Чуть пуп у меня не развязался.

* * *

Перед сном я вышел подышать.

Ветер улегся, по темно-синему небу протянулась тонкая красная лента умирающего заката. Ни души кругом — ни одного самолета в небе; ни машины, ни человека — на белом снегу. Ровная степь протянулась до горизонта. Стояла полная тишина. От мороза воздух казался сделанным из хрусталя.

— Куришь? — услышал я голос Чеснокова и с досадой обернулся.

Три Полковника пристроился рядом и тоже задымил.

— Хороший был денек, — заметил он. — А вот завтра ударит настоящий мороз. Это ты молодец, что ватными штанами для фрау озаботился.

— У меня государственный ум, — сообщил я. — Меня сам командующий товарищ генерал-лейтенант Шумилов спрашивал: как бы ты действовал, Морозов, если б ты был канцлером Германии? Я чуток поразмыслил и пришел к выводу, что первым делом раздобыл бы валенки и ватник.

— Правильно говорил товарищ Ленин, что в Советском Союзе любая кухарка сможет управлять государством, — одобрил Чесноков.

— Не говорил такого Владимир Ильич, — сразу возразил я, вспомнив политзанятия. — Это из стиха пролетарского поэта Маяковского:

Дорожка скатертью! Мы и кухарку каждую выучим управлять государством!

— А Ленин так сказал: «Обучение делу государственного управления должно вестись сознательными рабочими и солдатами. И к обучению этому немедленно надо привлекать всех трудящихся».[24]

— Кухарка что же, не из трудящихся?..

Мы помолчали.

Я поймал себя на том, что начинаю привыкать к Трем Полковникам.

— Ты где по-немецки намастрячился, Морозов? — спросил он.

— В армии был у нас специальный курс для всех желающих, — ответил я. — Еще до войны.

— Понятно… Еще до войны, — повторил Три Полковника и вздохнул. — А у меня был домашний учитель Карл Иванович… Ты, наверное, считаешь, что Карл Иванович — это что-то из «Детства» Льва Толстого, ан ошибаешься: это такое особенное состояние русской жизни. Вся русская жизнь тогда стояла, как вода в озере. Так, рябь иногда по поверхности пробегала… Это потом плотина рухнула и потекли потоки огромных вод… И Карла Иваныча смыло, и всё… И я, как следствие, перезабыл немецкий язык практически к едреней матери. Представляешь, всерьез верил, что «Mutter» — мужского рода, раз кончается на -er. Проспорил штурману бутылку водки. — Он плюнул. — Хорошая была водка, московская.

— У нас на погранзаставе, — сказал я, — служил один старший лейтенант, в сорок первом. Так он просто обожал немецкую культуру. Шиллера в оригинале читал… Когда война началась, он чуть с ума не сошел. Как, говорит, может народ, давший миру Гёте, быть таким вероломным!..

— И что с ним случилось, с этим старшим лейтенантом?

— Погиб в первые часы войны, как и почти вся наша застава.

— А ты как выбрался?

— Я по немецким тылам шел с артиллерийской частью. У нас сначала одно орудие оставалось, потом мы его тоже бросили, снарядов-то не стало. За месяц до своих доползли. Нас пятнадцать человек из окружения вышло…

По небу пролетел самолет, и хрустальный мир снова предстал населенным. Больной, израненный мир. Мы отбили его у врага, и теперь нам придется его лечить.

3. СЕРДЦЕ ШЕСТОЙ АРМИИ

Полночи иностранные журналисты маялись животами и со стонами топотали по коридору: не впрок пошла им бурая свекла. Зато немецкие летчики, равно как и мы с Чесноковым, никаких неудобств после ужина не испытывали. Вот не думал, что фриц к бурой свекле приучен.

Луиза Шпеер вообще не подавала признаков жизни, спала бесшумно и, кажется, даже не ворочалась.

Утром на аэродроме село звено наших истребителей. Я пришел в столовую — попросить горячей воды для фрау Шпеер. Пусть у себя в комнате умоется. В столовой уже завтракали и здорово шумели. Оба немца уплетали перловку и бурно обсуждали что-то с нашими — будто и войны никакой нет. Все-таки летуны всегда промеж собой общаться смогут.

Завидев меня, наши истребители замахали руками:

— Товарищ лейтенант, идите к нам! Они тут про Африку рассказывают, не всё понятно — поможете?

Я показал на чайник и жестяную кружку:

— Вода остынет. Погодите, отнесу и вернусь.

— Он к немецкой фрау денщиком приставлен, — сообщила одна из раздатчиц и мстительно поджала губы. Чем-то я ей не угодил.

Когда я постучал, фрау Шпеер откликнулась сразу же. Она была полностью одета и причесана, кровать — аккуратно застелена. Могло создаться впечатление, что Луиза вовсе не ложилась спать.

Я вручил ей чайник и сказал, чтобы она потом приходила в столовую. Непременно нужно позавтракать, иначе не сдюжит поездку.

Чесноков поутру сгинул. Не могу сказать, чтобы я по нему сильно скучал, но его отсутствие меня беспокоило. Дурная ситуация: спрашивать с полковника, да еще из Управления Особых отделов, я не мог, а вот случись с ним что — отвечать придется. Куда же он подевался? И Гортензий тоже пропал. Но Гортензий, скорее всего, возится с «виллисом» или пошел договариваться насчет бензина.

Я возвратился в столовую, взял себе тарелку и подсел к летчикам. Они сразу меня облепили.

— Ты ведь по-немецки шпрехаешь?

Оба германских авиатора, и Шаренберг, и Геллер, выспавшиеся, отдохнувшие, весело скалили зубы и о чем-то рассказывали в промежутках между кашей и компотом.

— Ты их спроси, ты спроси их, товарищ, — приставал ко мне младший лейтенант с детским, страдальчески сморщенным лицом и орденом Красного Знамени на впалой груди, — какие у англичан машины. Мне что интересно: если «Спитфайр» сбивать — как лучше заходить…

— Зачем тебе «Спитфайр» сбивать? — удивился я.

Немцы ели, аж за ушами трещало, и посмеивались.

— Мало ли, — упрямо сказал младший лейтенант. — У нас в полку один был, летал на «Харрикейне». Сам-то я на английских еще не летал. А вдруг что понадобится, лишнее не бывает. Никогда ведь заранее не знаешь.

Я заговорил с немцами об Африке, об английских самолетах. Те положили ложки, задумались, потом Геллер начал рассказывать. Он шпарил быстро, с множеством непонятных слов, делая короткие, стремительные жесты. Я кое-что понимал и переводил как мог, но летчики скоро меня отодвинули и начали опять общаться только между собой на какой-то дикой смеси немецкого, русского и еще черт-те какого. Я спокойно доел кашу.

Чесноков вернулся, когда завтрак уже закончился. Через плечо у него висел ППШ. Он не делал даже попыток что-то выпросить у раздатчиц, сразу подошел ко мне.

— Добыл нам другую машину, повместительнее, — сообщил он. — В штабе армии покочевряжились, но дали. Идем, глянешь, какой красавец.

На дворе стоял «фиат». Настоящий итальянский Fiat-Spa TL.37. Шестиместный, с удлиненным кузовом. Роскошь.

— Видал? — с отеческой гордостью молвил Чесноков и похлопал себя по бокам. — Наши удальцы после капитуляции дрюкнули у какого-то мордатого итальянского полковника в шинели с бобровым воротником. Тот, говорят, плакал неподдельными слезами. Полковника в штаб увели для задушевной беседы, а «фиат» экспроприировали в качестве трофея.

— Вам, товарищ Чесноков, цены нет, — сказал я. — Только вы мне ответьте, пожалуйста, куда вы «виллис» штабной дели?

— А что? — хмыкнул он.

— Ничего, просто душа болит, — ответил я.

— Мы с Гортензием его обратно отогнали. Ваш майор Силантьев уж так обрадовался, не передать. Хотел и Гортензия обратно забрать, да я не позволил. Нам водитель нужен хороший.

— Не сомневаюсь, — пробормотал я, глядя на «фиат». — А это там не красный крест намалеван?

— Точно, хотели госпиталю передать машину, — кивнул Чесноков. — Так мы в госпиталь же и едем, не так, что ли? Да ты не думай, Морозов, — добавил он, — я же не зверь какой-нибудь, раненых оттуда не вытряхивал. Нам всего-то на пару дней. Потом вернем.

Наверное, у меня было какое-то не такое лицо, потому что Три Полковника, понизив голос, прибавил:

— Ты на себя всё не бери, не надо. Я здесь как раз для этого. Чтобы отдельные вещи за тебя решать.

— Я вот чего не понимаю, товарищ полковник, — сказал я. — Вы здесь за старшего?

— Операция поручена тебе, — ответил он. — А я осуществляю контроль.

Он пошевелил растопыренными пальцами: мол, как хочешь, так и понимай.

Я понимать отказывался. Я никак не хотел. Хотя и подозревал, что без самого высокого распоряжения тут не обошлось. Недаром генерал-лейтенант Шумилов вскользь упоминал самого товарища Сталина.

— Или вы мне подчиняетесь, товарищ полковник, и тогда я отвечаю за всю операцию, или вы старший, но тогда и ответственность вся ваша. У вас есть письменное предписание?

— Только устные инструкции… Тебе, товарищ лейтенант, «фиат» не нравится?

— Нравится…

— Ну вот и хорошо. Выводи свою мадаму, да проследи, чтобы потеплее закуталась. Сегодня опять под тридцать. Журналистов по дороге встретил: носы красные, щеки белые, красота — не рожи, а польский флаг.

— А куда они поехали?

— Развалины Сталинграда смотреть. Универмаг, последнее логово Паулюса… Оттуда их прямо к пленным генералам повезут, пусть от генералов себе впечатления составят… Хочешь, я тебе потом английские газеты достану?

— Да мне, в общем, без разницы… Я сам уже все впечатления составил. Да и по-английски не читаю.

— Хоть фотографии посмотришь.

— Что мне фотографии смотреть, я этого добра живьем навидался. Гортензия в штабе накормили?

— Накормили меня, товарищ лейтенант. — Гортензий подошел к нам с полковником. — Ехать можно. Немцы-то готовы?

Как будто их позвали, из столовой вывалились оба фрица. Полностью одетые, в регланах. Померзнут они, надо бы полушубки им дать, подумал я. И ничего не сделал. Дяди взрослые, понимать должны, что не в Африке.

За немцами вышли и наши, не прекращая беседы и смеха. Только тот, худенький, с орденом, поглядывал задумчиво, мрачновато, покусывал губу.

Немецкие асы простились с нашими истребителями за руку и подошли к «фиату». Заглянули внутрь, потрогали сиденья.

— Садитесь, — сказал я им. — Сейчас приведу фрау Шпеер, и можно ехать.

Чесноков, покряхтывая, забрался в машину. Вынул из-за пазухи рукавицы, спрятал руки, поднял воротник, нахохлился. ППШ поставил между колен, заботливо закутал каким-то чехлом. Он расположился с краю. Рядом с Гортензием уселся обер-лейтенант Шаренберг.

— Откуда у вас ППШ, товарищ полковник? — спросил я Чеснокова.

— В штабе разжился. А ты с одним ТТ?

— Так смысла нет, товарищ полковник, мы же не на войну отправляемся.

— Тут везде война, Терентий, — возразил Три Полковника. — Журналистов-то повезли в самый город, там от фрицев более-менее очищено, да и то — кто поручится, что где-нибудь в подвале не засело несколько сумасшедших? А мы двинемся через степь. По дороге — развалины зернохранилища, я по карте смотрел. И еще два поселка. Ты как хочешь, Морозов, а я привык к комфорту.

Он весело позвякал в кармане гранатами.

— Вы бы уж сразу пулемет прихватили, товарищ полковник.

— Просил, да не дали, — невозмутимо ответил Чесноков.

Он посмотрел на меня искоса и прибавил:

— Эх, молодежь. Бояться разучились.

Я проезжал этой дорогой несколько дней назад. В том числе и мимо поселков, и мимо развалин зернохранилища. Никого там нет. Но говорить об этом Трем Полковникам я не стал.

Луиза Шпеер устроилась сзади, между капитаном Геллером и мной. Вязаная шаль изящно прихватывает меховую шапочку; валенки, шуба, муфта. Привядшие щеки разрумянились, глаза отливают синевой в тон зимнему небу.

— Ivanytsch, — приветствовала она меня, очень довольная тем, что нашла наконец имя, которое ей выговаривать не трудно. — Хорошо спали, Ivanytsch?

— Фрау Шпеер, — ответил я, — я всегда очень хорошо сплю. Вообще последние два года в России люди спят на удивление крепко. Вот совсем недавно пришлось расследовать случай, когда танкисты покалечили красноармейца. Красноармеец спал и не слышал, как едет танк. И танк наехал ему на руку. Понимаете? Человек так устал, что не слышал танка. Проснулся от того, что ему ломают кости…

Она удивилась:

— Зачем же вы расследовали этот случай?

— Любые происшествия такого рода требуют внимания. — Я пожал плечами. — Сюда относятся и аварии на марше, и другие небоевые потери.

— И как? — настаивала Луиза. — Чем кончилось?

— Да никак, — сказал я. — Красноармейца в госпиталь, с танкистами поговорили, вот и все. Я, собственно, зачем вам это рассказал? Хотел объяснить, почему крепко спал.

— Понятно. — Луиза поджала губы.

Мы выехали. Капитан Геллер неподвижно смотрел на степь. Как будто наглядеться не мог. А у меня в глазах ломило: белое и белое.

Наконец мелькнуло и темное — наполовину сгоревший танк, немецкий, «тройка»; рядом — столбы, колючая проволока, сбоку покосившаяся вышка. Ветром ее накренило, но она вмерзла в землю, упадет только после оттепели.

— Что это? — спросила меня фрау Шпеер. — Загон для скота?

— Думаю, бывший лагерь для советских военнопленных, — сказал я.

Она повернулась ко мне:

— Хотите сказать, людей здесь держали… как скот? Даже без крыши над головой?

— Вас это удивляет?

Луиза сухо ответила:

— Нет.

После этого она молчала довольно долго. Может, с полчаса. Уж что-что, а молчать эта женщина умеет. Она содержательно молчала, со смыслом.

Люди, которые так молчат, живут тяжелой жизнью. Не в материальном отношении, а в морально-нравственном.

В определенном смысле это, как правило, облегчает мне работу. На таких людей проще давить, потому что они весьма озабочены состоянием собственной совести. Им нужно, чтобы их совесть содержалась в безупречной чистоте.

41

Порой их охватывает сомнение: так ли это? И в такие минуты им непременно требуется подтверждение какого-нибудь объективного свидетеля. Чтобы он твердо сказал: мол, да, дорогой товарищ, не сомневайся, всё в порядке с твоей совестью человека и гражданина. Ну или наоборот: нет, дружище, наворотил ты дел и придется тебе, как говорится, чистосердечно признаваться и искупать кровью.

Поэтому я спокойно ждал, пока она заговорит первая.

И точно — она заговорила:

— Скажите, Ivanytsch, вы член партии?

Я ответил — да, конечно.

— Я тоже, — просто сказала она.

Это оказалось так неожиданно, что я подскочил. Фрау Шпеер — член партии! В самом логове национал-социализма!..

И только в следующую секунду до меня, дурака, дошло: она говорит о совершенно другой партии. Просто я привык, что партия — одна…

Фрау Шпеер посмотрела на меня с легкой улыбкой, как будто угадала мои смятенные мысли (должно быть, на лице у меня было написано), кивнула:

— Я состою в партии с тридцать пятого года. И для меня — как, очевидно, и для вас это не пустой звук. Вы верите в коммунизм. Я всегда верила в национал-социализм. Но сейчас, после гибели фюрера… Адольфа Гитлера, — быстро поправилась она, — после всего, что произошло, что я вижу здесь, под Сталинградом…

Она запнулась.

— Тяжело, наверное, выносить правду, а? — спросил я.

Она отмахнулась:

— Правда может ранить и даже убить, но не может оскорбить. Правда благородна. Я не боюсь задавать откровенные вопросы. Никогда не боялась. В ноябре я пришла к Альберту и спросила его прямо, как один старый член партии другого: «Что происходит с партией?»

Я обратил внимание на то, что она говорит свободно, не смущаясь присутствием Геллера и Шаренберга.

— И что он вам ответил? — спросил я.

— Неожиданно Альберт заговорил о Сталине, — медленно проговорила фрау Шпеер. — Сталин, сказал он, вовремя очистил свою партию от троцкистской сволочи с ее терроризмом и устремлением в бесплодную «мировую революцию» и занялся созидательным трудом. Фюрер, то есть — Адольф Гитлер — ничего подобного не сделал. И в партии оказались у власти преступные элементы. Те, из-за кого с нами не захотят разговаривать. Сейчас настало время исправлять эти ошибки.

— И как он будет исправлять эти ошибки? Повесит Манштейна? — осведомился я.

Луиза пожала плечами:

— Почему бы и нет? Манштейн — плохой генерал, это стало ясно после провала под Сталинградом. Помимо всего прочего.

Три Полковника беспокойно заерзал на месте, но в нашу беседу не вмешивался.

Я сказал Луизе прямо:

— Думаете, одной только казни Манштейна будет достаточно, чтобы с вами начали разговаривать?

— Вы же без всякой казни Манштейна со мной разговариваете?

— Я с вами разговариваю, потому что вы — мое задание.

Она засмеялась, но я видел, что смутил ее.

— Бросьте, Ivanytsch. Мы с вами оба — разумные люди.

— А вас не пугает перспектива расследований, репрессий? — поинтересовался я.

Прежде чем ответить, она долго смотрела на однообразный белый пейзаж.

— Я, конечно, задала Альберту этот вопрос. Знаете, что он мне сказал? «Если бы Сталин пустил в ход ледоруб не в сороковом, а еще в двадцать девятом, России удалось бы избежать больших бед. Троцкий сбил с толку слишком много хороших людей».

* * *

Мы проезжали развалины, мертвые коробки домов. Поселок был уничтожен еще летом. Из-под снега торчали разбитые орудия, на обочине чернел разбитый советский танк с сорванными гусеницами. Рядом виднелся хрупкий скелет грузовика, обглоданный огнем и ветром.

Гортензий сбросил скорость. Луиза поднесла муфту к лицу, подышала в мех. Вдоль дороги потянулось длинное каменное здание без крыши, с пустыми окнами, — когда-то это был коровник. Кирпичные стены утопали в сугробах.

«Фиат» прыгнул, проскакивая воронку, вильнул и проехал под стеной.

Взрыв прогремел перед самой машиной. Взметнулись комья снега, облепившие лобовое стекло. По машине тяжко застучали осколки, камни. Меня ударило комком мерзлой земли по голове, в глазах потемнело.

Падая, я успел схватить Луизу и накрыть собой. «Бояться разучились» — вспомнились слова Чеснокова.

Я приподнял голову. Сквозь пелену увидел, что Гортензий неподвижно лежит на руле.

Из развалин, перешагивая оконный проем, выступил рослый тощий фриц. У него плохо гнулись ноги — он двигался деревянно. Автомат на его обмотанной тряпками шее дергался и стрелял.

Чесноков выскочил из машины и прыжками понесся к коровнику. Из двух окон по нему вели огонь. В разломе скакнула, развеваясь полами одежды, темная фигура.

Я выпрямился над Луизой и пальнул в идущего на нас немца. У того подогнулись ноги, он упал на колени, помедлил и повалился, доской откинувшись назад.

Я слепо ощупал под собой Луизу, она вся была холодная, кроме губ. От губ шло дыхание.

— Ромек! — закричал я Гортензию.

Из развалин выступил, точно такой же прямой, второй немец. У него тоже прыгал на шее автомат.

Капитан Геллер, пригибаясь, побежал вслед за Чесноковым. На ходу он вытаскивал «люгер».

— Ромек, ты цел? — кричал я. В ушах у меня словно застряли толстые комки пыльной ваты, я не слышал своего голоса.

Гортензий повернулся ко мне. По его лицу из-под шапки текла кровь.

— Цел, — пошевелились его губы.

Второй фриц внезапно переместился от развалин к самой машине, и Гортензий медленно поднял руку с пистолетом. Выстрел отбросил немца, лицо ему разворотило.

Луиза шевельнулась. Я наклонился к ней:

— He поднимайтесь, пока не скажу.

Она кивнула с закрытыми глазами.

Я выполз из машины. С другой стороны дороги ничего не было — ровная белая степь. В глазах у меня мутилось, в голове гудело. Если среди сугробов по другую сторону дороги кто-то прячется, я могу и не разглядеть.

Чесноков был уже возле коровника. Одну за другой Три Полковника метнул туда гранаты, подождал взрыва и кивнул Геллеру. Разделившись, они нырнули внутрь.

После взрыва из коровника выскочил еще один немец. Я услышал несколько отрывистых выстрелов, потом очередь из ППШ.

Я до боли тер глаза рукавицей. Гудение в голове потихоньку унималось. Прячась за машиной, я держал развалины под прицелом. Там что-то опять зашевелилось, потом появилась изможденная фигура с мертво болтающейся головой и растопыренными руками.

Я приготовился выстрелить, как вдруг фигура резким толчком выбросилась на дорогу и неподвижно распласталась на снегу. Вслед за ней возник полковник Чесноков.

Из развалин донесся одиночный выстрел, словно поставили точку. Чесноков поднял голову и встретился взглядом со мной.

— Оружие пусть… оружие у них собрать! — прокричал я.

Выбрался, споткнувшись о засыпанный снегом камень, капитан Геллер. В руке он держал немецкий автомат. Он наклонился, подобрал еще два автомата, передал их Чеснокову. Чесноков помахал мне рукой, и тут развалины вновь ожили: пуля проскочила возле уха полковника, сбила набекрень шапку. Чесноков сказал: «Ах, мать!..» — и прислонился к стене сбоку от пролома. Геллер вжался в мерзлый камень по другую сторону, сделал Чеснокову знак не двигаться и сам, высоко задрав ноги, скакнул обратно в руины.

Я забрался в машину.

— Не поднимайтесь, — твердил я Луизе, хотя та и не думала вставать.

Гортензий пробовал завести машину и бормотал: «Колесо я еще сменяю, колесо тут запасное было, а вот если что с двигателем…» Кровь затекала ему в глаз, он досадливо размазывал ее рукавицей.

На дорогу вывалился здоровенный немецкий унтер. Он сделал враскорячку несколько шагов и упал на четвереньки, похожий на гигантское насекомое.

— Шаренберг убит! — крикнул я. — Гортензий ранен.

Унтер дернулся, словно хотел побежать на четвереньках, но повалился набок, вздрогнул, сжал обмороженную руку в кулак и затих.

— Сволочь, — сказал Геллер равнодушно и убрал «люгер» в кобуру. Шлепнул своего и не задумался.

42

Чесноков порылся в кармане, вынул еще одну гранату и на прощание швырнул ее в пустой коровник. Стена осыпалась, открывая новый пролом. Три Полковника забросил в машину собранные у немцев автоматы.

— Все, фрау Шпеер, — сказал я. — Давайте я помогу вам сесть.

— Почему вы кричите? — спросила она невыносимо тихо.

— Плохо со слухом, — объяснил я, протягивая ей руку.

Она сильно вцепилась в меня.

— Выпейте водки, — посоветовал я.

Вместо этого она подала флягу мне.

Я глотнул, передал Чеснокову. Тот с удовольствием угостился и подозвал Геллера:

— Причастись, капитан.

Луиза рядом со мной замерла. Она только сейчас увидела неподвижного Шаренберга с темным пятном под мышкой. Гортензий, обтирая лобовое стекло, повернулся к ней и сообщил:

— Дырок в кузове наделали, а так — ничего. Лейтенант вот что-то плохой.

— Может, жив? — спросил я.

Словно в ответ Шаренберг застонал. Геллер подбежал к нему, оскалился, задрав верхнюю губу.

— Гортензий, ехать можем? — спросил я.

— А вот сейчас и проверим, — ответил сержант, заводя машину.

— Это были немецкие солдаты? — спросила фрау Шпеер.

— Да, — ответил я.

Геллер сдирал с Шаренберга реглан. По голым трясущимся рукам Геллера потекла кровь.

— Осколками его, — бросил Чесноков. — Можем не довезти… Давай, Гортензий, гони к госпиталю!

У Луизы застучали зубы. Чесноков вернул ей флягу с водкой, и фрау Шпеер сделала несколько глотков, после чего сунула флягу в муфту. Поразительно, какие вещи женщины умеют прятать в муфте.

* * *

Нашей целью был небольшой госпиталь в Егоровке.

Когда несколько дней назад я доставил туда Шпеера и остальных, мне пришлось выдержать настоящее сражение с тамошним главврачом, толстым, обманчиво-добродушным с виду украинцем по фамилии Перемога. Он глядел на меня, как запорожец на турецкого султана, а я ему даже возразить ничего толком не мог, так окоченел за ту поездку.

Я только и сказал, что мне позарез нужно отдельное помещение для четырех раненых немцев. Любая камора сойдет, лишь бы отдельно.

Тут-то он и взорвался:

— У меня полевой госпиталь, а не курорт для начальства! Люди в два слоя лежат! Советские люди, бойцы и командиры, между прочим! А вы требуете отдельную резиденцию для парочки вшивых фрицев!

Но к тому моменту я уже достаточно отогрелся для того, чтобы сообщить ему, что:

1) вшивые фрицы — тоже люди, хотя в это трудно поверить, да и не особо хочется;

2) они из тифозного барака, так что изолировать их пришлось бы в любом случае;

3) это особо важное задание партии и правительства, которое следует выполнить неукоснительно, и поэтому —

4) у меня имеются неограниченные полномочия от Особого отдела Шестьдесят четвертой армии, в рамках которых я и действую. Вот бумаги.

Всё ясно или будешь в Особый отдел армии запрос отправлять?

— Есть у меня маленький флигелек, — сдался Перемога. Он меня ненавидел за то, что поделать со мной ничего не мог. — Мы там бочки с водой держим, карболку, швабры. Туда можно печку поставить и нары сколотить. Одеяла найдутся. Тиф, говорите? Вши?

Я спросил у него сахар, куска четыре. Он сразу вынул из кармана горсть рафинада, как будто ожидал этой просьбы.

— Истощение? — спросил Перемога уже другим голосом. Он трогал щеку изнутри языком, и толстая твердая щека надувалась. — А охранять ваших фрицев случаем не придется?

Я ответил, что в таком состоянии они не то что сбежать — до сортира доковылять не смогут.

— До сортира им всяко ковылять придется, — строго заметил врач. — Разводить антисанитарию не позволю — расстреляю лично.

— Так уж и расстреляете? — Я постарался вложить в голос побольше иронии.

Он ответил:

— Так и расстреляю.

— Прямо вот лично?

— У меня для этих целей особый револьвер припасен.

И он действительно показал мне крошечный дамский револьверчик, который носил в кармане.

— Еще со времен Гражданской. А вы как думали?

Мне пришлось сознаться, что я никак не думал.

Перемога еще раз посмотрел мои бумаги и наконец ушел распоряжаться насчет моих раненых.

…Госпиталь размещался в бывшем здании совхозного правления, на холме. Солдаты вставили выбитые окна, кое-где заменив стекла фанерными листами, привели в порядок крышу, двери, повесили красный флаг. Возле входа находились четыре облупленные, когда-то белые колонны квадратного сечения.

Но мы направились не к главному входу, а к маленькому каменному флигельку, примостившемуся сбоку от центрального здания.

Когда наша машина остановилась, из флигеля как раз выходил рыжий Кролль с ведром. Рыжий был теперь наголо обрит, на нем красовались грубый толстый халат серого цвета и валенки.

Заметив «фиат», рыжий насторожился.

— Можно, я к ним не пойду? — вяло спросил меня Гортензий.

— Не ходите, Гортензий. Отдыхайте.

— Какое «отдыхайте», машину толком посмотреть надо… Чего там фрицы с ней наворотили… Мы же под личную ответственность брали, теперь в штабе попадет.

— Вы лучше свою голову доктору покажите, пусть перевяжет.

— Да с головой всё в порядке, а вот в машине мне дырок наделали…

Я подал руку Луизе. Она утвердила на снегу кругленькие, детские валенки, тяжело оперлась на меня, выпрямилась, осмотрелась.

По опыту допросов я знаю, что люди смотрят на одно и то же, а видят совершенно разное. Кто-то увидел бы здесь наспех отремонтированное здание совхозного правления, кто-то — удачное место для размещения огневой точки, лично я наблюдал госпиталь, который не стыдно показать иностранным журналистам. А вот что, интересно, предстало взорам Луизы Шпеер?

Она вынула руки из муфты, поправила платок, снова сунула руки в муфту, огляделась, поежилась.

— Попрыгайте, — посоветовал я. — Теплее станет.

— Терентий, — обратился ко мне Три Полковника, — шустро сгоняй за лекарем. У обер-лейтенанта дела совсем плохи, как бы не помер. Неприятностей не оберешься.

Кролль украдкой поглядел на нас, зашел за угол, опорожнил там ведро, поставил его на снег, вытер руки о чистый сугроб и, наконец, осторожно приблизился ко мне:

— Здрасьте, господин лейтенант.

— Выглядишь получше, — заметил я.

— Так здесь же кормят, — Кролль пожал плечами и стрельнул глазами в сторону женщины. Бровью мне намекающее двинул: мол, кто это?

На этот нахальный жест я никак не отреагировал.

— Если бы тебя, засранец, не кормили, ты бы еще неделю назад помер, так что не ври.

— Да я и не вру, — рыжий демонстративно обиделся.

— Остальные как?

Кролль засмеялся:

— Фридрих фон Рейхенау учится колоть дрова.

— Молодец. Будет чем заработать на жизнь.

— Русские ржут как кони, потому что это бесплатный цирк, и дают ему за это Kompot.

— А вам что, Kompot не полагается?

— Так лишним не бывает… — простодушно объяснил Кролль. — А кого вы привезли, господин лейтенант?

Он заглянул в машину. Геллер курил и смотрел в другую сторону.

Я направился к госпиталю. Снег поскрипывал под ногами. Очень издалека сипела музыка — так тихо, что казалась галлюцинацией.

Я открыл дверь. Сразу навалился тяжелый госпитальный дух. Солдат на костылях, обмотанный бинтами, как белый медведь, сердито толкнул меня и упрыгал куда-то.

Огромный Перемога быстро шагал мне навстречу — раскачивающейся походкой, размахивая руками. Он занимал собой всё пространство узкого госпитального коридора, так что мы не могли не столкнуться.

— Товарищ лейтенант! — рявкнул Перемога. — Куда вы несетесь сломя голову? Хоть бы по сторонам смотрели.

— Раненого привез, — сказал я.

— Где он?

— Там.

— «Там»! — передразнил меня доктор. — Санитаров, быстро!.. — взревел он. И мне: — Сильно ранен?

— Осколками посекло. Мы толком не смотрели, торопились.

— Принесем сюда, посмотрим.

43

— Только он… — начал было я.

Перемога насторожился:

— Что еще?

— Он, товарищ военврач, тоже немец, — сказал я.

— Да какая мне разница! — заревел Перемога. — Немец? Очень хорошо! Нашего было бы жалко, а немца — ничуть. А с вами что? Пьяный? В глаза смотреть, в глаза!

— Ничего. Немножко контузило. Там еще водителю нашему кожу на голове содрало. Его бы тоже…

Некрасивая пожилая санитарка остановилась возле меня.

— Чего вы ждете, товарищ лейтенант? — спросила она. — Помогите с носилками.

Я выволок тяжелые носилки на крыльцо. Там топтался Чесноков.

— Давай, — сказал он, кивая на носилки. — Иди к своей фрау. Она молодец, хорошо держится, но и ее до предела доводить не стоит.

— А Гортензий?

— Иди, иди, — повторил Чесноков. — Без тебя управимся.

Геллер помог Чеснокову переложить Шаренберга на носилки. Санитарка шла рядом, посматривая в лицо раненого. Окровавленный Гортензий замыкал шествие и что-то бубнил.

Луиза проводила их взглядом, но спросить ничего не успела.

Я повернулся к ней:

— Вы готовы, фрау Шпеер?

Луиза побледнела, миновала Кролля, так и стоявшего с раскрытым ртом, и открыла дверь флигеля.

— Здрасьте, — в спину ей запоздало проговорил рыжий.

Во флигеле, где помещались пленные немцы, оказалось темно, глаза не сразу привыкли. Перемога не обманул — поставил двухъярусные нары, постелил тюфяки, дал одеяла. Посреди комнаты топилась буржуйка. Рейхенау подкладывал туда маленькие полешки.

На верхней койке дрых, раскрыв рот и похрапывая, Леер, а сын Луизы лежал на нижней, закутанный в два одеяла, и безмолвно наблюдал за действиями Фрица.

Луиза оглядела помещение, впилась взглядом в Леера, резко отвернулась, подбежала к Рейхенау. Тот встал, выпрямился и приветствовал ее четким наклоном головы, после чего побелел и схватился рукой за нары, чтобы не упасть.

Луиза безразлично скользнула глазами по Шпееру, метнулась ко мне, схватила за ворот и прямо в лицо закричала:

— Где он?

Кролль с грохотом выронил ведро.

Честно сказать, я растерялся.

— Где он?! — снова вскрикнула Луиза. — Мать твою, русская свинья, где он?..

Я молча отцепил от себя ее пальцы, взял за запястья и отодвинул подальше. Она не сопротивлялась, только смотрела на меня ледяными, полными ярости глазами.

Тут Шпеер пошевелился наконец на нарах и еле слышно произнес:

— Мама.

Луиза глухо ахнула, схватилась ладонями за щеки и вылетела из комнаты.

Я споткнулся о ведро и приказал Кроллю:

— Прибери.

Луиза стояла, прислонившись к стене флигеля, и сильно дышала, глядя в небо. Я потоптался рядом с ней, а потом громко сказал:

— Хватит валять дурака, фрау Шпеер. Идите туда. Вы же к нему приехали, вот и идите.

— Старик, старик… — шептала она.

— Да ничего он не старик, я по бумагам смотрел, ему тридцать шесть! — рявкнул я. — Полежит в тепле, поест нормальной каши, отдохнет — будет на человека похож.

Она оттолкнулась от стены и, не глядя на меня, вернулась в комнату.

Мы с Гортензием курили. У Гортензия из-под шапки белела свежая повязка. Он спросил, куда поедем дальше.

Я сказал, что, видимо, в штаб Шестьдесят четвертой армии.

— Ага, — безразлично сказал Гортензий и бросил на снег окурок. — А с летчиком пораненным чего делать будем?

— Доставят как миленькие, если будет транспортабелен…

Я заглянул во флигель. Леер по-прежнему спал, Рейхенау сидел на нарах и что-то страдальчески штопал. Кролль хлопотал возле печки.

Луиза сидела рядом со Шпеером и молчала, сложив руки на коленях. И он тоже молчал.

— Фрау Шпеер, — вмешался я в эту семейную идиллию, — пора ехать.

Она без слова поднялась и вышла.

Тогда я приблизился к Эрнсту, всмотрелся в его лицо.

— Да, — сказал я, — вам определенно лучше.

— Неужели? — пробормотал он.

— Вас, очевидно, будут обменивать на кого-то из наших, — сообщил я.

Тут он заволновался:

— Без моего экипажа я не…

— Между нами говоря, капитан Шпеер, вас никто не спросит, — напомнил я. — Да вы ведь не маленький, сами все понимать должны.

Он коротко, горько хохотнул:

— Мама — сильный человек.

— Я заметил.

На выходе я столкнулся с доктором Перемогой.

— Убедились? — осведомился он. — В полном порядке ваши фрицы.

— Да я в этом не сомневался, — ответил я.

— А вот тот, которого вы привезли, — тяжелый, — предупредил Перемога. — Сейчас оперировать буду. Не знаю, может, и помрет. Кто его так?

— Да немцы какие-то заблудшие, — ответил я.

— И на что надеются? — проворчал Перемога. — Перемерзнут, с голоду перемрут… Сами же окрестные деревни по всей округе пожгли. Тут на сотню верст можно живого человека не встретить. А они всё хоронятся.

— Кто хоронится, а кто и нет. Мы пока доехали…

— Ладно, всё, болтать некогда, — оборвал Перемога. — Вечером можете позвонить, спросите, как ваш товарищ. У нас связь восстановили вчера, так теперь покоя нет, звонят и звонят.

Вернулся капитан Геллер, хмурый, молчаливый, за ним — бодрый Чесноков. Чесноков пожал Перемоге руку:

— Благодарю за сотрудничество.

— Рад стараться, — кислым голосом отозвался Перемога, явно нарочно ввернув старорежимный оборот.

Садясь в машину, я слышал, как доктор распекает Кролля за антисанитарию.

* * *

Мы ехали в штаб армии. Луиза положила голову мне на плечо и задремала. Иногда она громко всхлипывала во сне, просыпалась, смотрела на голую белую степь — и опять погружалась в полузабытье.

Неожиданно она произнесла совершенно ясным голосом:

— Меня укачало.

Я сказал Гортензию, чтобы остановил машину. Луиза отошла подальше. Я покурил раза два, когда она наконец вернулась, обтирая лицо снегом.

— Едем дальше.

* * *

Штаб находился в деревне Балочья, в десяти километрах севернее Пичуги, в жилой избе. Рослая сухопарая женщина средних лет и двое детишек, а с ними — бабка ютились в одной комнате, штаб размещался в другой. Печка топилась из той комнаты, где был штаб, поэтому туда в любой момент бесцеремонно входила бабка с охапкой обледеневших дров. Бабка была глухая, разговаривала басом.

Чесноков мне еще загодя сказал:

— Ты по мадаме отчитаешься, а по перестрелке я сам напишу и отправлю куда следует. — Палец в потолок. — Если тебя потом в устной беседе спросят, просто расскажешь, как было.

Луизу в угарной избе сразу потянуло в сон. Я заглянул на хозяйскую половину, спросил у женщины — нельзя ли устроить гостью на кровать. Та согнала ребятишек и помогла Луизе лечь. Громким шепотом осведомилась у меня:

— Чего она так ослабела-то? С виду вроде откормленная.

— Сына нашла, — объяснил я.

— Так радоваться надо, — заметила женщина и пустила из угла глаза сухонькую слезку. — Вон, у меня, — она кивнула на угол, где под потолком притулилась черная икона, — две похоронки. На старшего сына и на брата.

Я вышел в штаб и сел за стол. Самочинно допил чай, оставшийся от командующего, — один только Шумилов кладет столько сахара. Потом явился майор Силантьев.

Я встал. Он махнул рукой и рухнул на лавку у стены, широко, мучительно зевая.

— Ну что там, докладывай.

— В общем, товарищ майор, свидание прошло по плану, — сказал я. — Только вот по дороге нас обстреляли.

От такого известия Силантьев мгновенно проснулся:

— Как — обстреляли? Кто?

— Банда мародеров. В развалинах прятались… По мародерам полковник Чесноков подробно доложит.

— Полковник Чесноков, — с непонятной горечью вздохнул майор Силантьев. — Да уж, Чесноков — сила… Фрау-то часом не зацепило?

— Нет, цела.

— Сильно напугалась?

— Она хорошо держалась, — сказал я. — Сержанта Гортензия по голове немного задело. А вот обер-лейтенант Шаренберг ранен тяжело.

— Черт! — Силантьев аж подскочил. — Где он?

— В госпитале в Егоровке.

— Врач что говорит? Там вообще толковый врач?

44

— Врач толковый… Туда связь провели, можно вечером позвонить — справиться.

— Ясно. — Силантьев пожевал губами. — А что Шпеер?

— По мне, так поправляется. Хотя полудохлый еще, конечно.

— Как у фрау прошла встреча с сыном?

— Нормально.

— Еще что-нибудь? — спросил Силантьев, сильно двигая бровями. — Может, у тебя имеются какие-то соображения? Не таись, выкладывай.

— Предполагаю, фрау Шпеер захочет сегодня связаться с Москвой.

В комнату ввалился Чесноков. От него пахло морозом, дымком, машинным маслом. Он положил ППШ на скамью, уселся рядом и сразу закрыл глаза.

— Шмайссеры сдал, — сообщил он.

Я замолчал.

— Ну, не стесняйтесь, товарищ лейтенант, — настаивал майор Силантьев. — Какие у вас идеи насчет дальнейших намерений фрау?

— Она попросит, чтобы ей позволили забрать капитана Шпеера прямо сейчас.

— Рекомендации? — Силантьев в упор посмотрел на меня.

— Мои?

Я удивился. Обычно от меня требовали только информацию. Анализом и составлением рекомендаций занимались более компетентные товарищи. Но собственное мнение у меня, естественно, уже сложилось, и я его изложил:

— Считаю, связь с Москвой ей нужно предоставить. Или пусть поговорит с Екатериной Павловной, например, по линии Красного Креста. Товарищ Пешкова ей обрисует ситуацию, да и утешит заодно. А вот капитана Шпеера передавать немцам сейчас преждевременно. Пусть сперва за Дон отойдут, а еще лучше — за Днепр… Ну, это не мне решать…

Чесноков рядом со мной пошевелился и что-то пробурчал невнятное.

Силантьев настойчиво ждал, пока я выскажусь до конца.

Я и высказался:

— Вообще капитан Шпеер еще слишком слабый после тифа. Оклематься бы ему получше. Нельзя его никуда тащить, помрет по дороге. Продует его где-нибудь на сквознячке — и привет.

— А это правда? — прищурился Силантьев. — Или просто удобный предлог задержать его у нас?

— Доктор Перемога подтвердит.

Теперь я отчетливо слышал, как Чесноков похрапывает.

— Кстати, о докторах, — продолжал я, — мне еще нужно встретиться с главврачом госпиталя для военнопленных в Сталинграде, подполковником медицинской службы Шмиденом. Только не в самом его госпитале, а где-нибудь на стороне.

— Зачем?

— Посылка из Москвы, — напомнил я.

— Да, точно. — Силантьев протер глаза. — Почему сам ему не отвезешь, прямо в госпиталь?

— Оставлять фрау без присмотра — не имею права, а тащить фрау в настоящий госпиталь для военнопленных… тоже не имею права.

— Молодец, — сказал майор, — до мелочей всё продумал. Мыслишь политически грамотно.

— Спасибо, товарищ майор.

— Наверное, много времени свободного было, чтобы думать?

— Не жалуюсь, товарищ майор.

— Отправишь фрау в Москву и тогда сам съездишь к Шмидену, — сказал Силантьев. — Ему, небось, недосуг по тайным свиданкам бегать.

Чесноков во сне захохотал.

— Какие-нибудь любопытные вещи в письменном виде сообщить не хочешь? — спросил меня Силантьев.

— Бумага найдется? — спросил я.

— Ну когда же у нас для тебя бумаги не находилось? — Силантьев кивнул на полку, где под старыми банками с чем-то высохшим лежало несколько листков. — Пиши.

Я тщательно записал свои наблюдения и заключил так:

«Складывается впечатление, что фрау Шпеер — самостоятельно мыслящая, умная, волевая женщина. Вместе с тем, разумеется, она будет предельно лояльна к режиму, который устанавливает ее старший сын. Об имеющихся репрессиях в германском партийном и правительственном аппарате, особенно против фашистов гитлеровской школы, высказывалась положительно».

— О чем она рассказывает? — тихо спросила меня фрау Шпеер.

— Про детей, — объяснил я. — Один у нее свой, второй — сирота.

Едва заслышав немецкую речь, учительница закоченела.

— Кого это вы, товарищ лейтенант, ко мне в дом привели? Я думала, она наша. Сына нашла… Порадовалась за нее… А это, оказывается, курва германская.

— Товарищ учительница арифметики, — строго сказал я, — не проявляйте несознательность. Вы же грамотный советский человек. Для вас текущий момент должен быть отчетливо понятен.

— Для меня-то как раз отчетливо понятно, что они тут вытворяли, пока им хозяйничать дозволялось, — холодно проговорила женщина. — Мальца кто осиротил? — Она схватила мальчика, как раз нащупавшего в моем кармане остатки сахара, и дернула к себе.

— Мамка! — взвыл ребенок.

— Кто осиротил его, спросите ее, свою фрау!

— Мамка-а-а-а! — тянул мальчик. Белая головенка его моталась.

— Ну хватит. — Я взял учительницу за руку.

Она отпустила ребенка, вырвалась от меня.

— Ишь какой. Сразу видать, начальник, — съязвила учительница.

— А вам начальники не нравятся? — спросил я.

Я еще раньше приметил у нее под кроватью небольшой продуктовый склад — мешок и десяток консервов. Наверняка от щедрот Шумилова.

— Что мне нравится или не нравится — не ваше дело. Мне детей надо вырастить, — сказала учительница. — И не вам судить меня. Я — мать.

— Ясно, — сказал я. — А я лейтенант Морозов. Вас, простите, как по имени-отчеству?

Тем временем мальчик снова полез ко мне в карман. Мне это порядком надоело, и я показал ему кулак. Он отскочил и начал корчить мне рожи.

— Меня зовут Капитолина Сергеевна, — холодно проговорила учительница.

Я вдруг представил себе, как она входит в класс, обводит учеников орлиным взором и произносит эти самые слова. А дети вразнобой повторяют: «Здрасьте, Капитолина Сергеевна».

— Хотите водки? — просто спросил я.

— Хочу.

— Идемте в штаб.

Она вышла вслед за мной.

Я обернулся к фрау Шпеер:

— Постарайтесь отдохнуть. Вечером генерал-лейтенант приедет, я вас разбужу.

— Хорошо, — послушно сказала Луиза.

Капитолина Сергеевна уже сидела за столом, сложив руки, как ученица.

— Налюбезничались с фрау? — осведомилась она.

— А вы от немцев тоже продукты брали? — спросил я.

— Что я от немцев для моих детей брала, — сказала Капитолина Сергеевна, — это между мной и командиром партизанского отряда «Заря коммунизма». Если так любопытно, найдите товарища Коваленкова Петра Григорьевича. У меня от него секретов не было.

— Это муж ваш? — спросил я и сразу почувствовал себя глупо.

— Муж? — Она зло смотрела прямо мне в глаза. — Коваленков — командир партизанского отряда. А вот про мужа я бы у вашего начальства спросила: где он, где отец Петьки? На тех хоть похоронки пришли, а про него — ни слуху ни духу, и писем нет.

— Послушайте, Капитолина Сергеевна, сейчас под Сталинградом боевые действия закончены. Готовится частичный обмен пленными. Вы глубоко осознаете данный факт или, может быть, виноват — не одобряете его?

— А что вы делаете с теми, кто не одобряет? — с вызовом осведомилась она. — Расстреливаете?

Я молчал.

— Или просто арестовываете? — продолжала она напирать. — А арестовав — куда отправляете, лес валить?

— Вам как отвечать — как полной дуре или как сознательной гражданке? — не выдержал я.

— Мамка-а-а! — звал ребенок из-за занавески.

Не поворачиваясь, она надсадно закричала:

— Петро, глухой, что ли, — не слышишь — Василь чего-то хочет? Дай ему попить или чего там!..

— Вижу, вы сознательная труженица среднего образования, — с напором продолжал я. — В советской стране человек вправе иметь какое он хочет мнение по любому вопросу. Но идет война, положение сложное.

— Ну-ну.

— А вот меня учительница сильно бранила, если я с «ну» начинал, — заметил я. — Говорила: «Не нукай, не запрягал».

— Отыграться захотели? За то, что вам в детстве двойки ставили? — Она сощурила глаза до щелочек.

— Вы от разговора не уходите, Капитолина Сергеевна. Положим, вы у меня болтать начинаете много. Разные глупости. Что немец сильнее, что всем нам конец, сдаваться надо, пока не поздно. И прочее. Представили?

— Да запросто, — сказала она мрачно. — И представлять не надо, так всё и было.

— Хорошо. Что я, по-вашему, должен делать?

— Не знаю. Расстреляете меня.

— Всех, кто глупости болтает, расстреливать — воевать некому будет.

— Так что вы сделаете?

— Посмотрю, как в бою себя проявите. Если плохо — к директору школы вызову и в угол поставлю. А если хорошо — так и медаль вам на грудь.

— Ну да, рассказывайте!

— Не верите?

— Не верю.

— Дело ваше.

— Вы водки обещали.

Я протянул ей флягу.

Она встала, принесла пыльные стопочки, одну побольше, другую поменьше.

— Свадебные, моих родителей, — пояснила она.

Я выпил с ней водки. Она слегка разрумянилась.

Тут из-за занавески к нам вышла фрау Шпеер.

Капитолина Сергеевна сразу уставилась на нее злющими глазами:

— Сына, говорите, нашла? Фрица поганого. Не добили, значит. И очень жаль.

Она встала и удалилась.

Луиза вздохнула, села на скамью рядом со спящим Чесноковым.

— Я бы хотела связаться с Москвой, — сказала она. — С тамошним представительством Красного Креста. Шведского.

— Зачем?

— Как вы думаете, — Луиза взяла оставленную учительницей стопку, понюхала, повертела между ладонями, — мне разрешат взять в Германию Эрнста прямо сейчас?

* * *

К ночи действительно вернулся командующий. Луиза насела на него со своими вопросами, причем суровый командующий был с фрау Шпеер вежлив, как на банкете.

Я выбрался подышать воздухом.

Гортензий с Геллером устроились в соседней избе. Геллер стоял там под окном, курил, глазел по сторонам, хотя смотреть было особо не на что. Завидев меня, приветливо махнул.

— Звонили в госпиталь? — спросил он.

— Нет еще. К ночи связь обещали.

В избе хозяйничала однорукая калмычка по фамилии Иванова. Ей безразлично было, что Геллер — немец. Калмыки, они такие — ненавидят всего минуту, потом забывают.

Руку она потеряла, когда работала в эвакогоспитале в Сталинграде, летом прошлого года. Под обстрел попала.

Она охотно про это рассказала: «Подозренье на чуму вышло. Выехали мы с главным патологоанатомом армии товарищем Грибановым. Задание у нас было — вскрыть умершего и поглядеть, от чего помер, от чумы или от чего иного. Мне, говорит товарищ Грибанов, самая храбрая медсестра нужна. Я и вызвалась. Тут немец летит, батюшки мои! Снизился, сволочь, так и строчит! Я побежала, а он прямо надо мной летит и строчит, и строчит! В руку мне попал. Меня товарищ Грибанов на себе до госпиталя донес, а руку отнять пришлось — нагноение случилось. Я без памяти была».

Женщина эта мне понравилась. Лицо у нее круглое, как тарелка, смуглое, глаза раскосые, черные, когда улыбается, сразу много морщин, а когда серьезная — кожа натянута на скулах и кажется гладкой. Брови выщипывает по моде. Носит платок, низко опущенный на лоб и сзади завязанный узлом.

— Входи, молоденький, входи, угощайся, тут и лишняя кровать отыщется, — приветствовала она меня.

— Это ваш дом, товарищ Иванова? — спросил я.

Она засмеялась. Зубы у нее черноватые.

— Кто ж его знает, чей это дом? Стоял пустой. Я пришла и стала жить. Тут крыша целая и стены держатся. Ставни мне солдаты помогли навесить.

Капитан Геллер спросил:

— О чем она рассказывает?

Я ответил:

— Как руку потеряла. Она медсестрой была, а немецкий летчик на бреющем по безоружным людям стрелял. В нее вот попал.

Геллер отвел глаза. Посмурнел.

Он очень долго молчал. Потом сказал:

— Я не стрелял.

Из дома вышел Гортензий, обтирая на ходу губы.

— Картошка поспела, товарищ лейтенант, — сообщил он, кося глазами на Иванову.

46

— Заходите, — повторила она приглашение.

— Сейчас зайду… А что, у нас тут чума была? Про тиф слышал, про чуму что-то информация не доходила.

— Да не было никакой чумы! — Иванова махнула рукой. — Одно только подозренье. Другая болезнь была, с чумой сходная, но не такая опасная. Названье мудреное, латынское, не запомнила. Были проведены санитарные мероприятия по изоляции инфицированных, на том хвороба и кончилась.

Медицинскими понятиями она оперировала легко, хотя речь в общем была малограмотная, деревенская.

— Ясно, — сказал я.

До нас донесся шум: выстрел, потом как будто спор. Голоса сперва негромкие, спокойные, поднялись на крик. Геллер насторожился, схватился за пистолет.

— Сержант Гортензий, за мной! — приказал я и побежал в ту сторону, откуда слышались голоса.

Два красноармейца задержали машину. Машина была вроде нашего штабного «виллиса», только куда более потрепанная, исцарапанная, с отметинами от осколков.

В машине сидел старший лейтенант. На нем были комсоставовская шинель, меховая ушанка, рукавицы.

В штабе сейчас находилось начальство — да еще один особо важный «объект» (то есть фрау Луиза), — поэтому каждого, кто пытался проехать мимо, останавливали и проверяли.

— Что происходит? — обратился я к красноармейцам.

Один продолжал держать безмолвного командира под прицелом, второй козырнул и доложился.

— Отказывается документ предъявить. Пытался прорваться мимо нас. Мы по колесу пальнули. Так он с нами не разговаривает.

— Ясно.

Мне хорошо был виден профиль офицера — впалая небритая щека, потухший глаз.

Догадка меня стукнула так, словно кирпич с неба упал. И я преспокойно обратился к нему по-немецки:

— Ваши документы, Herr Offizier.

Он аж подпрыгнул, потом повернул ко мне лицо и горько рассмеялся:

— Ach, so. Разумеется.

И протянул мне бумаги какого-то старшего лейтенанта Рябоконя.

Я посмотрел документы, перевел взгляд на человека в машине:

— Кто такой старший лейтенант Рябоконь?

— А? — Он пожал плечами. — Понятия не имею. Нашел в шинели.

— Шинель с мертвого сняли?

— Так точно.

— Сами и убили?

— Нет, господин офицер, он уже был мертвый. Но если вы захотите узнать, доводилось ли мне стрелять в русских солдат, то…

— Выходите, — оборвал я.

Он выбрался из машины и стоял передо мной мрачный, сутулый.

— Это ж фриц! — протянул опомнившийся от изумления красноармеец. И вскинул на него автомат: — А ну, хенде хох!

Немец смотрел только на меня:

— Я не буду сдаваться.

Я тронул красноармейца за плечо:

— Благодарю вас за бдительность, товарищ. Теперь я сам с ним разберусь.

— А вы, простите, кто? Я вам пленного так просто отдать не могу. Мне его надо в штаб доставить.

Я показал ему свои документы. Особый отдел.

Он козырнул мне и, бросая на немца свирепые взгляды, отошел к своему товарищу.

Я снова заговорил с немцем:

— Сдаваться, значит, не намерены? Ну, и что мне с вами делать?

— Да что хотите, то и делайте…

— Ваше настоящее имя?

Он чуть прищурился:

— Майор Краевски, второй танковый полк.

Тут я насторожился:

— Второй танковый? Случайно, с капитаном Шпеером не служили?

Он сжал губы. Помолчал, потом ответил:

— Вот оно что. Капитаном Шпеером интересуетесь?

— Отвечайте на поставленный вопрос, — потребовал я.

— О да. Хайль Шпеер, — кивнул Краевски. В его глазах мелькнул огонек, но сразу погас.

— Где вы с ним расстались?

— Там же, где со всеми остальными, — в Сталинграде. Как давно — не могу сказать. С тех пор будто вечность прошла.

Майор Краевски может быть полезен, соображал я. Еще не знаю точно, как. Но желательно бы его сохранить. Может, в тот же госпиталь направить, к Перемоге. Завтра решу окончательно.

— Ладно, — решил я, — давайте так: я вас задержу до дальнейшего выяснения. Вы сдадите сейчас мне оружие, мы пойдем в теплую избу, выпьем сладкого чая. Там картошка поспела. Заодно и поговорим.

Он молча отстегнул кобуру и отдал мне.

Я передал кобуру Гортензию и снова посмотрел на немца:

— Больше оружия никакого нет?

Он покачал головой.

— А если я прикажу обыскать?

Он засмеялся сухим, мертвым смехом и вынул из кармана гранату. Граната была наша, лимончиком.

— Нож есть?

Нож имелся складной, в кармане штанов. Кстати, под комсоставовской шинелью обнаружился вполне себе вермахтовский мундир. Только истрепанный донельзя. Где ж Краевски прятался всё время с капитуляции?

— Больше ничего? Только не врите, я вранье сразу вижу.

— Больше ничего.

Мы вошли в избу к Ивановой. Та поставила перед фрицем тарелку с синей надписью «Столовая промкооперации № 2», взяла пальцами картофелину из тарелки Гортензия, потом еще одну — из своей, придвинула угощение немцу.

— Горячего чаю ему налейте, — попросил я.

Немец схватил ладонями стакан, приник к нему и замер.

Геллер сидел сбоку, задумчиво поглядывая на происходящее.

Неожиданно Краевски посмотрел прямо на меня и спросил:

— Как вы догадались?

— По взгляду, — ответил я. — У наших совсем другие глаза. Вы — солдат побитой армии.

Он согласно кивнул.

— Ешьте, ешьте, — сказал я.

Майор осторожно отпил чаю.

— Как вы выбрались из Сталинграда? — спросил я.

— Один человек всегда имеет шанс проскочить там, где армия застряла, — ответил мой собеседник. — Мне чертовски повезло: нашел убитого русского командира, «виллис». Собственно, я обнаружил их вместе. Так сказать, комплектом.

— Горючее для машины где брали?

— Сцеживал из подбитых танков.

— Горючее из танков не годится.

— Это из ваших не годится, — чуть улыбнулся он, — а из наших сойдет. Тут много подбитых наших танков…

— Мне придется доложить о вас в штаб, — сказал я.

— Я не хочу считаться военнопленным, — предупредил он. — Я не сдавался. Рук не поднимал.

— Формально вы не военнопленный, — согласился я. — И я вас, формально, не допрашиваю. Мы просто беседуем за ужином. — И я спросил первое, что пришло на ум: — Откуда вы родом?

— Из Пруссии.

— Далеко же вас занесло… Домой не тянет?

Майор Краевски пожал плечами:

— Бывают невезучие люди, Herr Leutnant, которым везде, где нет войны, плохо. И не то чтобы меня на приключения тянуло. Честно говоря, приключения на Восточном фронте мне совсем не понравились. Но там, на гражданке, и жизнь другая, и люди другие, и всё какое-то пресное, тягомотное. А на войну попадешь — вроде, душа успокаивается.

— Созидательным трудом заниматься не пробовали? — осведомился я. — Говорят, сильно успокаивает нервы.

— Видимо, придется, — согласился он.

— Ну вот и договорились… Вы ешьте, ешьте, только потихоньку. Наголодались в Сталинграде?

— Было такое, — признал он.

Теперь он то и дело посматривал на Геллера. Но у него сил не хватило летчика расспрашивать, а тот упорно молчал.

Гортензий громким шепотом спросил меня:

— А что мы с этим фрицем делать будем?

— Ночевать оставим, — сказал я. — Не на мороз же выгонять. Утром в штаб его отведу. Может, знает что-нибудь полезное.

— Его бы связать! — предложил Гортензий.

— Не нужно.

— Он нас ночью всех перережет, — предрек Гортензий.

— А вы сохраняйте бдительность, товарищ Гортензий.

— Может, напоить его? — предложил, поразмыслив, Гортензий. — Пьяный он никого не зарежет.

— Я обдумывал этот вариант, — сознался я. — Как наиболее гуманный. Да только убьет майора водка, если употребить ее в потребных количествах.

— Что же делать? — Гортензий совсем расстроился. — Не везет мне!

Но я уже принял решение.

— Так, майор Краевски, — обратился я к немцу, — мы отдаем дань вашему мужеству и вашей откровенности. Поэтому, пожалуйста, дайте мне честное слово офицера, что не предпримете никаких попыток сбежать. В противном случае придется вас связывать, а мне бы этого не хотелось — вы, по-моему, нездоровы.

47

Он дал слово.

— Товарищ Иванова, — я подозвал калмычку, — устройте его переночевать. Оружие он сдал, голодом и холодом ослаблен, от тепла и вашей картошки его развезло — думаю, вреда не причинит. В той же комнате будет спать сержант Гортензий.

— Сделаю, — не моргнув глазом отвечала санитарка.

— Благодарю за ужин. Капитан Геллер, вы уступите майору Краевски кровать?

Геллер молча кивнул. Мне показалось, что эта встреча его сильно поразила. Может быть, даже сильнее, чем утренние мародеры.

Капитан начал понимать, что тут происходит.

Я вернулся в штаб. Командующий что-то писал, фрау Шпеер с заплаканным лицом дремала на лавке у стены. Я понял, что разговор ее с Москвой состоялся.

При моем появлении командующий поднял голову.

— Разобрались, что за стрельба была?

— Разобрался, товарищ командующий.

— До утра ждет?

— Вполне.

— Хорошо. Вы уже позаботились насчет ночлега вашей подопечной? Сами будьте, естественно, рядом. Спать вполглаза! А лучше — совсем не спать.

— Вопрос деликатный, — я вдруг смутился. — В одной комнате с женщинами ночевать?

— Будто до сих пор не приходилось?

— Приходилось, но… не так.

— Скажите просто, что эта фрау на вас страху нагоняет.

— Не столько она, сколько эта учительница, Капитолина Сергеевна, — признался я. — Ох и строга…

— А вы ведите себя безупречно, — посоветовал командующий. — Как и подобает красному командиру.

— Случается, как раз за безупречное поведение от дамы по морде и схлопочешь, — пробурчал я.

С печки донеслось:

— Ирод! Охальник!

Там шумно закопошилась бабка. А с ней и оба мальчика.

— Я не пойму, глухая бабка или не глухая? — не выдержал я.

— Когда надо — очень даже не глухая, — подтвердил командующий. — Так что забирайте фрау и идите отдыхать.

* * *

После ночлега на полу на старом матрасе, выломанном из какой-то доисторической кровати, у меня ломило всё тело. Луиза Шпеер еще спала. Ее лицо было совсем белым, оно почти не выделялось на белом кружеве подушки. Шпильки высыпались из прически и валялись рядом.

Я собрал их и положил на покрытый вязаным пожелтевшим кружевом буфетик.

Постоял рядом с ней, потом постоял у окна. Куда подевалась Капитолина Сергеевна — не знаю.

Мальчики сладко сопели на печи. Ничейная бабка с энергией стахановца уже орудовала где-то в сарае.

Внезапно под окном, где я стоял, возник Гортензий.

Я даже отпрянул от неожиданности:

— Вы с ума сошли, товарищ сержант? Что это вы выпрыгиваете, как чертик из коробки?

— Помер, — трагическим голосом произнес Гортензий.

— Кто помер? Что вы несете?

— Помер! — повторил сержант.

— О ком вы говорите?

— Майор вчерашний. Краевски. Проснулись — а он уже холодный.

— Он ранен был, что ли?

— Да нет… Осмотрели его со всех сторон — следы от ранений на теле есть, но все старые, зажившие. Санитарка подтвердит.

— Покончить с собой не мог? Яд? — предположил я.

— Он жить хотел, — напомнил Гортензий.

— Да не очень-то хотел, если его послушать…

— Не, товарищ лейтенант, с собой он не кончал, — уверенно сказал Гортензий. — Я за ним смотрел. Он как лег, так и заснул. И не двигался больше.

— Тогда остается одно объяснение, — сказал я. — Сердце. Сердце Шестой армии…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДИПЛОМАТ

Рассказывает Альберт Шпеер

— III —

ДЕКАН ДИКТАТОРОВ

Неаполь — Берлин,

17 декабря 1942 года

— …Я в политике без малого сорок лет, из них ровно двадцать возглавляю правительство и государство. Вы слишком малоопытны, господин Шпеер!

Всегда его недолюбливал. Сверх меры пафосен, невероятное самомнение, показная брутальность; страсть к позерству и вульгарным эффектам частенько заслоняют личность. Он и к Гитлеру поначалу относился снисходительно, если не сказать враждебно, изменив свое мнение лишь в сентябре 1937 года, после визита в Берлин.

Понятно, что меня — архитектора-выскочку, нежданно вскарабкавшегося на вакантный трон Германский империи! — дуче сейчас и в грош не ставит. Однако мы еще посмотрим, кто кого.

— Небольшой опыт не отменяет того очевидного факта, что я представляю самое могущественное государство планеты, — холодно парировал я. — Чьи вооруженные силы стоят на пространстве от испанской границы до Волги и от Норвегии до Туниса. Отдельные неудачи Вермахта, о которых вы только что упоминали, следует рассматривать именно в контексте «неудач», исправимых ошибок, вызванных недавними изменениями во внутренней политике и кадровыми перестановками в верховном командовании.

Тут я, конечно, отчасти лукавил. Бенито Муссолини можно воспринимать как угодно, но дураком итальянский дуче никогда не был — иначе не усидел бы два десятилетия в премьерском кресле. Он отлично знает, что ситуация под Сталинградом из угрожающей превращается в катастрофическую: 6-я армия Паулюса окружена, попытки деблокады котла успехом не увенчались, а итальянская 8-я армия, прикрывающая левый фланг, фактически разгромлена русскими.

Муссолини винит в гибели большей части итальянского экспедиционного корпуса именно нас.

Есть и еще одна причина неприязни, испытываемой дуче по отношению лично ко мне. Он, безусловно, крайне внимательно наблюдал за ноябрьскими событиями в Берлине и сделал однозначные выводы: вождя итальянских фашистов может постигнуть участь его германского vis-a-vis. Ко мне на стол регулярно ложатся разведсводки о положении дел в Италии, и я отлично знаю, что оппозиция Муссолини существует, пускай и не предпринимает пока активных действий.

Армия настроена прокоролевски (это отмечал еще Гитлер до войны, прямо говоря: «Итальянские вооруженные силы — не фашистские, а монархические, и Муссолини никакого влияния на дух войск вообще не имеет»[25]). Внутри партии многие считают себя недооцененными, пример тому — Дино Гранди и Галеаццо Чиано, втихую не одобряющие блок с Германией. В такой обстановке мы обязаны выказать дуче наибольшую поддержку — военный союзник из Италии, будем откровенны, скверный, но итальянский флот всё еще остается важным сдерживающим фактором на Средиземном море, отвлекающем на себя британское внимание…

Муссолини нам нужен, особенно в свете намерений Генштаба предельно увеличить активность на африканско-средиземноморском театре, который Адольф Гитлер считал второстепенным и не заслуживающим серьезного внимания. Германия обязана любой ценой восстановить нормальное снабжение корпуса Роммеля, оказавшегося в тисках между высадившимися в Марокко и Алжире американцами и англичанами с главной базой в Египте.

Пока обстановка в Западной Африке неустойчивая и об однозначной победе Эйзенхауэра и Паттона говорить рано. Первый консул Франции адмирал Франсуа Дарлан отдал приказ размещенным в колониях войскам оказывать врагу всё возможное противодействие, так что американцы до времени связаны боями с французами. Но те долго не продержатся — им требуется помощь, обещанная нами Дарлану.

Снабжение Африканского корпуса осуществимо исключительно при контроле над центральным Средиземноморьем. Ключ к нему — Мальта, занятая британцами. Именно к Мальте решено бросить все доступные силы, причем как можно быстрее. Иначе нам придется распрощаться с Африкой и любыми надеждами остановить англо-американцев на южном фланге.

Для согласования позиций с союзником я и прилетел в Италию. Не в Рим, встретиться было решено в Неаполе — визит не носил характер государственного или официального, и уж кого я меньше всего хотел видеть, так это короля Виктора-Эммануила.

Обычная деловая поездка, да еще и засекреченная, Гейдрих настоял. Состав делегации ограниченный: несколько высокопоставленных военных, статс-секретарь МИД, руководитель РСХА Отто Олендорф, получивший эту должность в середине ноября.

Почему именно Неаполь, частенько подвергавшийся атакам бомбардировщиков англосаксов? Дуче любит символику, жесты, знаки: Неаполь — прежде всего родина фашизма, отсюда начался знаменитый «Марш на Рим» 1922 года. Вдобавок именно здесь проходила основная часть программы визита Адольфа Гитлера в Италию четыре года назад — с военно-морским парадом и пышными торжествами. Я тогда сопровождал фюрера в статусе «личного архитектора», с Муссолини виделся строго на церемониальных мероприятиях. Дуче пытается мне напомнить времена былых надежд, когда будущее виделось исключительно в радужных красках — возрождение Римской империи, Абиссиния, итальянский флаг над всем Средиземным морем?

Впрочем, это неважно. Я не верю в символы. Предпочитаю сухие выверенные цифры: численность боевых кораблей и самолетов, потенциальные возможности итальянской промышленности, людские резервы…

Об этом и поговорим.

* * *

Как ни странно, но за истекшие полтора месяца я больше всего сблизился с Вальтером Хевелем, «человеком-загадкой». Раз или два в неделю советник приезжал ко мне домой, ужинать. Появлялся и в Рейхсканцелярии — конечно, когда находился в Берлине, а не занимался разъездами по городам и весям, от Константинополя до Мадрида, при этом без всякого стеснения пользуясь моим личным самолетом. Я не возражал — обстоятельства требовали моего неотлучного присутствия в Берлине, а чтобы слетать по спешным делам в Рур или на новые авиазаводы «Фокке-Вульф» в генерал-губернаторстве, вполне хватало заслуженной и надежной «Тетушки Ю».

Хевель с воодушевлением окунулся в привычную стихию. Закулисные интриги, тайные переговоры, романтика в стилистике времен Борджа и Медичи. Однако польза от его эволюций была, и существенная — советник ухитрился сдвинуть с мертвой точки идею графа фон дер Шуленбурга и оживить нашу международную дипломатию. Если на испанском или турецком направлениях пока крупных успехов не наблюдалось, то в случае с Францией можно было говорить о некоем прорыве. Выглядело это несколько странно, если не сказать опереточно, но развитие ситуации двигалось в нужном направлении.

— Не следует считать французов сплошь эмоциональными мечтателями, не способными на серьезные поступки, — рассказывал мне Хевель, вернувшись из Виши после ставшего уже знаменитым «18 брюмера адмирала Дарлана». — Не забудьте, эта нация подарила миру Бонапарта, Генриха IV, Жанну д"Арк и Ричарда Львиное Сердце!

— Ричарда? — удивился я. — Английского короля?

— Львиное Сердце, к вашему сведению, никогда не говорил на английском языке, предпочитая родной французский, а его родителями были коренная аквитанка Элеонора де Пуату и граф Анри Анжуйский, ставший монархом Англии под именем Генриха II. Он гораздо более француз, чем корсиканец Бонапарт. Однако вернемся к Дарлану. Решительности адмиралу не занимать, он по крайней мере твердо знает, чего хочет: власть и слава, слава и власть. С такими людьми приятно иметь дело, они предсказуемы, прямолинейны и обычно бесхитростны.

— Этот ваш «бесхитростный» властолюбец устроил форменную резню, от которой даже у Гейдриха глаза на лоб полезли, — мрачно сказал я. — Создал себе репутацию.

— Иначе было нельзя, — пожал плечами советник Хевель. — Дал всем понять, что его намерения крайне серьезны и он не станет останавливаться перед такой чепухой, как насилие…

Здесь Хевель ничуть не преувеличивал. Франсуа Дарлан, получив от нас гарантии невмешательства (и срочной помощи при необходимости), показал себя просто-таки персидским сатрапом и деспотом: если маршала Петена тихо отправили в почетную отставку, одновременно изолировав от внешнего мира в одной из прованских деревушек, то Пьеру Лавалю пришлось несладко — на следующий день после захвата власти военными и создания триумвирата консулов премьера обвинили в государственной измене и прочих черных злодействах, отдали под трибунал, сработавший в незамысловатой стилистике сталинских «троек», и два дня спустя расстреляли. Хорошо, обошлось без гильотины. Аналогичная судьба постигла большинство ближайших соратников Лаваля.

Посты «первого консула», военного министра и главы кабинета занял Дарлан, моментально расставивший на ключевые должности своих приверженцев, в основном флотских офицеров, в которых был безоговорочно уверен — адмирал Жан де Лаборд стал морским министром, внутренними делами ведал адмирал Поль-Габриэль Офан, главнокомандующим назначили адмирала Жана-Шарля Абриаля.

Есть хорошее испанское словечко — junta, хунта, означающее подобный тип правления. Франсуа Дарлан, отчасти чувствуя полную безнаказанность (угрозу могли представлять исключительно германские силы на севере Франции, способные подавить мятеж моряков за несколько часов — но гарантии есть гарантии), отчасти вдохновленный открывающимися перспективами, учинил в Виши классическую военную диктатуру, какой мог позавидовать западный сосед — Франсиско Франко с его генералами.

— Они там как с ума посходили, — с усмешкой продолжал Хевель. — Первым же требованием ко мне лично, как полномочному представителю канцлера Германии, был спешный запрос о передаче Франции германскими оккупационными силами конфискованных после Компьена танков S35 Somua в количестве от трех до пяти взводов. Знаете, зачем? Провести парад! Каково?! Мне пришлось мчаться из Виши в Париж, уговаривать генерала фон Штюльпнагеля, согласовывать отправку техники лично с Йодлем… Хорошо, вы вмешались!

— Помню, помню. — Я сам едва не рассмеялся. Экстренная телеграмма Хевеля пришла поздно вечером, я лишь мысленно сплюнул и написал на бланке: «Запрос удовлетворить. Шпеер». В конце концов, дюжина устаревших Somua ничего не решает. — Парад?!

— Именно. С настоящими танками. Кстати, великолепный пропагандистский шаг, если уж основной декларацией правительства Дарлана является «возрождение славы знамен Франции». Само собой, знамен, опозоренных «предателями интересов нации». В чем именно заключалось предательство, не афишируется. Фарс под названием «процесс над Пьером Лавалем» был закрытым, но этот деятель смертно надоел французам, и его казнь по расплывчатым обвинениям была принята с небывалым воодушевлением — народу нравится, когда нелюбимые и презираемые правители получают по заслугам…

— Как бы нам не перестараться, — с сомнением ответил я. — Будет недопустимо потерять Францию на поднимающейся волне галльского национализма и реванша.

— Исключено, — отрезал Хевель. — Весь этот водевиль устроен Дарланом строго для внутрифранцузского употребления. Министром иностранных дел назначен разумнейший человек — Поль Бодуэн. Несмотря на то, что Бодуэн банкир и финансист, дипломатический талант у него присутствует, тем более что таковой пост он занимал в сороковом году, а раньше, при правительстве Поля Рейно, был государственным секретарем по иностранным делам. Он договороспособен. Полагаю, нашему МИД следует побыстрее начать подготовку мирного договора с Францией, предварительно заключив… э… обязывающие закрытые соглашения, о которых мы беседовали ранее.

Это, несомненно, был ключевой пункт. Гавани и авиационные базы на побережье Франции. Военно-морской аспект. Рабочая сила. Французские производственные мощности. Продовольствие.

И только после принятия взаимных обязательств Дарлан сможет произнести историческое «Paris vaut bien une messe».[26]

— Работайте, господин советник.

— Я стараюсь, господин Шпеер.

Негласную встречу с Бенито Муссолини также устраивал Вальтер Хевель. Не потому, что я не доверял графу Шуленбургу и его сотрудникам — просто Хевель и раньше частенько наведывался к дуче с личными поручениями фюрера, был с ним неплохо знаком и вызывал у спесивого вождя фашистов определенное доверие. Пусть Муссолини увидит, что в Германии существует определенная преемственность и те, кто выполнял крайне деликатные задачи при Адольфе Гитлере, остались на своих местах.

* * *

…Признаться, я перестал просыпаться ночами от не запоминавшихся дурных снов только ближе к двадцатым числам ноября, когда рейхсфюрер Гейдрих в разговоре один на один подтвердил: удержались. Без всяких «кажется», «по-моему», «полагаю» или «надеюсь». Просто — удержались.

Система государственной власти, хотя и пошатнувшаяся, не обрушилась. Перетасовки в военном руководстве если и отразились на положении дел на фронтах, то ненамного — Вицлебен и чины Генштаба уверяли меня, что русские удары под Сталинградом, приведшие к окружению 6-й армии, так или иначе состоялись бы, останься фюрер жив или нет — операции такого масштаба не планируются за несколько дней. Тем более что некоторые оперативные планы пришлось срочно пересматривать: военные были убеждены, что документация из злополучного «Кондора» давно переправлена в Москву…

Генштаб сделает всё возможное, чтобы «откупорить» котел и вывести наши войска из окружения — Сталинград решено оставить, невзирая на редкие голоса в пользу продолжения сопротивления: концепция Гитлера «я не уйду с Волги» исчезла в прошлом, генералитет понимал, что лучше пожертвовать меньшим, чем потерять большее…

Настойчивая пропаганда Ганса Фриче окончательно убедила нацию в том, что мы «спасли Германию». Начались первые открытые судебные процессы по «делам гауляйтеров», широко освещаемые в прессе.

Бывшее высокое руководство пока не трогали — сидят и сидят, тем более что не обошлось без не подлежащих огласке конфузов.

Герман Геринг впал в тяжелейшую депрессию, которую врачи объяснили резкой отменой постоянно применявшихся инъекций морфия. Господи, руководитель Люфтваффе был морфинистом! Этим, похоже, и объясняются длительные приступы апатии и бездеятельность бывшего рейхсмаршала.

Роберт Лей повесился в камере, использовав разорванные на полоски кальсоны. На канализационной трубе, простите. Причина самоубийства была схожа с «болезнью» Геринга: тяжелейший алкоголизм, так называемый «синдром отмены» (во внутренней тюрьме РСХА по бутылке коньяку к обеду и ужину по понятным причинам не подавали), а надзиратели недоглядели. Очень жаль, именно этого мерзавца я бы с колоссальным удовольствием увидел на скамье подсудимых в Народном трибунале.

Гораздо сложнее получилось с доктором Геббельсом. Я упоминал, что он с удручающей настойчивостью заваливал меня письмами — как «подозреваемый» Геббельс имел право раз в день потребовать перо, чернильницу и бумагу для отправки личных депеш, однако он ни разу не написал жене и детям. На Принц-Альбрехтштрассе скопилась целая пачка сероватых конвертов плохой бумаги с простой надписью: «Берлин, Рейхсканцелярия, канцлеру Германской империи».

Я письма не читал. Во-первых, имелись куда более важные дела, во-вторых, я предполагал смысл посланий — или велеречивые обвинения в измене «общему делу», или столь же пространные оправдания. Незачем портить себе настроение, пусть РСХА и Олендорф разбираются!

Заодно пришлось несколько раз отказать в аудиенции фрау Магде Геббельс — памятуя о представленных Рейнхардом Гейдрихом сведениях о чистках в России, я прямо запретил преследования ближайших родственников «заговорщиков». То есть никакого тюремного заключения или концлагеря, в худшем случае высылка в провинцию, когда незаконно приобретенное имущество (поместья, замки или виллы, где проживали семьи) конфисковывалось в пользу государства.

Пришлось распорядиться, чтобы Магде оставили дом на Шваненвердере и берлинскую квартиру, и более того, не сняли министерского снабжения. Не мог же я обречь на полуголодное существование и выбросить на улицу шестерых маленьких детей? Они-то в чем виноваты? Да и сам Йозеф Геббельс, подходя строго, никогда не был замечен в воровстве из казны, взятках и стяжательстве, поразивших подобно чуме практически всё партийное руководство. Жил он, по меркам рейхсляйтеров, довольно скромно, довольствуясь жалованием и гонорарами (правда, очень немаленькими!) от издания своих книг и статей.

Магде Геббельс шесть раз отказали во встрече — вежливо, но решительно. Я было собрался попросить бригадефюрера Олендорфа вежливо намекнуть ей по линии РСХА, что беспокоить канцлера впредь больше не следует, но 15 ноября вдруг раздался телефонный звонок от Рейнхарда Гейдриха:

— Здравствуйте, Шпеер. Не побеспокоил?.. Можно вопрос? Как вы относитесь к перлюстрации вашей личной переписки?

Понятно. Обычный грубоватый юморок, свойственный рейхсфюреру.

— В зависимости от того, с кем переписка, — не остался в долгу я. — Если с любовницей, то отрицательно. Если с румынским маршалом Ионом Антонеску — сугубо положительно, хотя бы потому, что я ничего не понимаю из его велеречивых сообщений.

— Прекрасно, — согласился Гейдрих. — Мы это возьмем на заметку. Простите, но мне надоела бурная активность доктора Геббельса в области эпистолярного жанра, и я вскрыл все до единого письма, адресованные вам. Прочел. И знаете что? Встретьтесь с ним.

— Прошу прощения? — оторопел я.

— Встретьтесь. Геббельс изнывает от бездеятельности, в отличие от других наших подопечных.

— Встретиться? Зачем? Где? Когда?!

— Да хоть в моем кабинете сегодня вечером. Назначим на девятнадцать часов тридцать минут. Если вы не заняты, конечно.

— Не занят, — капитулировав, сказал я. В профессиональных вопросах Гейдриху верить можно. Если рейхсфюрер мягко настаивает на необходимости такого рандеву, значит, оно будет полезно для дела. — Но… Вы считаете это уместным?

— Считаю. Жду вас вечером.

* * *

Подобно мне, Гейдрих тоже предпочел не занимать кабинет своего предшественника, Генриха Гиммлера — я там был однажды, вульгарность неимоверная: руны, золотые венки, черное дерево и монументальные светильники в пилонах. Новый рейхсфюрер предпочел остаться в своем прежнем логове, занимаемом с сентября 1939-го, когда Гейдриха назначили руководителем РСХА.

— Он настаивал на сугубой приватности, — без предисловий начал Гейдрих, едва я вошел. — Придется мне подождать в соседнем помещении, но я, разумеется, буду подслушивать: микрофоны тут установлены.

— Вам по чину не «подслушивать», а «осведомляться», — фыркнул я. — Учитесь дипломатическим формулировкам.

— В узком кругу можно называть вещи своими именами. Его приведут через пять минут, если начнет бросаться с кулаками или попытается запустить чернильницей — орите, охрана за дверью.

Я проводил Гейдриха недовольным взглядом. У него сегодня чересчур искрометное настроение. Знает что-то, о чем не подозреваю я? А вообще, следовало бы дать мне прочитать хоть одно письмо, я даже не представляю, о чем пойдет разговор!

Выглядел Йозеф Геббельс после десяти дней ареста не ахти. Круги под глазами, бледность, мятый светлый пиджак. Ботинки без шнурков. Взор, однако, как и прежде, горящий.

— Вы! — Этот возглас прозвучал вместо приветствия. — Наконец-то! Почему вы так долго тянули?

Что прикажете отвечать? Ссылаться на занятость?

— Садитесь, — я кивнул на один из стульев. — И постарайтесь изложить ваши… просьбы сжато и четко. У меня крайне мало времени.

— Да-да, я понимаю! Мне ежедневно приносят газеты, я имею общее представление о происходящем!

К моему безмерному удивлению, бывший рейхсминистр не стал жаловаться на противозаконное заключение, абсурдное обвинение в участии в «заговоре гауляйтеров» или на условия содержания, хотя, как я догадывался, во внутренней тюрьме РСХА они были вполне приемлемыми. Вовсе наоборот: доктор Геббельс с обычным своим пылом начал критиковать нашу пропаганду. Газеты ему доставляли ежедневно.

Недостаточный акцент на мнение масс. Где организация митингов в поддержку действий правительства? Ошибочно игнорируется Трудовой фронт и процессы внутри него — особенно в свете провозглашенной массовой трудовой мобилизации! Международное направление охвачено крайне слабо, противодействия англосаксам не ведется! Если уж вы начали избегать откровенно антиеврейской риторики, следует усилить внимание к теме британской буржуазии, ради обогащения которой Лондоном начата эта война! Ганс Фриче, возможно, не бесталанен, однако он так и не научился видеть целостную картину, не в состоянии превратить пропаганду в единую систему, в искусство! А партия? Партийная линия?! Идеология в партийной сфере?

50

— Постойте, — перебил я. — У вас есть какие-то конкретные предложения?

Геббельс изумленно осекся. Проговорил:

— Но они ведь все изложены в письмах! Вы разве… Не просматривали?

— Просматривали, — раздался голос Гейдриха. Рейхсфюрер вошел незаметно. — Здравствуйте, доктор. Позвольте осведомиться, отчего вы всё это время не протестовали? Не писали жалобы во все существующие инстанции на вероломство СД? Безропотно подписали все до единой бумаги с обвинениями, все протоколы допросов? Почему?

— Потому что вы отлично знаете, я невиновен, — ледяным тоном ответил Геббельс. — И если принято решение отправить меня на гильотину, изменить его я не смогу при всем желании.

— Здраво, — кивнул Гейдрих. — Вот что мы сделаем. Отбросив все бюрократические процедуры, заменим заключение здесь на домашний арест. Дело будет рассматриваться в прежнем порядке, но раз уж вы заявляете о невиновности… Следователи обратят на это внимание. Вы, доктор Геббельс, по-прежнему остаетесь подозреваемым, не забудьте.

Я недоуменно воззрился на рейхсфюрера. Интересный поворот. Вполне в духе Гейдриха-прагматика: освободить бестолочей и дармоедов наподобие Розенберга или Дарре? Ни в коем случае! Тут же совсем иное: Йозеф Геббельс может пригодиться, тем более что он сам вызвался, при этом сохранив необходимый минимум личного достоинства. Унижаться, молить о пощаде и требовать справедливости он не стал, избрав практически беспроигрышную тактику. Всегда был умен.

И плевать, что он думает о нас, о смерти Адольфа Гитлера — наверняка догадывается! — об инсценировке «партийного мятежа» и прочем. Под домашним арестом с бдительнейшим, тотальным надзором причинить нам вред он не сумеет. А вот реальная польза может оказаться существенной — ошибки и недосмотры Ганса Фриче доктор Геббельс определил виртуозно.

— …Не боитесь, что скрытая оппозиция воспользуется им как живым символом? О чем мы многократно говорили? — поинтересовался я, когда Геббельса увели. — Вот уж кто идеально подходит к званию «старого борца» и «национал-социалиста номер три» после Гитлера и бывшего рейхсмаршала, так это доктор Геббельс. А оппозиция есть, вы сами докладываете, что мы обидели слишком многих…

— Только не в данном конкретном случае, — возразил Гейдрих. — Каждый его шаг, каждое движение будут фиксировать. Строжайшее наблюдение днем и ночью. Восемь утра — пьет кофе. Восемь пятнадцать — посетил уборную. Восемь двадцать две — листает газету. И так далее. Не думаете же вы, что Имперская безопасность оставит столь важный объект без самого пристального внимания? Пусть работает, материалы будем поставлять фельдъегерской службой.

Так и вышло. Йозефа Геббельса на следующий день вернули домой, на Шваненвердер, к семье. Дозволили, как нейтрально сформулировали бюрократы из РСХА, «ассистировать» Министерству пропаганды. Выходить за пределы поместья запрещено и ему, и фрау Магде. Разумеется, перевод доктора под домашний арест нигде не афишировался, даже в СД об этом знали только в подразделении, занимавшемся круглосуточной охраной, и в самых высших кругах.

Гейдрих оказался прав: после Сталинграда и «Таманского котла» Геббельс очень пригодился нам как пропагандист от природы. Но об этом — ниже.

* * *

Вернемся, однако, в Италию, к которой в это время года меньше всего подходили определения «теплая», «солнечная» или «гостеприимная». Небо над Неаполитанским заливом затянуто низкими серыми тучами, конус Везувия терялся во влажной дымке, постоянно моросил дождь. Оно и к лучшему — не приходится ожидать авианалетов. За последние месяцы город серьезно пострадал от бомбардировок англосаксов.

Встречались мы не в самом Неаполе, а на загородной вилле Эсперо с видом на круглое озеро Аверно — древний вулканический кратер, окруженный холмами, кипарисовыми рощами и виноградниками. Место, дышащее античностью: в одной из пещер на побережье жила кумская Сивилла, там же находился вход в Аид, когда-то здесь располагались резиденции Октавиана Августа и Марка Виспания Агриппы.

Впрочем, сейчас красоты и мифы Аверно интересовали меня в последнюю очередь. Дуче принял германского канцлера с очевидной прохладцей, всем видом давая понять: он — фигура, равнозначная ушедшему в небытие фюреру, а потому какой-то мастеровой, едва отряхнувший с колен строительную пыль, не вызывает у наследника цезарей ровным счетом никакого пиетета. Даже намекнул, что с куда большим удовольствием встретился бы с Рейнхардом Гейдрихом, поскольку «властвовать должен сильный человек». Гордец.

Я принял вызов спокойно — Вальтер Хевель предупреждал, что Бенито Муссолини обязательно испытает меня на прочность. Смутишься, стушуешься — будет только хуже: дуче начнет давить, использовать свой авторитет «декана диктаторов», выставлять неприемлемые требования — он и с Гитлером несколько раз так поступал, взять хоть историю с взятием Франции.

В 1940 году после бездарных действий итальянской группы армий «Запад» принца Умберто в Прованских Альпах, остановленной вдвое меньшим по численности противником, Муссолини все-таки вытребовал у фюрера свою оккупационную зону, аннексировал Ментону и предъявил претензии на Ниццу и Корсику. Отлично помню, как возмущался тогда Гитлер, охарактеризовав притязания итальянцев несколькими хорошими окопными словечками времен Первой мировой. Тем не менее фюрер частично пошел на уступки, чтобы не обижать союзника по «Оси».

Теперь же мне предстояло убедить дуче в том, что Францию необходимо оставить и позабыть фантазии об Alpi Occidentali.[27] Причем оставить без компенсаций с французской стороны — будет лучше вернуть Африканскую империю и расширить ее с помощью Германии.

Крайне сложная задача, признаться. Особенно на фоне нашего поражения под Эль-Аламейном, продолжающегося наступления генерала Монтгомери в Ливии и высадки американцев. Не говоря уж об отвратительной — чего скрывать! — ситуации под Сталинградом.

Я взял с собой в Италию генерала от артиллерии Вальтера Варлимонта, заместителя начальника штаба оперативного руководства, одного из плеяды «молодых теоретиков» — в конце тридцатых именно он создавал новую структуру командования Вермахтом и вместе с Йодлем разрабатывал «Барбароссу». Был причастен к группе фон Трескова, но активного участия в военной оппозиции не принимал, выступая сочувствующей стороной. Варлимонт и должен был объяснить Муссолини нашу новую стратегию — уделить пристальное внимание Африке и Мальте.

Впрочем, дуче занимала совсем иная тема.

— Что он о себе вообразил? — громыхал Муссолини. — С вашего попустительства Дарлан творит абсолютно недопустимые, возмутительные вещи! Достаточно одного моего слова, чтобы итальянские легионы прошли маршем до Виши и положили этому конец!

На мой взгляд, французский Первый консул и впрямь перестарался с бонапартистской мишурой и заявлениями, которые со стороны разоруженной Франции звучали несколько легкомысленно. Все эти «золотые орлы, прославившие себя под Аустерлицем и Фридландом», «штандарты, развевавшиеся у подножия пирамид», и прочие «походы Великой Армии» вызывали неистовые восторги у французской публики, но до крайности раздражали очень многих по обе стороны фронта — начиная с дуче и заканчивая Черчиллем, вкупе с поддерживаемой русскими и американцами «Свободной Францией» дезертира де Голля.

Значит, марш легионов на Виши? Отлично. Ты попался.

— Хотелось бы уточнить, что во Франции размещены две наших полевых армии, — полубезразличным тоном заметил я. — И Девятый воздушный флот. Не уверен, что итальянский командующий, принц Умберто Савойский, после своих блестящих успехов сорокового года решится на повторную попытку совершить легкую прогулку на северо-запад с учетом этих обстоятельств…

Умей дуче убивать взглядом, меня тут же разорвало бы в клочья. Намек был слишком очевиден: не лезьте, иначе будете иметь дело с германской армией.

— Изложите ваши соображения относительно французского вопроса, — ледяным тоном сказал Муссолини.

— Данный вопрос следует рассматривать комплексно, в контексте изменений политики Германской империи на Средиземноморье, — сказал я. — Вы прекрасно осведомлены о том, что наши части в Северной Африке не способны действовать против англо-американцев без стабильного и гарантированного пополнения людьми и техникой, без устойчивого снабжения и поддержки с воздуха. Генерал Варлимонт?

— Слушаю, господин рейхсканцлер?

— Вам слово. Озвучьте общие позиции Генштаба по африканскому вопросу.

Вальтер Варлимонт дисциплинированно озвучил. Германия изыскивает внутренние мобилизационные резервы и наращивает производство вооружений с целью ликвидировать один из двух фронтов, на которых мы ведем боевые действия. Если в отношении России до наступления следующей летней кампании принят принцип «сдерживания», то, по накоплении сил, решительный удар следует нанести на юге, пока англосаксы окончательно не перехватили инициативу.

Мальта. Предельно возможное усиление Африканского корпуса.

Сбросить Эйзенхауэра и Паттона в Атлантику.

Возобновить наступление на Египет.

— Вы полагаете, это невыполнимо? — сказал Варлимонт, наблюдая за скептическим выражением на лице Муссолини.

— Я полагаю, что Италия за неимением значительного военного потенциала вряд ли сможет поддержать инициативу германского Генштаба, — буркнул дуче. — Наш флот изолирован в гаванях, у британцев превосходство на море и в воздухе.

Неужели он начал здраво оценивать свои силы?

— Бригадефюрер Олендорф? — попросил я. Надо наносить следующий удар. — Вы хотели известить дуче о некоторых сведениях, полученных из «американского» отдела РСХА? Извольте.

Отто Олендорф прекрасно подготовился, благо информацией владел в полной мере.

В отличие от России и Британии, разведка в Североамериканских Штатах оставалась не слишком эффективной. При этом наша (пускай и крайне немногочисленная) агентура чувствовала себя в США неплохо, работала в достаточно комфортных условиях, активно сотрудничала с ирландскими эмигрантами, симпатизировавшими странам Оси. К сожалению, до войны не удалось создать в Северной Америке разветвленную агентурную сеть, Абвер так и вообще свернул свою деятельность в июне 1941 года — оставались только разведчики от Имперской безопасности.

Именно благодаря недостаточному вниманию к североамериканскому направлению мы прошляпили высадку союзников в Африке. Разозленный Гейдрих распорядился утроить усилия — «оживить» агентов в Мексике и Канаде, начать вербовку среди американцев, особенно немецкого и ирландского происхождения. Первые плоды не заставили себя ждать, и мы сочли необходимым поделиться информацией с Муссолини, поскольку отдельные донесения непосредственно касались Италии.

— Сицилия? — Едва дуче уяснил, что ему втолковывает Олендорф, как немедля вышел из себя. В отличие от Гитлера, который весьма расчетливо, с театральными эффектами и выверенной лексикой, распределял свой гнев и умел вовремя остановиться, южный темперамент Муссолини удержу не знал: — Проклятое гнездо! Змеюшник, который Давно следовало залить горчичным газом, вытравив всех, от младенцев до старух!..

И так далее. Сицилию Бенито Муссолини не любил давно и прочно, мне перед поездкой предоставили краткий доклад по теме, чтобы ввести в курс дела.

Мафия. Коза Ностра, с которой дуче боролся последовательно, жестоко и не выбирая методов. До прихода фашистов к власти Сицилия была фактически неуправляема, настоящей властью обладали исключительно вожаки преступных семей, наподобие дона Чичо Куччи, нарочно оскорбившего Муссолини во время его первого визита в Палермо в 1925 году. Дон Чичо, одновременно являвшийся мэром городка Пьяна-деи-Гречи, громко изумился численности охраны премьер-министра и вождя партии, во всеуслышание заявив: «К чему столько полицейских? Рядом со мной Вашему превосходительству нечего бояться, ведь в этом городе приказываю я!» После чего обернулся к публике, провожающей высокого гостя, и произнес: «Чтоб ни один волос не упал с головы Бенито Муссолини, моего друга и лучшего человека на этом свете!»

Муссолини обиды не спустил, а дон Чичо, в старые времена привыкший с пренебрежением относиться к облеченным властью гостям из далекого Рима, не осознал, с кем именно связался.

После жалоб ветеранов Первой мировой и латифундистов Сицилии на чудовищную преступность дуче объявил мафии войну на уничтожение. Новый префект Палермо Чезаре Мори, получивший от главы правительства чрезвычайные полномочия, начал в ноябре 1925 года масштабную операцию против Коза Ностры — сотни арестованных по малейшему подозрению, громкие судебные процессы, пожизненные приговоры. За два года[28] сицилийская мафия была в самом буквальном смысле этого слова вытравлена: те, кто не попал за решетку, бежали из Италии.

Бежали в Североамериканские Штаты, где снова занялись привычным делом. В те годы эмиграцией руководил дон Вито Касчио Ферра, «король мафиози»; ныне «делами» руководили его многочисленные наследники.

К таковым, по сведениям внешней разведки РСХА, и обратились руководители американского Федерального Бюро Расследований с просьбой «помочь» в борьбе против общего врага — Бенито Муссолини. Только для правительства США дуче был врагом военным, а для мафии — врагом кровным, человеком, лишившим их родины, подвергшим репрессиям обширную родню и разогнавшим сицилийские «семьи».

В обмен на помощь предлагалось позабыть о многих прегрешениях мафии — Америке требуется агентура в Италии, способная вести диверсионную и разведывательную деятельность, а также способная в нужный момент выступить с оружием в руках на стороне союзников. По рукам, синьоры?

Олендорф рассказал, что из США кружными путями, через Францию, Испанию и Турцию направились «авторитетные люди» — с деньгами, а главное, с идеями «освобождения от тирании». Пока их немного, но они есть. Документы по этому вопросу будет переданы итальянской тайной полиции. Вы понимаете, чем в перспективе может грозить нарастающая активность Коза Ностры на итальянской территории? Особенно на Сицилии?

— Отторжением и созданием плацдарма для англоамериканцев, — будто невзначай заметил генерал Варлимонт. — Не забудем, что от побережья Туниса до Сицилии всего сто пятьдесят километров, а в ноябре англосаксы доказали, что способны проводить крупные десантные операции. Тунис и Ливия не должны быть сданы союзникам. Любой ценой.

— …Мальта, — после долгой паузы сказал дуче. — Мальта, будь она проклята! Но как? Какими силами? Командование?

— С германской стороны — фельдмаршал Кессельринг, — мигом отозвался Варимонт, — с итальянской — адмиралы Карло Бергамини или Луиджи Сансонетти. Воздушная блокада Мальты со стороны Люфтваффе, несмотря на то, что остров нашпигован радарами и «Спитфайрами», осуществима. Мы постараемся не повторить прежних ошибок.

— Топливо для нашего флота? Его нет.

— Мы выделим резервы специально под эту операцию, — отозвался я, поскольку экономическая часть планирования висела как раз на канцлере. — Вам и адмиралу Дарлану.

Муссолини скривился: было видно, что упоминание новоявленного французского диктатора ему неприятно. А еще неприятнее взаимодействовать с флотом Франции, буде такое произойдет.

Я отчетливо понимал, что обещание могу и не выполнить: месячная потребность французского флота в мазуте составляла 230 тысяч тонн, итальянского от 150 до 200 тысяч. С учетом экспорта из Румынии в 1,8 миллиона тонн в год и собственно германской добычи также в 1,8 плюс Венгрия 460 тысяч. Учтем не только боевые корабли, но и транспорты!

Мало, очень мало! А ведь сколько нефтепродуктов пожирает Восточный фронт!

Ради одной Мальты мы вынуждены будем посадить Германию на голодный топливный паек, но… Но военные во главе с Вицлебеном настаивают: дальнейшее пренебрежение Средиземноморским театром приведет нас к катастрофе. Благодаря фюреру это направление было позабыто и стало «сиротой войны». Чтобы вынудить британцев закрыть Западный фронт или снизить активность до минимальной, мы обязаны выправить ситуацию и одержать решительную победу! А там можно будет разобраться и с русскими.

Даже если так, мы сумеем обеспечить лишь месяц-полтора активных действий флотов Италии и Франции с гарантией оперативной свободы. Не успеем — поражение неизбежно. Риск колоссальный, и Муссолини это понимает.

Привлечь Испанию не получится: Франко не откажется от нейтралитета, а мы не вправе ставить под угрозу поставки испанского молибдена и марганца, если начнем шантажировать каудильо возможным вторжением…

Экономика, экономика и еще раз экономика — прав был Карл Маркс, это краеугольный камень всего!

— Карло Бергамини, — неожиданно сказал дуче. — Он хороший адмирал. Думаю, ему следует отправиться в Берлин, чтобы обговорить детали с генералом Йодлем и главнокомандующим Вицлебеном.

Я затаил дыхание. Неужели победа? Муссолини осознал, какие последствия принесет потеря Африки? Эрвин Роммель, может быть, и гений, но он не способен воевать без танков, авиации, пополнения и бензина…

У меня нет никаких иллюзий относительно итальянского флота, но его задача — хоть как-то обеспечить прикрытие десанта при комбинированной воздушной и морской операции. Мы сумеем вытащить с Восточного фронта некоторое количество лучших бомбардировочных эскадрилий, Альфред Йодль предложил даже оголить на десять дней ПВО Германии, чтобы отправить выученные экипажи на юг. Задействовать тяжелые Ме.323 с прикрытием истребителей, чтобы высадить на Мальту хотя бы несколько десятков легких танков Pz.II.

Авантюра, конечно. Причем авантюра, разрабатывающаяся Генштабом в спешке, с огромными логистическими и снабженческими трудностями. Но если не сейчас, то уже — никогда.

А передышки на Востоке не предвидится, и этот фактор тоже стоит учитывать.

— Адмирал Бергамини может вылететь на моем самолете сегодня же, — сказал я дуче. — Время очень коротко, ваше превосходительство. Каждый день — на вес золота.

— Знаю, — угрюмо отозвался вождь итальянских фашистов. — Поэтому надеюсь на одно: Примадонна дарует нам чудо.

* * *

— Не эпохальный, но все-таки успех, — покивал граф Вернер фон дер Шуленбург. Я встретился с главой МИД незамедлительно по возвращении в Берлин в тот же вечер. — Вы его припугнули и заставили задуматься. Пути к отступлению у Муссолини давно отрезаны. Даже после Польши он еще мог броситься в объятия британцев, но вслед за французской кампанией и вступлением Италии в войну на нашей стороне Черчилль окончательно поставил на нем крест… Отказ от сотрудничества с Германией быстро приведет фашистское государство к краху, в одиночестве Италия не выстоит, а в Лондоне неоднократно заявляли: уничтожение режима Муссолини — вторая в очереди задача после победы над Германией.

— Черчилль не остановится? — прямо спросил я. — Никаких шансов?

— Отчего же, шанс есть. Единственный. Возвращение Европы к состоянию на 31 августа 1939 года, а в идеале — к домюнхенской системе, с учетом независимости Австрии, компенсации Германией всех военных расходов, разоружения и так далее. Второй Версаль. И мы, и британский премьер понимаем, что это невозможно.

Я беззвучно чертыхнулся под нос. Зондирование британских намерений через нейтралов Шуленбург начал сразу после «Валькирии», шведским дипломатам были даны прозрачные намеки, что новое правительство Рейха готово через посредников начать консультации по вопросу германо-британского урегулирования. Именно «урегулирования»: формула нейтральная, ни к чему не обязывающая. О перемирии и речи не шло — Шуленбург прямо сказал мне, что, если это слово будет произнесено вслух, кабинет Шпеера и дня не продержится: военные воспримут разговоры о замирении с англичанами как измену.

Вскоре последовало выступление Уинстона Черчилля по лондонскому радио — упустить минуту триумфа над своим злейшим врагом он не мог. Сказать, что его речь была оскорбительной, даже хамской — значит не сказать ровным счетом ничего. Начал британский премьер с перечисления всевозможных злодейств Германии начиная с 1933 года. Попрание Версальской системы, перевооружение, захват Австрии, потом Судеты и Богемия, затем Польша — за честь и свободу коей, собственно, и выступила Британская империя.

Основной посыл был таков: Германия — это Гитлер, а Гитлер — это Германия. Порождение преисподней, ввергнувшее планету в огненный вихрь новой мировой войны. Далее шли пышные эпитеты, высокопарные метафоры и незатертые сравнения. Черчилль — умелый пропагандист и разбирается в столь хитром деле не хуже доктора Геббельса.

Приводить здесь полностью этот сомнительный шедевр ораторского искусства смысла нет, тем более что речь ориентировалась строго на британскую публику. Синопсис, в двух словах, таков: «Господь покарал самого чудовищного тирана в истории человечества». Я прислушивался к другому — хватит ли у премьер-министра рассудительности сделать хоть крошечный шажок навстречу? Если уж «деспотия, порожденная самой низкой и подлой идеологией и ее творцом», пала?

Ни слова, ни намека. Наоборот, одни надменные словеса в адрес «преемников Гитлера, чей разум доселе затуманен ядовитыми испарениями национал-социализма». Германия должна отринуть пагубные идеи. Германия должна раскаяться перед всем цивилизованным миром. Германия должна проклясть свое постыдное прошлое. Германия должна…

— Германия никому и ничего не должна, — сказал я тогда вслух. — Значит, война…

Дипломатические каналы этот вывод подтвердили: англичане настроены на борьбу до конца, особенно теперь, когда за спиной Черчилля встали Соединенные Штаты с их неисчерпаемым потенциалом — со стороны фюрера было непростительнейшей ошибкой объявлять войну Америке только ради солидарности с японским союзником. И бесспорно, нельзя не учитывать решающий фактор Восточного фронта, отнимающего большую часть сил, техники и ресурсов.

— Риббентроп оставил нам не самое лучшее наследство, — покачал головой граф Шуленбург. — МИД занимался чем угодно, только не прямыми обязанностями: поддерживать репутацию Германии среди стран, не вовлеченных конфликт, работать с лояльными государствами, изыскивать новых союзников. Мы утеряли влияние в Турции, забыли о весьма перспективном индийском направлении. Доктор Шпеер, вы знаете, кто такой Субхас Чандра Бос?

— Не слышал.

— Радикальный индийский политик, дважды был председателем Индийского Национального Конгресса, глава патриотической партии, выступающий против английского колониализма. С началом войны искал поддержки у русских, после отказа Сталина вышел на представительство Германии… Сейчас сотрудничает с японцами в Бирме. Отношение Риббентропа к Чандра Босу можно охарактеризовать как «презрительно-небрежное»: унтерменш, которого можно использовать только для создания добровольческой части из индийских военнопленных.[29] Представляете, каковы возможности? Ударить руками самих индусов по Британской Индии?

— Ударить? — с сомнением переспросил я. — Вооружение, обучение, военные советники? Нереально.

— Поможет Япония, — отозвался граф. — И кто говорит о «войне»? Неповиновение и мятежи в колониях, срыв поставок в метрополию, да всё что угодно! Наша задача — признать независимость тех районов Индии, которые будут способны занять мятежники. Но это лишь фантазии, без какого-либо внятного планирования. Я оживил индийский отдел МИД, работа начата, но результатов придется ждать.

— Хорошо, — кивнул я. — Попытаться стоит, особенно координируя действия с Токио. Кстати, а что Сталин? Уинстон Черчилль озвучил свою позицию, донеся ее до всего мира. Рузвельт ограничился письменной декларацией, вся суть которой сводится к лапидарному «если Гитлер умер — это хорошо». Реакция Сталина?

— Он до сих пор молчит, — помедлив, ответил министр иностранных дел. — Несколько статей в русской прессе воспринимать всерьез невозможно, сплошная пропаганда. Равно и определить по ним отношение Москвы к нашему правительству. Молчание Сталина меня беспокоит больше всего. Смею думать, что за время работы в Москве я достаточно изучил повадки лидера большевизма и… И я боюсь, что он готовит для нас неприятный сюрприз.

— По-моему, все неприятности давно случились. Армия Паулюса окружена, несмотря на приказ пробиваться из «котла» и наступление Манштейна, со стороны Котельниково реальных успехов мы пока не видим.

— Сталин молчит, — повторил Вернер фон дер Шуленбург. — И мне, признаться, от этого факта до крайности неуютно…

— IV —

STURM BRICH LOS

Берлин,

декабрь 1942 года — январь 1943 года

— То есть как — Четвертая танковая армия отрезана? У вас есть связь с Германом Готом? Это подтверждено?!

Фельдмаршал фон Вицлебен побагровел так, что я испугался: не хватил бы старика удар.

— Господин генерал-фельдмаршал, никакой ошибки, — генерал-полковник Йодль говорил холодно-бесстрастным тоном. — Русский Четвертый механизированный корпус под командованием генерал-майора Вольского после оказания нашим войскам сопротивления отступил за поселок Верхне-Кумский и реку Мышкова. Был дан приказ к началу операции «Доннершлаг», части Паулюса пошли на прорыв, но продвинулись всего на десять километров. После отхода русских Гот прорвался на соединение с Шестой армией силами двухсот двадцати танков, но… Русская Вторая армия Малиновского захлопнула ловушку, обойдя наши войска с северо-востока на соединение с Пятьдесят первой армией. Четвертый механизированный корпус громит наши тылы на внешнем обводе окружения…

Вицлебен потерял дар речи. Эрхард Мильх потянул за воротничок рубашки.

— Мы недооценили резервы противника, — совсем тихо сказал Йодль. — Предположительно, Сталин перебросил немалые силы с других участков фронта. Мы ожидали мощного русского удара на Ржевском направлении, куда были отправлены значительные подкрепления, но всё обошлось кратковременным наступлением, перешедшим в позиционные бои… Сейчас выясняется, что под Сталинградом действуют еще Третий и Шестой механизированные корпуса русских, которые еще полтора месяца назад сосредотачивались против группы армий «Центр».

— Масштабная дезинформация? — голос у меня упал. — И, видимо, в Москве неплохо поработали с документацией, найденной на месте падения «Кондора»?

— Совокупность факторов, — отчеканил генерал-полковник. — Мы предполагали, что после ноябрьских событий в руках Сталина оказались существенные козыри.

— Предполагали… — эхом отозвался я. — Как это мило.

— Дополнительно, огромные проблемы со снабжением Шестой армии Паулюса, — Йодль неприязненно покосился на фельдмаршала Мильха. — Поддержка Люфтваффе по этой части неудовлетворительна.

— Самолетов не дам! — внезапно рявкнул обычно выдержанный Эрхард Мильх. — Я не могу погубить транспортную авиацию под Сталинградом! Особенно в свете мальтийских планов! Ни одной лишней единицы!

— Вы бы хоть наладили поставки самого необходимого имеющимися силами! — повысил голос в ответ Альфред Йодль. — Войскам требуются продовольствие и боеприпасы, а с самолетов сбрасывают ящики с презервативами!

Я повернулся к Мильху и в упор уставился на него.

— Существуют разнарядки по обязательному снабжению, — развел руками Мильх. — Подробные интендантские инструкции. Если положено поставлять в войска презервативы, их будут поставлять! В соответствии с очередностью — сегодня тушенка, завтра патроны, послезавтра награды, еще через день пропагандистская литература…

— Эрхард, — я на мгновение забыл о субординации и назвал фельдмаршала по имени, будто в приватной обстановке, — вы хотите сказать, что это безумие продолжается до сих пор? И вместо продуктов питания и необходимейших боеприпасов нашим солдатам на головы летят ящики с Железными крестами и брошюрками? Немедленно, — вы слышали, незамедлительно! — пересмотреть всю систему снабжения Шестой армии!

— Этим занимаюсь не я, а интендантская служба Вермахта. Люфтваффе работает лишь в качестве почтальона.

Я поперхнулся воздухом. В целом я представлял себе, что армия — механизм до крайности косный, консервативный и неповоротливый, но столь вопиющее, запредельное безобразие — сейчас? Когда весь южный фланг русского фронта находится под смертельной угрозой?

— Мы займемся этим тотчас же, — прервал Йодль нехорошее молчание. — Однако, боюсь, слишком поздно… Никто не рассчитывал на эдакую прыть русских: они переманеврировали Гота и Манштейна, у Сталина существенное численное превосходство как в живой силе, так и в танках. Единственное разумное предложение — немедленно начать отвод войск с Кавказа на линию Дона и занимать оборону. Я понимаю, что это крупное военное поражение, но лишь в таком случае мы удержим фронт на юге.

— Деблокада Шестой армии и Четвертой танковой возможна? Хотя бы теоретически? — растерянно спросил я. — Дать приказ на прорыв?

— Приказ уже отдан, — мрачно ответил генерал-полковник. — Заканчивается горючее, количество боеприпасов крайне ограничено. Герман Гот попытается. Одно можно сказать твердо: операция «Винтергевиттер» в ее исходном виде провалена…

— Манштейн от командования мною отстраняется, — хрипло сказал Вицлебен. — Это позор. На командование группой армий «Дон» назначается генерал-полковник Франц Гальдер. Старый конь борозды не испортит — Гальдер отлично знает этот театр боевых действий,[30] не склонен к авантюрам, разумен и опытен. Полагаю, он выправит ситуацию, хотя бы и путем утери позиций на Кавказе и Волге…

* * *

У меня еще теплилась надежда — военные справятся. Обязаны справиться! Со своей стороны я, как канцлер, прилагал к тому все возможные усилия. В частности, пытался сломать прежнюю систему разработки и производства военной техники, во многом зависевшую от пристрастий и желаний фюрера, одновременно выстраивая новую, упрощенную и более работоспособную схему.

Генерал Гейнц Гудериан официально вошел в Имперский Совет по вооружениям как ведущий специалист в бронетанковой сфере и моментально выдвинул тезис «рациональности» — то есть никакого распыления сил на множество всеразличных проектов, разрабатывавшихся фирмами Круппа, доктора Порше и корпорацией «Хеншель Верке». В частности, приостанавливалась подготовка к выпуску в серию танка Pz.V «Пантера» — услышав, что в производстве будут задействованы более ста тридцати смежников, а стоимость одной машины превзойдет 117 тысяч рейхсмарок, Гудериан отстоял свою идею о максимальном наращивании производства Pz.IV, отлично себя зарекомендовавшего.

Мне пришлось отменять собственное распоряжение от 4 июня сего года — предполагалось, что к маю 1943-го в войска поступит 250 «Пантер», как и хотел в свое время Гитлер, но я отлично знал, что разворачивающееся в спешке крупносерийное производство неизбежно скажется на качестве. Предсерийные машины, испытывавшиеся в Куммерсдорфе, доказали, что доводить «Пантеру» до ума предстоит еще очень долго: ходовая, трансмиссия и двигатель были ненадежны, на что и указал Гейнц Гудериан.

Решено: выпуск Pz.V откладывается в лучшем случае до лета 1943 года. Сейчас промышленность сосредоточится на максимальном увеличении объема производства Pz. IV с длинноствольным орудием KwK 40 L/48 — по крайней мере, мы способны сделать это без ненужного напряжения, располагая давно отработанной схемой поставок, конвейерными линиями и, что, весьма немаловажно, четкой структурой подготовки экипажей.

Гудериан немного поворчал на тему новых «Тигров», но здесь и я, и министр вооружений Альфрид Крупп были склонны придерживаться исходной позиции: тяжелый танк качественного усиления армии необходим. Заодно (пусть и скрепя сердце) было подтверждено указание фюрера от минувшего октября о переделке готовых шасси танка «Тигр-Порше» в противотанковые САУ — мы не могли пустить их под пресс.

Если относительно бронетехники в Министерстве вооружений частенько возникали бурные споры, то ведомство Эрхарда Мильха, избавившееся от неприемлемых причуд и капризов Геринга, особых беспокойств не доставляло. Фельдмаршал не собирался отказываться от прекрасно справлявшихся с боевыми задачами Me.109 или Fw.190, однако при этом убедил меня, что приоритетной задачей должен стать выпуск реактивного Me.262 — тем более что за 1942 год предполагалось поставить в строй учебных подразделений тридцать самолетов: половина от этого количества сошла с конвейера еще летом, вторую половину дорабатывали сейчас, в декабре.

Позиционировался Me.262 именно как высокоскоростной истребитель и никак иначе — некогда провозглашенную фюрером идею «блиц-бомбардировщика» летчики окончательно отвергли: в свете усиливающихся налетов англосаксов нам требовалась противовоздушная оборона, радикально превосходящая силы противника…

Кстати, о ПВО. Мильху принадлежало странное изобретение «отдельного рода войск в составе Люфтваффе» — с цифрами и документами в руках он доказал мне, что выделять противовоздушную оборону в отдельную структуру с собственной организацией и командованием будет долго и дорого.

— Альберт, кто здесь постоянно разглагольствует о недопустимости раздутия штатов и лишней бюрократии? И «скопидомство» здесь решительно ни при чем! Поэтому Flugabwehr останется в составе ВВС, но как особое подразделение — как ты и просил, командовать будет генерал Йозеф Каммхубер. План по развитию и снабжению мы уже представили. Безусловно, мы заинтересованы в поступлении новейших вооружений — ты не мог бы осведомиться, как обстоят дела с проектом «Вассерфаль» у этих бездельников в Пенемюнде?..

Я лишь руками развел. Непосредственно курируя по линии Министерства вооружений ракетный полигон в Пенемюнде, я имел представление о том, что предприятие доктора фон Брауна всасывает в себя деньги и ресурсы с мощностью аэродинамической трубы, а существенной отдачи пока не видно. Да, 3 октября группа фон Брауна произвела успешный запуск тяжелой ракеты, она пролетела 190 километров и упала с отклонением всего в 4 километра от цели, однако…

Сама концепция «оружия возмездия» в виде ракет А-4 мне с самого начала категорически не нравилась, но отговорить Гитлера было решительно невозможно: фюрер, поначалу относившийся к ракетному проекту скептически, затем увлекся новой игрушкой и с присущим ему пафосом персонажа греческой трагедии описывал, как сотни ракет обрушат беспощадное пламя на головы бриттов. Я же, как человек, привыкший считать, умножать и складывать, отчетливо понимал, что никакого толка из этой затеи не выйдет.[31]

Хорошо, предположим, что руководитель проекта и начальник полигона в Пенемюнде полковник Вальтер Дорнбергер вместе доктором фон Брауном выполнят свое обещание и будут выпускать по три десятка ракет в сутки (когда это еще произойдет!). Боевая часть снаряда теоретически должна нести 800 килограммов аммотола — итого всего-навсего 24 тонны.

Средняя бомбовая нагрузка одного американского В-24 «Летающая крепость» колеблется от 2200 до 2500 килограммов при полете на дальние расстояния. То есть, всего десять-двенадцать бомбардировщиков за один налет доставят на нашу территорию аналогичное количество взрывчатки. А если самолетов будет двести? Пятьсот? Тысяча?

Прикажете построить тридцать с лишним тысяч ракет, чтобы дать адекватный ответ?

Невозможно.

Это при том, что Пенемюнде отнимает у военной промышленности колоссальные ресурсы. Производственный потенциал можно было бы направить в другую, более рациональную сферу. Но нет, фюрер распорядился разместить стартовые площадки на берегу Атлантики во Франции, спроектировать гигантские бункеры для сборки и подготовки ракет — их возведение должно начаться в январе 1943 года.

Стоимость развлечений Дорнбергера и Вернера фон Брауна запредельная — сотни миллионов марок. КПД, если пользоваться техническими терминами, исчезающе мало. Совсем другое дело — «Вассерфаль», ракета ПВО, о которой упомянул Мильх.

— Вызовите ко мне полковника Дорнбергера, — согласился я с фельдмаршалом. — Прикрывать лавочку в Пенемюнде мы не станем, слишком много трудов и денег вложено, однако я попытаюсь их простимулировать к тому, чтобы приносить реальную пользу, а не заниматься теоретизированиями и пустыми экспериментами.

— В Пенемюнде есть интерес ведомства Гейдриха, — заметил Эрхард Мильх. — Еще при Гиммлере рассматривался вопрос о передаче будущего производства под юрисдикцию концлагерей — бесплатная рабочая сила и сохранение секретности гарантируются, но также имеется гарантия немалого финансирования, которое и требовалось Гиммлеру.

— Я поговорю с рейхсфюрером. Тем более что Гейдрих пытается избавить СС от хозяйственных функций, приводящих только к коррупции и воровству…

* * *

На фоне стремительно разворачивающейся драмы на Востоке успехи нового правительства выглядели бледно, пускай явных провалов не отмечалось. В основном благодаря усилиям Рейнхарда Гейдриха власть за полтора месяца была взята крепко — крови рейхсфюрер не боялся, либерализмом и прекраснодушием не отличался вовсе, а потому любые, малейшие намеки на оппозицию подавлялись в зародыше.

Предыдущая высшая власть была в рекордные сроки демонизирована — во многом благодаря стараниям доктора Геббельса, трудившегося взаперти в Шваненвердере.

Несколько его гениальных находок позволили окончательно перетянуть мнение масс на нашу сторону. Экскурсия рабочих завода MAN в Каринхалл — бывшую резиденцию Германа Геринга — широко освещенная в прессе: взглянуть на разложенческую роскошь. Крупная фотография на первой полосе «Фолькишер Беобахтер»: игрушечная железная дорога, с которой забавлялся бывший рейхсмаршал, вместо того чтобы трудиться на благо нации.

Теперь в Каринхалле организуют приют для сирот, оставшихся без родителей в результате авианалетов, и для детей погибших летчиков Люфтваффе.

Выставка произведений искусства, конфискованных у рейхc- и гауляйтеров. Они будут принадлежать народу. Отмена карточек на отдельные виды товаров, к примеру, на рыбопродукты — таковых мы достаточно получали из Финляндии, Норвегии и Дании, чтобы счесть эту меру экономически оправданной.

Пришлось отчасти приструнить некоторых крупных производителей — после 1940 года мы пожадничали инкорпорировать развитую промышленность Франции в германское военное производство, все поставки шли на основе тендеров, и, разумеется, немецкие магнаты всеми силами подрывали позиции конкурентов, особенно иностранных. Францию лишили доступа к ресурсной базе и значительной части рабочих рук путем принудительной трудовой повинности, вклад французов в наши усилия был мизерный — это положение было необходимо исправить.

К Дарлану снова отправился незаменимый Хевель. Мы размещаем заказы во Франции, прекращаем трудовую мобилизацию, что позитивно скажется на умонастроениях народа, вы наращиваете производство — создаются рабочие места для бывших военнопленных. Особо интересует сельскохозяйственная продукция, цветная металлургия, химическая отрасль. Бокситы — их запасы в средиземноморской бокситоносной провинции немаленькие. Авиационные заводы в Тулузе.

Мы, в свою очередь, продолжим выполнять взятые на себя обязательства. К Рождеству мирный договор будет подписан. Вермахт уйдет из Парижа.

Дарлан согласился, хотя и бросил нам упрек в том, что «Африка почти потеряна» — англо-американцы давили сопротивление французов в Марокко и Алжире безжалостно, Роммель ничем помочь не мог: снабжение Африканского корпуса оставляло желать лучшего. Говоря откровенно, такового практически не было.

— …Самое печальное, что наша ноябрьская… кхм… инициатива в настоящий момент способна привести армию к поражению в России, — сказал Рейнхард Гейдрих во время очередной из приватных встреч. Трижды в неделю рейхсфюрер докладывал канцлеру о внутриполитической обстановке в государстве во всех подробностях: слухи, разговоры в обществе и в войсках, влияние пропаганды, положение с обеспечением продовольствием и так далее. — При всех недостатках канцелярия покойного Бормана с бумагами работала безупречно, список попавшей в руки врага документации с самого начала вызывал содрогание.

— Но, может быть… — вяло предположил я.

Гейдрих перебил:

— Не может, увы. В Вайсрутении и Литве была проведена геркулесова работа по поиску большевистских бандитов. Принципиальная задача — взять живым хоть кого-нибудь из группы, базировавшейся на Свенцянских болотах — весьма осложняется тем, что живыми они предпочитают не сдаваться. Но кое-каких успехов мы достигли: захватили их связного в Молодечно, а затем вышли еще на двоих, оказавшихся непосредственными свидетелями.

— И что же? — напряженно спросил я.

— Ничего существенного, в том-то и дело, — Гейдрих поморщился. — Обобщая: все обнаруженные на месте крушения бумаги были отправлены в Москву курьерским самолетом, повез их лично комиссар, какой-то еврей, не запомнил фамилию… Об интересующей нас персоне ни слова. Была большая суета, командиры приказали немедленно уходить на запасные точки. Одного раненого из самолета унесли с собой, но кого именно?.. Поймите, мы не в состоянии отыскать всех партизан для допроса: чтобы прочесать леса от Молодечно до Смоленска, потребуется весь строевой состав Вермахта!

— Со стороны Москвы по-прежнему ни слова, — хмуро отозвался я. — Окажись у них в руках эдакий козырной туз, раструбили бы на весь мир. Особенно после устроенных нами фиктивных похорон в Танненберге…

Гейдрих, поджав губы, замолчал. «Тело фюрера» и впрямь было упокоено в Танненбергском мемориале, со всеми полагающимися почестями. О важнейшей государственной тайне знали всего шесть человек во всей Империи, включая меня и рейхсфюрера, но тела как такового в двойном гробу — парадном, с внутренней запаянной свинцовой капсулой, — не было. Олендорф предпочел не искать по моргам подходящий труп и возиться с гримировкой: чем меньше людей в эту историю впутано, тем меньше шансов на открытие неприятной правды.

— Не сравнивайте Сталина с Черчиллем и Рузвельтом, — наконец сказал Гейдрих. — Иногда мне кажется, что в его лице Германия столкнулась с самим дьяволом во плоти. Предсказуемость глупости англо-американцев абсолютна: они выставили бы покойника на всеобщее обозрение, пригласили уйму репортеров, Черчилль дал бы обширную пресс-конференцию, где с дубовой высокопарностью и тошнотворной претенциозностью начал рассуждать о возмездии провидения, богине судьбы и прочих немыслимых пошлостях, которые обожают выслушивать подданные Его величества. То же и с президентом Рузвельтом, только более вульгарно, в крикливом американском стиле. А Сталин… Сталин — азиат, с присущим одним азиатам изысканным коварством. Эдакая жутковатая помесь империи Хань, Византии и Ассирии. Он выложит карты на стол исключительно в решающий момент, когда будет твердо знать, что сорвет банк.

— Боитесь? — прямо спросил я.

— Опасаюсь, — дернул щекой Гейдрих. — Сталинград тому подтверждение: кто бы мог подумать, что русские применят против нас нашу же стратегию? Они многому научились с лета сорок первого года, а тут в довесок нелепый случай дарит Москве… Будем откровенны, дарит дубину, которой так щедро попотчевали Паулюса, Манштейна и Гота.

— Часть подразделений Гота успела избежать окружения, — сказал я, припомнив утреннюю сводку. — Танки, оставшиеся на охранение коридора для выхода Шестой армии…

— Этот коридор просуществовал всего пять часов, — холодно ответил Гейдрих. — И был ликвидирован русскими. Впрочем, я надеюсь на Вицлебена и Гальдера, иначе чего тогда вообще стоит наш генералитет? Им мешал фюрер? Прекрасно, теперь не мешает никто — вы ведь не суетесь в оперативное планирование как канцлер? Не командуете?

— Бросьте, что за абсурд! — Я даже руками замахал, не обратив внимания на откровенный сарказм рейхсфюрера. — Гражданский руководитель не вправе советовать Главнокомандующему!

— Вот-вот, — кивнул Гейдрих. — Главное, чтобы после финала сталинградской истории они не спихнули вину на вас. А финал близок, поверьте мне как главе РСХА. Я еще месяц назад распорядился проводить мероприятия по плану «Спецакция 1005» на юге России с предельной интенсивностью, поскольку испытываю самые недобрые предчувствия.

Тут настала моя очередь выдержать долгую паузу. В ноябре, после ареста Альфреда Розенберга, РСХА предоставило мне подробнейший многостраничный доклад о так называемой «Восточной политике», после прочтения которого можно было стать заикой. Да, еще во время сентябрьского визита в Киев Гейдрих ознакомил меня с некоторыми шокирующими аспектами этой самой «Восточной политики», а заодно и с планами «окончательного решения» еврейского вопроса в Европе, но я и подумать не мог, насколько далеко зашла политика уничтожения.

Один только вопрос с русскими военнопленными, оказавшимися в наших руках с июня прошлого года, вызывал леденящий ужас: при транспортировке и в лагерях на сегодняшний день погибло больше миллиона, не считая расстрелов по «Приказу о комиссарах» и ликвидации евреев-военнопленных. А это дополнительно четыреста с лишним тысяч.

Уже за одно это в случае военного поражения нас всех живописно развесят на фонарях вдоль Унтер-ден-Линден, не слушая никаких оправданий о том, что профессор Шпеер или фельдмаршал Вицлебен таковых решений не принимали, да и вообще не были осведомлены.

— Я-то как раз отношусь к числу принимавших решения, — сказал Гейдрих в ответ на мои соображения. — Вдобавок осведомлен куда лучше многих. В том числе о вопросе отношения населения России к германским оккупационным властям вообще и к Вермахту в частности. Если в сорок первом многие были настроены к немцам лояльно, помня времена Великой войны и вполне джентльменское поведение солдат кайзера, то за время кампании сорок второго года мы получили взрывообразный всплеск партизанского движения в генеральных комиссариатах Украина и Вайсрутения, а заодно в центральных и северо-западных областях Советской России, занятых нашими войсками… В сравнении с моей любимой Богемией, где царит полнейшее умиротворение, там — сущий ад. И я не представляю, как теперь выправлять ситуацию. Мы потеряли любые симпатии местных жителей, имевшие место в начале войны во многих областях, особенно вблизи западной границы СССР. Единственно, это не касается Прибалтики.

— Насколько я понял из доклада, с проблемой «юденфрай» прибалты прекрасно справились сами. — Я досадливо покачал головой. — А ведь Россия — это прежде всего незаменимый поставщик продовольствия…

— Не Россия как таковая, — поправил Гейдрих, — а оккупированные районы. Что мне прикажете теперь делать? Остановить репрессии против большевистских или националистических бандитов и их пособников? Невозможно, поскольку зараза будет распространяться дальше с утроенной силой. Призвать к порядку оккупационные силы, развращенные и деморализованные прежней «Восточной политикой»? Слабая вероятность восстановить порядок есть, но придется проводить значительную ротацию…

— Что ж вы натворили, рейхсфюрер…

— Я, как и все, выполнял приказы. Доводил таковые до нижестоящих исполнителей и требовал беспрекословного подчинения. Рассуждать о морали предоставьте не солдатам, а воспитанницам закрытых школ для девочек из приличных буржуазных семей. Если, по мнению фюрера, проводимые… — Он замешкался, подбирая слово. — Пусть будет «проводимые акции», были целесообразны, следовательно, так тому и быть. Но сейчас фюрера нет. Вопрос дальнейшей целесообразности мы должны принимать коллегиально, как и договорено на встрече в Ванзее.

— Уточните, — потребовал я.

— Всё упирается, как и обычно, в экономику. Вы внимательно читали меморандумы по окончательному решению еврейского вопроса в Европе?

— Да.

— Резюме? Как экономиста?

— Раз уж о морали рассуждают исключительно дочки преуспевающих бюргеров, — ядовито сказал я, — то отвечу кратко: бесцельное и преступное расходование сил и денег. Хорошо, всего в зоне ответственности Германии на начало войны было восемь с небольшим миллионов евреев, то есть едоков. Большинство сосредоточены в генерал-губернаторстве и на оккупированной части России. Не напомните, сколько именно?

— Там? Порядка трех с половиной миллионов. Впрочем, ныне всего около трех…

— Румыния?

— Восемьсот тысяч. По триста тысяч в Богемии и Франции. Это самые крупные диаспоры.

— Господи, так давайте оставим французских евреев адмиралу Дарлану, а румынских — маршалу Антонеску! При чем здесь мы? В Германии и на оккупированных территориях работоспособных мобилизовать в соответствии с указом о «Всеобщей трудовой мобилизации». Ничего не умеют делать, кроме торговли? Научиться разбирать завалы после бомбардировок или разбрасывать гравий при строительстве шоссе не так и сложно. Наши потребности даже в неквалифицированном труде огромны! Особенно учитывая возвращение военнопленных по договоренности с французами.

56

— В настоящий момент построено и готово к эксплуатации два десятка специализированных лагерей, — без каких-либо эмоций сказал Гейдрих. — Несколько из них действуют. По прямому назначению. Депортации евреев в генерал-губернаторстве проводятся с лета — имеется приказ Генриха Гиммлера от 19 июля сего года, так и не отмененный.

— Сколько всего? — сдавленно спросил я. — Сколько всего депортировано? Вы же должны получать цифры?!

— Округляя — миллион.

— И вы ничего не сделали, чтобы это остановить?

— Инерция системы, — пожал плечами рейхсфюрер. — Зная ваше отношение к проблеме, я распорядился притормозить депортации в генерал-губернаторстве. Так что же, отменяем? И всех на работу?

— Вы еще спрашиваете!

— В таком случае я жду разнарядок «Организации Тодта» по применению рабочей силы. Снабжение продовольствием, бараки, транспорт и все сопутствующее для контингента — на совести ОТ. Формально вы остаетесь ее руководителем, верно? Вот и займитесь…

— Займемся, хотя это дело не одного дня, — буркнул я. — Давайте вернемся к «Спецакции 1005» в России.

— Штандартенфюрер Пауль Блобель и его зондеркоманда 1005 трудятся не покладая рук в районе Ростов — Шахты — Батайск. Вам нужны подробности?

От подробностей пришлось отказаться: я достаточно хорошо представлял себе, чем занимаются люди штандартенфюрера Блобеля. «Sonderaktion 1005» была запланирована Гейдрихом еще в прошлом марте, к июню начала разворачиваться в полную силу. Цель — ликвидация «последствий инцидентов на Востоке», как это было сформулировано в секретных документах. «Уборка грязи» — так выражался сам Гейдрих. Говоря совсем просто: уничтожение любых следов массовых убийств на оккупированных территориях, путем эксгумации захоронений и сожжения останков.

Изначально «Спецакция 1005» ориентировалась на области, подлежащие германской колонизации, имея целью поберечь нервы мирных фермеров из Тюрингии, Ганновера или Шлезвига, которые, по плану Розенберга, должны были начать осваивать жирные украинские черноземы. Согласимся, не очень приятно наткнуться на сотни полуразложившихся трупов, копая силосную яму или закладывая фундамент для уютного сельского дома.

Затем сфера действия Пауля Блобеля расширилась на концлагеря в Кульме, Собиборе и Белжеце. А не столь давно зондеркоманду 1005 перебросили под Ростов: Гейдрих, как самый осведомленный человек в государстве, отлично понимал, какую реакцию за границей вызовут сообщения о следах активности зондеркоманды СС 10-а и айнзатцгруппы D, находившихся в том районе с июля 1942 года — в случае возможной сдачи города, разумеется.

Рейхсфюрер решил перестраховаться. 46 тысяч тел только в Ростове и окрестностях. А ведь имелись еще Ставрополь, Кисловодск, Ессентуки, Пятигорск и другие пункты в предгорьях Кавказа — самое угрожаемое на сегодняшний день направление.

Тысячу раз прав Вернер фон дер Шуленбург — Сталин не простит никогда. Даже не войну, не июньский рассвет 1941 года. Убежден, кремлевский вождь знает всё о том, что происходило и до сих пор происходит на его земле. Возможно, не в полном объеме, урывочно, без подробностей — но знает.

И не простит, даже если случится чудо.

* * *

— И думать об этом забудь! — воскликнул Эрхард Мильх. — Ты с ума сошел? Поездка на фронт? Да еще в Ростов? Нет, это исключено. Твое место здесь, в Берлине!

Я всего-то высказал мысль о том, что для поднятия боевого духа войск канцлеру следовало бы посетить район боевых действий. Причем желательно там, где обстановка наиболее сложная — в конце концов, Гитлер не раз и не два отправлялся на передовую. Бывал на фронте под Варшавой, во Франции, вместе с Муссолини посетил Николаев и Первомайск. Присутствие вождя воодушевляло.

— Сравнение некорректно, — возразил фельдмаршал. — Я бы прямо сказал — абсурдно. У тебя полностью отсутствует харизма фюрера и его репутация, много лет взращиваемая пропагандой: он — солдат Первой мировой, прошедший войну в окопах от начала и до конца, кавалер Железных крестов, которые при Вильгельме Гогенцоллерне вручали истинным героям!.. Не хочу тебя обидеть, но интеллигентный выпускник университета будет смотреться там нелепо!

В тот день я присутствовал на коллегии в Министерстве авиации — Эрхард решил не пускать дела на самотек и вызвал в столицу весь руководящий состав ракетного центра Пенемюнде. Руководитель проекта полковник Вальтер Дорнбергер, глава научной группы доктор Вернер фон Браун, инженер-двигателист Вальтер Тиль, ведущий специалист по системам управления Греттруп.

Заодно пригласили и командующего объединенными силами ПВО генерала Каммхубера, поскольку его интерес в беседе стоял на первом месте: «Вассерфаль» — управляемая ракета класса «земля — воздух», заказ на которую команда фон Брауна получила еще в 1941 году, а совсем недавно Министерство вооружений окончательно оформило проектные требования. Задача наивысшей важности, по мнению Мильха.

Полтора часа мы выслушивали нытье — иного слова и не подберешь! — Дорнбергера: недостаточное финансирование, тактика затяжек со стороны правительства, не расставлены приоритеты, Пенемюнде держат на голодном пайке![32]

— А вам известно, — жестко спросил я, — что общая ценность Пенемюнде, включая уже потраченные средства, составляет без малого полмиллиарда марок? При текущем ежегодном бюджете в сто пятьдесят миллионов марок? И после этого вы говорите о «полуголодном существовании»?

Полковник Дорнбергер был фанатиком своего дела, а бездумная приверженность какой-либо идее, пусть и самой благой, частенько вредит. Далее нам пришлось оценить длительный спич на тему фундаментальных исследований, непреходящей научной ценности, перспективах выхода за пределы атмосферы Земли[33] и прочих высоких материях, не имевших никакого отношения к тревожной повседневной реальности.

В одном глава экспериментального центра был безусловно прав: перед группой фон Брауна следовало поставить четкую и не требующую дополнительных толкований задачу. Никто из присутствующих не возражает против фундаментальной науки, однако в условиях войны необходим реальный результат. Мы не можем больше вкладывать колоссальные средства в сомнительные проекты — тут я привел сравнение тридцати ракет А-4 против дюжины бомбардировщиков «Летающая крепость» и их боевой нагрузки.

— Допустим, мы доведем производство наступательных ракет до девятисот в месяц, как и планировалось, — в атаку на Дорнбергера пошел фельдмаршал. — Каждая из них по имеющимся расчетам будет стоить тридцать восемь тысяч марок. Итого…

Мильх быстро начертил в блокноте карандашом несколько цифр в столбик.

— Итого тридцать четыре миллиона двести тысяч марок в месяц, не так ли? Более чем вдвое меньшая по размерам и практически втрое по массе «Вассерфаль» обойдется заказчику, то есть Германской империи, в четырнадцать тысяч марок… И мы будем способны ежемесячно выпускать около трех тысяч зенитных ракет, способных оградить города и промышленные центры от воздушного террора англосаксов. Господин фон Браун, если все усилия сосредоточить на проекте «Вассерфаль», когда будут достигнуты положительные результаты?

— Первые модельные испытания мы сможем провести весной, — ответил молодой ученый. — Фактически проработать конструкцию и двигательную установку на основе опыта работы с А-4 труда не составит, главная загвоздка — система наведения, без которой разработка «Вассерфаль» станет бессмысленной. О промышленном производстве пока говорить преждевременно.

Доктор Браун мне нравился — другой на его месте непременно заявил бы, что отправка ракеты в серию состоится как можно быстрее, и даже назвал даты, а затем оправдывал бы срыв поставок всяческими нелепицами, от недостатка каучука до болезни любимой тетушки. Браун, наоборот, осторожничает. Из него выйдет толк.

Полковник Дорнбергер гнул свое: пример с тяжелыми бомбардировщиками некорректен, надо учитывать затраты на обслуживание, топливо и обучение экипажа! По статистике один В-24 совершает всего пять боевых вылетов, после этого или сбивается, или получает неприемлемые повреждения и подлежит списанию!

— Но за пять вылетов он способен доставить до двенадцати-пятнадцати тонн бомб, — немедленно парировал Мильх. — А сколько сбросит одна воздушная армия, вы считали?.. А численность выпускаемых заводами за день самолетов учитывали? Поймите же, что масштабируемое и налаженное производство в два счета побивает любые высокие технологии вроде вашей А-4!

Выслушали мнение генерала Йозефа Каммхубера. Да, идея преинтереснейшая — двести, а тем более триста батарей «Вассерфаль»,[34] сосредоточенных на основных направлениях атак вражеских бомбардировщиков, смогут установить надежный воздушный щит. Особенно при поддержке реактивных истребителей Me.262.

На том и порешили. Работы над тяжелой ракетой А-4 временно сворачиваются. Теоретические кабинетные разработки, если в распоряжении Вернера фон Брауна имеется свободный потенциал, — сколько угодно, но опять же без ущерба практической части. Финансирование будет исправным, поставки оборудования своевременными, задание считается исключительно важным.

Мильх объявил о закрытии коллегии, на хмурые взгляды полковника Дорнбергера — как же, его любимому детищу подрезали крылья! — не обратил никакого внимания, а меня пригласил в свой кабинет, на рюмочку «Пьера Феррана».

Я сразу оценил отличие рабочего места Эрхарда Мильха от стола Геринга в Каринхалле: завал из папок, документов, схем и чертежей. Фельдмаршал не лишен личных недостатков, но в бездеятельности или апатии его никак не упрекнешь. Человек занят любимым делом.

— Скверно, — вздыхал Мильх. — Вицлебен с Йодлем считают меня едва ли не вредителем и изменником, поскольку воздушный мост между окруженной Шестой армией оставляет желать лучшего. Никто не принимает в расчет, что транспортников Ju.52 на всех фронтах и в тылу всего восемьсот семьдесят, из них исправна едва ли половина! Армейские запросы невыполнимы — сперва они потребовали доставлять триста кубометров горючего, двести тонн боеприпасов и сто пятьдесят тонн продовольствия ежедневно! Я физически не могу предоставить столько самолетов, даже привлекая к перевозкам все резервные Не.111 и Ju.86! Прикажете оголить две бомбардировочные эскадры? Мобилизовать все боеспособные самолеты, находящиеся в авиашколах, штабах и учреждениях центрального подчинения?

— Я ничего не собираюсь тебе приказывать. Но тот прискорбный факт, что армия Паулюса погибает без снабжения…

— Геринг, в его неподражаемой манере, отмахнулся бы, сказав: «А, пустяки, дело житейское», и отдал надлежащее распоряжение, не заглядывая в будущее и не просчитывая последствия. Я так не могу!

— Разве я спорю?

— Что бы там ни говорил Йодль, — проворчал фельдмаршал, — основная сила Германии — в воздушном господстве. Генштаб готов снизить запросы лишь до трехсот тонн в сутки, и всё равно для полноценной операции требуется от шестисот до семисот транспортников. Потерять их решительно невозможно. Вот, взгляни на вчерашние донесения…

«…18 декабря непрерывные бомбовые удары по аэродромам выгрузки. 19 декабря запрещено использование Ju.52 в дневных условиях из-за противодействия советских истребителей».

— Но ведь в прошлом январе под Демянском транспортная авиация действовала более чем успешно![35]

— Тогда и обстановка была принципиально иная, русские почти не противодействовали воздушному мосту в Демянск. А теперь… Теперь мы несем неприемлемые потери. По счастью, Йодль отказался от требования перебросить сто «Юнкерсов» из Африки, они пригодятся на Мальте — если этот проект вообще осуществим.

— Сомневаешься?

— Двум богам служить нельзя, Альберт. Или Восточный фронт, или Африка. Генштаб принял окончательное решение: из-под Сталинграда надо уходить любой ценой. Но и бросить Паулюса умирать в одиночестве они не вправе. Во-первых, как это будет согласовываться с солдатской честью и принципом взаимовыручки? Во-вторых, Вицлебен боится обрушить южный фланг фронта: отступление — это не меньшее искусство, чем атака. Вот и топчутся на месте, не зная, что предпринять. Надеются на талант новоназначенного Гальдера.

— Так что же делать?

— Что делать? — Мильх пристально посмотрел на меня. — Отдать приказ Паулюсу капитулировать и спасать то, что осталось — группу армий «Дон» и войска на Кавказе.

— Капитулировать? — потрясенно переспросил я. — Это… Послушай, это пораженчество!

— Это реальность. Выбирая между потерей меньшего, то есть Шестой армии, и потерей всего, лучше пожертвовать меньшим. Полагаешь, русские всех расстреляют? Нет, ни в коем случае. Пленными они воспользуются в пропагандистских целях, англичане и американцы не одобрят бесполезной жестокости — Сталин побоится испортить репутацию в глазах союзников и предстать варваром, бессмысленно уничтожающим поверженного врага. Хоть кто-то выживет.

— Никому, никому и никогда не повторяй то, что ты сейчас сказал. Германская армия не может капитулировать!

— Может, — с преувеличенным спокойствием отозвался Мильх. — Пример тому — события двадцатидвухлетней давности. Я понимаю, политический удар окажется изрядный, однако не непоправимый. В среде близких к Оси государств возникнут сомнения, особенно у балканских змеенышей. Но из всех тамошних союзников уважения достойны разве что венгры, а вот Румыния и Болгария — мусор… Если наверстаем в Африке, негативные последствия будут сглажены.

— Нет же, нет. Это абсолютно исключено.

— Идешь по стопам фюрера? — с неожиданной едкостью сказал Мильх. — «Мы не уйдем с Волги»? «Крепость Сталинград»? Прости, но ты боишься не за судьбу армии Паулюса. Твои опасения куда более приземленны: на кону стоит репутация канцлера и доверие народа к правительству. Сущий кошмар: стоило «партийной клике» погубить Гитлера, как его преемники проигрывают крупнейшую битву на Востоке… Так?

— Так, — нехотя признал я. — Мы не удержимся.

— А кто взамен? Предложишь народу устроить демократические выборы? Формировать правительство парламентским большинством? Удержимся, и еще как, поскольку альтернативы нам нет. И быть не может! Другие политические силы в Германии отсутствуют. Повывели. Прежде всего, первым начни шумно искать виноватых, пока таковыми не назвали тебя, меня, Шуленбурга или хоть Гейдриха… Исполнители на местах. Манштейн, к примеру. Всегда его не любил.

— Ты, часом, не учился в ватиканской школе инквизиции? — попытался отшутиться я.

— Это политика, дружище. Хватит убеждать себя в том, что ты всего лишь чрезвычайный управленец, эдакий, как говорят в Североамериканских Штатах, manager, призванный вывести корпорацию «Германия» из периода спада и предотвратить банкротство. Проект «Германия» нуждается не только в управляющем, но и в серьезных, настоящих политиках. Стань таковым. Не перекладывай ответственность на других. Это не в твоем стиле.

С ответом я не нашелся.

* * *

Шесть дней спустя генерал-полковник Фридрих Паулюс направил в Генштаб просьбу разрешить капитуляцию — в армии не осталось боеприпасов, начался повальный голод, вспыхнула эпидемия тифа. Попытки деблокады «котла» окончательно провалились.

Русские пошли на риск, оставили в тылу нашу Шестую армию и продолжали наступать на Ростов силами сразу трех фронтов, отсекая измотанные и понесшие серьезные потери части групп армий «А» и «Дон».

Призрак катастрофы окончательно принял материальные очертания.

* * *

— Публичная речь во Дворце спорта? Абсолютно исключено! Вы отлично знаете, что на публике я впадаю в ступор!

Никаких шуток: появление перед большой аудиторией было для меня сущим мучением — даже если предстояло выступить на маленьком митинге среди рабочих одного из военных заводов, то я предпочитал быстро и скованно произнести несколько дежурных фраз в стиле «Фатерлянд надеется на вас, бойцы трудового фронта», а затем перейти к неформальному общению, дававшемуся гораздо легче. Просто разговаривать с фабричными трудягами, вникать в их проблемы, выслушивать пожелания — сколько угодно. Но вещать с трибуны перед десятками тысяч людей? Покорнейше благодарю, нет.

— Вы хотя бы ознакомьтесь, — буркнул Рейнхард Гейдрих, придвинув ко мне несколько листов, перепечатанных на машинке. Оригинал, написанный от руки трудночитаемым почерком, находился здесь же, на столе. — Хорошо, перед массами выступлю я, не впервой, вам оставим обращение по радио. Но вы должны твердо осознавать, о чем идет речь.

Более скорбного, тяжелого и безнадежного по общему настроению заседания «малого кабинета» никогда прежде не было. Вицлебен отсутствовал — находился в Генштабе. Я счел необходимым пригласить только министров внутренних и иностранных дел, пропаганды, авиации и военной промышленности. То есть графа Шуленбурга, Гейдриха, Фриче, Эрхарда Мильха и Альфрида Круппа. Единственный, так никем и не заданный вслух вопрос стоял прямо: как теперь быть?

…Русские прорвали ненадежную цепь охранения оперативного района между тылом группы армий «А» и удерживаемым Вермахтом фронтом по Дону — это оказалось вовсе не сложно, учитывая, что заслон состоял не из полноценных боевых частей, а из потрепанных остатков румынских соединений, тыловиков, обозников и малочисленных германских подразделений. Шестой армии на что-либо надеяться уже не приходилось, русские Юго-Западный и Воронежский фронты нанесли удар через Миллерово на юг в сторону Ростова и, соответственно, в тыл всей нашей группировке на южном крыле Восточного фронта.

Паулюс остался в глубоком тылу противника и вскоре получил от фельдмаршала Вицлебена разрешение начать переговоры о сдаче.

Франц Гальдер пытался реализовать приказ о спешном отходе на северо-запад, но его части смогли с тяжелыми боями прорваться лишь на Таманский полуостров, где заняли оборону — русские вышли на побережье Азовского моря, взяли Ростов, Таганрог и Мариуполь. В итоге мы получили «котел» куда пострашнее Сталинградского — группа «Дон» вырваться не сумела, оказавшись на Тамани и потеряв все румынские части, тылы, три танковые дивизии и значительную часть пехоты.

Спасать положение на южном участке группы армий «Б» направили генерал-полковника Вальтера Моделя, отозванного со Ржевского направления. Бросив в бой все имеющиеся резервы, он восстановил фронт по линии Осипенко — Красноармейское — Славянск — Изюм и удерживал позиции — ситуацию отчасти выправил II танковый корпус СС, спешно переброшенный из Франции.

Описывать наши потери рука не поднимается. Без учета Сталинграда, Шестой армии и отрезанных на Тамани соединений нами оставлены столь крупные центры, как Сталино и Ростов, а заодно весь Кавказ. Германия потерпела сокрушительное поражение — если не в войне как таковой, то в крупнейшей битве этой войны.

Как и предполагал Мильх, ни о каких отставках или куда более решительных действиях — подписавший в присутствии русского генерала Рокоссовского капитуляцию Паулюс даже не застрелился! — и речи не шло. Стояла важнейшая задача: спасти то, что еще можно спасти. Русские фронты выдохлись, у них возникли немалые трудности со снабжением, продолжать наступление сейчас они не могли. После крушения Сталинграда делом чести и престижа стало спасение Таманского «котла», чем немедленно и занялся Генштаб.

А правительству следовало объяснить нации причину постигшего Вермахт неслыханного бедствия. Об экономическом аспекте и говорить нечего: потери танков и автомобилей были равны шестимесячному их производству, орудий — четырехмесячному, минометов и оружия пехоты — двухмесячному. Чтобы восполнить эту брешь к летней кампании, военной промышленности придется трудиться на износ.

Отгремели поминальные колокола, был объявлен трехдневный траур. Теперь предстояло самое сложное: установить новую цель и повести к ней деморализованную нацию. Поднять боевой дух. Твердо заявить, что мы будем сражаться до победы.

Два дня назад рейхсфюрера Гейдриха осенило, и он немедленно отправился с личным визитом в Шваненверде, к доктору Геббельсу. А сегодня утром оттуда привезли две копии, рукописную и печатную, документа, озаглавленного «Nun, Volk, steh auf und Sturm brich los!».

Готовая речь, предназначенная для рейхсканцлера. С точки зрения массовой пропаганды это произведение было почти безупречным. Почти. Ни слова про восточных «унтерменшей». (Кстати, геббельсовскую же брошюру с аналогичным названием, красочно повествующую о неполноценности русских и распространяемую в войсках в 1941 году, Вицлебен еще в ноябре распорядился изъять.[36] Для нас она уже была бесполезна, а вот русских злила до невероятия: как доносили территориальные подразделения СД, по прочтении этого сомнительного шедевра даже сотрудничавшие с оккупационными властями русские обретали склонность пристрелить первого же встреченного ими немецкого офицера и уйти к партизанам.)

Общий смысл речи сводился к следующему: «Мы крайне недооценили врага — он оказался силен и крепко надрал нам задницу. Но мы мобилизуемся (список конкретных мероприятий), напряжемся (список мероприятий) и одолеем противника. Будет трудно, но победа останется за Германией».

И всё бы ничего, но Йозеф Геббельс, видимо, по долголетней привычке, не сумел отказаться от устаревшей риторики: «международное еврейство», «народ, пробужденный, воспитанный и обученный национал-социализмом», «гений фюрера, поднявший нас на борьбу» et cetera. Меня это совершенно не устраивало хотя бы потому, что в официальной пропаганде мы старались придерживаться иной концепции — отказаться от раздражающих и оскорбительных формулировок, чтобы дать понять симпатизирующим Германии людям в стане противника и среди нейтралов, что эпоха Гитлера закончилась и правительство Шпеера идет новым курсом.

Кстати, я посоветовал Рейнхарду Гейдриху реформировать СС в «президентскую гвардию» — очень уж зловещим и пугающим стало сокращение от «Schutzstaffel», а после того, как рейхсфюрер разогнал бездельников из Альгемайне-СС, отправив большую часть из них на фронт, такие перемены стали жизненно необходимы.

Гейдрих, поразмыслив, согласился с политической оправданностью подобного шага и пообещал предоставить документы по коренной реформе охранных отрядов к февралю-марту 1943 года — столь серьезные перемены должны происходить постепенно. Назначенный командующим Ваффен-СС оберстгруппенфюрер Зепп Дитрих поворчал, заявил, что неуважение к традициям порождает неуважение к начальству, но Гейдрих сумел его уговорить.

…«Народный митинг» в Берлинском Дворце спорта организовывал Артур Аксман, нынешний партийный лидер — разумеется, с нашей подачи. Привитая за долгие годы дисциплина НСДАП на низовом и среднем уровне не позволила партии развалиться, а ее членам впасть в ереси радикализации или оппозиционности. Вовсе наоборот, стремительная чистка в высшем эшелоне открыла для многих ошеломляющие перспективы. Заштатные крайсляйтеры вполне могли теперь перебраться на уровень гау, а то и еще выше — конечно, только после вдумчивой проверки организованными Аксманом комиссиями «Чистые руки». Репрессии изрядно припугнули партчиновников, по крайней мере, еще года два-три воровать они не решатся.

Собрание должно было стать представительным — делегаты от всех имперских организаций, партии, молодежи, армии. Выступить обязан был рейхспрезидент или канцлер, но фельдмаршал Вицлебен категорически отказался, обосновав свое нежелание тем, что он-де солдат, а не крикун-пропагандист, а я сразу понял, что если растеряюсь и начну мямлить, эффект от выступления окажется прямо противоположным ожидаемому.

Вдобавок написанное Геббельсом придется существенно подредактировать.

Положение спас Гейдрих — Дворец спорта он взял на себя. К тому же его фигура вызывала у многих почтительный страх, авторитет был непререкаем, да и большинство воспринимало рейхсфюрера в качестве некоего связующего звена между канувшим в небытие прошлым и настоящим: с тридцатых годов он был популярным объектом пропаганды.

Решили так: за день до «Народного митинга» я записываю речь на радио «Гроссдойчер рундфунк» на Мазуреналлее, ее транслируют по всей Германии, а следующим вечером правительство в полном составе будет присутствовать на собрании, где Гейдрих разовьет в своем выступлении основные постулаты. Постарайтесь предоставить окончательную редакцию как можно быстрее, доктор Шпеер.

Я управился за два часа.

* * *

…Сталинград — великий сигнал тревоги, который подает судьба немецкому народу! Народ, у которого найдутся силы пережить и преодолеть такое несчастье и при этом еще и почерпнуть из него новую мощь — такой народ непобедим. В моей речи к вам и к нации я вспоминаю героев Сталинграда. Эта память накладывает на меня и на всех вас нерушимые обязательства.

…Сейчас не время спрашивать, как всё это произошло. Вопросы могут подождать до тех пор, пока немецкий народ и весь мир не узнает полную правду о бедствиях последних недель, об их страшной и судьбоносной значимости. Героические жертвы наших солдат в Сталинграде имеют глубокое историческое значение для всего Восточного фронта. Они не были напрасными, и будущее покажет — почему. Когда я перескакиваю через прошлое и смотрю вперед, я делаю это нарочно. Время не ждет! Времени на бесполезные дискуссии больше не осталось. Мы должны действовать немедленно, тщательно и решительно.

…Немецкий народ будет бороться. Мы знаем, что сейчас немцы отстаивают всё самое святое, что у них есть: свои семьи, своих женщин и детей, прекрасную и нетронутую природу, свои города и села, двухтысячелетнюю культуру — всё, ради чего действительно стоит жить.

…В этот трудный час каждый должен выполнить свой долг — хочет он того или нет. И мы знаем, что народ это полностью одобряет. Уж лучше сделать слишком много, чем слишком мало, лишь бы только наши усилия привели Германию к победе. Еще ни одна война за всю историю человечества не была проиграна из-за слишком большого количества солдат или оружия.

…Настало время заставить лодырей трудиться. Хватит им нежиться в покое и довольстве. Мы не можем ждать, пока они поумнеют. Тогда уже может быть слишком поздно. Сигнал тревоги должен прозвучать для всего народа. За работу должны взяться миллионы рук по всей стране.

…Наши враги заявляют, что немецкие женщины не в состоянии заменить мужчин в военной экономике. Это может быть справедливо для определенных областей, требующих тяжелого физического труда. Но я убежден, что немецкая женщина полна решимости занять место, оставленное мужчиной, ушедшим на фронт, причем сделать это как можно скорее. Неужели хоть одна жена и мать не отзовется на мой призыв, не встанет к станку ради тех, кто сражается на фронте? Неужели кто-то захочет поставить свой личный комфорт выше национального долга? Неужели кто-то в свете угрожающей нам страшной опасности предпочтет заботиться о своих частных нуждах, а не о требованиях войны?

…В этот час трудных размышлений о судьбе германского народа мы твердо и непоколебимо верим в победу. Мы видим ее перед собой; нам нужно только протянуть к ней руку. Мы должны научиться подчинять ей всё. Таков девиз настоящего момента. И наш лозунг должен быть таким: «Воспрянь, народ, и пусть грянет буря!»

— V —

УДАР ГРОМА

Берлин,

январь — февраль 1943 года

У меня есть все основания полагать, что по окончании войны (с любым исходом) благодарные потомки установят конный памятник на Паризерплац именно Вернеру фон дер Шуленбургу — не фельдмаршалам или адмиралам, не канцлеру, не ушедшим в прошлое вождям, а пожилому графу, сумевшему прорвать, казалось бы, непроницаемую завесу, отгородившую Германию от Востока и сталинской России.

Вчера граф Шуленбург встречался в Стокгольме с русской посланницей Александрой Коллонтай. Негласно, разумеется. При посредничестве шведского министра иностранных дел Кристиана Гюнтера.

Когда поздно вечером в Рейхсканцелярию пришла краткая шифрованная телеграмма «Есть проблеск надежды», я бездумно ополовинил бутылку коньяка «Луи Руайе», до того праздно стоявшую в тумбе стола. Не опьянел вовсе, хотя употребил нектар на голодный желудок. Неужели получилось?

…Относительное затишье на фронте продолжалось вторую неделю. Полностью выложившись за время наступления на Ростов, русские приостановили активные операции, при этом накрепко блокировав части групп армий «А» и «Дон» на Таманском полуострове. Мы кое-как (именно «кое-как», к огромному сожалению) наладили мизерное снабжение окруженных подразделений и ломали голову над тем, как эвакуировать их в Крым — второй «Сталинград» привел бы нас к окончательному крушению.

Жизненно необходим был водный транспорт для доставки на Тамань боеприпасов, продовольствия и медикаментов. Катастрофически не хватало самоходных барж, паромов и буксиров, силы прикрытия тоже оставляли желать лучшего. Группировка Кригсмарине на Черном море составлялась из 30-й флотилии подводных лодок (всего-навсего шесть малых субмарин), торпедных катеров типа S-26, минных тральщиков, десантных кораблей «Зибель» и многоцелевых быстроходных транспортов — «линкоров Черного моря», использовавшихся в самых разнообразных целях: минные заградители, сторожевики, охотники за подводными лодками. Всего около 430 боевых единиц, чего было явно недостаточно.

Оставалась надежда на помощь Румынии и Болгарии, но, во-первых, правительства царя Бориса и маршала Антонеску начали осторожничать — сказался психологический эффект, произведенный нашими поражениями на юге России — во-вторых, флоты прибалканских стран тоже не отличались многочисленностью и серьезным тоннажем.

Я помнил эвакуацию англичан из Дюнкерка, когда использовались любые суда, способные держаться на воде — вплоть до частных яхт, вывозивших по нескольку солдат. Но британцы бросили на побережье всё имущество и тяжелое вооружение, чего мы себе позволить никак не могли. Предполагалось организовать конвои маршрутами Керчь — Темрюк, Керчь — Анапа и Керчь — Тамань, но сперва требовалось отыскать требуемое количество плавсредств.

Кроме того, существенную опасность представлял русский Черноморский флот, сейчас базирующийся в портах Батум и Поти — доселе командование противника рассматривало флот как вспомогательное оружие сухопутной армии и не позволяло предпринимать самостоятельных действий, но если положение изменится, наша Таманская группировка окажется в практически безвыходном положении…

…В эти самые дни граф фон дер Шуленбург и сделал главную ставку своей жизни. Посоветовался лишь со мной и рейхсфюрером — оповещать высокопоставленных сотрудников МИД пока не стоило, среди них было много людей прозападной ориентации, «восточные» же устремления Шуленбурга могли быть восприняты в германской дипломатической среде весьма неоднозначно.

Общий посыл был таков: я практически семь лет работал послом в Москве и сумел наладить доброжелательный контакт с руководством большевиков, включая столь непростого человека, как комиссар иностранных дел Молотов. Я могу обратиться к нему с частным посланием, через шведов. Напомнить, что с самого начала полагал войну с Советским Союзом безумием. Использовать личный канал общения.

— Бесполезно, — Гейдрих отмахнулся. — Любезный граф, уровень ожесточения перешел любые мыслимые границы. Тут не помогут никакие прежние связи. Возможно, Молотов некогда и симпатизировал вам, но после полутора лет войны письмо вполне предсказуемо отправится в отхожее место при его кабинете.

— Я не собираюсь апеллировать к призракам прошлого, — горячо возразил Шуленбург. — Хотя утром двадцать второго июня, прощаясь с Молотовым после вручения ноты об объявлении войны, мы все-таки пожали друг другу руки…[37] И я понимаю ваши доводы, рейхсфюрер. Можно попытаться сыграть на прагматичности большевистских вождей. Все-таки они реалисты и практики. Сделать им заманчивое предложение, одновременно давая понять, что мы готовы уступить в отдельных, ранее принципиальных позициях.

— Что будет воспринято как сигнал слабости. Особенно после Сталинграда.

— Всё зависит от формулировок. Допустим, сколько русских генералов сейчас находится в нашем плену? После двух летних кампаний?

— Много, около полусотни, — без паузы ответил Гейдрих. — Уточнить будет нетрудно. Предложить обмен?

— Для начала передать общий список. Ясно намекнуть, что тех, в ком советское правительство заинтересовано, мы можем отпустить без всяких условий. Ограниченное число, пятерых или семерых. Зачем начать осторожную торговлю по дальнейшему обмену.

— Стоп-стоп, — Рейнхард Гейдрих подался вперед. — Кажется, я сообразил… В первоначальный список можно включить некоего Андрея Власова, генерал-лейтенанта, пошедшего на сотрудничество с нами после пленения в июле сорок второго… Он сейчас здесь, в Берлине, в распоряжении армейского отдела «Wehrmahts Propaganda». При Гиммлере Власовым интересовалось СД, но дальше нескольких допросов дело не пошло. Лично я считаю затею с образованием русских вооруженных частей под эгидой Вермахта бесперспективной, а Власов успел сделать несколько громких заявлений…[38] Как Сталин относится к предателям, вам объяснять не нужно.

— Шаг абсолютно иезуитский, — сказал я.

— А мы с вами не в гольф играем, доктор Шпеер. Предпочитаю быть живым иезуитом, чем повешенным филантропом. — Гейдрих повернулся к Шуленбургу. — Граф, как полагаете, русские клюнут?

— На такую приманку могут и клюнуть, — согласился министр иностранных дел. — Кроме того, доктор Шпеер, есть еще один важный аспект. Ваш брат…

Я угрюмо замолчал. Сведений о судьбе Эрнста не было никаких. В декабре я просил фельдмаршала Мильха через летчиков, снабжавших Сталинградский «котел», узнать хоть что-нибудь, но Второй танковый полк был разгромлен, выжившие влились в пехотные подразделения, продолжавшие сопротивление, и капитан Эрнст Шпеер окончательно потерялся. Говоря военным языком — пропал без вести.

Убежден, Эрнст убит или умер от тифа. Есть мизерная вероятность, что он в плену, и этого я боюсь больше всего: русские могут использовать его в целях пропаганды или шантажа, ставя меня перед выбором — родной брат или интересы Германии.

— У нас отыщется равноценный обмен, — продолжил Шуленбург. — Сын Сталина, Яков. Он содержится в Любеке, Oflag[39] X–C, я проверил через ведомство рейхсфюрера.

Точно. Я вспомнил газетные публикации в конце лета 1941 года, было несколько заметок о пленении родного сына советского вождя. Фюрер во время одного из бесчисленных вечерних монологов высказывался по этому поводу в том смысле, что Сталин оказался невероятно беспечен и самонадеян, послав сына на фронт.

— Главное, чтобы они проявили интерес, — сказал граф. — Это непреложный закон дипломатии: если противник пошел на контакт, значит, имеются некие точки соприкосновения. Будет хуже, если в ответ мы получим лишь гробовое молчание.

— Попытайтесь, — нейтральным тоном сказал Гейдрих. — Но я не понимаю, каков конечный смысл?

— Будем смотреть в развитии. Для начала — наладить приемлемое общение, пусть через посредничество. Никогда не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

— Резонно, — кивнул рейхсфюрер. — Но я предпочитаю оставаться в лагере скептиков.

— «Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!»,[40] — парировал Шуленбург цитатой из Библии. — Надо использовать любой, самый мимолетный шанс.

* * *

— Я поеду сама! — не терпящим возражений тоном заявила Луиза Шпеер. — Слышишь, сама! Пусть русские видят, что мы им доверяем! Если со мной что-то случится — что ж, судьба!

Спорить с моей матерью всегда было бесполезно. Дореволюционное воспитание, издержки XIX века. Формула «Почитай отца твоего и матерь твою» вбита в мамину голову накрепко, оспаривание так же невозможно и немыслимо, как сказочный «дождик снизу вверх». Сын фрау Луизы может быть кем угодно, свинопасом, пролетарием или рейхсканцлером — да хоть папой римским! — но авторитет матери для него непререкаем.

Прошла неделя с необычной инициативы Вернера фон дер Шуленбурга. Молотов ответил. Очень сухо, холодно и немногословно, но — ответил, причем без оскорблений и обвинений в стиле Уинстона Черчилля. Русским чужда вульгарность.

Была выражена заинтересованность «в отдельных предложениях германской стороны». Представитель Советского Союза может встретиться с дипломатом, представляющим Германию, в Стокгольме, все контакты осуществляются через господина Кристиана Гюнтера. Должна соблюдаться строжайшая конфиденциальность, в противном случае согласие будет незамедлительно отозвано.

Шуленбург, взяв мой «Кондор», ринулся в Стокгольм. Три дня тяжелейших переговоров с мадам Коллонтай («Та еще штучка! — по недипломатичному выражению графа, — большевичка, радикальнее любого нашего штурмфюрера конца двадцатых годов!»). Тем не менее Коллонтай в первую очередь являлась посланницей, обязанной скрупулезно выполнять инструкции из Москвы.

Итоги были очень скромные. Советское правительство с удовлетворением восприняло предложение Германии передать безо всяких дополнительных условий отдельных офицеров РККА, содержащихся в плену, но требует расширить первоначальный список до двадцати двух человек. Шуленбург, для вида помявшись, согласился.

СССР примет на своей территории делегацию Международного Красного Креста для наблюдения за состоянием германских военнопленных из бывшей Шестой армии Вермахта — этот процесс должен быть согласован по дипломатическим каналам с президентом МКК Максом Губером (Швейцария). В делегацию могут быть включены представители Германии. В свою очередь СССР требует аналогичной миссии в лагерях для военнопленных в Германской империи, где содержатся советские граждане.

Отдельное соглашение было достигнуто по проблеме «Яков — Эрнст». Бумаг никаких не подписывали, Коллонтай прямо сказала: эпоха письменных договоров с Германской империей закончилась в июне 1941 года, придется верить на слово. Но полученные ею из Кремля директивы недвусмысленны: советская сторона не возражает против равноценного обмена. Посредниками вновь выступят шведы. Однако у соответствующих инстанций Советского Союза в настоящий момент нет никакой информации о капитане Второго танкового полка Эрнсте Шпеере.

Шуленбург рискнул, сказав, что, даже если капитан Шпеер мертв и СССР предоставит свидетельства его смерти, лейтенант артиллерии Яков Джугашвили будет передан советскому посольству в Стокгольме. Но только когда появятся доказательства. Или тело.

— Вы уверены, что вправе ставить условия? — осведомилась у Шуленбурга Александра Коллонтай. — В Сталинграде десятки тысяч трупов. Многие захоронены. Никто не станет проводить массовую эксгумацию только ради того, чтобы найти одного-единственного капитана.

— Понимаю, — кивнул граф. — И потому надеюсь на ваше обещание, что поиски будут предприняты.

Консультации о дальнейшем частичном обмене пленными продолжатся на уровне полномочных представителей.

Вот, собственно, и всё. Более никаких подвижек. Однако вернувшийся в Берлин Вернер фон дер Шуленбург ощущал себя римским триумфатором: дело сдвинулось с мертвой точки. Контакт налажен.

Я совершил вопиющую глупость, рассказав об этом матери, а заодно учинив должностное преступление — факт переговоров в Стокгольме был настолько засекречен, что любой посторонний, случайно узнавший о встрече Шуленбурга и госпожи Коллонтай, навсегда отправился бы в подвалы внутренней тюрьмы РСХА.

Маму яростным пламенем жгла единственная мысль — Эрнст.

— Что надо сделать? Записаться в Красный Крест? — категорически настаивала она. — Ты обязан устроить мне встречу с принцем Карлом Кобургским,[41] я докажу ему, что эта поездка необходима!

— Мама! — Я старался не выйти из себя. — Поверь, делом Эрнста займутся профессионалы! Люди, работавшие по проблеме военнопленных с самого начала войны, а возможно и в Первую мировую! Что тебе делать в разрушенном Сталинграде? Узнав, кто ты такая, русские отправят тебя в Сибирь!

— Пускай, — твердо сказала мать. — Но я выполню свой долг. Не думай обо мне.

Я капитулировал. В конце концов, мама, сама того не подозревая, высказала здравое политическое соображение: ее визит в составе делегации МКК будет выглядеть жестом доверия. И потом, русские, может быть, и азиатские варвары, но арестовать представителя Красного Креста — это чересчур. Там будут журналисты из Америки и нейтральных стран, выйдет крупный скандал. Сталин на такой шаг не пойдет.

Окончательно взвесив все «за» и «против», я взялся за телефон и попросил телефонистку на коммутаторе правительственной связи отыскать Карла Эдуарда Кобургского. Когда нас соединили, обрисовал просьбу — некоей фрау Луизе Шпеер необходима официальная аккредитация от Красного Креста Германии. Документы будут предоставлены завтра же. Сделаете? Прекрасно, я вам очень благодарен, группенфюрер…

— Мама, ты едешь. — Я вошел на кухню. — Перелет предстоит длительный. Точного маршрута я не знаю, но, вероятно, сперва в Стокгольм, оттуда в Москву. А из Москвы уже на Волгу. Ты уверена?

— Не просто уверена, убеждена. Что ж, взгляну на большевиков живьем. Надеюсь, они все-таки не такие чудовища, как описывали русских в газетах и по радио.

— За семь лет в Москве графа Шуленбурга не зажарили на вертеле и не съели, — мрачно пошутил я. — Это о чем-то да говорит.

* * *

В двадцатых числах января мама улетела в Россию.

Боялся ли я за ее жизнь? Бесспорно. Впрочем, гарантии безопасности миссии МКК были даны Москвой, а при согласовании состава делегации имя Луизы Шпеер вызвало разве что искреннее недоумение — русские уточнили, кем приходится эта дама канцлеру Шпееру.

Ах, матерью? Да, мы согласны ее принять. Личная охрана с германской стороны? Не возражаем, если только телохранители не будут офицерами СС: присутствие таковых в Советском Союзе не просто нежелательно, а принципиально невозможно.

Поразмыслив, я попросил фельдмаршала Мильха как личного друга отыскать двух надежных офицеров-летчиков, способных выполнить столь деликатную миссию. С летчиками всегда проще — еще со времен Первой мировой пилотская каста обособлена, враги их не воспринимают как обычных пехотинцев или артиллеристов. Я уж не говорю про сотрудников СД, которых русские наверняка расстреляли бы не задумываясь сразу на выходе из самолета.

Эрхард Мильх не подвел — нашел двоих авиаторов, находившихся в отпуске после боев в Африке. С ними Луиза Шпеер отправилась поначалу в Швецию, а оттуда — за едва приподнявшийся занавес из брони и льда.

* * *

— Шпеер, вы в курсе, что Уинстон Черчилль сейчас находится в Турции? В Адане,[42] это в полусотне километров от средиземноморского побережья, недалеко от границы с подмандатной французам Сирией.

Гейдрих, потребовавший срочной встречи с канцлером, объявился не один — вместе с руководителем РСХА Отто Олендорфом и бригадефюрером Вальтером Шелленбергом, с позапрошлого лета исполнявшим обязанности главы Управления VI SD-Ausland, то есть внешней разведки. Да что такое опять стряслось?!

— Я просматривал днем сводку МИД — кажется, британский премьер отправился туда из Касабланки, где встречался с Рузвельтом…

— Черт с ним, с Рузвельтом, — почти грубо ответил рейхсфюрер. — Встреча Черчилля с президентом Мустафой Исметом Иненю — очень плохой сигнал. Хуже некуда. Шелленберг, изложите свои соображения господину канцлеру.

Вальтер Шелленберг происходил из плеяды «молодых да ранних». Всего тридцать три года, плотно работал с Гейдрихом с середины тридцатых, успешная карьера — сам фюрер вручал ему Железный крест первого класса после удачной операции по вскрытию агентурной и диверсионной сети британцев в Голландии. По облику полная противоположность долговязому и широкоплечему рейхсфюреру: роста небольшого, щуплый, темно-русые волосы расчесаны на пробор. О внешности можно сказать одно — дамам нравится.

— Докладывайте, — вздохнул я. Количество плохих новостей в последнее время превосходило все разумные пределы.

— Видите ли, доктор Шпеер, — вкрадчиво начал Шелленберг, — в свете крайне неблагоприятной оперативной обстановки, сложившейся на приазовском участке Восточного фронта, мы возлагали на Турцию значительные надежды. Особенно после отказа болгар предоставить суда для снабжения и эвакуации нашей группировки на Тамани…

Я насупился. Поведение так называемых «союзников» выглядело сущим предательством. Болгарский флот безвылазно сидел на базах в Бургасе и Варне, а румыны после гибели полутора с лишним сотен тысяч человек в сражениях под Сталинградом так и вообще заявили, что понесли неприемлемые потери и им необходимо время для восстановления боеспособности войск. При чем тут флот — непонятно, но кораблей Антонеску тоже не дал.

Выход был: Турция. У нас с Анкарой имелся договор о дружбе и ненападении от июня 1941 года, и хотя Турция формально объявила себя «невоюющей нейтральной страной», прогерманские настроения в армии и среди правых политиков оставались сильны. Президент Иненю придерживался стратегии лавирования, одновременно давая авансы как Оси, так и англо-американцам — Вернер фон дер Шуленбург характеризовал его как человека до крайности осторожного, который сначала семь раз отмерит и будет долго думать перед тем, как отрезать.

Встреча Иненю с Черчиллем означала одно: разворот в сторону Лондона. Да, турки посейчас держали на южных границах СССР четыре армейских корпуса, шестнадцать пехотных и четыре кавалерийские дивизии с одной мотострелковой бригадой и даже были готовы вступить в войну на нашей стороне после окончательного взятия Вермахтом Сталинграда, но капитуляция 6-й армии поставила на этих планах крест.

— Вопрос смещения Исмета Иненю, как политика нерешительного, поднимался больше полугода назад, — продолжал Шелленберг. — У нас до сих пор имеется план с наименованием «Гертруда».[43] Создать негативное отношение к президенту внутри армии, предельно расширить пропаганду среди народа, использовать недовольство турецкого генералитета… Генерал Эмир Эрликет, один из ведущих военных деятелей Анкары, прямо говорил нашему послу в Турции Францу фон Папену, что «участие в войне против России было бы встречено положительно и в самой армии, и во многих слоях населения».

— Постойте, — я помотал головой. — Вы что, предлагаете устроить переворот в Турции? Давно подготовленный, но не реализованный?

— Именно, — ответил вместо бригадефюрера Гейдрих. — Но только не с целью втягивания турок в войну. Их армия серьезной боевой ценности не представляет. Олендорф? Где подготовленная вами справка по вооруженным силам Турции?

Я представлял, что у потенциальных союзников дела обстоят не самым лучшим образом, но чтобы настолько?.. Переданная Олендорфом бумага окончательно развеяла любые сомнения.

Турецкая армия совершенно не владела современными методами ведения боя и вооружением. Войска обучали по наставлениям времен Великой войны, одновременно с тем не имея горючего в количестве, достаточном для ограниченного парка моторного транспорта — армия почти всецело полагалась на вьючных животных.

Кроме того, недостаточное количество транспортных средств и плохие дороги ограничивали стратегическую мобильность войск; плохо развитая система железных дорог еще в большей степени усугубляла это обстоятельство. Мало крупнокалиберной артиллерии, и в основном она произведена в Первую мировую. Из трехсот самолетов лишь половина современные.

— По-прежнему не понимаю, — сказал я, ознакомившись. — К чему насильственно смещать Иненю, если максимум, на что способна Турция — это сковать части русского Кавказского фронта, в настоящий момент не представляющего для нас никакой угрозы? Я не хочу повторения истории с Италией, когда любое действие войск дуче приходилось поддерживать Вермахту!

— Вот сейчас мы и подошли к ключевому вопросу, — ответил Гейдрих. — Турция располагает неплохим транспортным флотом, пребывающим в бездействии. Это последний шанс для спасения групп армий, застрявших на Таманском полуострове. Францу фон Папену мною и Шуленбургом были даны соответствующие указания: склонить турецкое руководство к сотрудничеству в этом вопросе… Я знаю, они нейтралы. Однако сдать нам корабли в аренду никто не мешает. В конце концов, мы можем обставить всё иначе: подогнать в турецкие порты флотилию «Зибелей» и «конфисковать» суда по негласному соглашению с Анкарой. Со стороны это будет выглядеть очередным вероломством Германии, но турки сохранят лицо перед англичанами и русскими.

— Премьер Шюкрю Сараджоглу настроен резко прогермански, министр иностранных дел Нуман Менеменджи-оглу не столь активно разделяет эти настроения, но договороспособен, — добавил бригадефюрер Шелленберг. — Рандеву Иненю и Черчилля спутало все карты: англичане упорно перетягивают Анкару на свою сторону.

— Так зачем же вы пришли ко мне, рейхсфюрер? — я повернулся к Гейдриху.

— Я прошу разрешения на немедленное проведение операции «Гертруда». Мы не можем выпустить Турцию из своей сферы влияния. Особенно в такой тяжелый момент. План согласован с Генштабом и МИД, Вицлебен не возражает. Стратегическая необходимость. Мы обязаны спасти армию Гальдера. Любой ценой.

— А если я откажу?

— Есть согласие рейхспрезидента, — без единой тени угрозы ответил Гейдрих, но мне отчетливо показалось, что мое мнение в данном вопросе ничего не значит. — Решения принимаются коллегиально, рейхсканцлер Шпеер.

— Это был риторический вопрос, — сказал я. — Насколько я понимаю, последствия аналитиками РСХА просчитаны?

— Нет времени, — без обиняков заявил Рейнхард Гейдрих. — Ва-банк. Авантюра, конечно.

— Что ж… Действуйте. Надеюсь, мне не надо подписывать никаких приказов?

— Доктор Шпеер, — в нарушение субординации подал голос Вальтер Шелленберг и посмотрел на меня укоризненно. — Смею заметить, что, когда проводятся такого рода операции, никто и никогда не документирует действия. Это аксиома.

* * *

Тем же вечером из Стокгольма пришла телеграмма, конечно же, шифрованная. Это была копия сообщения, присланного из Москвы, через шведское посольство у русских. Я глазам своим не поверил:

«Эрнст жив. Согласие на обмен получено. Луиза».

Другой Луизы, способной прислать телеграмму из большевистской цитадели, кроме Луизы Шпеер, я не знал.

Мне докладывали, что Миссия Красного Креста в Сталинграде действует, Советы со своей стороны привлекли к ней Екатерину Пешкову, женщину, в Европе известную, — она активно работала по линии помощи военнопленным после русско-польской войны в начале 20-х годов, была уполномоченной польского Красного Креста.

Впоследствии Пешкова активно помогала политическим заключенным в СССР вплоть до «Великой чистки» 1937 года, когда ее организацию тихо прикрыли — однако Пешкова способствовала освобождению многих несогласных с режимом Сталина, включая этнических немцев, после освобождения из лагерей переехавших в Германию еще при Веймарской республике.

Тот факт, что русские задействовали столь неоднозначную персону, заставлял призадуматься — по моей просьбе в РСХА навели о Пешковой справки, и выяснилось, что она никогда не состояла в большевистской партии, наоборот, входила в оппозиционную партию левых социалистов-революционеров, окончательно и кроваво разгромленных в далеком 1918 году.

Активной благотворительностью занималась с начала Великой войны, работала с беспризорными детьми, политическими каторжниками, военнопленными. Несмотря на довольно резкие высказывания о власти коммунистов, ее не тронули.

И вот после Сталинграда Пешкову извлекли из небытия — она пять лет не занималась общественной деятельностью и вдруг вернулась.

В СД меня уверили, что в тюрьму Пешкову не упекли, до 1941 года она жила в Москве, потом эвакуировалась далеко на восток, в среднеазиатские эмираты, преобразованные Советами в республики.

Новый дебют Екатерины Пешковой на поприще военной благотворительности тоже можно считать звоночком со стороны Москвы — они не возражают против неявного сотрудничества в некоторых областях.

Мы сдержали слово, передав русским двадцать два высших офицера из числа пленных, включая генерал-лейтенантов Власова и Карбышева (между прочим, бывшего подполковника царской армии).

Если Андрей Власов был репатриирован в СССР без согласия с его стороны, то о Карбышеве шли упорные переговоры с мадам Коллонтай: русские настаивали на незамедлительном возвращении генерала. Мы уступили, причем в концлагере Флоссенбург Карбышева спросили — вы хотите променять лагерь в Германии на лагерь в Сибири? Вы уверены? Вы согласны вернуться?

Карбышев ответил коротко: «Безусловно согласен. Когда?»

Спустя неделю мне принесли газету «Правда», полученную через шведов, с портретом Карбышева на первой полосе и заголовком: «Герой Союза ССР, вырвавшийся из фашистской неволи».

Про генерала Власова в выпуске главного пропагандистского органа большевиков не было ни единого слова.

* * *

Шуленбург ожидал ответного шага от Москвы, но такового не последовало — возвращать нам Паулюса Сталин определенно не собирался. Граф заметил, что давать намеки на такую возможность при имеющихся обстоятельствах будет политической бестактностью, и предложил подождать.

Ну что ж, подождем. Да только время очень коротко. Времени не осталось совсем.

* * *

— Рассуждая здраво, в этом нет ничего невероятного, — Вернер фон дер Шуленбург говорил медленно, словно зачарованно. — Вы, Альберт, в курсе, отчего случилась Крымская война в середине прошлого столетия? И почему в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году едва не вспыхнул новый грандиозный конфликт между Россией и Британией, готовой выступить в союзе с Австрийской империей? Тогда средиземноморская эскадра адмирала Джеффри Горнби численностью в сотню кораблей вошла в Дарданеллы и была готова открыть огонь… То же и в Великую войну: обострение отношений между Петербургом и Лондоном вызвала единственная ключевая причина. Красная тряпка для Джона Буля. Проливы. Проливы, которые не должны стать подконтрольны русским ни при каких обстоятельствах!

— Кто бы мог подумать, — потрясенно сказал я в ответ. — Просто не верится!

…«Гертруда» сработала безотказно: контролировать тихую замену турецкого руководства в Анкару отправился лично Рейнхард Гейдрих. Никаких бурных опереточных событий в стиле дарлановского путча в Виши не последовало: Мустафа Исмет Иненю подал в отставку «по состоянию здоровья», последовали перестановки в военной среде — начальником турецкого Генштаба стал четырехзвездочный генерал Салих Омуртак, премьер взялся за исполнение обязанностей внезапно приболевшего президента.

На деле переворот занял всего одну ночь. Францу фон Папену было достаточно запустить давно подготовленный и хорошенько смазанный деньгами и обещаниями механизм: Иненю с ближайшим окружением изолируется, Шюкрю Сараджоглу быстро расставляет на освободившиеся места своих единомышленников при молчаливом одобрении армии. Не было сделано ни единого выстрела: плод созрел давным-давно и просто упал в руки Гейдриха.

Сараджоглу не задумываясь подтвердил все прежние соглашения. Нас особенно интересовала хромовая руда, которой поставлялось до 90 тысяч тонн; продолжалась разработка всеобъемлющего торгового договора: товарооборот к весне 1943 года должен был достигнуть 125 миллионов лир, Германия получала от Анкары в крупных объемах табак, хлопок и провизию, мы поставляли сельскохозяйственную технику, станки, вооружения и военные материалы. Доля Германии в импорте-экспорте Турции возрастала до 38 и 23 процентов соответственно[44] — очень серьезные показатели, да и в качестве делового партнера турки нас никогда не подводили.

Далее начались закрытые переговоры. Нет, господин Сараджоглу, мы не станем требовать вступления Турецкой республики в войну и уважаем ваш нейтралитет. Однако Германии срочно нужна поддержка в транспортной и продовольственной сфере; кроме того, мы настаиваем на прекращении тесных контактов с Британией.

Попутно выяснилось, что хотел получить от Исмета Иненю в Адане премьер Черчилль. Во-первых, в обмен на материальную и военную помощь союзников Турция должна была выступить против Германии и ее сателлитов, прежде всего на Балканах — подготовить плацдарм для англо-американцев. Во-вторых, радикальное сокращение экспорта в Германию и, как идеал — полное его прекращение. И наконец, присутствие британской военной миссии в Анкаре, которая будет наблюдать за военными поставками и обучать турецких офицеров.

Иненю, как всегда, отвечал уклончиво, делая упор на нерушимость нейтралитета Турции. Включение в программу ленд-лиза, новые танки и самолеты? Не возражаем. Однако Анкара пока не готова к ведению боевых действий.

Президент желал усидеть на двух стульях, но в результате лишился единственного.

Успех был достигнут: Шюкрю Сараджоглу согласился предоставить корабли и провиант для снабжения Тамани. Суда обязаны выходить в море под флагом Рейха, желательны немецкие экипажи. Будут задействованы порты Трабзон, Синоп, Фатса и Гиресун. Основная база — в Синопе, подальше от точек базирования русского Черноморского флота, который наверняка будет противодействовать операции. Способна ли Германия осуществлять воздушную поддержку с крымских аэродромов? Разведка, прикрытие, наблюдение за русскими кораблями?

Вдобавок, именно от Синопа до берегов Таманского полуострова и удерживаемой германскими частями Анапы ближе всего: немногим больше трехсот пятидесяти километров. Сосредоточение барж и лихтеров для эвакуации войск предусматривается в Судаке, Феодосии и Керчи — значительную часть судов еще предстоит перебросить из Эгейского и Мраморного морей, что займет определенное время.

Поступили и ответные запросы: если придется отказаться от британо-американской военной техники, правительству Рейха предлагается рассмотреть вопрос о дополнительных поставках танков, авиации и стрелкового вооружения. Военное министерство Турции предоставит означенные требования как можно скорее.

Фон Папен и Гейдрих не возражали.

И никто не предполагал, к чему в итоге приведет эта тактическая инициатива.

Никто.

* * *

«Додавить» Таманскую группировку у русских не получалось — в отличие от насквозь степного Сталинграда обороне благоприятствовала горно-лесистая местность в районе Крымск — Новороссийск, на самом полуострове оборонительные позиции наспех обустроили по берегам многочисленных озер. Положение с продовольствием и боеприпасами удалось отчасти стабилизировать — «Зибели» безостановочно сновали между Крымом и Таманью, вывозя раненых и доставляя минимум самого необходимого.

Пайки всё равно пришлось урезать до предела, а в случае, если Сталин все-таки отыщет свежие резервы и нанесет рассекающие удары от Ростова, Элисты и Нальчика, по армии генерал-полковника Франца Гальдера придется объявлять очередной траур.

Тем временем через Болгарию в Турцию пошли железнодорожные эшелоны с боеприпасами и продовольствием — вагоны были с болгарской маркировкой. Турецкая сеть железных дорог обладала невысокой пропускной способностью, но, к счастью, в конце тридцатых годов была построена ветка Анкара — Кайсери — Самсун до черноморского побережья и крупного порта. В Самсуне груз распределялся по близлежащим гаваням и морем уходил на северо-восток — турки мобилизовали почти четыреста кораблей, клятвенно обещая довести их количество до шестисот.

Морской мост наладили в кратчайшие сроки — не было угрозы авиационных налетов, русский флот пребывал в бездействии, да и основные трассы проходили на значительном удалении от Батума и Поти. Хотя слово «бездействие» не вполне точно: Кригсмарине перехватило три подводные лодки, одну из которых удалось потопить, были замечены эсминцы, сообщалось о наблюдательных полетах русской авиации. Впрочем, никто и не рассчитывал, что линию Синоп — Тамань долгое время удастся сохранить в секрете.

Нарком иностранных дел Молотов обратился с резкой нотой к правительству Анкары — немедленно остановить снабжение германских войск, что советской стороной воспринимается как враждебный акт, не соответствующий положению о нейтралитете. В противном случае СССР оставляет за собой полную свободу действий.

Шюкрю Сараджоглу ответил: Турецкая республика не оказывает никакой помощи Германии. Что с юридической точки зрения было чистейшей правдой — суда в аренде, вооружение и провиант немецкие.

Шведам и не такое сходило с рук — транзит немецких военных материалов в Финляндию; немецкие транспортные суда перевозили туда войска, укрываясь в территориальных водах Швеции, причем обычно их сопровождал конвой шведских военно-морских сил. Это не говоря о таких мелочах, как опубликованное во всех газетах осенью 1941 года послание короля Швеции Густава V Адольфа фюреру, в котором тот пожелал «дорогому рейхсканцлеру дальнейших успехов в борьбе с большевизмом». Москва тогда молчала.

Но сейчас обстановка изменилась, и заявления Сараджоглу о «транзите» не произвели на Кремль должного впечатления. Последовала вторая нота — еще более угрожающая, на грани объявления войны. Турецкий премьер беспечно отмахнулся, повторив, что транзит грузов не противоречит нейтральному статусу его государства.

Молотов предупредил снова, а когда турки попросту не ответили, разразилась буря.

Русский линкор «Парижская коммуна» при поддержке крейсеров «Красный Кавказ» и «Красный Крым» с охранением из десятка эсминцев и бригады торпедных катеров скрытно подошел к Трабзону и подверг двухчасовой бомбардировке гавань.

Турецкая армия оказалась настолько шокирована, что не предприняла никаких ответных действий, даже самолеты не были подняты в воздух.

Пришли в движение Кавказский фронт и корпуса, дислоцированные в Иране. Русские перешли турецко-иранскую границу и начали наступление на Эгри — Эрзурум. Второй удар пришелся по побережью, со стороны Батума на Ризе.

Было совершено несколько налетов на турецкие порты, снова пострадал Трабзон — в городе вспыхнули крупные пожары. В Офе и устье Ийдере высажены десанты.

В сравнении с грандиозными операциями на русско-германском фронте новый театр боевых действий выглядел несолидно и бледненько: по нашим данным, советское командование задействовало в общей сложности 250 тысяч солдат, очевидно ставя целью как следует проучить Турцию и затем отойти на исходные позиции.

Напугать. Дать понять, что шутки кончились.

Туркам пришлось пережить свое 22 июня. Советы превосходили их в авиации, выучке и техническом оснащении, пусть части русских были малочисленнее. Такой наглости от Сталина в Анкаре не ожидали. Плохо вооруженная турецкая группировка на Южном Кавказе начала стремительный, если не сказать панический отход — увы, там размещались не регулярные части, а мобилизованные прошлым летом новобранцы.

Генеральный штаб любой сколь-нибудь серьезной державы мира имеет проработанный план войны с соседями — пусть даже этот сосед в настоящий момент дружествен или нейтрален. Странно было бы полагать, что Россия в этом ряду — исключение. А уж если располагать предоставленными разведкой сведениями о материальном обеспечении турок, то отчего бы и не рискнуть, не ввязываясь в серьезный затяжной конфликт? В довесок, при подавляющем господстве в воздухе?

— Ерунда, — сказал генерал-полковник Йодль, когда я при срочном визите в Генштаб попросил дать объяснения происходящему в Турции, которую мы фактически подставили под русский удар. — Это ничем существенным не закончится. Кавказский театр слишком сложен для масштабных боевых действий, узкая прибрежная линия не позволит большевикам продвинуться в глубину турецкой территории, перевалы оборонять можно бесконечно.

64

— И все-таки? — настаивал я.

— Единственную угрозу представляет наступление на Эрзурум с плацдармов в Иране, по долинам рек Аракc и Мурат, по северному берегу озера Ван. Тут Советы могут попасть в западню — достаточно перекрыть пути к отходу. Уверен, их командование сознает всю бесперспективность вторжения в горные районы, хотя русских может поддержать население Курдистана, ненавидящее турок. Выйти на оперативный простор — плато Обрук и районы вокруг Анкары? На мой взгляд, сейчас это невозможно.

Сталин, однако, вошел во вкус — маленький черноморский блицкриг небольшими силами ему явно удался, тем более что русские руководствовались опытом Кавказской армии времен Первой мировой, тогда успешно достигнувшей рубежа Элхеу — Эрзинджан — Огнот — Битлис и озеро Ван.

Так глубоко на территорию внутренней Турции советские войска не зашли — слишком мало сил — но генерал Салих Омуртак совершил чудовищную, непростительную глупость. До смерти напуганный тремя общевойсковыми армиями Советов в Иране, начальник турецкого Генштаба бросил все силы на плоскогорья в районе Эрзурума — Муша, оголив Черноморское побережье и полагая, что созданные десантами плацдармы расширяться не будут: у РККА просто не хватит резервов для наращивания контингента, когда три фронта, обескровленных зимней битвой, удерживают Тамань.

Резервы Сталину не потребовались. Вполне хватало имеющихся подразделений, при активной поддержке флота продвигавшихся дальше на запад по побережью. Цель — ликвидация баз снабжения германских войск.

Фатса. Самсун. Синоп.

Русские нигде не встретили серьезного сопротивления. Мы едва успели увести корабли в Болгарию и Крым. Люфтваффе потопили два русских миноносца, но и только.

После Синопа настала очередь Зонгулдака.

До Босфора оставалось двести двадцать пять километров по прямой.

И вот тогда последовала убийственная нота из Лондона.

* * *

…Правительство Его величества с крайней озабоченностью воспринимает грубейшее попрание Советским Союзом нейтрального статуса Турецкой республики.

…Правительство Его величества настоятельно призывает премьера И. Сталина незамедлительно прекратить боевые действия на территории Турецкой республики, остановить продвижение советских войск и через согласительную комиссию определить зону влияния СССР в восточной Турции.

…Поскольку морские гавани, использовавшиеся для транзита грузов, обеспечивающих снабжение подразделений Германии на Таманском полуострове, заняты подразделениями РККА, правительство Его величества не видит дальнейшего смысла в продвижении советских войск далее к западу.

…Правительство Его величества выражает непреложную надежду, что руководство Советского Союза прислушается к мнению ближайшего союзника по антигерманской коалиции, чтобы избежать фатальных осложнений в наших отношениях.

…Мы не станем безучастно смотреть на нарушение баланса сил в регионе, непосредственно примыкающем к Средиземному морю, где сейчас разворачивается одна из основных битв против альянса Германии и Италии, способная повернуть ход войны в сторону общей победы.

* * *

Это был недвусмысленный ультиматум.

Уйдите из Турции! Немедленно.

Тотчас же!

* * *

— Зная Сталина и Молотова, — чуть нервно усмехнулся граф фон дер Шуленбург, — я могу вообразить, какое впечатление на них произвела высокомерная формулировка про «одну из основных битв» — подразумевалась, конечно же, оккупация Марокко и Алжира. Рядом со Сталинградом и Таманью — швейцарский курорт. Сталин не обидчив на мелочи, однако прямых оскорблений не спускает. Не тот человек.

— Североамериканские Штаты? — напряженно спросил я.

— Рузвельт пока не произнес ни слова. Он, как и обычно, предельно осмотрителен. В Америке сильны изоляционисты, одобряющие войну только потому, что войну США объявил Гитлер. Теперь Гитлера нет, а следовательно, появилась возможность договориться. Рузвельт к сепаратным переговорам не готов — у промышленности колоссальные военные заказы, отменив их, президент незамедлительно потеряет популярность: это рабочие места, лояльность буржуазии, огромный рынок сбыта. Но Америка, ощутив свою силу, на поводу у Лондона впредь не пойдет. У них свои интересы. Все эти разговоры про «солидарность англоговорящих народов» интересны только Лондону — североамериканцы наплюют на лозунги, едва ощутив, что прибыль падает, а долгосрочные вложения не оправдываются…

— He верю в приметы, — проговорил я, — но лучше бы вам не произносить тост с водой в бокале.[45]

— Будем реалистами, — устало ответил граф. — Такой поворот событий не предусматривался никем. В отличие от политиков старой викторианской школы вроде Невилла Чемберлена, Болдуина или лорда Керзона, хладнокровных, сдержанных и сотню раз обдумывающих любой шаг, Уинстон Черчилль подвержен эмоциям. Внезапным минутным порывам, граничащим с безумством. Помните Галлиполийский десант?[46] Великая война? Его идея.

— Да, читал, — кивнул я. — Неужели он ничему не научился?

— Черчилль — любитель экспромта, кроме того, он никогда не считал жизни солдат. Потери для него — абстрактные цифры в статистических сводках военного министерства.

— Даже сейчас?

— Именно. Он уверен: русские столь крепко привязаны к Британии, что простят ей дюжину розог. Обычные розги от строгого учителя, прописанные нашалившему ученику. Как в Индии сейчас — наше Министерство иностранных дел начало плотно работать с Субхасом Чандра Босом, мы получаем от него достоверные сведения о бедствии в Бенгалии.[47] Тем не менее восстания там нет — британцы всыпали розог бенгальским раджам, призвав к повиновению. Со Сталиным такой номер не пройдет.

— На что он вообще рассчитывал? — с искренним недоумением спросил я. — Черчилль?

— Ровно на то же, на что Сталин в Турции. Припугнуть. Дать понять, что теперь пойдет серьезный разговор, а время дипломатии закончилось. Только у кремлевского вождя напугать турок получилось от души. А Черчилль вызвал у Сталина не страх. Отнюдь нет. Ликвидация ленд-лиза? Америка еще не сказала свое слово. Никаких общих операций? А разве мы помним хоть одну совместную советско-британскую военную операцию, кроме бескровной оккупации Ирана? Общее сотрудничество? Наплевать. Черчилль пробудил в Сталине звериную ярость!

— Могу его понять, — покачав головой, сказал я. — Наслушался от вас о менталитете большевистских вождей. Такие хищники, как Сталин и Молотов, простят всё что угодно, кроме предательства и подлости.

— В первую очередь глупости, — дополнил граф. — Прежде всего глупости. Большевики не оперируют затхлыми терминами прошлого века. «Эмоции», «нервичность» или «горячность» для них не существуют. Это люди новой формации. Тогда как Черчилль вышел из девятнадцатого века и им живет — я лично слышал до войны, как он заявил: «Я уверен, что по рождению люди не равны друг другу». Сын герцогини Мальборо навеки остался британским аристократом, бесповоротно убежденным, что отпрыск мелкого таможенного чиновника Гитлер или потомок крестьян Сталин рядом с ним, извините, навоз. Но из навоза прорастают колосья. Что отчетливо показала эпоха европейских революций.

— Так что же теперь, господин Шуленбург?

— Не знаю. Это покажут ближайшие дни.

— Сформулирую иначе: что делать нам? Мне как канцлеру?

— Молчать. И ждать. Silentium est aurum. Провидение даровало нам единственный шанс, и упустить его Германия не вправе…

* * *

Вчера, 2 февраля 1943 года, после истечения «Турецкого ультиматума» британская авиация нанесла бомбовые удары по Баку.

Мы получили сведения о том, что польская армия, сосредоточенная в Иране, начала действия против СССР в Азербайджане, и ее отдельные части — в Красноводске.

Советский Союз выразил «крайнее недоумение», одновременно потребовав выхода из северных портов английских военных кораблей, ведших конвои до «полного прояснения причин инцидентов в Азербайджане и Персии».

Появилась неподтвержденная информация о том, что крейсер «Эмден» якобы открыл огонь в Архангельске.

Из транзитных портов Рейкьявик, Акранес и Квалфьордур сообщили, что британские военные власти в Исландии арестовали девять русских транспортов со всем экипажем. Американцы не вмешивались, наблюдая.

* * *

Босфор и Дарданеллы пока оставались под контролем Турции, пускай малочисленные русские части стояли всего в двух сотнях километров от Константинополя.

ИНТЕРМЕДИЯ II

КОМАНДИРОВОЧНЫЙ

Москва — Пехлеви,

декабрь 1942 года — январь 1943 года

Бездействие и праздность комиссару Шмулевичу были противны. Так противны — сил нет. Еще с Гражданской Шмулевич привык подниматься на рассвете и трудиться, причем под этим словом можно было понимать лихую конную атаку на басмачей под Кокандом, кропотливую работу с документами в органах ГПУ-НКВД или планирование операций партизанского отряда, боровшегося с фашистами в Советской Белоруссии.

Едва не полный месяц в ноябре-декабре 1942 года Семену Эфраимовичу пришлось вынужденно бездельничать, отчего комиссар едва на стенку не лез. Курирующие Шмулевича товарищи из Управления Особых отделов исправно поставляли ему контрамарки в московские театры и билеты в кинематограф, приносили требуемые книги, но всеми этими культурными мероприятиями развеять тоску комиссара не могли никак.

После памятной кремлевской встречи никто из высокопоставленных товарищей Шмулевича к себе не приглашал — разве что Лаврентий Павлович Берия на прощание попросил оформить «показания» как полагается, в письменном виде, и передать через капитана Леонтьева.

И еще раз напоминаю, товарищ комиссар, молчание — золото.

Поняли?

Как не понять, товарищ нарком.

А дальше — тишина. Наверху будто решали, куда бы пристроить Шмулевича. Возвращать самолетом в отряд, как и просил? Невозможно, проще и дешевле сразу сдать в гестапо: носителя государственных секретов такого уровня на оккупированную территорию никто не отпустит.

Более того, Леонтьев сообщил, что людей, близко причастных к Свенцянской истории, решено спешно эвакуировать на Большую землю.

Всех, кто видел человека в бежево-коричневом френче, того самого, что умер в лазарете, а потом канул в бездонный омут белорусского болота. Доктора Раппопорта, командира «чертовой дюжины» Бутаева, вестового Степку и еще нескольких, кого поименно назвал Шмулевич.

Никак нельзя допустить, чтобы они попали в руки врага — по донесениям, немцы развернули на партизан самую ретивую охоту, и причина была вполне прозрачна: им требуются доказательства смерти (или не-смерти) помянутого человека во френче.

И ведь получилось, вывезли, с привлечением отлично знакомого комиссару летчика Тихомолова из 750-го полка АДД. Шмулевичу дозволили встретить знакомый «Дуглас» на аэродроме в Измайлово. Заодно притащили чудом выжившего немецкого генерала авиации.

Степку определили в военное училище в Москве, благо возраст уже позволял. Через полтора года станет лейтенантом РККА.

Павла Бутаева после проверки органами как окруженца 1941 года отправили от греха подальше на Дальневосточный фронт, в тамошний осназ.

Доктору Раппопорту с женой нашли места в одном из госпиталей в подмосковном Калининграде, дали комнату. Семья усыновила эвакуированного ленинградского сироту.

У Степки конфисковали трофейный Железный крест, присовокупив к делу. Всем настрого указали держать языки за зубами, иначе…

Сами знаете, не дети.

Шмулевич, как и сказано, пребывал в неизбывной тоске. Написал шесть рапортов с просьбой отправить в действующую армию, однако положительного ответа не получил. Капитан Леонтьев, три-четыре раза в неделю навещавший подопечного, утешал: подождите, вы же видите, какие дела творятся! Не беспокойтесь, о вас не забыли.

Дела творились и впрямь из ряда вон — наше наступление под Сталинградом, армия Паулюса окружена и обязательно будет разгромлена. Удивительная чехарда в самой Германии, «Правда» с «Известиями Советов депутатов трудящихся СССР» публиковали сообщения одно невероятнее другого — новый канцлер Шпеер буквально вырезал всю нацистскую верхушку за единичными исключениями.

Дошло до того, что даже товарищ Илья Эренбург отозвался о герре Шпеере с некоей долей симпатии: «Инженер-буржуа сделал то, чего в начале тридцатых не сумели все германские социал-демократы, предатели рабочего класса, вместе взятые».

Шмулевич не без удовлетворения отметил несколько раз встретившуюся в газетах знакомую формулу «буржуазно-демократическая революция», пускай эта революция и не добилась главного — полного уничтожения фашизма и отказа «Тысячелетнего рейха» от своих безумных притязаний.

Ничего, писала «Правда», Красная армия обязательно наставит немецких капиталистов и недобитых наци на путь истинный.

Наконец свершилось. Объявился товарищ Леонтьев и приказал собраться в пять минут. Форма одежды… Ну не парадная, конечно, таковой у вас пока нет, а соответствующая.

Вас спешно вызывают.

Большая Лубянка.

Любопытно. Значит, судьба решена.

«Эмка» въехала во внутренний двор одного из самых знаменитых зданий Советского Союза. Пост охраны. Короткий коридор, лифт. Еще один коридор, мягко освещенный, с красно-зеленой ковровой дорожкой. В секретарской за столом человек средних лет кавказского облика с петлицами старшего майора НКВД. Представился — Мамулов, начальник секретариата. Шинель можете снять, товарищ Шмулевич, вот вешалка.

Пройдите в кабинет.

— Здравствуйте, — быстро сказал нарком. Комиссар вытянулся. — Да бросьте вы, не на плацу… Присядьте.

Слева в дальнем углу стоял письменный стол, рядом маленький столик с батареей разноцветных телефонов. В центре кабинета большой прямоугольный стол для совещаний со стульями по обе стороны и председательским креслом во главе.

В нем и расположился Лаврентий Павлович — вновь в статском: строгий черный костюм с темно-фиолетовым галстуком.

Блеснули стеклышки пенсне.

— Угощать не буду, не посетуйте, — продолжил народный комиссар. — Крайне занят, едва сумел выкроить для вас, Семен Эфраимович, десять минут. Вы бывали за границей прежде?

Шмулевич опешил. Это-то здесь при чем?

— Никак нет, товарищ Берия. Если не считать поездку в Варшаву, в юности, но то было до революции и Польша заграницей не считалась.

— Замечательно, теперь получите незаменимый опыт, — просто сказал нарком. — Вам доверяется важное задание партии. Отправитесь в Иран.

— К-куда? — невольно вырвалось у Шмулевича.

— Иран. Персия. Вы что же, географию в прогимназии не учили? Инструктаж получите тотчас, в Пятом иностранном отделе наркомата. Но вызвал я вас не для этого…

Берия поднялся, подошел к своему рабочему столу, взял в руки лист твердой типографской бумаги и маленькую красную коробочку. Кивком подозвал Шмулевича.

— Разрешите поздравить вас с присвоением внеочередного звания майора государственной безопасности. А лично от товарища Сталина и политбюро ЦК ВКП(б) позвольте вручить…

Коробочка открылась.

Орден Ленина.

— Наградной лист примите.

— Служу трудовому народу!

— Вот и служите, товарищ Шмулевич. — Берия, когда был предельно серьезен, говорил вообще без грузинского акцента. — Родина и партия, как отметил товарищ Сталин, не забудут ваших заслуг. Можете быть свободны, вас проводят куда следует.

Шмулевич вздернул бровь, услышав донельзя знакомую и двусмысленную формулировку. Берия весело фыркнул:

— Куда следует — это на инструктаж. Идите.

* * *

Без посадок аэроплан обычно шел от Москвы до Баку шесть с половиной часов, но была предусмотрена остановка в Куйбышеве — забрать груз и двоих пассажиров. Так оно даже безопаснее, чем напрямую, пролетая вблизи от линии фронта. ПС-84 принадлежал Главному управлению пограничной и внутренней охраны НКВД СССР — не такой комфортабельный и скоростной, как «Скайтрэйн» или его родной брат «Дакота», но лучше отправляться в дальний путь самолетом, чем несколько дней трястись в поезде.

66

Шмулевич ясно осознавал, что неожиданная (и длительная) командировка в Персию является своего рода почетной ссылкой — подальше от Москвы. И это еще ничего, могли и в Маньчжурию, как Бутаева, загнать: очень уж страшненьким секретом владели бывшие партизаны «Сталинского знамени».

Персия? И что, собственно, ужасного? Чай, не остров Святой Елены, да и поручение интересное, не каждому такое достается — советский военный представитель при так называемой «армии генерала Владислава Андерса». Это если официально, по документам. Неофициально же сотрудник резидентуры Пятого отдела в городе Пехлеви, где, собственно, и располагались ныне поляки. Цель — налаживание и поддержка агентурной работы в польских формированиях, в которых состояло большое число украинцев, белорусов и евреев: последних насчитывалось около четырех тысяч человек.

С историей армии Андерса новоиспеченного майора госбезопасности подробно ознакомили в Москве. К концу июля 1941 года, после восстановления дипломатических отношений между СССР и польским эмигрантским правительством в Лондоне была принята амнистия «всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории в качестве или военнопленных, или на других достаточных основаниях».[48]

Вскоре было принято решение о формировании на территории Советского Союза польской армии, способной воевать с фашистами вместе с РККА и войсками союзных держав — первоначально численность установили в 30 тысяч штыков, затем увеличили до 60 тысяч.

Невзирая на колоссальное напряжение первых месяцев войны, поляки были поставлены на полное довольствие со стороны советского правительства, им был выдан беспроцентный займ в 300 миллионов рублей (и еще 100 миллионов для содержания польских беженцев), формируемые в Узбекистане и Киргизии части получали стрелковое вооружение и боеприпасы, англо-американцы согласились помочь с обмундированием и снаряжением. Создавались и обучались польские дивизии, разумеется, за счет СССР, хотя формально армия Андерса подчинялась правительству Сикорского, отсиживающемуся за Ла-Маншем.

— Это враги, товарищ Шмулевич, — наставлял будущего «военного представителя» комиссар госбезопасности 3-го ранга из иностранного отдела. — Настоящие идейные враги, вы должны об этом крепко помнить. Едва были обучены первые дивизии, как наше командование поставило вопрос об их отправке на фронт: не забыли ведь, какая тяжелая обстановка складывалась в феврале сорок второго?.. Андерс отказался, его поддержал премьер Сикорский. Обосновали тем, что якобы «подразделения польской армии в СССР не могут быть направлены на фронт до тех пор, пока не будет завершена подготовка всей польской армии».

— А не «якобы»?

— Обычный гонор ляхов: не желаем, чтобы нами командовали москали, да еще и коммунисты. Не любо им, представьте себе! Антисоветские настроения у поляков сильны до чрезвычайности, хотя жрали они русский хлеб, снабжались куда лучше, чем советские тыловые части, получали от нашего народа всё, что запросят… Подворовывали, конечно — приходили сведения о хищении продовольствия и одежды среди лиц польской национальности, отвечавших за распределение вещевого и пайкового довольствия для личного состава.

— Как же их терпели здесь? — изумился Шмулевич.

— Ничего не попишешь, договор есть договор. Англичане настояли. Словом, воевать они отказывались — мол, когда боевые действия начнутся на территории Жечи Посполитой, тогда храбрые жолнежи и поднимут знамя. Тьфу! Как всегда с поляками, шуму много, толку ноль.

— Но при чем тут Иран, товарищ комиссар госбезопасности?

— Да при том, товарищ Шмулевич, что бритты после прорыва немцев к Кавказу сообразили — сил у них на Ближнем Востоке никаких, а германское влияние возрастает. Нужно как-то охранять нефтеносные районы. Долгая история, но кончилось дело выводом польской армии в Персию к взаимной радости всех трех сторон: ляхи, если судить по перехваченным депешам в Лондон, верещали, что их необходимо оградить от «большевистской пропаганды», наша сторона предпочитала больше не кормить заносчивую шляхту, а Черчиллю требовались хоть какие-то войска в Персии. Вот мы их и выпроводили, раз не желают голубую панскую кровушку на советско-германском фронте проливать…

— История, — покачал головой Шмулевич. — Неприлично как-то всё это выглядит.

— Да что там неприлично, товарищ майор! Срам один. Поговаривают, товарищ Сталин прямо рубанул их послу: «Обойдемся без вас. Сами справимся. Отвоюем Польшу и тогда вам ее отдадим. Но что на это люди скажут?..» В общем, с прошлого сентября панове жолнежи сидят под британской опекой в Иране — четыре пехотных дивизии, танковая бригада, кавполк. Всего под семьдесят тысяч человек, из них тридцать гражданских.

— Баба с возу — кобыле легче.

— Это вы изумительно точно заметили, товарищ Шмулевич. Так вот. Польских граждан еврейской национальности в войске Андерса несколько тысяч. В офицерской среде сильны антиеврейские настроения, «жидов» паны крепко не любят. Да по большому счету они сами себя-то не любят… Потом почитаете донесения, как вельможные еще в Узбекистане куражились: пьянки до свинского визга, интриги, до дуэлей со смертельным исходом дело доходило, вообразите! Сущее Средневековье, иначе и не скажешь — будто во временах Стефана Батория навсегда застряли.

— Да ну?

— Ничего не попишешь, народец такой, склочный… Однако настроения в корпусе Андерса мы знать обязаны. Вот вы и поработаете по этой линии. Рядовой и унтер-офицерский состав там разнородный, есть люди, симпатизирующие советской власти. На месте вас введут в курс дела, а я обязан дать вам основы.

— Весь внимание, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга…

* * *

Из столицы советского Азербайджана Баку в персидский город Пехлеви[49] можно было добраться тремя путями: быстрее всего получалось самолетом, затем автомобилем по шоссе через Ленкорань, а также морем — триста километров по Каспию.

Сказался ли тут недостаток авиатранспорта или некие тонкости в международных отношениях, но в республиканском управлении НКВД Шмулевича направили в порт: как раз сегодня отправляется пароход «Москва», на нем и поедете. В Пехлеви встретят сотрудники нашей военной миссии.

Пароход так пароход, будет время отоспаться. Оказавшись на борту, Шмулевич моментально разговорил одного из матросов — пожилого усатого бакинского армянина, выяснив, что «Москва» в эпоху до исторического материализма именовалась «Императрицей Александрой», построена на Сормовских верфях аж в 1896 году, с началом войны судно вооружили пушками и пулеметами и приписали к ВНОС[50] Каспийской флотилии.

Налетов немцев на Баку не было, да теперь, скорее всего, и не будет; по распоряжению большого начальства «Москва» используется как грузопассажирский транспорт.

— Вы не беспокойтесь, товарищ комбриг, — усач видел, что на петлицах Шмулевича красуется один ромб, и назвал «по-старому». Одет был Семен Эфраимович в армейское, «военный представитель» в форме майора НКВД будет смотреться нелепо, а звания друг другу соответствуют. — Доставим самым благообразным манером, море спокойное…

Походы кораблей Каспийской флотилии к персидским берегам не были ничем из ряда вон выходящим: в августе-сентябре 1941 года советские и британские войска оккупировали Иран, и сейчас в стране дислоцировался немалый контингент РККА, целых три полноценные общевойсковые армии. Молодой шах Мухаммед Реза недавно подписал с СССР союзный договор. По большому счету, ныне Иран являлся чем-то наподобие «заднего двора» Советского Союза и неисчерпаемой нефтяной скважины для Великобритании, при этом сохраняя видимость суверенитета.

Шмулевич четверть часа постоял на палубе, наблюдая, как в трюм грузят здоровенные деревянные ящики (наверняка военное снаряжение), дождался отхода и спустился вниз. Каюта маленькая, зато отдельная, с собственной уборной — или как отхожее место именуется по-флотски? Все мозги сломаешь с этими морскими терминами, у нормальных людей «веревка», у них так обязательно «конец», а то и «линь».

Прибытие в порт назначения завтра на рассвете — кораблик старый, идет медленно, тем более ради пущего спокойствия «Москва» отправится к Пехлеви не напрямую, а в виду берега. Под полом успокаивающе стучала машина, качка едва ощущалась, за иллюминатором синел Каспий — декабрь месяц, а море словно бы курортное, как в Гаграх до войны…

Война же осталась где-то неимоверно далеко, за Волгой, в лесах под Ржевом, Калининым и Ленинградом. В сталинградских степях.

В дверь каюты постучали, тот самый усатый армянин — товарищ комбриг, пожалуйста, ужинать в кают-компанию. Чем богаты — пшенная каша с американской тушенкой. Зато компот из самого натурального чернослива с айвой. Дары солнечного Азербайджана.

Шмулевич сбросил на койку шинель, проверил наличие документов и партбилета в кармане гимнастерки. Поразмыслил, куда бы сунуть портфель с бумагами и немногими личными вещами, но решил взять с собой, пускай в нем не имелось ровным счетом ничего секретного. Машинально коснулся эмали ордена Ленина слева на груди.

Компот — это святое. Надо идти.

* * *

За два месяца Семен Эфраимович не просто пообвыкся, а успел отчасти полюбить диковинный восточный городок. Вначале Пехлеви оставил не самое благоприятное впечатление — всё чужое.

Чужие запахи, чужая речь, — а говорили тут в основном на гилянском и азербайджанском; не по-зимнему тепло.

Вся, если позволено так выразиться, «цивилизация» сосредоточена в нескольких центральных кварталах, где есть каменные дома европейского обличья, кинотеатр, два ресторана (один открытый советским «Военторгом», а другой почему-то китайский), но зато полным-полно персидской экзотики — восточный базар, кальянные, чайханы и прочий рахат-лукум из «Тысячи и одной ночи».

К тому же здесь было куда чище, нежели в Бухаре, Хиве или Коканде времен Гражданской — персы аккуратный и чистоплотный народ.

Польский лагерь в окрестностях Пехлеви вполне благоустроен — сюда шла американская помощь по ленд-лизу, дополнительно за взбалмошными союзниками бдительно надзирали англичане. Часть корпуса генерала Андерса была выведена в Северный Ирак, штаб располагался в Тегеране, а британцы вдобавок выделили «Командующему польскими войсками на Ближнем Востоке» роскошную виллу в Багдаде, куда Андерс частенько наведывался отдохнуть от праведных трудов.

Тем не менее в Пехлеви оставалось большинство польских военных — сюда прибывали транспорты из Советского Союза с людьми (этнических поляков продолжали выпускать из лагерей или переправлять в Иран с мест постоянного жительства, если они изъявляли желание вступить в «Korpus Polski»), тут же находились склады со снаряжением и парк техники, включая танки (трофейные итальянские вкупе с ленд-лизовскими «Шерманами») и бронемашины.

Ознакомившись по прибытии с обстановкой, Шмулевич охарактеризовал положение армии Андерса как «сказочный бардак» и ничуть не погрешил против истины — поляки целиком и полностью оправдывали свою неистовую репутацию.

Период до конца 1942 года прошел во внутренних интригах, подковерных схватках в верхах, во взаимном подсиживании с должностей и непрекращающейся реорганизации армии — англичанами, которым СССР с колоссальным облегчением спихнул этот змеюшник, предполагалось создать два корпуса, в каждом по две дивизии и в каждой дивизии по две бригады плюс корпусные части.

Это ясновельможного пана Андерса решительно не устраивало, он не желал быть командиром корпуса и иметь соперника в лице командира другого корпуса.

Британцы нервно согласились: хорошо-хорошо, пусть будет один отдельный корпус из двух дивизий, по две бригады в каждой, две танковые бригады и корпусные части.

Андерс начал громко протестовать: он хотел быть только и исключительно командующим армией. Обладать статусом. Наконец, согласились и на это — так появилась «Польская армия на Востоке». И надо же, какая неприятность: генерал моментально начал саботировать все изданные ранее организационные приказы в пользу существующего положения, создавая этим невероятный хаос — требовалось устранить главного конкурента, командира 5-й дивизии Пашкевича…[51]

Англичане только руками разводили, понимая, что наставить буйных союзничков на стезю порядка практически невозможно и лучше бы как можно быстрее отправить их куда-нибудь повоевать, дабы джьельни жолнежи направили свою неиссякаемую энергию в полезное русло.

— Шляхетская вольница, — безнадежно говорил Шмулевич, знакомясь с оперативными донесениями. — Боже ж мой, как они ухитрились провоевать против Гитлера целый месяц в тридцать девятом?

— На голом энтузиазме, — хохотнул в ответ глава резидентуры в Пехлеви товарищ Самойленко. — Вы почитайте об их отношении к собственному премьер-министру…

Поляки предпочитали не скрывать своих чувств, особенно в подпитии — поскольку ресторанов в городе, как уже упоминалось, насчитывалось всего два, паны офицеры предпочитали «военторговский», где распускали языки так, что никакой агентуры вовсе не требовалось — подсаживайся к столику да слушай, изредка поддакивая.

Генерала брони и главу правительства в изгнании Владислава Сикорского чванливые шляхтичи и в грош не ставили: большинство офицеров разделяли взгляды санацизма правого толка[52] и боготворили покойного маршала Эдварда Рыдз-Смиглы.

Сикорского, в свое время бывшего в оппозиции к Пилсудскому и Смиглы, полагали «соглашателем», «гнилым либералом» и чуть ли не «большевиком» из-за его договора со Сталиным — при этом волшебным образом забывая, что благодаря этому пакту многие из панов офицеров нынче не валят лес где-нибудь под Тобольском или Краснотурьинском, а пьют русскую водку на теплом каспийском побережье.

Как собиралась воевать эта армия — было совершенно непонятно.

— Вот не скажите, Семен Эфраимович, — возразил товарищ Самойленко. — Когда поляком движет ненависть, он способен на многое. Выпусти этот сброд на немчуру — голыми руками порвут, зубами грызть будут. Хотя бы потому, что немцев они ненавидят прямо сейчас чуть больше, чем нас с вами. Но где Пехлеви, а где те немцы…

Шмулевич, давно научившийся вычленять из речи собеседника ключевое, при этом отметая второстепенное, запомнил прозвучавшие слова накрепко: «…ненавидят прямо сейчас».

Прямо сейчас.

А завтра?

* * *

— Да что ж такое-то? Если жить не даете, то дайте уже поспать!

Семен Шмулевич вскинулся на широкой низкой кровати — жил он в частном доме, у гилянской вдовы среднего достатка, женщины хоть и магометанского исповедания, но вполне домовитой, немного говорившей по-русски (как-никак портовый город, а прочные связи Пехлеви с Россией не прерывались лет двести вне зависимости от войн и революций) и по смерти мужа державшей свое небольшое дело: госпожа Хуршид ведала пекарней, в которой трудились трое наемных рабочих и одновременно ее родственников.

Ну какая тут эксплуатация человека человеком? Натуральный семейный кооператив.

Январские ночи в Персии темные, хоть глаз выколи. Электрического освещения на улицах нет. Если выйти на плоскую крышу дома, можно увидеть лишь несколько огоньков в центре, где стоят богатые дома и иностранные миссии. Однако в проеме, выводившем во внутренний двор, отчетливо взблескивают синеватые и желтые вспышки.

Стрельба. Не так чтобы очень ожесточенная, но постоянная.

Бабахнуло, да так, что окажись в окнах дома госпожи Хуршид стекла — вылетели бы. Тут тепло, поэтому ограничиваются занавесями.

Шмулевич в одних кальсонах выскочил во двор, забрался по приставной лесенке на крышу. Глянул на север — в стороне гавани к звездному небу поднималось грязно-оранжевое облако. Взрыв — похоже, корабль подорвали. Стрельба не стихает, только проявляется спорадически: несколько автоматных очередей здесь, несколько там. Граната, кажется, жахнула…

Снизу кто-то стучит в дверь дома и вопит на гилянском диалекте. Шмулевич научился отличать его от классического фарси — более гортанный, с протяжными гласными.

Послышался голос госпожи Хуршид.

— Се-мен! Се-мен! — Она постояльца всегда так звала, разделяя имя на два слога. — Иди!

Шмулевич кубарем скатился вниз. Покраснел — вспомнил обязательные инструкции: надо чтить местные обычаи, никогда не появляться перед женщиной-мусульманкой с обнаженными руками или шеей (даже рукава нельзя закатывать!), не говоря уже обо всем остальном. За кальсоны, простите, тут могут и камнями побить.

Хуршид деликатно отвернулась, укрыв лицо платком. Проговорила пулеметно:

— Польяк. Ардашир пришел, сказал…

Так. Ардашир. Ее великовозрастный племянник и, считай, управляющий. Так вот кто с улицы орал.

— Польяк убиват руски. Руски всех. Иди…

Госпожа Хуршид ухватила Шмулевича за руку, потянула за собой. Затащила в хозяйский покой. Кинулась к сундуку, извлекла тряпки, едва видимые в полутьме. Масляная лампа бросала на побеленные стены блекло-желтые отсветы.

Ах вот оно что. Мужские шаровары на тесемке, необъятные, по местной моде. Длиннющая, до колен, рубаха, запашной халат с широким рукавом. Почти впору. Видать, усопший супруг Хуршид тоже был мужчиной некрупным. Черная тюбетейка на голову. Правоверный шиит в натуральном виде получился.

— Ардашир. Иди…

Ясно. Ардашир ждет у входа в дом. Надо пойти с ним. Но в доме осталась форма, пистолет. Военный и партийный билеты — их надо забрать немедля!

Забрал. Понятливая хозяйка сгребла галифе, гимнастерку и шинель в охапку, куда-то поволокла. Прятать — дом-то немаленький, восточный, уйма тайных закутков. Замаются обыскивать.

Шмулевич не говорил на фарси, из гилянского диалекта изучил едва десяток слов. Расспросить Ардашира не получится, он языками вообще не владеет. Но, судя по всему, проведет в безопасное укрытие. Да что же происходит, черт возьми?

Завыла сирена предупреждения о воздушном нападении — в Пехлеви ее отроду не включали. Немецкий десант? Да нет, абсурд, откуда? Ближайшие немцы сидят на Таманском полуострове и доедают последний сапог.

Поляки? Но почему? С чего вдруг? Войско Андерса было решено переправить в Палестину, они готовились к маршу на юго-запад…

* * *

Семен Шмулевич всегда был исключительно, феноменально везучим человеком.

Из всей советской миссии в Пехлеви удалось выжить только ему, переводчице военного представительства и двум матросам с транспорта «Чкалов», успевшим броситься с борта горящего судна в воду и выплыть к окраине города, где им помогли иранцы.

После «резни в Пехлеви» утром 31 января 1943 года «Korpus Polski» начал стремительное выдвижение на Ленкорань — Баку. Его поддержали находившиеся в туркменском Красноводске польские части, готовые к отправке в Иран. Советская агентура в армии Андерса не прошляпила — просто всё произошло чересчур внезапно.

Приказ пришел из Лондона.

Ненависть направилась в требуемую сторону.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ТЕРРОРИСТ

Рассказывает Эрнст Шпеер

1. АПРЕЛЬ В ПАРИЖЕ

Париж был полон каштанов и ожидания свободы. В витринах, между туфлями на деревянной подошве и пыльными гипсовыми колбасами, место выцветшего Петена занял свежеотпечатанный Дарлан: породистое лицо под фуражкой с пышной морской кокардой, тонкие губы, сложенные в кривоватую грустную улыбку, взгляд чуть в сторону.

Больше всего в Париже наблюдалось, однако, портретов Наполеона, явно разбуженного в неурочный час дурным известием: волосы дыбом, рот в полуоскале. Глазки Бонапарта буравили меня повсюду, куда бы я ни пошел: следили из окон квартир, со стен и оград; наполовину сорванный с афишной тумбы, он и тут продолжал бессильно грозить.

Зря старается корсиканец. Папаша Шпеер повидал людей, у которых взрывом оторвало половину лица. Чем может испугать его бумажный Бонапарт? Плакат сердито хлопал на ветру.

По большому счету, всё это практически не имело ко мне никакого отношения. Я утратил связь с реальностью. И случилось это с тех самых пор, как меня оторвали от моего полка.

С тридцать пятого года я был частью Второго танкового. Первые танки, сделанные нами вопреки воле всей Европы; хвойные леса Тюрингии; запах машинного масла; сельские девушки с цветами на обочинах дорог, весенний забег… И даже в преисподней Сталинграда кровная связь с моим полком оставалась неизменной.

Сейчас я — никто. Просто человек в помятом костюме, в безнадежно штатской шляпе, с документами на чужое имя. Эрнст Тауфер. (Почему не сразу «Мюллер» или того краше — «Шмидт»?) Мне казалось, всем и каждому видно: имя чужое. Разве у меня на физиономии не написано: «Шпеер»? Однако все, кто проверял мои бумаги, просто козыряли, вежливо возвращали документы и пропускали. Видать, слишком заурядная у меня внешность, чтобы что-то заподозрить.

Имперская служба безопасности настояла на том, чтобы отправить меня на отдых под фамилией Тауфер. Мне выдали это решение вместе с документами, безупречно подлинными и даже изрядно потертыми. Мысль, конечно, здравая. В противном случае пришлось бы ехать в Баден-Баден и там принимать вонючие ванны под надзором нескольких охранников в туго натянутых мундирах.

…И вот я в Париже, и жизнь ускользает от меня. Когда я пытаюсь привязать себя к действительности, мне просто не за что уцепиться.

«Знаешь, в чем заключалось революционное новаторство Бонапарта?» — спросил меня как-то Фриц фон Рейхенау.

Когда он так спросил, до меня быстро дошло, что я, в принципе, имею весьма смутное представление о Бонапарте.

«Бонапарт был артиллеристом, — задумчиво продолжал Фриц. Он и не ожидал от меня внятного ответа. — Его вера в пушку была безгранична. Он стал первым, кто решился стрелять из пушек по так называемому мирному населению. Просто взял и пальнул по мятежной толпе. Это произвело колоссальное впечатление на общество. Не говоря уж о том, что Жозефина сразу ему дала. Вот просто не сходя с места, из чистого восторга».

Сейчас, в Париже, я, кажется, понял, что, собственно, имел в виду мой друг Фриц. Интересно, если возникнет «ситуация», воспользуется ли адмирал Дарлан изобретением своего духовного предшественника? Расстреливать безоружных людей из артиллерийских орудий нехорошо, но иногда приходится.

Я сел на скамейку, усыпанную крошечными цветочками, осыпавшимися с каштана, прикрыл глаза, ощущая солнечное тепло на веках. А лично ты, папаша Шпеер, когда был частью благословенного Второго танкового и шел сквозь Украину, как нож сквозь масло, — ты-то сам расстреливал из орудий безоружных людей?

Я снова видел, как рушатся домики с глиняными стенами, крытые соломой, как ломается кирпичная кладка цехов, большевистских «домов культуры», зернохранилищ.

Насколько русских вообще можно считать мирным, безоружным населением? Имеет ли всё это значение? Роднит ли меня с Бонапартом? Позволяет ли войти в этот город, в эту реальность — апрельского Парижа сорок третьего года — или же продолжает втаптывать меня, как в грязь, в какой-то новый, еще не написанный учебник истории?

…«Но, герр Шнубе, для чего нам вообще учить про всех этих давно померших французов?»

«Для того, что мы должны извлекать ценный опыт из уроков истории»…

Я вдруг вспомнил нашего гимназического учителя. Герр Шнубе. У него было какое-то увечье, не позволившее ему отправиться на фронт. Сухая рука, кажется. Как у кайзера. О каких «уроках истории» говорил герр Шнубе, о каком опыте? Как стрелять из орудий по толпе, как воевать зимой в России?

Я сидел под цветущим каштаном в Париже и на полном серьезе верил, что вовремя доставленные теплые сапоги и полушубки могли решить дело под Сталинградом.

Да, я всё еще думал о Сталинграде. На что бы я ни смотрел, с кем бы я ни говорил — я думал о Сталинграде. Об огромном городе на берегу огромной реки, над которым полыхали пожары. И о том, как постепенно этот титанический город сжимался вокруг нас, становясь всё меньше, всё туже, всё теснее, так что, в конце концов, мы, как дети из старой сказки, очутились в кармане у ведьмы. В том подвале, откуда русские вытащили нас и перегнали в лагерь.

69

Бонапарт глазел на меня с ажурной ограды сада, как охранник. Нечего пыжиться, корсиканец. Тебя тоже побили в России.

Я собирался провести в Париже несколько дней, а затем перебраться в Ниццу — для полного восстановления сил. У меня двухмесячный отпуск. Если понадобится, я могу его продлить. Главное — мое здоровье. Опытный танковый офицер нужен Фатерлянду здоровым. Полным сил.

Дорогу из России я помнил плохо. Швеция осталась практически сплошным провалом. Госпиталь в Потсдаме запомнился лучше. Серые жесткие простыни сменились белыми. Крахмальная подушка кусала щеку.

Один раз меня навестил брат. Несмотря на свою занятость, канцлер явился в госпиталь. Он был с какими-то офицерами, которых оставил снаружи и вошел ко мне один.

Мои соседи по палате — их было трое, в том числе старик с язвой желудка, — уставились на Альберта.

Старик надул и втянул обвисшие небритые щеки и проговорил:

— Ну и ну…

После чего долго, противно кашлял.

Брат в накинутом на плечи летучем белом халате взял стул и уселся рядом с моей койкой. Пожал мою руку, наклонился, поцеловал в щеку. Рука у меня, как дохлая рыба — вялая, влажная, холодная. На месте брата мне было бы противно.

Я смотрел на посетителя и ждал, пока незнакомое уставшее лицо совпадет с тем, которое оставалось в моей памяти — с лицом Альберта.

Полагаю, он проделывал в уме ту же операцию. Допускаю, что ему пришлось труднее, чем мне. Впрочем, тогда я о его чувствах не думал. Тогда мне всё было безразлично. Интересовал меня только я сам, да и то в очень малой степени.

Наконец он слегка улыбнулся, отчего морщины на его лице стали заметнее.

— Плохо выглядишь, — сказал я чужим голосом.

— Ты тоже, — отозвался он.

После этого мы замолчали. Он смотрел в окно, я — на больничную стену. Она была чистая и светлая. Зеленоватая.

Между мной и братом незримо вырастали призраки зданий: фантастические дворцы будущего, которые он задумывал, но уже никогда не построит, и те дома в России, которые я разрушал. Во всем этом была какая-то дьявольская логика: архитектор и его тень, созидатель и разрушитель. Все, что он построит, я уничтожу орудийным огнем. Не лучше ли ему не строить, чтобы мне нечего было уничтожать?

Я понял, что на несколько мгновений заснул и увидел короткий, болезненно-яркий сон.

— Как мама? — пробормотал я.

— Хорошо.

Я хотел спросить о судьбе моих товарищей. Со времени возвращения в Германию я не имел от них известий. Но Альберт опередил меня, заговорив первым.

Он вынул из кармана листок.

— Тебе предоставляется отпуск. Когда выпишешься из больницы, поезжай во Францию. Побывай наконец в Париже. Потом вернешься в строй. Когда будешь готов.

Он встал.

— Рад был тебя повидать, Эрнст.

Я пробормотал «Я тоже» развевающемуся белому халату на его спине.

— Ну и ну, — сказал старик с язвой. — Это ведь сам рейхсканцлер, а? По газете узнал. — Он кивнул на фотографию в газете, лежавшей на подоконнике. — Стало быть, правда, что про тебя говорили, а? Ну и ну!..

И снова закашлялся.

Другой наш сосед, с травмой позвоночника, продолжал спать. Четвертый, молодчик с одутловатым лицом, делал вид, что читает книгу, а сам исподтишка наблюдал, словно запоминал каждое сказанное при нем слово.

— Все, что про меня говорят, — скорее всего, правда, — ответил я старику.

Я понятия не имел, что именно обо мне болтают.

Мне совсем не хотелось ехать во Францию и тем более — в Париж. Я подчинился потому, что привык подчиняться. Кроме того, в предложении-приказе Альберта угадывалась железная воля нашей матери.

Даты в отпускном листе проставлены не были. Мне предстояло вписать их самостоятельно. Я решил, что двух месяцев хватит. Имя там тоже стояло не мое.

— Ну и ну, — сказал старик, заглянув в бумаги, которые я бросил на одеяло. — Вот так дела, сынок.

* * *

Так и вышло, что первым городом, который я по-настоящему увидел после плена, стал именно Париж.

Я сошел с поезда, еще полный каких-то иллюзий.

Например, я считал себя сильным человеком. Естественно, никому я об этом не говорил. Еще не хватало взять и брякнуть кому-то в лицо: мол, пойми, дружище, ведь я — человек сильный! Я чинил танки на морозе, я ночевал в казарме без окон и с дырами в стенах, я прошел с боями всю Европу и еще половину Советского Союза, я выжил в плену… и вот теперь, знаешь ли, я в Париже, как ни в чем не бывало. В руках маленький чемоданчик, путешествую налегке. Прогуляюсь по городу, позавтракаю, найду приличную гостиницу. Вечером — кино. В Париже до сих пор показывают фильмы на немецком языке. Причем в лучших кинотеатрах. Я читал об этом в газете, которую оставил в поезде.

Естественно, ничего этого я не произносил — по крайней мере, вслух, — но я искренне так думал.

И вот тут-то Париж и нанес мне предательский удар.

Внезапно передо мной раскрылась красота. Она пробрала меня до печенок. Это как проникающее ранение брюшной полости.

Несколько лет я не встречал ничего по-настоящему красивого. Только уродство и страдание. Самым приятным впечатлением последних месяцев были чистая простыня — сперва серая, потом белая — и светлая госпитальная стена в Потсдаме.

А здесь я увидел цветы, нарядных женщин, вензель в кофейной чашке. Мужеподобная, плоская Жанна дʼАрк в доспехе венчала угловую башенку солидного, буржуазного здания. На улицах я еще держался. Разбитая витрина, сорванная афиша, тележка с мусором — всё это были мои союзники.

Я прошел мимо старухи в беретике с перышком, в невероятно старомодном пальто и при облезлой горжетке, которая привела бы в ужас любого противника вивисекций. Старуха навязчиво сунула мне под нос кружку для подаяний — мсье, сейчас тяжелые времена! Мсье?

За старушачьей спиной темнел очень старый дом, в котором наверняка жил какой-нибудь герцог Ришелье. Или там Монморанси. На меня глазели каменные львы, такие же древние, как нищенствующая парижанка. Львы и старуха выглядели порождениями одной эпохи.

Пошарил в кармане, отыскались две монетки по пять рейхсмарок, с профилем Гинденбурга. Монеты с неприятным звоном исчезли в кружке.

Обладательница берета и пера попыталась завязать разговор, но я захотел побыстрее уйти и от нее, и от львов. Все они не выглядели симпатичными.

На беду я решил сбежать от людей в Люксембургский сад. Я знал, что там, во дворце, германское командование размещало штаб Люфтваффе во Франции, и вообразил, будто сад до сих пор закрыт для посетителей. Сам я рассчитывал войти по немецким документам.

Но документы у меня не спросили, а сад оказался полон публики.

Старики играли в шахматы, устроившись возле самой ограды. Увядшая женщина в черной шляпке читала книгу, потом вынула из сумочки помаду и, не глядя, обвела губы.

Я нашел пустую скамью, сел — и вот тут мне стало по-настоящему плохо.

Я смотрел на деревья, на статуи, на пруд — и цепенел. Их нетронутая красота отторгала меня, изгоняла из мира. Мне просто не оставалось здесь места. И дело не в призраках Сталинграда, не в тех домах, которые я разрушил, а мой брат не построил. Дело заключалось в том, во что я превратился и какому миру теперь принадлежал.

Бонапарт, между прочим, тоже был убийцей. Но это не имело значения. Люксембургский сад не отвергал Бонапарта, как отвергал сейчас меня.

Разгадка — в грязи и болезни. Герой обязан носить красивый мундир. С эполетами. И побольше золотого шитья. Герой должен быть соответствующим образом декорирован, чтобы этот мир признал его за своего.

А ведь я даже не герой, я солдат разбитой армии. Семь лет я видел только танки, семь лет общался только со своими товарищами. И еще была та некрасивая девушка из рабочего квартала в Дрездене… Мне удобно жилось в моем мире, которого больше нет. Я сам сделал себя чуждым всякой иной красоте, и теперь она мстила.

Я чувствовал, что не могу пошевелиться. Мимо проходили люди, которые меня не замечали. Я стал пустым местом. В принципе, меня это устраивало. Я только не понимал, как долго смогу находиться в таком состоянии и должно ли оно вообще каким-то образом закончиться.

70

И вдруг всё закончилось.

Рядом со мной на скамейку уселась молодая женщина.

Она повернула ко мне голову и негромко, спокойно спросила:

— Вы позволите?

Я кивнул.

Она говорила по-французски, но я понял, о чем она спрашивает. Меня удивило не то, что она сперва устроилась на скамейке и только потом спросила моего согласия, а то, что она вообще меня заметила. Я-то уж начал считать, что отгорожен от остальных людей непроницаемой стеной. Но она, эта женщина, определенно видела меня.

Она вынула из сумочки книгу, защелкнула замочек. Звук, который я помню с детства. Сумочка мамы, полная загадочных, непостижимых для мальчика предметов, вроде пудреницы.

Украдкой я поглядывал на мою соседку. У нее были мягкие черты лица, чуть привядший овал подбородка. Светлые вьющиеся волосы. Очень длинные сильные ноги. Круглые покатые плечи.

Она убрала прядку со щеки. Читала медленно, иногда отрывала взгляд от страницы и смотрела на пруд. Тогда я тоже переводил глаза на пруд и пытался угадать, о чем она думает. Видит ли она то же, что и я, или перед ее взором возникают какие-то иные картины?

Но в голову ничего особенного не приходило. Просто мне становилось всё спокойнее и спокойнее. Никаких явных причин для этого не имелось. Деревья, статуи, дворец в глубине сада — все они оставались прежними, и я всё еще был собой.

Моя соседка захлопнула книгу, повернулась ко мне и быстро о чем-то спросила.

Я молчал. Если я отвечу ей по-немецки, она просто встанет и уйдет. И я останусь один против всей красоты мира.

Неожиданно она сильно покраснела, что-то быстро произнесла оправдывающимся тоном, и повторила вопрос.

Я разобрал одно слово — captivité[53] — и безмолвно кивнул в ответ.

Да, милая, ты правильно угадала. Я вернулся из плена. Наверняка ты увидела это сразу, у тебя наметанный глаз. Сейчас полным-полно таких, как я. Сидят в мятых костюмах, с потерянным видом.

Я чисто выбрит. Несколько часов назад я наблюдал свою умытую, спрыснутую одеколоном физиономию в зеркале купейного вагона. Мой костюм — вполне приличный. Куплен мамой. За семь лет я разучился носить костюмы. Пиджак сидит на мне так, словно я его украл. За время болезни мозоли сошли с моих рук, зато ногти облезли и плохо отросли. В общем, я выгляжу как человек, упавший с луны.

Молодая женщина заговорила снова, быстро и горячо. Я схватил ее за руку. Она не удивилась и не испугалась.

Не выпуская ее руки, чтобы она не убежала, я проговорил:

— Вы понимаете по-немецки?

Как я и предполагал, при звуке немецкой речи она дернулась, попыталась вскочить, но я ее не пустил. Тогда она плюнула в меня.

— Не трудитесь, — сказал я. — В меня бросали и камнями, и грязью, и гранатами.

Тогда она хмуро ответила:

— Да. Я говорю по-немецки.

И сунула мне платок, чтобы я вытер лицо.

Я обтер щеку левой рукой, правой продолжая удерживать мою соседку за запястье.

— Останьтесь. Пожалуйста.

— Хорошо, — сказала она.

По-моему, она рассердилась. Она рассердилась на меня как на обычного человека, на мужчину.

Тогда я отпустил ее. Она села удобнее, потерла руку, на которой остались следы моих пальцев, уставилась на верхушки деревьев.

— Прошу прощения, — процедила она наконец. — Я обозналась.

— Вовсе нет, — возразил я. — Я действительно вернулся из плена.

Она метнула на меня недоверчивый взгляд. А я был вне себя от радости — оттого, что она всё еще рядом, что она меня видит, разговаривает со мной. Это означало, что я всё еще здесь, среди живых. Конечно, я существовал и для мамы, и для Альберта, и для своих соседей по палате. Но все они находились по ту же сторону стекла, что и я. Девушка в Париже словно перевела меня через границу.

— Слушайте, что вам от меня нужно? — осведомилась она.

— Где вы научились немецкому?

— У меня были учителя. — Вытянув ноги, она скрестила их и снова погрузилась в молчание.

Мы оба с ней смотрели на ее ноги в туфлях на грубом каблуке.

— Учителя? — переспросил я.

Она пожала плечами:

— Именно. Пожилая швейцарка.

— Швейцарка, — повторил я. — Вот почему я не могу узнать диалект.

Молодая женщина блеснула глазами:

— Естественно. Но во время оккупации это никому не мешало. Я отлично умею имитировать берлинский выговор.

— Выдавали себя за немку?

Она тряхнула светлыми кудрями:

— И весьма успешно.

И тут я брякнул:

— Вы ведь славянка!

И сразу почувствовал, как она напряглась.

— О, какое безупречное расовое чутье! Поздравляю. Кстати, вы первый заподозрили. — Она презрительно скривила губы. — Остальные велись на мои светлые кудри, крепкие ляжки и безупречный выговор.

Да, несомненно, она снова разозлилась на меня.

Я предусмотрительно отодвинулся:

— Знаете, фройляйн, где-то в Африке есть такая змея… Называется «плюющаяся кобра».

— Что?

— А вам в гимназии не рассказывали? Чему вообще учат в женских гимназиях?

Ее голубые глаза потемнели.

— Сейчас-то вы шутите, — тихо произнесла она, — плюющейся коброй дразните… А в прошлом году вы бы меня за такие дела, наверное, пристрелили бы.

Я не стал спорить:

— Может быть.

Мое равнодушие ее злило, и мне это было приятно.

Она сощурилась:

— Не «может быть», а наверняка. Я-то знаю.

— Откуда?

— Потому что год назад… — Она не договорила, отвернулась, махнула рукой.

— Год назад я был не во Франции, — сказал я.

— А где? В Африке? Сражались с кобрами?

— Год назад я был в России.

Она притихла, как будто теперь не меня, а ее вынесло за границы обитаемого мира.

Молчать и ждать — это я могу сколько угодно. Пусть сама решает, когда заговорить.

Девушка наконец спросила:

— Как там… в России?

— Холодно, — ответил я. — Ужасные дороги и холодно.

Она улыбнулась бледно, грустно, поднесла кулачки к подбородку.

— А я помню Петербург и мои финские санки — знаете, с длинными полозьями… Ездили кататься за город, с горки… Снег по пояс… У меня были мокрые рукавички, их потом сушили у камина, и запах стоял особенный — смешной, шерстяной…

Я вспомнил окаменевшие от мороза огромные рукавицы, которые Леер таскал на веревке, перекинутой через шею.

— Вы носили их на веревочке, свои рукавички?

Она кивнула, всё еще улыбаясь.

— Меня увезли из России, когда мне было восемь лет, — сказала она. — Но я до сих пор скучаю. Иногда. Правда, не могу с точностью сказать, по чему я скучаю — по России или по своему детству.

— Для вас это одно и то же, — предположил я. — А вот Германия моего детства была чересчур безрадостной.

— Но вы, вы же скучаете?

— По Германии?

— По России!

Ее светлые славянские глаза глядели не моргая. В таких глазах ничего не прочитаешь. Считается, что они загадочные, но это выдумки русских литераторов: на самом деле они просто мутные.

Я ответил прямо и просто:

— Как можно скучать по аду?

— А разве в аду не интересно? — Она покачала головой. — Там и черти, и огонь, и всякие приключения…

— Предпочитаю рай, — пробормотал я. — Фруктовый сад, откормленные благовоспитанные ангелы, арфы. И чтобы ничего не происходило. Что же касается России — это самое страшное, самое отвратительное место на земле. Будь она проклята.

Она так и вспыхнула. Я здорово задел ее.

Я засмеялся и добавил:

— Кстати, два месяца назад русский охранник за такие слова меня, пожалуй, здорово бы избил.

Я врал. Я понятия не имею, что сделал бы со мной русский охранник.

— Да он вряд ли понимает по-немецки, — возразила она.

— Ну, ему бы я так сказал, чтобы он понял, — отозвался я. — Доходчиво. Это с вами я церемонился и подбирал выражения.

— Вижу, вы уже вполне освоились. Речь стала связной, выражение лица — осмысленным. У вас есть где ночевать?

— Сниму номер в какой-нибудь занюханной гостинице. — Я пожал плечами.

— Не боитесь?

— Я должен чего-то бояться?

— Вы никогда не слышали о La Resistance?[54]

— Местные террористы, вроде партизан?

— Можно и так считать, — отозвалась девушка. — Я просто вас предупреждаю. Чтобы вы были осторожны. Защитить вас некому. Официально в Париже больше нет оккупационной армии, нет немецких властей. Гестапо если и действует, то, как бы точнее выразиться… Словом, все теперь делают вид, будто гестапо больше не существует.

— А это так? Его в Париже больше не существует?

Она сердито дернула плечом, но ничего к сказанному не добавила.

— Я слышал, в ваших гостиницах полно насекомых, — заговорил я. — Это правда?

— Разумеется. Боитесь насекомых?

— Недолюбливаю.

— В таком случае, гостиница — не лучший выбор, — сказала девушка.

— Сейчас тепло, — заметил я. — Если мне не понравится в гостинице, я запросто могу переночевать под мостом или в парке. Для солдата это не проблема. Я скоро уезжаю в Ниццу. Мне необходимо поправить здоровье на хорошем курорте.

— В Ницце полно всякого сброда, — предупредила девушка. — Я там провела немало времени, пока была оккупация.

— А чем вы занимались во время оккупации?

— Угадайте.

И она переменила позу, положив ногу на ногу. Чертовски красивые ноги. Пожалуй, чересчур сильные. Я представил себе, как эта блондинка с ее швейцарским немецким лягается.

— Вы в Сопротивлении? — предположил я.

— Вы меня раскусили.

По ее тону нельзя было понять, серьезно она говорит или дразнит меня. Я решил принимать на веру всё ею сказанное и продолжил угадывать:

— Связная?

— Почему бы?

— Небось, быстро бегаете.

Она вздохнула:

— Я подрывник.

— Кто? — не понял я.

— Человек, который лезет на мост и устанавливает там взрывное устройство. А потом бабах!.. Представили себе?

Она скинула туфли, вскочила и легко подбежала к ограде пруда. Ограда была каменная, невысокая. Я сидел на скамейке, обостренно ощущая свою мешковатость, разбитость. Я старый башмак. А она легко бежала на носочках по краю ограды. Ни разу не покачнулась, не взмахнула руками, чтобы удержать равновесие.

Когда она вернулась, я заметил, что она даже не запыхалась.

— Видите? Я могу, как муха, пройти по любым перилам, по самому узкому карнизу. — Она низко наклонилась, обуваясь. Ткань синего платья натянулась на ее спине, обозначилась косточка у основания шеи.

— Вы гимнастка?

Она выпрямилась и покачала головой, привычным жестом убрав со щеки прядь.

— Что-нибудь знаете о русском балете?

Я задумался над тем, как преподнести ей неизбежное «нет».

— Правильнее будет сказать, что о моторах «Майбах» я знаю существенно больше.

— Ладно, — сжалилась она. — Я балерина.

— Русская балерина, — повторил я, — террористка, подрывник. Оказывается, мне везет на женщин.

— А чего вы хотели? — нахмурилась она. — Легкого романчика с податливой торговкой цветами? Вот уж кого в Париже всегда навалом. Познакомить? Только учтите, все они теперь страшные патриотки.

— И после ошеломляющей ночи любви она пырнет меня ножом, пока я голый и беспомощный, — подхватил я. — Нет уж, спасибо. Этого счастья я успешно избежал еще в сороковом.

— В сороковом? Избежали? — Моя собеседница подняла брови. — Как же вам это удалось? Мне-то казалось, что в сороковом немцы перли, как саранча, а бежали все остальные…

— Я чертовски ловкий парень, — ответил я, всем существом ощущая тяжесть своих неполных сорока. — Меня вовремя контузило, так что в Париж я не попал.

— Кстати, контузия — хорошая идея, — вдруг произнесла моя собеседница.

Я насторожился:

— Какая еще идея? Хотите завести меня за угол и, пока я голый и беспомощный, хватить по голове?

— Хватит паясничать. — Она взяла меня за руку. — Переночуете у меня. А знакомым я буду говорить, что вы после контузии. Можете время от времени головой трясти — для убедительности.

— Ведь вам это нравится? — осведомился я. — Больные мужчины?

— Особенно немцы, — охотно подтвердила она. — И особенно мертвые.

— Тогда вы нашли то, что искали, — заявил я. — Перед вами идеальный субъект. Стопроцентный немец, и при том — абсолютно мертвый.

— Для мертвого вы слишком бодро меня обихаживаете, — фыркнула она.

— Не обманывайтесь, — ответил я. — Меня убили в Сталинграде. Мой труп разложился в госпитале номер один. Кстати, как вас зовут?

— Нина.

Я пожал ей руку.

— Эрнст.

* * *

— Разве это настоящий Париж? — с презрением говорила Нина.

Мы шли по городу, почти не тронутому войной. Лично мне этого было достаточно. Но Нина брезгливо раздувала ноздри, словно от дурного запаха:

— Мертвая оболочка — не город. Я видела фотографии разрушений Петербур… Ленинграда. Варшавы…

Я тоже видел эти фотографии и не находил в них ничего достойного восхищения.

— Впрочем, вы же были в Сталинграде, — прибавила она. — Вы должны хорошо понимать, что такое город, который не сдался.

— Вы это всерьез? — не выдержал я.

— Что? — Она остановилась посреди улицы, уставилась на меня.

— Всерьез предпочли бы сидеть в подвале под бомбами, замерзать в квартире с выбитыми окнами? Голодая? Каждый раз смертельно рискуя, просто выходя за водой или в туалет?

Она пожала плечами:

— Не знаю, Эрнст. Мы ведь даже не попробовали. В сороковом году я была здесь, в Париже. По улицам расхаживали озабоченные лавочники, говорили друг другу: «Их остановят». Это про вас, — прибавила она.

— Ну, лично меня действительно остановили, — напомнил я.

— В Париже всё происходит на улице, — продолжала Нина. — Кафе, скамейки, мостовая, набережные… Чтобы понять, чем дышит город, достаточно прогуляться и прислушаться.

— И что, до войны здесь был рай на земле? Никто не умирал от голода, не страдал от безработицы?

— Я этого вовсе не утверждаю… Знаете, например, почему я не стала прима-балериной? — вдруг спросила она.

— Интриги? — брякнул я первое, что пришло на ум, вспомнив несколько кинокомедий из театральной жизни. Там неизменно фигурировали капризная прима в короне из перьев и дебютантка с умопомрачительными ногами.

Нина сморщила свой прямой носик.

— Глупости, — отрезала она. — Из-за интриг можно уволиться из одной труппы и перейти в другую. Думайте дальше.

Я честно продолжал строить предположения, одновременно с тем наблюдая одним глазом за тем, как наши силуэты скользят в витринах. Чисто вымытые витрины, небогатый, но стабильный ассортимент. Кафе, булочные, книжные магазины… Шляпы в корзине, как отрубленные головы у подножия гильотины… Искаженные стеклом изображения: Дарлан, Наполеон, Эрнст Шпеер…

Широкая улица была почти пуста. Вдали две велосипедистки, поджарые, как охотничьи собаки, узкими тенями скользили по мостовой. Ни одного автомобиля. Стук каблуков, бранчливый женский голос из раскрытого окна.

— Ну же, Эрнст, — Нина сжала мой локоть. — Ваша вторая попытка.

Я посмотрел на нее. Бледное лицо, золотистые мягкие локоны, падающие на сильную шею.

— Зачем вам эта игра, Нина? Я же всё равно не догадаюсь.

— Провожу время в ожидании, как и мы все, — ответила она. — Война — это не жизнь, собственно говоря, это череда ожиданий. От бомбежки до бомбежки. От приказа до приказа. Разве не так?

Я пожал плечами. Я уж надеялся было, что она сменит тему разговора, но она упрямо вернулась к первому вопросу:

— Ну, так вы наконец сообразили, почему я не стала звездой балета, как Анна Павлова?

Я понятия не имел о том, кто такая Анна Павлова. Настойчивость Нины вывела меня из себя:

— Не обижайтесь, Нина, но все, что мне приходит в голову, — это недостаток у вас таланта.

Она покусала губу, отвернулась:

— Уверены?

— Нет, просто у меня убогая фантазия, — признался я.

— Ладно, — сжалилась она. — Мне не хватает не столько таланта, сколько физических сил.

Я вспомнил, как она бежала на носочках по парапету.

— Разве вы не говорили, что можете пройтись по любому, самому узкому карнизу, да еще с грузом взрывчатки?

Она от души расхохоталась. На щеках у нее появились ямочки. Она похорошела от смеха и одновременно с тем поглупела: настоящая блондинка, мечта германского офицера.

— Взорвать мост гораздо проще, чем станцевать сольную партию в русском балете. А я хронически недоедаю с самого детства. Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы меня жалели, — быстро добавила она.

— Эту способность я утратил очень давно, — утешил я Нину. — Если вообще когда-либо обладал ею.

— Бросьте!.. Разве немцы не сентиментальны?

— Всплакнуть, нагрузившись шнапсом… такое вас устроит? Покажите, где продается шнапс, и я вам продемонстрирую сентиментального немца. Только шнапса потребуется много.

Она вздрогнула от отвращения.

— Пожалуйста, не надо.

— Хорошо.

Я покладистый человек. Она должна оценить это.

— Я рассказала вам о себе, чтобы вы понимали: в этом городе можно умирать от голода и всё равно быть счастливой. Не потому, что влюблена, а просто — от всего… Париж был жизнью, воплощенной жизнью, ее дыханием, ее запахом…

Запах. Париж смердит мочой и выпечкой.

Когда я сказал об этом Нине, она рассмеялась:

— Общественные уборные тут на каждом углу. Естественно, только мужские. Дамы не писают. Вы не знали?

— Не знал, — сознался я. — Но вообще это сильный удар по моей сентиментальности.

— Уборные остались, — сказала она. — И кафе. И булочные. Влюбленные на берегах Сены, живописные клошары под мостами, лавки букинистов, всеведущие консьержки. Всё это никуда не исчезло. Умер только город. Мертвые тени в декорациях Парижа. Суррогат. Немцы этого, впрочем, не замечали. Им было всё равно… Накануне падения Парижа по радио вдруг взревела «Марсельеза» и диктор призвал граждан к оружью. И пока тарелка орала: «Все на баррикады! Дух Франции! Славное прошлое! Сражаться за каждый дом, за каждый камень!» — жители поняли всё правильно и бежали. Бежали толпой, топча друг друга, завывая от ужаса. Автомобили застревали в пробках, из окон выбрасывали тюки и чемоданы, дрались за телеги, за лошадей… А спустя несколько часов по пустым улицам, хрустя мусором, прошли немцы.

Я двинул бровями, но промолчал.

— Это было невероятно, — задумчиво продолжала Нина. — На парижских улицах — солдаты, офицеры в чужих мундирах, громко гогочущие… Почему, кстати, немцы всегда так гогочут?

— Любые солдаты шумят, — объяснил я. — Русские, например, ржут. Тоже звук не из самых приятных. Всякий хищник рычит над добычей, заявляя свои права. Таково проявление звериного духа воина.

Нина вздохнула:

— У вас есть деньги?

— Да.

Она приостановилась, словно в раздумье.

— Идемте, — сказала она наконец.

Мы свернули в переулок, миновали несколько домов. Толстая старуха в шлепанцах на босу ногу курила на пороге, перед раскрытой дверью. Она проводила нас неодобрительным взглядом. Нина показала ей язык. Старуха разразилась злобной тирадой и скрылась в подъезде.

— Мы пришли, — сказала вдруг Нина и нырнула в полуподвальчик соседнего дома.

Это оказалась лавка старьевщика. Она выглядела так, словно служила пристанищем для всех окрестных блох. Полумрак скрывал грязь, копившуюся со времен Людовика Шестнадцатого.

На полках громоздились обломки погибшего благополучия: фарфоровые собачки, фетровые шляпки, кофейники, смокинги, альбомы — все они были низвергнуты до низшей ступени падения, обращены из бесценных семейных реликвий в дешевый хлам.

— Анри! — закричала Нина.

Я неловко задел полку, подняв тучу пыли. Нина громко чихнула, и тут зажглась тусклая лампа и возник человек большого роста, с широченными плечами и сломанным носом. Нос этот был гигантским, мясистым. Казалось, он сломался под собственной тяжестью, как ветка фруктового дерева, чрезмерно отягощенная плодами.

Анри взял своей лапой тонкую белую руку Нины, осторожно подержал и выпустил. Затем повернулся ко мне. Он разворачивался всем корпусом, как баржа.

«Camarade» — разобрал я и криво улыбнулся. Нина между тем хлопотливо выбирала какие-то вещи. Анри ворчал, его низкий голос гудел, наполняя помещение.

Нина протянула мне потертые бархатные штаны, старый свитер и кепку и подтолкнула в глубину лавки. Мне совершенно не хотелось переодеваться в это старье. Пусть костюм сидит на мне плохо, зато он новый. Его купила мне мама.

Особенно огорчили меня выбранные Ниной ботинки. Однако я подчинился. Чудовищный Анри с неожиданной ловкостью, любовно сложил мой костюм и завернул его в газету.

Когда я появился в новом обличии, Нина удовлетворенно кивнула, а Анри причмокнул губами и вручил мне сверток. Нина поцеловала его в щеку.

— Что это было? — спросил я, когда мы очутились на улице.

Нина забрала у меня сверток.

— С покупками обычно ходит дама, — пояснила она. — А вы перестанете наконец привлекать к себе внимание.

— Я привлекал к себе внимание? — удивился я. — Мне казалось, я прилично выгляжу.

— Слишком прилично, — фыркнула она. — Выражение лица должно соответствовать одежде. Сразу видно, что вы никогда не имели дела с театром.

Она подвела меня к витрине. Там отразился истощенный мрачный тип, одетый как парижский пролетарий. Я содрогнулся. Во-первых, я себя вообще не узнал. Во-вторых, образ был настолько типичным, что напоминал карикатуру. Однако моя спутница осталась довольна.

— Надеюсь, в этом свитере не водятся блохи, — не выдержал я.

— Обычно Анри стирает всю попадающую к нему одежду, — утешила меня Нина. — И зашивает дырки. Теперь идем ко мне домой. Голодны? Я приготовлю кофе.

— В это время суток я предпочитаю хорошую немецкую сардельку, — сказал я.

* * *

Открытка от Фридриха фон Рейхенау догнала меня в Потсдаме. Мне принесли ее в госпиталь накануне выписки. Я носил ее в кармане вместе с документами. У нормального человека там хранилась бы семейная карточка или, на худой конец, порнографическая открытка, а у меня — записка от однополчанина.

Не знаю уж, где Фриц откопал эту открытку. Наверное, у медсестры выпросил, чтобы отправить через Красный Крест. На куске грубого картона оттиснута милая девочка в гимназическом фартуке, а над ней, как бы в облаке ее мечтаний, вырисовывается советский боец в каске и полушубке. Боец широко улыбается, и эта улыбка определенно не сулит ничего хорошего ни мне, ни Фрицу.

«Говорят, скоро и нас отправят домой, — писал мой товарищ. — Предстоят новые бои за Германию, на новых фронтах. Мое здоровье сильно улучшилось. Леер и Кролль передают привет. Пытаюсь выучить русский, но это невозможно. С любовью, Фриц».

Когда я перекладывал документы из пиджака в карман штанов, открытка выпала, и Нина подобрала ее. Несколько секунд всматривалась в картинку.

— Что там написано? — Я показал на русскую надпись на открытке.

Она поднесла ее поближе к глазам.

— «Отпечатано в типографии имени Володарского», — прочитала Нина. — «Солдатское письмо». — Она перевела взгляд на меня. — Это стандартные письма, за них не нужно платить.

— А девочка? — Я показал на гимназистку. — О чем она пишет бойцу?

— «Папа, защити мое детство», — медленно проговорила Нина и закрыла глаза.

Я отобрал у нее открытку и сунул в карман. Несколько секунд мы молчали. Потом я спросил:

— Вы, наверное, считаете, что я давил танками русских детей?

— Я понятия не имею о том, что вы делали в России, — ответила Нина ровным тоном. — Но этих детей вы определенно лишили детства.

— Вам сколько лет, Нина? — спросил я.

— Тридцать три. А вам?

— Тридцать семь.

Мы шли рядом и молчали. Мне хотелось сказать ей: «Я тоже недоедал. У меня тоже не было нормального детства. Каждую минуту я помнил о том, что мальчик Антуан мог учиться летать на самолетах, а мне это было запрещено, потому что папа Антуана побил моего папу».

73

Я вдруг заметил в глазах Нины слезы. Мне нестерпимо хотелось обнять ее, но вместо этого я спросил:

— Долго еще до вашей квартиры?

* * *

В Стокгольм меня доставили, как мешок с картошкой.

…В один прекрасный день в сталинградский госпиталь явились два немецких офицера, с ними — русский особист и два санитара, каждый размером с медведя. Офицеры долго хрустели бумагами, недоверчиво разглядывая печати и подписи. Потом санитары сняли меня с койки и поволокли из палаты. У меня не было сил ни отбиваться, ни даже просить о пощаде. Я только не понимал, почему молчат Рейхенау и Леер. Почему они позволяют русским так обращаться со мной? И где Кролль?

— Эрнст, тебя забирают домой, — услышал я голос Фрица. И, естественно, не поверил.

Только одно я и понимал: меня отрывают от моих товарищей.

Меня засунули в автомобиль, повезли. Я заснул. Мне было жарко, потом холодно. Потом — очень холодно. Молодой особист растолкал меня, вывел из машины, а когда я пошатнулся — помог удержаться на ногах. Я видел, что ему неприятно ко мне прикасаться. Поблизости заревел мотор. Я заставил себя открыть глаза и увидел транспортный самолет. Несколько человек, пригибаясь, бежали к самолету.

— Нам туда, — показал особист.

У меня заплетались ноги. Он придержал меня за плечи.

— Возьмите наконец себя в руки, — произнес он по-немецки с жутким акцентом. — Смотреть противно! Почему вы так раскисли? Жалеете себя?

— Да, — буркнул я.

— Врезать бы вам хорошенько, — вздохнул он. — Как же вы мне надоели…

Он подтолкнул меня к люку:

— Забирайте!

Высунулась физиономия, несомненно немецкая, протянулась рука, и меня затащили внутрь. Я устроился в кресле у окна и еще успел увидеть, как особист шагает обратно к машине. Уставший, но здоровый и вполне довольный собой человек. Я обмяк в кресле и задремал. Самолет поднялся в воздух.

Спустя некоторое время рядом со мной уселся один из немцев, приходивших за мной в госпиталь.

— Господин Шпеер, — обратился он ко мне. — Выслушайте внимательно. Это очень важно.

Меня разбирал смех. Важно? Что вообще может быть важно? Все важное закончилось.

Но он оказался настойчивым. Потряс меня за плечо:

— Сосредоточьтесь, пожалуйста. Вы знаете, куда мы направляемся?

Я молчал.

— Сейчас ведутся переговоры об обмене пленными, — заговорил немецкий офицер. — Министр иностранных дел граф фон дер Шуленбург выдвинул инициативу