«Гроза» в зените

Антон Первушин

«Гроза» в зените

1. «Левая» тетрадка

Легко мечтать о ярком безоблачном будущем, живя в маленьком провинциальном городке, на берегу мелкой речки, которую правильнее было бы назвать сточной канавой. Легко мечтать о больших городах, интересной работе, великих свершениях и подвигах, если поблизости не наблюдается ни того, ни другого, ни третьего, ни четвертого. В мегаполисе, где пыль и грязь скрыты под мишурой столичного шика, труднее быть искренним в своих мечтах и иллюзиях. Поэтому подлинные мечтатели, которые на самом деле верят в осуществимость высоких фантазий, рождаются только в глубинке.

Таким мечтателем был и Мэл Скворешников, родившийся в Калуге и первые семнадцать лет своей жизни проживавший там же ― на улице Березуевской.

Город Калуга, что под Москвой, представляет собой замысловатое переплетение деревенских улиц: маленькие однотипные домишки, жмущиеся заборами друг к другу, покатые крыши, резные наличники, глухие ставни, пыльная зелень летом, вязкое ледовое крошево зимой. Лишь ближе к Вокзальной площади улицы раздавались вширь, появлялись тротуары, кирпичная застройка вытягивалась к небу на четыре-пять этажей ― изломы этого пространства были глубоко родными для Мэла, но он всё равно мечтал о другом.

Лет с семи, обзаведясь первыми школьными друзьями и получив уже некоторую степень свободы, Скворешников любил приходить с ватагой на смотровую площадку, устроенную над обрывом в Парке культуры и отдыха, и долго стоял там, маленький восторженный человечек, еще не вылезший из детсадовских колготок, ― смотрел на величавую Оку, на глубокое синее небо, не стиснутое здесь домами и деревьями с белой от пыли листвой. Иногда везло увидеть клин перелетных птиц: казалось, они невесомо парят там, в недостижимой и непостижимой синеве, душу тянуло к ним, и Мэлу часто снилось, что он тоже птица с хрупкими костями и огромными крыльями, в этих снах достаточно было только оттолкнуться от земли, чтобы вознестись быстро и ровно, оставив скучную Березуевскую, с ее заборами, огородами, злыми собаками, юркими курами и крикливыми петухами далеко внизу ― так далеко, что она превратится в набор деревянных кубиков из детского конструктора.

Потом Скворешников подрос и узнал, что люди ― не птицы и никогда ими не станут. Он что-то такое слышал и раньше, но не придавал значения многим взрослым словам ― ему просто не хватало знаний, чтобы понимать их. И вдруг так случилось, что он всё разом узнал и принял как данность. Позднее Мэл даже не сумел вспомнить момент истины, когда страшная правда о небе стала частью его куцего опыта. Должно быть, он сам наивно задал вопрос: «Почему люди не летают?», а Татьяна Яковлевна, учительница начальных классов, ответила: «Потому что в небе опасно». Более взрослый и самостоятельный школьник потребовал бы разъяснений, но Скворешникову хватило и простых слов. Песок сыпучий, вода мокрая, ночь темная, зима холодная, в небе опасно, люди не летают. Мэл даже не огорчился. Разве можно пенять песку, что он сыпучий, а воде ― что она мокрая?..

Первые робкие сомнения и основанные на них надежды пробудились в Скворешникове, когда он уже был пятиклассником, активистом пионерской дружины и членом кружка юных водолазов. Понятно, что калужские школьники вполне искренне увлекались водолазным делом, акванавтикой и океанологией. Увлекался этими дисциплинами и Мэл. Он уже обзавелся ластами и маской с трубкой с козырными наклейками «ДОСААФ», сделал и поставил у себя в комнате модель легендарного подводного крейсера «Гепард», повесил прикупленные по случаю плакаты с прекрасными портретами Жака-Ива Кусто и Юрия Сенкевича ― всё как у людей. А еще он много читал, и однажды (удивительно, что не раньше) ему в руки попала книжка французского писателя Жюля Верна «Восемьдесят тысяч километров под водой». Он взял ее в городской библиотеке, она была затрепанная, зачитанная, отдельные станицы отсутствовали, но поводом для удивления стал формуляр, который свидетельствовал, что книгу в последний раз брали еще до рождения Скворешникова ― не двенадцать даже, а пятнадцать лет назад. Это так поразило Мэла, что он отложил дела и прочитал ее в один присест. Уже на сотой странице он понял, почему Жюль Верн не пользуется больше спросом у калужских книголюбов, ― писал он интересно, но неправду. Скворешников был в этом абсолютно уверен, ведь он изучал в кружке историю подводного флота, мог уверенно рассказать о «потаенном судне» Никонова, о весельной субмарине Дреббеля и о винтовой подлодке Бауэра, о «боевой черепахе» Бушнела и о ракетоносце Шильдера ― Мэл не помнил, чтобы в этом списке фигурировал огромный подводный корабль «Наутилус», таранивший суда и погружавшийся на чудовищные глубины, доступные только современным батискафам. Вообще все приключения капитана Немо и его команды производили впечатление невероятного сумбура. Понятно, что эти ребята выступали за права угнетенных во всем мире и старались оказать им интернациональную помощь в борьбе за независимость от империалистов, но метания «Наутилуса» по земному шару и довольно навязчивое желание Немо продемонстрировать своим пленникам все чудеса океана, которое ни единожды могло привести к гибели подводного корабля со всем экипажем, вызывали легкую оторопь. Из мемуаров Кусто и отечественных подводников Мэл знал, что освоение глубин ― это сложный кропотливый процесс, сопряженный со многими трудностями, лишний риск не уместен, люди должны возвращаться домой к своим семьям, а не гибнуть в холодной соленой воде. Однако, несмотря на все эти несуразности, роман Мэлу понравился. Вот ведь, думал он, врет этот жулик Верн и не краснеет. Как только его напечатали?..

Возвращая книгу библиотекарше Марии Ивановне, Скворешников поинтересовался, почему французский писатель использует откровенный вымысел вместо того, чтобы описывать действительность как она есть. Добрая библиотекарша охотно объяснила, что у французов, в период до революции, так писали многие. Александр Дюма, оказывается, тоже придумал своих мушкетеров, но при этом поместил их в антураж реальной исторической эпохи, чтобы убедить читателя, будто бы так всё и происходило на самом деле. Но зачем? ― вопрошал Мэл. «Затем, ― спокойно отвечала Мария Ивановна, ― что при капитализме литература прислуживает господствующему классу. Она создает иллюзии, которые выгодны эксплуататорам. Не всякий рабочий способен отличить, где иллюзия, а где правда. Эти романы одурманивают, скрывают истинные проблемы и зовут решать проблемы надуманные. Наша советская литература давно отказалась от описания вымышленных миров и приключений. Только реализм помогает читателю верно понимать действительность и преобразовывать ее». Объяснение Марии Ивановны показалось Скворешникову сложным, но внутреннюю правоту он почувствовал и отказался от дальнейших расспросов. Вместо этого он попросил еще какую-нибудь книгу Жюля Верна: дескать, хочет убедиться, что дореволюционные французы всё врут. Библиотекарша нахмурилась и сообщила сквозь зубы, что Жюля Верна в фонде немного, и кроме «Восьмидесяти тысяч километров…» имеется еще только один роман ― «Таинственный остров». Он очень старого издания, в нем тоже не хватает половины страниц, его уже списали в макулатуру, и если Мэлу так вот приспичило, он может забрать эту книжку себе и насовсем. Скворешников с радостью согласился и стал обладателем редкой книги, копии которой, как он догадывался, нет ни у кого в Калуге.

И этот роман Мэл проглотил за один вечер, и он ему показался еще более впечатляющим, чем предыдущий. Прежде всего порадовала новая встреча с капитаном Немо и его «Наутилусом». Завораживал и образ дикого необитаемого острова, на котором группа американцев пытается наладить жизнь, сделав ее комфортной и современной. Мэл удивлялся, почему эту книгу не переиздают: раз уж один раз напечатали, то могли бы и дальше печатать. Аргументы Марии Ивановны в данном случае не действовали. Мало ли что такого острова не существует в действительности, мало ли что инженера Сайреса Смита и его друзей писатель выдумал ― разве это принципиально? Наверняка есть где-то в Мировом океане и необитаемые острова, есть и умелые инженеры, способные построить гидроэлектростанцию хоть в пустыне, а значит, теоретически описываемая ситуация могла произойти в действительности. А кроме того, в романе имеется очень поучительный момент: автор доказал, что человеческий разум никогда не смирится с трудностями, обойдет любые препятствия и подчинит себе природу, поставив на службу ее законы. Это куда важнее всех приключений мушкетеров вместе взятых.

И еще одно взволновало Скворешникова. Инженер Смит и его друзья попали на остров, прилетев туда на воздушном шаре. Мэл озадачился. Либо Жюль Верн совсем заврался, либо люди могут летать. О возможности такого полета он спросил у школьного физика ― Георгия Петровича, бывшего мотострелка и ветерана войны, которого ученики в обычной жизни побаивались. «Хех, ― сказал Георгий Петрович. ― Интересные вопросы задаешь. Ценю! Учебник открывать пробовал?» Скворешников не любил учебники, предпочитая запоминать материал по объяснениям учителей, но признаться в этом не решился. «Приложение полистай, ― посоветовал Георгий Петрович. ― Там есть про твои воздушные шары. А если вкратце, если смотреть физически, то всё очень просто. Батискафы знаешь? Огюст Пикар? “Триест”? Ага, знаешь. Ну вот. Поплавок батискафа заполняют бензином, а бензин легче воды, его вода выталкивает. А чтобы погружаться, используют бункеры с чугунной дробью. Вот смотри. Чуть выпустил бензин, погрузился. Чуть высыпал дробь, подвсплыл. Физика понятна? Вижу, понятна. Так и с воздушными шарами. Горячий воздух легче холодного. Всегда поднимается вверх. Если взять шар и внутри него воздух подогреть, то он поднимется вверх, а если горелку выключить, то опустится вниз. Еще мешки с песком подвешивают. Если шар начнет быстро снижаться, их можно сбросить, как дробь на батискафе. Всё очень просто». Мэл выслушал с полным вниманием, а потом поинтересовался, почему же тогда люди не используют воздушные шары для полетов. Георгий Петрович поскучнел. «Отсталая технология, ― сообщил он. ― Высоко подняться нельзя, там опасно, а понизу зачем? Всё, что надо, по железной дороге доставят». Скворешникова словно кто-то подтолкнул: но почему опасно? «Хех, ― сказал Георгий Петрович. ― По кочану. Если смотреть физически, то смотреть надо на Солнце. Оно, знаешь, не только нас греет, но и облучает. Здесь-то мы под защитой атмосферы, а на высоте такое убийственное излучение. Кожа буквально сохнет и горит. В тридцатые пробовали в стратосферу подниматься. Настоящие герои. Пожгло всех. С тех пор и не летают. Но про это тебе на биологии расскажут. Тут физика сбоку».

Георгий Петрович почти убедил Мэла. Но согласиться с ним, что воздушные шары устарели, не мог. В глубинах океана тоже страшные условия: огромные давления, температура чуть выше нуля, да и водой человек дышать не может ― но ведь научились же строить и глубоководные батискафы, и огромные подводные крейсеры, и малые субмарины для акванавтов, и подводные танки, и подводные города. Десятки тысяч людей живут и трудятся под водой. Ведь сумели же обойти препятствия, установленные природой! Воображение подростка, подстегнутое прямой аналогией, которую предложил школьный физик, сравнив воздушный шар с батискафом Огюста Пикара, разыгралось. Ему представлялся уже огромный резиновый шар с подвешенной под ним стальной гондолой. В гондоле сидели отважные покорители высот в громоздких глубоководных костюмах с баллонами ― прочная сталь гондолы и костюмы должны были защитить их от ужасов высот так же, как защищают от суровых условий глубин. Десятки горелок, работающих на газе, запасенном в баллонах, начинают нагревать шар. Он поднимается вверх ― всё выше и выше, выше клиньев перелетных птиц, а потом… Мэл не знал, что будет потом. И задумался. У океана имеется дно, но у атмосферы нет дна. Физик еще в прошлом году рассказывал, что атмосфера ― это только тонкая оболочка, за ней находится бесконечная пустота. В этой пустоте горят звезды и плывут по установленным законами небесной механики планеты и астероиды. Возможно, на некоторых планетах есть атмосфера, вода, океаны, жизнь. Воздушный шар, оторвавшись от Земли, сможет перелетать между планетами, и тогда отважные покорители высот познакомятся с обитателями иных миров.

Последняя мысль так ошеломила Мэла, что он решил ее немедленно записать, чтобы потом не забыть по нечаянности. Не дойдя до дома, он уселся на деревянную скамейку, стоявшую в сквере на пересечении улиц Кирова и Марата, вытащил из портфеля толстую тетрадь и шариковую ручку.

Эта тетрадь на девяносто шесть листов, в клеточку, с твердой черной обложкой появилась у Скворешникова совсем недавно. И Мэл даже сказать не мог, откуда она взялась. То ли мать с работы принесла и забыла на столе, а он утащил машинально; то ли он сам ее купил с непонятными целями, когда прошлой осенью приобретал школьные принадлежности, а потом забегался и забыл. Но тетрадка всплыла, чистые листы поманили, и Скворешников стал брать ее в школу. Иногда, слушая урок, он доставал ее, чтобы порисовать «чертиков», была такая привычка. Правда, далеко не все учителя одобрительно отнеслись к появлению «левой» тетрадки, полагая, что она отвлекает Мэла, и тетрадку приходилось прятать. Но в сквере придираться было некому, и Скворешников спокойно разложил ее, пролистав изрисованные страницы. На последней из них он обнаружил вольное изображение «Наутилуса». Длинный хищный корпус с выступающей, словно акулий плавник, рубкой. Луч прожектора, рассекающий непроницаемую темноту глубин. Ряд иллюминаторов. Турбулентный след, оставляемый винтами. Подводные гады вокруг ― морские звезды, спруты, змеи. Картинка была нарисована так, что Скворешников понял: вместо океана можно изобразить космос. Вот здесь подрисовать к морским звездам лучики, здесь добавить хаотических точек, и спрут предстанет далекой туманностью, а несколько резких штрихов превратят гигантского змея в астероид. Тогда «Наутилус» мог стать гондолой, и к нему оставалось только добавить еще более огромный шар, что Мэл без особого труда и проделал.

Получилось осмысленно. Полюбовавшись на результат, Скворешников перелистнул страницу и записал: «Физика говорит, что полет в небо возможен. Он подобен подъему батискафа со дна океана. В этом случае дно океана ― это наша Земля. Если построить такой небесный батискаф, он сможет летать между планетами. Земля будет выглядеть как глобус. Наверное, жители других планет видят ее такой. Вот они удивятся, когда мы прилетим к ним и скажем, что их планеты кажутся нам маленькими звездочками на небосклоне».

В те дни Мэл очень радовался, полагая, что сделал великое открытие. Однако вскоре его ждало столь же великое разочарование.

Биологию им преподавала Аква Матвеевна – молодая учительница, только что из педагогического вуза, которая ко всему прочему вела пятый «а» Мэла в качестве классной руководительницы. Преподавала она скучно, словно по учебнику. Мэл на ее уроках либо рисовал, либо спал с открытыми глазами. Но однажды, и случилось это аккурат в апреле, почти сразу после беседы с физиком, классная биологиня решила прочитать лекцию по теории происхождения видов.

«Великий Чарльз Дарвин, – выступала она перед изнуренным высокими материями классом, – создал теорию эволюции видов за счет естественного отбора. Согласно этой теории, люди произошли от приматов, то есть от одного из подвидов обезьян, которые спустились с деревьев и пришли в саванну, где создали орудия труда. Теория Дарвина стала одним из краеугольных камней марксистско-ленинской философии. Однако у религиозных оппонентов, которые отстаивали гипотезу божественного происхождения человека, имелись серьезные возражения. Почему, спрашивали они, человек в отличие от обезьян лишен волосяного покрова и волосы у него имеются только на голове? Почему, спрашивали они, человек любит воду и стремится к воде, ведь все остальные обезьяны боятся воды, как огня? Теория Дарвина нуждалась в обоснованном дополнении. И вот в двадцатом веке советские и французские ученые доказали, что человек произошел не от приматов, которые жили на деревьях, а от особого вида обезьян, которые селились на берегах африканских рек и озер. В процессе естественного отбора эти обезьяны – их называют водяными обезьянами или наяпитеками – утратили волосяной покров на теле, поскольку он мешал им глубоко нырять, добывать моллюсков или рыбу. Зато они обрели жировую прослойку, как у китов, которая позволяла наяпитекам не мерзнуть при длительных заплывах и погружениях. Те из водяных обезьян, которые получали новые качества в процессе эволюции – например, более массивный мозг, у китообразных происходит то же самое, – эти развитые обезьяны гибче воспринимали изменения окружающей среды, чем их собратья по виду, ведь они жили фактически в двух мирах: на земле и в воде. Когда гигантские озера Африки высохли, наяпитеки быстро сориентировались, ушли в саванну, научились охотиться на крупных животных ― через это они обрели разум. Но память о воде продолжает жить в нас. Люди инстинктивно тянутся к воде, строят города на берегах рек и озер, погружаются в глубины Мирового океана, осваивая его несметные богатства. Среди нас уже есть люди, которые могут задерживать дыхание на десятки минут, подобно дельфинам. Можно даже сказать, что мы возвращаемся в естественную для нас среду обитания…»

Мэл встрепенулся, огляделся и поднял руку. Хотя и знал, что заслужит этим смешки и подначки во время перемены.

«Да, Скворешников, слушаю тебя», ― кивнула ему классная.

Мэл спросил: а зачем возвращаться в воду? Если мы из нее уже вылезли? Наверное, человеку надо двигаться дальше и выше. Стремиться к небу, осваивать новые миры.

Сзади захихикали. Аква Матвеевна нахмурилась.

«Какая дурацкая идея, ― сказала она. ― Кто тебя надоумил, Скворешников?»

Мэл сильно смутился и не ответил на вопрос.

«Объясняю, Скворешников, еще раз. Для особо одаренных, ― сзади засмеялись громче. ― Человек эволюцией приспособлен жить в двух средах: в воде и на земле. И мы зависимы от этих сред. Если бы человек был птицей, он мог бы подниматься в небо. Но человек ― не птица, и на высоте он задохнется от недостатка кислорода…»

Скворешников возразил, что человек может взять с собой баллоны, как у акванавтов.

«Так пытались делать, ― строго сказала классная. ― Но оказалось, что человек очень уязвим. Он не может долго находиться в отрыве от привычной среды обитания. У смельчаков, которые рискнули подняться на высоту, ссыхалась кожа. Они слепли от нестерпимого света. На высоте низкое давление, и у испытателей закипала кровь, как при кессонной болезни. Многие погибли, а те, кто уцелел, сделались инвалидами. Ведь на высоте очень высокая радиация. Вы проходили на “гражданской обороне”, что такое радиация? Так вот, на высоте имеются целые пояса естественной радиации. Преодолевая их, испытатель подхватывал лучевую болезнь. А это очень страшно, дети, – лучевая болезнь. Человек покрывается язвами, теряет волосы, может сойти с ума. Во время войны десятки тысяч людей из-за облучения умерли. И сегодня еще умирают, если в зону поражения попасть. А наверху, над облаками, ― сплошная зона. Нет, дорогой мой Мэл, людям в небе делать нечего».

Ночью Скворешникову приснился кошмар. Он видел себя летящим высоко-высоко, внизу была Калуга, маленькие домишки, блестящая лента Оки. Для полета не требовалось взмахивать руками и как-то напрягаться ― он происходил сам по себе, вот так летом ляжешь на воду, раскинешь руки и ноги, расслабишься, и река удержит, понесет. Во сне Мэл поднимался всё выше. Калуга из набора кубиков превратилась в лоскуток, размером с игральную карту, Ока предстала тончайшей проволокой, горизонт загнулся, являя шарообразность Земли. И тут Скворешникова ожгло. С ужасом он увидел, как у него начинает дымиться кожа на руках, она быстро высыхала, чернела на костяшках, от рук пошел резкий запах паленой плоти. Отвратительные волдыри на коже начали лопаться, обнажая мясо. Мэл закричал и проснулся.

Он долго лежал в постели, учащенно дыша и пытаясь унять сердцебиение. Сон испугал Мэла, он вспомнил старую легенду об Икаре, которую рассказывали им еще в детском саду. Так вот почему Икар погиб ― он поднялся на самодельных крыльях слишком высоко, и его сожгла солнечная радиация. Ведь от нее не защитит самый надежный глубоководный костюм. Значит, дорога в небо действительно закрыта. Человек навечно прикован к Земле и к своей среде обитания. Это показалось невыносимо обидным, ужасно несправедливым, по щекам Мэла покатились слезы, намочили наволочку. Он лежал и думал о холодных звездах, которые всегда будут светить, но никогда не согреют, всегда будут манить, но никогда не станут ближе. Он уснул, так и не сумев разобраться в своих чувствах, в своей горечи от осознания ограниченности человеческих возможностей.

Утром он записал в «левой» тетрадке: «Биология говорит, что человек не может выжить на высоте. Радиация космоса убьет его. От радиации нет защиты. Мы всегда будем жить на дне атмосферного океана. Может быть, где-то на другой планете есть человеки, которые могут летать в космос. Думаю, они подобны птицам. В процессе эволюции они научились переносить радиацию. Было бы здорово быть таким человеком».

К сожалению, Скворешников не имел возможности поделиться с кем-нибудь своими размышлениями. Школьные учителя отстаивали категорическую точку зрению, не подразумевающую двоякого истолкования. Приятели-однокашники подняли Мэла на смех, едва стоило заикнуться о проекте полета в космос на шаре с подогретым воздухом, ― их больше интересовали глубоководные погружения и адмиральские кортики. Родители… С родителями было совсем плохо. Отца Мэл почти не помнил ― только какой-то очень смутный образ представлялся ему: веселый круглолицый мужик с бородой. Куда он исчез из жизни семьи Скворешниковых, оставалось загадкой ― мать изничтожила все совместные фотографии, а на любые вопросы по этому поводу отмалчивалась, уходя в себя. Сама она трепыхалась в парткоме на двух работах: на канцелярской и общественной. Мэл видел ее редко и, честно говоря, никогда не воспринимал в качестве живого разумного существа, обладающего волей, ― с давних пор она выглядела в его глазах предметом интерьера, но своеобразным и достаточно мобильным предметом интерьера: вот он есть, вот он исчез, чтобы появиться вечером на том же самом месте и с той же самой устало-рассеянной улыбкой на лице, односложные вопросы, односложные ответы, и весь разговор. Скворешников чувствовал, что закисает. Правильнее было бы выбросить всю эту чушь из головы, но сознание назойливо возвращалось к мечте о полете, и Мэл не находил себе места. В «левой» тетрадке появлялись короткие странные записи вроде: «Аква говорит, что человек тоже эволюционирует, что мы, современные люди, отличаемся даже от наших прямых предков кроманьонцев. А если бы направить эту эволюцию так, чтобы человек стал более устойчив к опасностям неба. Но это, конечно, дело миллионов лет».

Наверное, Скворешников со временем превратился бы в классического чудака из глубинки, которого жалеют близкие и сторонятся дальние, которого не понимают и от общества которого спешат избавиться. Однако Мэлу повезло ― он нашел точку опоры, с нее началось его быстрое восхождение к небу.

2. Высокий штиль

Жизнь состоит из бесчисленного количества мелких событий, каждое из которых по отдельности не имеет особого смысла, но в совокупности они зачастую обретают ореол поучительного примера, дающего стороннему наблюдателю возможность выносить оценки пройденному человеком пути.

К тринадцати годам жизненный багаж Мэла был сравнительно невелик, но потом произошло незначительное на первый взгляд событие, которое придало его биографии новое качество, на годы вперед определив главный вектор и смыслы.

Ближе к лету классная вызвала Скворешникова на разговор. «Мэл, ты совсем не участвуешь в делах пионерской дружины, ― безапелляционно заявила она. ― Надо бы подтянуть показатели. Ты в лагерь со всеми едешь или дома остаешься?» Скворешников нехотя признался, что остается дома. Мать даже не пожелала обсуждать этот вопрос ― похоже, с летними пионерскими лагерями у нее были связаны не самые приятные воспоминания. «Тогда вот что, ― сказала Аква Матвеевна. ― Наша дружина взяла шефство над десятью ветеранами войны. Семерых девочки уже обошли, трое еще осталось. Твоя задача, Мэл, навестить их. Они живут в частных домах на Коровинской улице, вот адреса. Богданов, Тихонов, Стопарь. Сообщишь, что наша дружина взяла шефство над ними. Спросишь, не нужна ли им какая-нибудь помощь. Ну и так далее». Что именно «так далее», классная пояснить не удосужилась, и Мэлу пришлось полагаться на собственную способность к импровизации.

На следующий день, позавтракав, надев школьную форму и красный галстук, Мэл отправился по указанным в записке адресам. Начал он с Тихонова, который жил ближе всего, если идти со стороны Березуевки.

Тихонов оказался живеньким толстеньким старичком ― краснощеким и с венчиком седых волос, обрамляющих куполообразную лысину. Жил он в большом трехэтажном доме, причем, похоже, весь дом принадлежал ему одному. Обихаживала ветерана некая молодка: Скворешников так и не разобрался, кем она ему приходится: дочерью, внучкой или неравной по возрасту женой. Едва заслышав о цели визита, Тихонов услал молодку варить борщ, а сам подвел Мэла к платяному шкафу, в котором, как выяснилось, хранился парадный ветеранский мундир со всеми наградами. Медалей и орденов было так много, что Скворешников усомнился, а можно ли такой мундир носить ― не согнется ли носитель под тяжестью. «Эх ты, молодежь!» ― сказал Тихонов, снял мундир с плечиков и легко так, звеня медалями и ничуть не смущаясь постороннего, переоделся. Мэл убедился, что мундир сидит на старике как влитой, а награды совсем не мешают при ходьбе и к полу не гнут. Внимание сразу привлек один огромный и красивый орден ― с большими лучами, чьим-то портретом и стилизованным изображением шпиля кремлевской башни. На вопрос, что это за орден, ветеран объяснил, что это орден Кутузова третьей степени, и получил он его за Париж, за захват силами подчиненной роты вокзала Аустерлиц. После этого Тихонов оживился и начал рассказывать о всяких приключениях, которые он с бойцами претерпел после захвата вокзала: о том, как без единого выстрела пленили местных полицейских; о том, как нашли цистерну с чистейшим спиртом и охраняли ее от посягательств своих же из разведроты, а те ребята отличались крутым нравом, и неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы не вмешательство штабных, которые, в конечном итоге, эту цистерну и прикарманили; о том, как случайно сожгли Национальную библиотеку, здание которой находилось как раз напротив вокзала, пытаясь выкурить из нее отряд легионеров, прорывавшихся из центра французской столицы к ее южным окраинам. Рассказывал Тихонов очень эмоционально, старческое лицо его раскраснелось еще больше, глаза будто светились, он резко отмахивал рукой, живописуя героизм подчиненных ему бойцов и свой личный героизм. Было видно, что делает он это не впервые и сам же получает большое удовольствие, вызывая из забытья причудливые образы прошлого.

«А пойдем, молодежь, я тебе свой архив покажу», ― призвал Тихонов. Они поднялись на второй этаж, где стоял многоярусный книжный стеллаж, подобный библиотечному. Однако на нем совсем не было книг, а лежали толстые папки-скоросшиватели, адреса в хороших коленкоровых переплетах, имелись и красивые дипломы в рамках с подставками. Ветеран снял с полки ближайшую папку, и Мэл увидел, что в ней хранятся пожелтевшие вырезки из периодических изданий: от «Пионерской зорьки» до «Калужской правды». Слегка повысив голос, Тихонов начал зачитывать тексты заметок, посвященных его подвигам и награждениям. Тут Мэл заскучал ― газетный слог всегда быстро утомлял его. Но, чтобы не обижать хорошего человека, достал «левую» тетрадку и сделал вид, будто конспектирует. За что позднее был вознагражден горячим наваристым борщом и новой порцией затейливых рассказов.

После Тихонова юноша почувствовал себя слегка утомившимся, но откладывать остальных ветеранов в долгий ящик не стал, сразу направившись к дому Стопаря, который удачно соседствовал с домом Богданова в конце улицы.

Стопарь обитал в старой, на вид чуть ли не дореволюционной, хибаре. Не обнаружив электрического звонка, Мэл долго стучался в ворота, пока наконец к нему не вышел нескладный, невеликого роста старичок, отличавшийся ухоженной бородкой и мохнатыми бровями, скрадывавшими черты лица. Стопарь выслушал объяснения Мэла, стоя на улице и подозрительно зыркая вокруг.

«Пионэр, значит? ― переспросил ветеран. ― Из пионэрской организации, значит? Ну-ну, заходи, пионэр!»

Мэлу сразу не понравился этот второй ветеран, но делать нечего, и он воспользовался приглашением.

«Ты как, пионэр, один ходишь? ― поинтересовался Стопарь, пропуская Скворешникова вперед себя. ― Никто тебя не подстраховывает?»

Мэл выразил свое недоумение; он не понимал, почему его должен кто-то подстраховывать.

«Время неспокойное, ― сообщил Стопарь. ― Враги кругом. Надо проявлять бдительность, пионэр».

Несмотря на свое более чем странное поведение, ветеран тем не менее усадил Скворешникова за стол на кухне и налил ему стакан чаю с цветками шиповника. После борща у Тихонова чай показался лишним, но приглашение, эта человечная деталь, убедила Мэла, что перед ним нормальный, а то, говорят, некоторые ветераны не в себе от пережитого на войне и встреч с ними следует избегать, по крайней мере если рядом нет взрослых. Это не их вина, конечно, но мало ли что придет контуженому в голову.

«Говоришь, интересно тебе о подвигах послушать?» ― уточнил Стопарь, с прищуром разглядывая подростка.

Мэл подтвердил и достал из портфеля свою тетрадь.

«Ты, значит, записи свои убери, пионэр, ― потребовал ветеран. ― Не для записей рассказываю. Не всё еще можно бумаге доверить».

Скворешников послушался ― уж больно грозный вид был у старика.

«Ты вот говоришь, значит, воевал ли я на фронте? ― Стопарь придвинулся к Мэлу, навис над краем столешницы, распространяя острый чесночный запах, и понизил голос до шепота. ― Воевал. Но не в Европе. Здесь воевал. В Москве. Понял, пионэр? На невидимом фронте!»

«Бойцы невидимого фронта» ― так называлась книга о советских разведчиках и американских шпионах, которую Скворешников взял однажды в библиотеке. Он прилежно прочитал ее, но не впечатлился: слишком уж сложными и приземленными показались ему игры разведок-контрразведок; в них не было героизма, который вырастает из искренней жертвенности, единственно возвышающей над сиюминутностью. Умом Мэл понимал, что на «незримых фронтах» героизм излишен, это кропотливая работа, которая не терпит суеты и эмоциональных выплесков, но душа жаждала иных приключений, чтобы позволяли выложиться до дна, просиять над миром, как просияли когда-то матрос Железняк и мичман Колесников. Поэтому к сообщению Стопаря юноша отнесся без особого энтузиазма: вряд ли его история будет интересней рассказов Тихонова о том, как наши солдаты сцепились с французскими легионерами у вокзала Аустерлиц. Но, как ни странно, бывший «боец невидимого фронта» нашел тему, захватившую воображение Скворешникова. Всё так же шепотом ветеран поведал Мэлу занимательную историю о том, как он в составе специальной группы выслеживал английских диверсантов, доставивших в Москву атомные фугасы. Диверсанты были хитры и изворотливы, расположились в подмосковных Мытищах, изображая из себя самое натуральное советское воинское подразделение с секретным регламентом: документы, обмундирование, техника ― всё честь по чести. Контрразведчики долго не могли понять и поверить, что диверсантами являются все военнослужащие части, а не несколько человек из числа солдат и офицеров. А когда всё-таки поверили, то пришлось развязать в Мытищах чуть ли не уличную войну. Главная сложность заключалась в том, что если бы командиры этого «липового» подразделения узнали о готовящейся серии арестов, они могли бы привести в действие атомные заряды, которые, что интересно, хранились в курятнике на территории «липовой» части. Тогда город Мытищи превратился бы в радиоактивные руины, а все его жители погибли бы. Скворешников вдруг вспомнил уроки гражданской обороны и не удержался намекнуть старому «бойцу невидимого фронта», что Мытищи так и так превратились в зону поражения.

«Ерунда, ― отмахнулся рукой Стопарь. ― Это потом уже было. А этих голубчиков мы взяли. Никто и не пикнул».

Однако после замечания Мэла ветеран заметно поскучнел, и юноша хотел уже с ним распрощаться, но тут Стопарь вдруг снова завелся: «Ты думаешь, пионэр, меня в запас списали? А вот нет, значит. Те, кто в контрразведке служил, на пенсию не уходят. Только ногами вперед, значит. Я здесь по делу. Важному государственному делу. За врагом наблюдаю, значит».

Сообщение заинтересовало Мэла. Он с любопытством спросил, кто этот враг?

«В соседнем доме живет, ― тихо-тихо, но со значением поведал Стопарь. ― Настоящий вражина, значит. Матерый».

Скворешников чуть не сболтнул, что собирается зайти как раз в соседний дом, но вовремя прикусил язык. Вместо этого он спросил, откуда известно, что сосед Стопаря ― «матерый вражина».

«Оттуда, ― со значением ответствовал ветеран. ― Отсидевший он, значит. А у нас просто так не сажают. Ясно тебе, пионэр?»

Мэл кивнул.

«То-то. Но ты смотри никому об этом, слышишь? ― Стопарь вперил жесткий взгляд в Скворешникова. ― А то сбежит этот проходимец, ищи его потом».

Мэл уточнил, считает ли бывший «боец невидимого фронта» своего соседа шпионом.

«Не… ― Стопарь покачал головой. ― Какой из него шпион? Он рухлядь, постарше меня будет, значит. Он внутренний враг. Ему наши социалистические успехи, как нож острый. Ты ведь и не знаешь поди, пионэр, что таких, как он, до войны много было. Если бы не товарищ Гришин, который их в ежовые рукавицы, то просрали бы всё, сдали бы страну томми и гансам. Ясно тебе, пионэр?»

Мэлу направление разговора нравилось всё меньше. От старика внезапно повеяло тяжелой скрытой угрозой, словно перед Скворешниковым сидел не обычный человек из плоти и крови, а оболочка, под которой прячется доисторический саблезубый хищник, способный одним махом перегрызть жертве горло и упиться ее живой горячей кровью. Поэтому юноша предпочел свернуть беседу, поблагодарив за чай и активно засобиравшись.

Он вышел из дома Стопаря и некоторое время раздумывал, идти ли ему прямо сейчас к третьему по списку ветерану или всё-таки наведаться в другой день. А может, вообще соврать классной, что Богданова не было дома, он в отъезде и всё такое? Хотя слова Стопаря о «матером вражине» и вызывали сомнения в правдивости, Скворешников не чувствовал себя достаточно взрослым и уверенным, чтобы с ходу отвергнуть их. Богданов сидел? Уголовник? Уголовники, вышедшие после отсидки, в Калуге водились, один из них по имени Жора даже работал на водолазной станции Городского водного клуба ― пацанов, которые ближе к лету начинали осаждать станцию, привлекали в нем грубый, но сдержанный стиль поведения, необычно затейливая речь, переполненная блатными словечками, и масса татуировок, покрывавших мускулистые руки и торс Жоры. Бывший уголовник научил ребят игре в «ножички» и любил повечеру, сидя на пристани, рассказывать всякие лагерные небылицы. Неужели Богданов такой же? Но ведь в Жоре ничего враждебного не было, никогда он социалистические успехи не отрицал. Наоборот, говорил, что жизнь на воле стала лучше, богаче.

Колебания Скворешникова были прерваны самым неожиданным образом ― налетела низкая тучка, полил холодный дождик, и Мэлу ничего другого не оставалось, как поспешно двинуться к дому Богданова, спасаясь от непогоды.

Двухэтажный приземистый дом был окружен глухим дощатым забором в полтора человеческих роста. По счастью, здесь имелся звонок, и Мэл с торопливой настойчивостью нажал на кнопку.

«Кого там принесло? ― услышал он ворчливый голос. ― Никого не жду!»

Дверь открылась, и Мэл увидел очередного ветерана ― темного лицом и седого как лунь старика, одетого в мешковатую робу из черной ткани ― вроде той, которую носят моряки на атомных подводных лодках. Приглядевшись, юноша внутренне содрогнулся: похоже, этот человек когда-то сильно обгорел ― рубцы от ожогов и пигментированная кожа покрывали часть лица ветерана с нижней правой стороны, так же изуродованной выглядела и правая рука. Дождь усиливался, и Мэлу стало не до брезгливости. Он представился и вкратце обрисовал проблему. Ветеран молча выслушал и отступил в дверном проеме, сделав приглашающий жест обожженной рукой.

Вместе они пересекли небольшой двор, нырнули в приоткрытую дверь.

В отличие от предыдущих ветеранов, Богданов не стремился выглядеть гостеприимным. Он провел Мэла по коридору в большую светлую комнату, заставленную старомодной мебелью и, предложив колченогий стул, уселся напротив.

Скворешников понял, что инициативу надо брать в свои руки, достал «левую» тетрадку, начал листать ее, чтобы найти свободную страницу. Тут Богданов, наблюдавший за ним с сонным видом, вдруг встрепенулся и спросил: «А что это там у тебя?» Он остановил Мэла как раз в ту секунду, когда тот перелистывал страницу с изображением «Наутилуса», летящего среди звезд и туманностей. Подросток слегка засмущался, но дал старику рассмотреть картинку подробнее. Он минуты три изучал ее, а Скворешников, замерев, ждал и слушал, как тяжелые капли дождя стучат по оцинкованной крыше, а в соседней комнате тикают громко «ходики», ползет цепь с гирями.

«Очень интересно, ― заявил Богданов. ― И кто тебя надоумил?»

Мэл признался, что это он сам «надоумился». Ветеран помолчал, осмысливая. Потом спросил: «А зачем пришел?»

Скворешников удивился: ведь он только что описал Богданову цель своего визита. Может быть, тот не понял? Или не расслышал? Тогда зачем пустил? Юноша повторил свои объяснения, еще раз сославшись на Акву Матвеевну.

«Про подвиги послушать? ― Богданов вернул тетрадку. ― Да какие там подвиги… На войне, мальчик, не бывает подвигов. Есть ярость. Есть ненависть. Есть желание убить или умереть. Много чего есть. Но подвиги придумывают потом. Не знаю даже, хорошо это или плохо. Вроде и хорошо ― люди могут думать, что совершили грандиозное дело, сломили врага, не поскупились на жертвы. Но и плохо ― кому-то из вас, молодежи, все эти чествования могут показаться достаточным поводом, чтобы любить войну, мечтать о войне… Хотя, наверное, для тебя это слишком сложно?..»

Скворешников не знал даже, что на это ответить. Уж очень странным прозвучало заявление Богданова на фоне рассказов других ветеранов. Да и уголовник Жора никогда ничего подобного не говорил, а предпочитал петь под гитару: «Первая болванка попала танку в лоб…» Однако Мэл не был бы Мэлом, если бы сразу не поинтересовался, а какой подвиг, по мнению старика, имеет смыл награждать и воспевать.

«Ну как тебе сказать… ― Богданов развел руками, но, заметив блеск обиды в глазах Скворешникова, тут же заторопился: ― Если тебе и правда интересно, мальчик, то я думаю, что подвиг только тогда подвиг, если не идет речи о выживании рода. Выживание, оно и есть выживание. Какой-нибудь олень бросается на волков, чтобы защитить оленят. Красиво, благородно, но разве это подвиг? Лиса бросается на свору собак, чтобы защитить лисят. Это инстинкт, а не подвиг. Вот и мы бросаемся на пулеметы, потому что инстинктивно чувствуем: за нами ― наши дети, за нами ― наше будущее. Но если мы поддаемся инстинкту, мы перестаем быть людьми, звереем. В том-то и фокус, мальчик, перестаем быть людьми. А подвиг он должен быть осознанным действием. Вот живешь ты, допустим, хорошо. А ты ведь хорошо живешь? ― Мэл утвердительно кивнул. ― И тут тебе вдруг захотелось совершить что-то необыкновенное, хотя и необязательное. Например, подняться высоко в гору, взобраться на самую вершину, туда, где никто до тебя не бывал. Или нырнуть в самую глубокую океанскую впадину. Или полететь, как птица. Вот это и есть подвиг. Осознанное желание совершить странное, выйти за границы нашего быта. У тебя никогда не возникало желания летать, как птица?»

Скворешников вздрогнул и, вскинувшись, посмотрел на старика. Казалось, Богданов уловил его тайные мысли.

«Вижу, возникало. ― Ветеран впервые улыбнулся, хотя на его изуродованном ожогом лице улыбка вышла кривой и некрасивой. ― И картинка твоя о многом говорит. Звезды зовут, мне ли не знать… ― Он помолчал, а потом задал другой необычный вопрос: ― Планёр из бумаги делать умеешь?»

Мэл с гордостью сказал, что с легкостью сделает из бумаги двухтрубный и четырехтрубный пароходы, подводную лодку и даже танк. А что такое «планёр»?

«Заморочили вас… ― пробормотал себе под нос Богданов. ― Совсем дети света белого не видят. С лучшим намерениями, надо полагать…»

Продолжая ворчать, он встал, подошел к книжному шкафу, плотно набитому каким-то томами с серыми корешками, порылся поверху книг, извлек старую газету, принес ее, расправил на столе, а потом в два счета, сгибая и разгибая, сложил бумажный лист в необычную треугольную фигуру, отдаленно напоминающую птицу. Поднял и пустил по воздуху. «Планёр» не упал, а плавно, почти величаво, проскользил, поддерживаемый неведомой силой, до самой двери, ткнулся острым носом в косяк. Это выглядело настоящим чудом, и Мэл не усидел на стуле ― возопил и бросился за «планёром».

«Принцип тут простой, ― заверил Богданов. ― Вам и на физике должны были рассказывать. Крыло так устроено, что при его движении сквозь воздух давление сверху оказывается чуть меньше, чем снизу. И за счет этого планёр летит. Подъемная сила называется».

Мэл, захваченный новой идеей, тут же спросил, а нельзя ли сделать такой же планёр не из бумаги, а, например, из дерева, и посадить в него, например, человека?

«Смело мыслишь, ― одобрил Богданов, но тут же помрачнел. ― Только за такие мысли нынче далеко залететь можно».

Мэл пропустил последние слова старика мимо ушей. Он взял «планёр» и снова запустил его в полет по комнате. И у него получилось! Восторгам не было предела.

Когда он вернулся к столу, Богданов задал новый вопрос: «А читаешь что, мальчик?»

Скворешников сообщил, что недавно прочитал два романа французского писателя Жюля Верна: «Восемьдесят тысяч километров под водой» и «Таинственный остров».

«И как тебе? Понравилось?»

Скворешников похвалил романы, вертя в руках «планёр» и вспоминая, как старик его складывал.

«Эх, ― вздохнул Богданов, потом произнес тихо и в сторону: ― Совсем я, видно, с ума спятил на старости лет. Но жалко ведь, такой славный парень пропадает… Авось как-нибудь обойдется…»

Ветеран снова протянул руку к книжным полкам и извлек довольно увесистый том.

«Вот возьми, ― предложил он. ― Это твой любимый Жюль Верн. Здесь два романа о полете на Луну».

Мэл сразу забыл о «планёре». Этот странный ветеран в один момент купил его с потрохами. Неужели Жюль Верн писал не только о воздушных и подводных приключениях? Неужели он придумал, как обмануть космические угрозы?

«Почитай, ― сказал Богданов. ― Недели тебе хватит? Вернуть не забудь в срок. Я не библиотека, чтобы ждать до Нового года».

Мэл согласился и, спрятав книгу в портфель, торопливо распрощался со стариком. Дождь еще не закончился, хотя и не лил, а, скорее, накрапывал, ― но теперь Скворешникову было не до дождя: хоть цунами случись, ничто не помешало бы ему добраться до дома, сделать себе бутерброд с сыром и водрузиться в старое кресло над новой книжкой Жюля Верна.

Хотя романы «Из пушки на Луну» и «Вокруг Луны» были написаны куда более скучным языком и выглядели гораздо фантастичнее, чем «Таинственный остров», Мэл проглотил их залпом, пропустив мимо внимания и появление матери, и приход соседа Ваньки, который звал на речку, но утомился звать, разочаровался и ушел. Только под утро юноша угомонился, закрыл книгу и уснул счастливым сном.

Проснувшись, он записал в «левой» тетрадке: «Решение проблемы есть! Его придумал Жюль Верн. Нужно построить огромную пушку. Сделать герметичный снаряд из алюминия. Внутри обить его мягким материалом, чтоб уберечь людей от удара при выстреле. Пушка выстрелит этим снарядом, и он быстро пронесется через поля радиации. Люди просто не успеют облучиться и окажутся сразу в космосе и на Луне».

Полдня Мэл потратил на то, чтобы выписать из книги расчеты Жюля Верна и законспектировать его выкладки. Возникла даже идея переписать книгу целиком, но Скворешников отбросил ее как нелепую: если захочется перечитать, книгу всегда можно будет взять у Богданова, вряд ли этот старик часто уезжает из города. Мысли роились, и Мэл решил, не откладывая, наведаться в библиотеку и поискать книжки по дальнобойным пушкам. Библиотекарша Мария Ивановна не удивилась запросу, но сказала, что на подобную литературу большой спрос, а потому ознакомиться с ней можно только в читальном зале. Пришлось записаться в читальный зал, хотя Скворешников никогда не собирался этого делать: ведь там нельзя расслабиться с книжкой в одной руке и с бутербродом ― в другой, нельзя поваляться на гамаке и почесаться, когда и где захочется. Но охота пуще неволи, Мэл вошел в светлую комнатку читального зала, предъявил ученический билет, дождался, пока заведующая заполнит карточку и принесет ему книги. Книг по интересующей теме оказалось три, но внимание сразу привлек здоровенный фолиант, озаглавленный «Уникальная и парадоксальная военная техника ХХ века». В фолианте обнаружился большой и богато иллюстрированный раздел, посвященный пушкам-гигантам. Скворешников быстро пролистал его. Оказалось, что большая пушка, способная стрелять на огромную высоту, были построена еще в первую войну, причем немцами, что особенно удивительно, ведь эта нация, о чем Мэл знал точно, никогда не отличалась особой изобретательностью и трудолюбием. Пушка стреляла на высоту до двадцати километров, и с ее помощью агрессоры обстреливали Париж. Скворешников как-то сразу засомневался в полученной информации. Обычно оружие называют не по цели, на которую оно направлено, а по месту изготовления, тем более что цель может поменяться еще в процессе. Логичным казалось предположить, что «парижскую» пушку построили всё же изобретательные французы, а немцы либо украли идею, либо каким-то образом завладели пушкой и использовали ее против создателей.

Тут Мэл задумался. Но разве книга может врать? А ее автор может ли ошибаться? Ведь она прошла через кучу взрослых редакторов, корректоров и рецензентов ― они все тут в выходных данных указаны, ― неужели и эти ошиблись или соврали?!.

Худшие подозрения Мэла подтвердились в следующей главе: оказалось, что и во второй войне малоизобретательные немцы попытались создать еще одну пушку, названную «Фау», которая по дальнобойности и высоте полета снаряда должна была превзойти пресловутую «парижскую». Но у них не получилось! Ха-ха, а как могло получиться? Ведь, судя по всему, они не создали даже первую!..

Хотя Скворешникову всё стало ясно, он тем не менее дочитал главу до конца, чтобы понять, почему вторая пушка не получилась. Оказалось, что это была довольно оригинальная пушка ― у нее не было ствола в артиллерийском смысле, вместо него сконструировали своего рода трубопровод, проложенный в земле и состоящий из труб уменьшающегося к срезу ствола диаметра; при этом, интересный момент, к каждой из труб подводились каналы с пороховыми зарядами, последовательные взрывы которых в теории должны были придавать выстреливаемому снаряду дополнительное ускорение. В итоге, опять же теоретически, снаряд разгонялся до чудовищной скорости, как в пушке Жюля Верна, и мог даже перелететь океан и попасть в Америку! Пушку начали строить и пытались испытывать меньшие по размерам прототипы. И сразу выявилась немаленькая проблема ― пороховые заряды никак не удавалось синхронизировать. Снаряд пролетал через ствол так быстро, что они просто не успевали сдетонировать ― в итоге никакого преимущества по скорости и дальности стрельбы немецкая пушка не давала, а наоборот, возникала серьезная угроза разрыва ствола в месте соединения его с боковыми камерами. Промучившись больше года, немцы прикрыли проект.

Скворешников закрыл книгу и призадумался. Потом достал «левую» тетрадку и записал на чистой странице: «Немецкая пушка не могла стрелять, потому что примитивная электрическая цепь не успевала за выстрелом. Но это было еще во вторую войну. Тогда техника только развивалась. Сейчас 21 век и наверняка есть цепи, которые могут обеспечить более надежное срабатывание зарядов-ускорителей».

Мэлу захотелось обсудить эту многообещающую идею с кем-нибудь, более взрослым и опытным. И он сразу вспомнил о Богданове.

Ветеран встретил Скворешникова гораздо приветливее, чем в первый раз, сразу пригласил в дом, выставил на стол электрический самовар, чашки и старомодные вазочки с малиновым вареньем и колотым сахаром.

«Неужели так быстро прочитал?» ― удивлялся он.

Мэл подтвердил и изложил свои соображения.

«Замечательно! ― восхитился старик. ― Сколько, говоришь, тебе лет? В июле тринадцать? Поразительно! Значит, Жюль Верн тебе понравился? Очень хорошо. Но ты понимаешь, что всё это выдумки? Если лунную пушку построят, она будет выглядеть совсем по-другому? Ага, понимаешь. А о перегрузках ты подумал? Нет? Объясняю. В момент выстрела развивается чудовищное ускорение, которое раздавит любое живое существо, находящееся в снаряде. Наверное, только таракан может выдержать такое ускорение. Не смейся, тараканы – очень живучие создания. Поэтому не имеет смысла использовать пушку для запуска пассажиров, как показано в романе, в нем вообще много ошибок. Зато имеет смысл таким образом отправить в космос снаряд, напичканный научными приборами. Зачем? Ну как зачем? Изучать пространство, Вселенную, другие планеты. Например, мы до сих пор не знаем, как выглядит обратная сторона Луны. Астрономы некоторые считают, что там сплошная впадина и даже может наличествовать слабенькая атмосфера. Я же думаю, что всё это ерунда, нет там никакой атмосферы, но нужно проверить, понимаешь? Представь себе, как было бы здорово, если бы нам удалось увидеть невидимую сторону Луны…»

За разговорами время полетело незаметно. Мэл возвращался домой почти счастливым ― впервые в Калуге он встретил человека, с которым можно было открыто, не опасаясь насмешек, поговорить на странные темы, тревожащие воображение.

Скворешников зачастил к ветерану, постепенно узнавая его ближе. Юноша быстро забыл о зловещих предупреждениях Стопоря и воспринимал Богданова как старшего товарища, учителя жизни, способного и желающего передать накопленный опыт и ничего не требующего взамен.

Богданов жил бобылем, готовил себе сам и обстирывал себя сам. В город он выбирался редко ― только до почты и магазина. Он выписывал несколько центральных газет, слушал иногда радио ― и все развлечения. Даже свой дом он обновлял сам, никого не звал в помощники, столярил и плотничал в мастерской на втором этаже. Наверное, Богданов истосковался по интересному общению не меньше, чем Мэл, а потому разрешил подростку посещать его в любое время и задавать любые вопросы. Скворешников, правда, быстро понял, что некоторые темы в разговорах со стариком лучше не затрагивать. К примеру, тот очень не любил вспоминать прошлое, сразу мрачнел и замыкался. Наверное, это были плохие воспоминания.

А однажды Мэл за чашкой чая и теплой беседой выразил недоумение, почему никто до сих пор не построил летающий аппарат по типу «планёра», если теоретическая возможность создать его существует, ― ведь были же когда-то попытки подняться в воздух, почему они прекратились? Посмотрите, скажем, на железную дорогу. Сначала люди строили большие медлительные паровозы, потом скорости начали расти, и сегодня современный тепловоз, который пришел на смену паровозам, развивает до ста пятидесяти километров в час. А ведь когда-то люди считали подобную скорость совершенно фантастической и даже боялись представить себе столь стремительное движение. Но прогрессивная часть человечества отвергла опасения любителей старины, и теперь путешествия по железной дороге стали привычными и очень комфортными. Почему же в области создания «планёра» не нашлось своих черепановых и стефенсонов? И этот, вполне невинный, вопрос вызвал негативную реакцию. Богданов перестал улыбаться, нахмурился так, что стали видны мельчайшие морщины, и некоторое время разглядывал Мэла с подозрительностью. Но всё-таки ответил, хотя юноша отчаялся уже услышать ответ и успел проклясть себя за то, что вообще спросил об этом.

«Были черепановы, ― сообщил он скучным голосом. ― Всякие были. Настоящие герои. Тоже хотели летать, как птицы. Но три мировые войны, Мэл. Огромные жертвы. Атомные фугасы. Сожженные города. Это что-то да значит… Дело не в опасениях, мальчик. Дело в страхе. Вам этого не понять. Это взрослый страх, липкий страх. Такой страх способен горы своротить, а уж отдельного человека сломать…»

Богданов замолчал и долго невидяще смотрел перед собой. Скворешников проклял себя еще раз и впоследствии избегал подобных вопросов, инстинктивно чувствуя, что ветеран многое знает, но о многом не может сказать открыто, тем более постороннему подростку.

Но, похоже, старик не только многое знал, но и многое умел. Как-то раз Скворешников рассказывал ему о своих успехах в нырянии и плавании с маской. Богданов с интересом выслушал, а потом, сказав: «А вот посмотрим, что ты еще умеешь», достал чистый лист бумаги и нарисовал карандашом окружность. Затем изобразил несколько радиально направленных отрезков на окружности, а в центре ― еще два отрезка, соединенных в одной точке. Получилось похоже на циферблат часов. Впечатление усилилось после того, как Богданов написал несколько цифр под радиально направленными отрезками. Проделав всю эту процедуру, он с усмешкой перебросил листок Мэлу.

«Это часы, ― сообщил ветеран. ― Который час, можешь сказать?»

Скворешников, чувствуя робость, принял листок, окинул его взглядом, зацепил вниманием число «18» и, чуть помедлив, доложил, что по этим часам где-то около двадцати-двух-пятнадцати.

Богданов сидел, как громом пораженный.

«Ты раньше это делал?» ― спросил он после изрядной паузы.

Мэл покачал головой.

«Тогда ты просто феноменальный парень. Редко кто берет этот тест с первого раза. А как ты догадался, что это двадцатичетырехчасовой циферблат?.. Ах, ну да. Я же сам тебе подсказку поставил. А давай попробуем еще раз?»

Игра оказалась очень увлекательной, и они извели в тот вечер уйму бумаги: Богданов старался запутать и обмануть испытуемого, рисуя всевозможные циферблаты: перевернутые, с тремя стрелками, на двенадцать, двадцать четыре или даже шесть часов, ― а Мэл старался угадывать время на циферблатах как можно быстрее. В итоге сам Богданов запутался, и Мэлу пришлось указать ему на ошибку, что вызвало неподдельный восторг у ветерана. Оба умаялись, но расстались чрезвычайно довольные друг другом.

На следующий день старик встретил Скворешникова во дворе дома и предложил новую игру-испытание. Он достал из сарая длинную деревянную лестницу и приставил ее к дому под малым углом, проверил на устойчивость. Потом сходил в дом и принес причудливый прибор, в котором Мэл не без труда опознал метроном.

«Это очень трудное испытание, ― предупредил старик. ― Я буду запускать метроном, а ты должен в такт ему подниматься по лестнице до третьей ступеньки сверху и спускаться с нее. Один удар метронома ― одна ступенька. Я буду менять ритм произвольным образом. Внимательно слушай и постарайся не сбиться».

Мэл с удовольствием включился, но на этот раз у него не получилось с первого захода поразить воображение Богданова. Юноша почти сразу сбился с ритма, оступился и чуть не слетел с лестницы на землю. Пришлось потренироваться, но в конце концов и с этим заданием Скворешников справился, чутко подстраиваясь под громкие щелчки метронома и вызвав похвалы старика.

Потом были и другие необычные испытания, на придумывание которых Богданов оказался большой мастак. Например, он приглашал Мэла в комнату, по которой разбрасывал разные предметы, давал юноше минуту на изучение обстановки, после чего выставлял из комнаты и менял расположение предметов произвольным образом. Мэл должен был точно сказать, какой предмет и куда «переехал». Еще один тест выглядел схожим образом: нужно было запомнить расположение предметов, а потом отыскать их в указанной последовательности, двигаясь по комнате с завязанными глазами. Вроде ничего сложного, но попробуйте проделать это за нормативную минуту и ничего не перепутать.

Еще Богданов разрешал рыться в его личной библиотеке, разместившейся на двух стеллажах. У него был довольно необычный набор книг. К сожалению, других романов Жюля Верна там не имелось, но зато хватало книг по географии и астрономии ― сразу видно, что процесс изучения Вселенной увлекает загадочного ветерана. Еще Мэл обнаружил множество стенограмм различных съездов и пленумов, но этого добра и в городской библиотеке было навалом, и вряд ли кто-нибудь в здравом уме будет подобную тягомотину читать. Находил юноша и тяжеленные метрологические справочники, и монографии по военной истории, и мемуары знаменитых ученых.

В один из дождливых дней Скворешников вновь листал книги, а Богданов мастерил скамейку у себя на втором этаже. Очередной извлеченный со стеллажа том вдруг раскрылся, и на пол выпала небольшая плотная фотокарточка. Мэл поднял ее и рассмотрел. На фотокарточке был запечатлен молодой, спортивного вида мужчина, коротко стриженный и одетый в темные трикотажные штаны и белую майку. Раскинув руки, мужчина стоял на краю странного наклонного диска и широко улыбался. У него было открытое доброе лицо, сразу вызывавшее симпатию.

Скворешников подумал, что, наверное, это Богданов в молодости, но спохватился: мужчина на фотографии совсем не походил на ветерана, даже с учетом прошедших лет. Впрочем, Богданов когда-то сильно обгорел, ему наверняка пересаживали кожу, значит, могло измениться и лицо…

Мэл в задумчивости перевернул фотокарточку. С другой стороны имелась надпись выцветшими чернилами: «Жму руку, дружище. Помни». И подпись ― размашистая, в которой легко вычленялись только четыре буквы: «Г», «А», «Г», «Р».

Тут вошел Богданов. Он был в стружке, от него остро пахло деревом и мастикой. Ветеран молча шагнул к Скворешникову и отобрал фотографию. Заложил ее в книгу, а книгу вернул на полку. Мэл ждал чего угодно, любой реакции, ругани, но ветеран просто сел на табурет, низко опустив голову. Пауза затянулась. Наконец Богданов поднял глаза на юношу и сказал так: «Это мой друг. Старинный друг. Юра. Гагаров. Мы с ним… учились вместе… Он потом в подводники пошел. Дослужился до капитана второго ранга. Он к рекордам всегда тяготел. И добился своего ― в одиночку обогнул земной шар на малой субмарине класса “Минога”. Был когда-то такой очень секретный эксперимент. Наградили его, конечно. Ордена, премии. А потом он погиб… При рядовом погружении. Причина?.. Не знаю причины. Мне не докладывают…»

Богданов еще посидел, глядя в сторону, а потом вдруг застонал-зарычал и хватанул кулаком по столу.

«Суки вы ссученные, твари позорные! ― выкрикнул он с невыразимой тоской в потолок. ― Меня туда же тянете. И меня таким же сделали!»

Богданов побагровел на глазах, и Скворешников сильно испугался за старика, решив, что того сейчас хватит удар. Но обошлось. Ветеран отдышался, осмотрелся уже осознанно вокруг, заметил Мэла и сказал хрипло: «Ты иди, парень, иди домой. Завтра заглядывай. Сегодня мне трудно очень…»

Юноша ушел. По пути он думал о прошлом Богданова, всё еще скрытом от него и притягательно таинственном. Кем же он работал до войны? Где воевал? Почему у него нет семьи? Какими путями он вообще оказался в Калуге? В том, что Богданов приехал в Калугу издалека, а не был уроженцем города, Скворешников почему-то не сомневался ни минуты ― слишком уж старик контрастировал с привычным окружением, выглядел белой вороной на общем фоне. Может быть, он был инженером? И строил, например, астрономические обсерватории? Тогда всё отличным образом складывается. Например, выбор книг в личной библиотеке. И только одно продолжало вызывать серьезные вопросы: что же такое произошло в жизни Богданова, если он до сих пор избегает ворошить прошлое?

Мэл решил, что разберется с этим как-нибудь потом. Но потом начались неприятности.

В очередной раз направляясь в гости к Богданову, Скворешников нос к носу столкнулся со Стопарем. Бывший «боец невидимого фронта» ухватил юношу за рубашку словно клешней, притянул к себе и зашипел в лицо: «Ты чего к врагу ходишь, пионэр? Ты чего у него забыл? Чего он тебе рассказывает? Ну! Говори!»

Мэл попытался вырваться, но Стопарь держал цепко. Тогда сообразительный подросток пообещал, что сейчас закричит и будет звать на помощь. Стопарь испугался и выпустил рубашку.

«Ты… это, знаешь, пионэр, ― сказал он, но уже без прежней напористости, ― к врагу не ходи. Он тебе лапшу навешает, знаешь, мозги запудрит. Тоже врагом станешь! Ясно тебе, пионэр?»

Мэл гордо прошел мимо. Но вечером его ждал натуральный скандал. Мать вдруг озаботилась, где и с кем ее единственный сын проводит свободное время. Для начала, как водится, бестолково наорала. Потом потребовала отчета. Деваться было некуда (мать ― это вам на Стопарь), и юноше пришлось рассказать, что бывает он у одного заслуженного ветерана войны и труда по фамилии Богданов, который проживает на Коровинской в частном доме. Почуяв неладное, Скворешников всё свалил на классную Акву: мол, именно она к Богданову послала по делам пионерской дружины. Мать выслушала, а потом села за стол и неожиданно разрыдалась.

«Ну что за горе? ― причитала она. ― Ну зачем? Ну за что? Ну как мне с тобой?»

Мэл растерялся. Он и вправду не понимал, почему его встречи с Богдановым так вывели мать из себя. Он стоял перед ней, опустив руки и понурившись, но совсем не ощущал чувства вины.

Наконец мать поуспокоилась, вытерла слезы подвернувшейся под руку настольной салфеткой и строго посмотрела на сына.

«Ты знаешь, что твой ветеран сидел?» ― спросила она.

Мэл неопределенно пожал плечами.

«Он сидел! ― заявила мать утвердительно. ― А у нас просто так не сажают! Он преступник. А ты мальчик из хорошей семьи. Ты не должен общаться с преступниками».

Скворешников неуверенно отозвался в том смысле, что дядя Жора с водолазной станции тоже сидел – и ничего.

«Ты еще и с Жоркой-бандитом связался?! ― Мать вновь запричитала. ― Ну зачем? Весь в отца, дурака самодовольного, такой же стал. Лишь бы всё вопреки. Ты хочешь, чтобы меня с работы выкинули? С волчьим билетом? Куда мы с тобой пойдем тогда? В совхоз? Дурак самодовольный!»

Очередной приступ истерики миновал быстрее, чем первый. Мать собралась и сказала: «Теперь слушай, дорогой мой сын. Если ты не хочешь зла себе и своей матери, выкинь Богданова из головы. Навсегда! Ты у него брал что-нибудь? Книгу? Верни! Поблагодари вежливо за встречи. И всё! Чтоб ни ногой!»

Мэл понуро кивнул. Обстоятельства сильнее ― что тут поделаешь? Несмотря на то, что мать он видел редко, мало с ней общался и воспринимал отстраненно, юноша всё же любил ее и ясно понимал, что, кроме этой стареющей женщины, у него никого нет. И если с ней что случится, куда ты пойдешь? В интернат? Вот уж спасибо! Скворешников был знаком с парой интернатовских пацанов, посещавших водолазную станцию, и наслушался от них всяческих ужасов. А больше всего подростка напугало почти спокойное обращение матери: «дорогой мой сын». Она никогда так к нему не обращалась, и, скорее всего, означало это, что боится она куда сильнее, чем он.

Однако Скворешникова не так-то просто было прошибить. На следующий день он бесцельно слонялся у дома, не решаясь пойти к Богданову и поставить жирную точку в их отношениях. Подумал и собрался на водолазную станцию, куда не захаживал уже больше недели.

Явился он туда слишком рано и никого из знакомых ребят не встретил. Зато у причала вовсю трудился Жора. Голый по пояс, мускулистый и загорелый, он осматривал принадлежащие клубу лодки и плоты, сушившиеся на берегу. Одну лодку бывший уголовник собрался покрасить и разводил теперь белую краску в трехлитровой банке.

Поприветствовав, Жора уже хотел было вернуться к своим занятиям, но тут Скворешникова осенило, он подошел к бывшему уголовнику и спросил, знает ли тот Богданова с Коровинской улицы. Жора остановился, косо глянул на Мэла и ответил с презрительно-ленивой интонацией: «Знаю. Доходяга. Обиженный. Место под шконкой. Не вяжись с ним, грач. Западло».

Мэл ничего не понял из выданной характеристики, а потому поинтересовался с наигранным равнодушием, не в курсе ли Жора случайно, за что именно Богданов был «посажен».

«Анекдотчик, ― еще более непонятно сообщил Жора. ― А напрямки, так вольтанутый вконец. И не по пятому номеру. Натуральный. За то и чалку одел».

«Анекдотчик» и «вольтанутый» прозвучало как-то совсем уж оскорбительно, и тогда Мэл задал последний и главный вопрос: а известно ли, кем Богданов был до тюрьмы. Тут Жора озлился:

«Ты не борзей, грач. Я тебе в зуктеры не нанимался. Свистунов нигде не любят, запомни. Шагай давай».

Мэл ушел сильно озадаченный и смущенный. Стало окончательно ясно: Стопарь не врал. Если и мать, и Жора говорят, что Богданов преступник, значит, он всё-таки преступник. Не могут два столь разных человека быть в сговоре и сознательно порочить обычного ветерана. А кем Богданов был до тюрьмы и за что в нее отправился, никто, похоже, не знает, а если и знает, то тщательно скрывает.

Скворешникову очень не хотелось рвать с загадочным стариком, который развлекал его необычными рассказами и играми, но сохранить эти отношения означало прямо напроситься на серьезные неприятности. Это и вправду опасно. Мэл сдался. Пошел домой, взял книгу Жюля Верна и направился к Богданову.

На звонок ветеран не вышел, но Скворешников уже знал, что тот никогда не закрывает калитку в воротах, потянул за крючок и проник во двор. Дверь в дом тоже была приоткрыта, и стояла знойная тишина, нарушаемая лишь неумолчным звоном трудолюбивых пчел. Почуяв неладное, Мэл резко ускорился и вбежал внутрь.

Богданов сидел в светлице, уронив руки и голову на стол. Восковая кожа и кружащиеся над ветераном мухи были красноречивее любых слов. Мэл хотел закричать, но крик застрял в горле. От вброса адреналина на секунду потемнело в глазах. Кровь тяжело застучала в висках.

Под рукой Богданова белел листок бумаги. На трясущихся ногах юноша приблизился к столу. Листка оказалось даже два. На одном был отпечатан машинописный текст, начинавшийся со слова «ПОВЕСТКА», но внимание Скворешникова сразу привлек второй, чуть измятый. Мэл потянулся, задыхаясь от нахлынувшего отчаяния, вытащил листок из-под мертвой руки и прочитал:

«мальчик

прости меня нет сил

сердце разрывается

больно боль

книгу подарок

уезжай столица куру узнай

твое место

помни»

От слез всё поплыло вокруг. Мэл выпустил листок, и тот плавно скользнул по воздуху через комнату, поддерживаемый подъемной силой. Да, Скворешников теперь знал, как называется сила, удерживающая в воздухе «планёры». А кто сказал ему об этом? Богданов…

Помни… Он будет помнить…

Движимый наитием, Мэл шагнул к книжному стеллажу, быстро нашел нужный том, вытащил, встряхнул его. Фотокарточка оказалась на месте. Юноша схватил ее, перепрятал в роман Жюля Верна и, не оглядываясь, бросился вон.

Так Богданов ушел из жизни Скворешникова. В память о нем остались книга о полете в космос, старая фотография с подводником Юрием Гагаровым и новые записи в «левой» тетрадке.

3. Училка любви

Время сглаживает остроту сильных переживаний. А множество повседневных забот заслоняет неуверенный рисунок мечты.

Когда Мэл Скворешников подошел к первому значимому возрастному рубежу в шестнадцать лет, он почти не вспоминал о загадочном ветеране и своих детских фантазиях, связанных с полетами в небо и на Луну. Лишь изредка, роясь в столе, он натыкался на тетрадку в черной обложке и с теплым чувством листал ее.

Молодой человек уже окончательно определился с жизненным выбором, решив стать боевым акванавтом, в худшем случае ― гражданским водолазом. Ведь это действительно престижно, девчонки обожают ребят в белоснежных парадных кителях, а уж сколько захватывающих экзотических приключений обещают походы в дальние страны и погружения в неизведанные глубины. Тем более что Мэл следил за новостями, почитывал журнал «Техника юным» и знал, каких успехов добились океанология и акванавтика. На верфях Союза в обилии строились батискафы и мезоскафы, батисферы и гидростаты, ныряющие блюдца и малые субмарины, атомные и дизельные подводные лодки. На воде и под водой вырастали целые города ― гидрополисы, а число их жителей перевалило уже за миллион. Благодаря быстро совершенствующимся технологиям освоения несметных богатств шельфа, бурно развивались принципиально новые направления энергетики и аграрной промышленности. Появились волнорезные электростанции, а китов не только гарпунили, но и пытались разводить и пасти. В больших объемах добывался сикрит ― «морской» бетон, гораздо более плотный и прочный, чем обычный. Шла уже речь о промышленной добыче скопившегося на океанском дне гидрата метана, который мог бы покрыть потребности Союза в энергии на столетия вперед. Для этого необходимо было возвести десятки подводных комплексов ― авторы «Техники юным» писали о грядущей комсомольской стройке, которая по масштабам должна была превзойти все подобные стройки двадцатого века. Мифический капитан Немо, узнай он о подобных планах освоения глубин, удавился бы от зависти.

Не приходилось скучать и боевым акванавтам. Если Средиземное море и проливы после третьей войны полностью контролировались советским флотом, то на Балтике сохранялась напряженная обстановка. Во главе Финляндии стояло социалистическое правительство, поддерживающее дружественный нейтралитет. Но оставались еще Швеция с ее имперскими амбициями и враждебные Норвегия с Данией, которых наускивали и вооружали англосаксы, окопавшиеся на Британских островах. На Дальнем Востоке положение тоже пока не выглядело блестящим. Япония так не подписала мирный договор, а, наоборот, превратилась в форпост американской агрессии. Тихий океан бороздили сотни субмарин, и постоянно сохранялась угроза высадки морского десанта. По этой причине Советскому Союзу приходилось держать огромные армии в Корее и погруженном в хаос бесконечной гражданской войны Китае. В Африке тоже творились интересные дела, но советское присутствие там ограничивалось базами в Эфиопии и Сомали, на остальной территории «черного» континента царило варварство, и только кое-где теплились отдельные огоньки цивилизации, поддерживаемые немецкими колонистами, бежавшими из Европы.

Потребность в молодых офицерах и специалистах была высока как никогда, а потому Скворешникову в рамках сделанного выбора не приходилось переживать о будущем, он демонстрировал отличные показатели по кружку юных водолазов, выбился в десятку лучших ныряльщиков Городского водного клуба, а значит, мог надеяться получить целевое направление хоть в калужское училище, хоть в столичную академию. Но тут судьба подбросила ему очередной сюрприз.

Во время первого досконального медицинского осмотра в стенах военкомата ― а его нужно было пройти не только для получения приписного свидетельства, но и для допуска к обучению работе с клубными аквеонами, ― выяснилась пренеприятная деталь. Давно, еще в раннем детстве, Скворешников переболел воспалением среднего уха, и на барабанной перепонке образовались рубцы. Это делало для него профессию водолаза запретной. То есть на глубины порядка десяти-пятнадцати метров он мог погружаться без всякого вреда для себя, а вот ниже могли начаться осложнения вплоть до летального исхода.

Вердикт врачей выбил Мэла из колеи. Целую неделю он не находил себя места. А самое паршивое, что новость мигом распространилась по клубу, наставники и одногруппники даже не пытались скрыть сочувственную жалость, а кто-то ведь из тех, кого Скворешников обошел по зачетам ДОСААФ, небось, еще и радовался втихаря.

Выход подсказала классная Аква Матвеевна.

«Не расстраивайся, Мэл, ― посоветовала она. ― Не всем же водолазами быть, в самом деле. Есть много других интересных профессий. Если тебя так к морю тянет, то заканчивай десятилетку и поступай в хороший столичный вуз. Есть, например, Институт океанологии и океанографии. Закончишь на пятерки, туда тебя без экзаменов примут».

Скворешников так и поступил, благо новый выбор одобрила мать. Забросил клуб и подналег на точные науки. Золотую медаль на выпуске, правда, не получил ― плохо давались литература и английский язык, ― но во всём остальном превзошел ожидания учителей.

После выпускного, получив аттестат и направление, Скворешников собрался в столицу. Уезжал он туда в гордом одиночестве ― друзья по школе предпочли осесть поближе к дому. Мать не стала устраивать торжественных проводов, приготовила обычный ужин, собрала необходимые в дороге вещи, дала денег, всплакнула. Сидя за столом, вяло ковыряя вареную курицу и вспоминая перипетии своей жизни в Калуге, Мэл думал о том, что ему хотелось бы захватить на память о родном городе. Память… Слово зацепилось и вызвало неожиданно бурный всплеск эмоций, потянув за собой другие слова: книга, подарок, уезжай, столица, узнай, твое место, помни.

Мэл встрепенулся, встал из-за стола и под вопросительным взглядом матери отправился к себе в комнату. К счастью, он не имел склонности к разгильдяйству, а потому нашел искомое именно там, где видел в последний раз. Романы Жюля Верна о полете вокруг Луны и таинственном острове стояли во втором ряду на полке, зажатые географическим атласом и книгой Кусто «В мире безмолвия». А «левая» тетрадка в черной обложке обнаружилась в ящике письменного стола. Из Жюля Верна снова вывалилась спрятанная в нем фотография с улыбающимся подводником Гагаровым. Скворешников взял ее и переложил в тетрадку ― так ему почему-то показалось логичнее. Он подумал, что никогда теперь не станет таким же секретным рекордсменом, как Гагаров, но зато сможет стать таким же инженером, как Богданов. Может быть, даже удастся реализовать то, о чем они говорили когда-то. Построить лунную пушку или небесный «планёр». Правильный совет дал Богданов перед смертью. Там мое место. Ведь в столице всё по-другому: там есть самые передовые технологии и знающие люди. Если что они помогут обойти возникшие проблемы, подскажут, куда копать. И книги, и тетрадку, и фотографию Скворешников захватил с собой.

В столицу пришлось ехать через Москву ― прямую железную дорогу из Калуги так и не построили. В двенадцати километрах от города имелась узловая станция Калуга-два, но через нее поезда уходили на Киев и Одессу.

Выехал Мэл рано утром в общем вагоне. Поезд тащился до Москвы почти восемь часов, и когда Скворешников ступил на перрон Киевского вокзала, было совсем светло. Он хотел остановиться, вдохнуть полной грудью московский воздух, ведь впервые за свою жизнь оказался в крупнейшем городе Союза, но тут его подтолкнули в спину, стиснули с трех сторон, и толпа пассажиров понесла молодого человека к зданию вокзала. Там ему всё-таки удалось вырваться, и он огляделся, пытаясь сориентироваться в этой толкучке. Помещение было непривычно огромным, но впечатление портили длинные дощатые перегородки, которые разделяли его на множество секторов. На перегородках висели агитационные плакаты со знакомыми лозунгами: «Экономика должна быть экономной!», «Миру ― мир!», «Береги хлеб смолоду!» ― и указатели. Основной поток пассажиров двигался по направлению, обозначенному как «Выход в город и к автобусной станции», но Мэл знал, что ему нужно перейти на платформу пригородных поездов. Своим беспомощным видом провинциала он привлек внимание дежурного милиционера в отутюженной синей форме ― тот подошел, козырнул, представился и поинтересовался, что именно молодой человек ищет. Пришлось воспользоваться любезной подсказкой органов правопорядка, после чего Мэл ввинтился в новую разношерстую толпу, всё еще потрясенный таким количеством народа, ― показалось на мгновение, что здесь, на Киевском вокзале, собрался весь Советский Союз.

Наконец Скворешников нашел свою платформу и загрузился в новый поезд, который снаружи почти ничем не отличался от калужского, только внутри вместо плацкартных полукупе стояли скамейки, похожие на те, что можно увидеть в Парке культуры и отдыха. В поезд набились так, что сидячих мест не осталось, и многим пассажирам пришлось стоять, ― но Мэлу повезло, он успел пристроиться у широкого окна с грязноватыми стеклами и надеялся хотя бы так посмотреть на Москву.

Однако молодого человека постигло разочарование. Сначала вдоль железнодорожного полотна тянулись какие-то невысокие сараи и хибары, потом обзор перекрыл забор из бетонных, поставленных на попа плит. Под забором росла жухлая трава, кучами валялся мусор. Только однажды Мэл заметил движение. Параллельно поезду шла группа каких-то худых нескладных оборванцев. Скворешников присмотрелся, напрягая зрение, и отпрянул с ужасом: у оборванцев была нездоровая багровая кожа, волосы на головах торчали жесткими щетками, а лица казались обезображенными какой-то чудовищной болезнью типа проказы. Мужик в рабочем комбинезоне с непонятной биркой на груди, дремавший напротив, очнулся, глянул в окно и пробормотал успокаивающе: «А, это мутанты. Не боись. Их вокруг зоны поражения много. Живут в метро. Наружу выползают побираться». Мэл когда-то слышал о мутантах и застенчиво спросил, почему их не отправили в клинику на лечение. «Отправляли, ― сообщил мужик. ― Бегут. Хотят сами по себе. Как цыгане, право слово». Тут Скворешников увидел огромное черное и словно бы оплавленное сооружение, угрожающе возвышающееся над забором. Мужик прокомментировал: «Останкино. Башня здесь стояла. Только ведь отстроили. Потом томми фугас взорвали. Такое здесь было, да. Настоящий ад». Мэл не решился спросить, что это была за башня и зачем ее построили.

Через час приехали на Ленинградский вокзал. Здесь всё выглядело куда более благоустроенным, чем на Киевском. И совсем не было видно следов войны. Широкие чистые платформы, большой светлый зал, памятник Ленину, сразу напомнивший о калужских гостиных дворах, напротив которых стоял почти такой же. Скворешников не отказал себе в удовольствии выйти на Комсомольскую площадь, чтобы полюбоваться хоть немного городом. Знаменитый небоскреб гостиницы «Ленинградская», также пострадавший в результате близкого атомного взрыва, разобрали по кирпичику еще десять лет назад, но и сейчас было на что посмотреть: слева высился Ярославский вокзал, с другой стороны площадь, по которой катились желтые двухэтажные автобусы, ограничивали впечатляющая громада торгового центра и причудливое здание Казанского вокзала. Москва хоть и пострадала в результате войны, хоть и утратила столичный статус, всё еще оставалась самым большим транспортным узлом страны, соединяя восток Союза с его западом.

Скворешников вернулся на вокзал и поискал кассы. У касс обнаружилась длинная очередь. Однако у Мэла имелось с собой официально заверенное направление, и он решил попытать счастья в кассах для военных и командировочных. Но и там была очередь, хотя и поменьше, ― состояла она исключительно из рослых парней в возрасте девятнадцати-двадцати лет и одетых в одинаковые костюмы с накрахмаленными рубашками. Скворешников решил, что это спортсмены, и почти не ошибся. Быстро выяснилось, что билеты для всех этих очередников закупает моложавый офицер в черной форме с беретом, отличавшийся заметным шрамом, пересекающим наискось переносицу. Поэтому когда он закупку совершил, очередь мигом рассосалась.

Мэл подошел к кассе, и ему продали билет на дневной почтово-пассажирский, который отправлялся буквально через пятнадцать минут. Скворешников побежал на платформу и успел как раз вовремя, заскочив в вагон вслед за «спортсменами».

Парни в одинаковых костюмах оккупировали почти всю плацкарту целиком, расположившись в ней достаточно вольно: кому как понравилось. Едва поезд тронулся, они быстро переоделись в такие же одинаковые спортивные треники и майки. Ехали они весело, общались бурно, поддевали проводницу, но алкоголя не потребляли. Перекусывали своеобразно: на глазах изумленного Мэла достали длинные булки, связки сосисок и баночки с майонезом, нарезали хлеб и сосиски кортиками, намазали обильно майонезом и всю эту чудовищную смесь употребили без малейших колебаний. Скворешников со своей курицей и сваренными вкрутую яйцами выглядел на их фоне не просто провинциалом, а каким-то прямо ретроградом.

Офицер со шрамом на переносице прохаживался по вагону, шутил с парнями, следил, чтобы не сильно голосили или хохотали, хотя контролировать таких пышущих здоровьем лбов было, наверное, непросто. Потом офицер подсел к Скворешникову.

«Давай знакомиться, попутчик! Тебя как зовут?»

Мэл представился.

«Странное имечко, ― заметил офицер. ― Но бывает. Сейчас много странных имен появилось, мода такая. А меня Вячеслав звать. А можно просто Слава. Ты до конечной? До столицы? Поступать? А куда? В Институт океанологии и океанографии? Знаю этот институт. Прямо на берегу Невы стоит. Рядом с мостом Александра Невского. А с другой стороны реки ― Лавра. Красиво там до безумия. Обожаю я Ленинград, но бываю редко, служба».

Чтобы поддержать разговор, Скворешников спросил, в каких войсках Вячеслав служит и кто эти ребята, если, конечно, не секрет.

«Не секрет, ― отозвался офицер. ― Дальневосточный флот. Морская пехота. А ребята мои ― сборная флота по самбо. Едем в столицу на общеармейский чемпионат отстаивать нашу спортивную честь. Матросы, покажем сухопутью кузькину мать?»

«Еще как покажем!» ― отозвались морские пехотинцы.

«А что служить не пошел? ― вновь обратился Вячеслав к Мэлу. ― Время сейчас трудное, каждый боец на счету, а ты в институт двинулся, словно пацифист. Успел бы еще поучиться. Отслужил бы положенные четыре года, вернулся бы орлом. И в Партию было б проще вступить. Не надоело за партой?»

Скворешников вздохнул, но всё-таки объяснил, что его решение продиктовано выбором: он бы с радостью пошел в акванавты, однако здоровье подкачало, а свое будущее он связывает только с океаном и единственный выход в данной ситуации ― стать гражданским специалистом.

«Понимаю. ― Вячеслав сощурился. ― С дальним прицелом, получается? Что ж, молодец. Такие люди нам тоже нужны. Которые перспективу видят».

Утратив к Скворешникову интерес, офицер ушел в обход своих спортсменов, а Мэл остался на месте, застенчиво прислушиваясь к разговорам. Ребята служили на Дальнем Востоке, а значит, могли порассказать о том, что там происходит. В Калуге о китайской войне ходили самые противоречивые слухи. Говорили, будто бы страна раскололась на пять регионов, из-за голода начались крестьянские восстания, вылившиеся в походы на города. Пекин пытался остановить их с помощью атомного оружия, в результате и сам прекратил существование. Наши гарнизоны там ― последний оплот стабильности, но и их постоянно атакуют взбесившиеся крестьяне. В газетах и по радио сообщали, что всё находится под контролем, китайский народ радостно приветствует советских освободителей от маоистской диктатуры, наши войска выполняют интернациональный долг и проводят миротворческую операцию. Мэл хотел получить подробности из первых рук, но не дождался: пехотинцы балагурили о чем угодно: о женщинах, погоде, пейзажах за окном, о Ленинграде, в который едут, ― но только не о службе. Видать, крепко помнили пословицу, что болтун ― находка для шпиона.

Столичная по виду застройка началась сразу за городом Валдай, в котором поезд стоял больше часа, пропуская тяжело груженные эшелоны. Вечерело, но было совсем светло, почти как днем. Ну конечно же, сообразил Скворешников, сейчас белые ночи в самом разгаре! Мэл знал, что до Ленинграда еще далеко, но столица Советского Союза была столь велика, что трудно сказать, где она начинается, а где заканчивается. Сначала пошли ухоженные рощи и боры, потом за лесополосой стали проступать высотные дома: в десятки этажей и с длиннющими фасадами. Между домами были положены аккуратные асфальтовые дороги, по ним время от времени проезжали диковинные автомобили ярких расцветок ― ничего похожего в Калуге не наблюдалось даже в центре. И главное ― никаких заборов! Поезд шел достаточно медленно, и Скворешников приник к окну, силясь различить подробности. Мэлу даже показалось, что он увидел цветочные клумбы и игровые площадки для детей, выглядящие как маленькие городки, состоящие из отдельных домиков, связанных друг с другом системами лестниц и канатов.

«Европа, ― произнес задумчиво офицер по имени Вячеслав, незаметно подошедший сзади; его подопечные угомонились, в половину одиннадцатого все они, как по уставу, залегли на полки и моментально погрузились в крепкий здоровый сон. ― Европа, ― повторил офицер и присел рядом с Мэлом. ― И если бы не Европа, здесь было бы совсем по-другому. Я здесь жил до войны мальчишкой, ― признался он тихо. ― Поселок Лычково. Жили бедно, как в любой деревне. Народ от бедности в города уезжал. Хирело всё. Разваливалось. Вот так и получается, что если б мы Европу не завоевали, то и не было бы здесь этих роскошных городов…»

Мэл осторожно спросил, при чем здесь Европа, строили-то наши люди.

«Не только наши, ― ответил офицер. ― Все строили. Австрийцы, итальянцы, французы, чехи. Когда Ленинград после войны столицей Союза стал, сюда сотни тысяч людей хлынули ― очень много рабочих приехали из Европы. Там тяжелее, чем у нас, было. Столицы в развалинах, зопэ, черная зима, голод, эпидемии. Побежишь от такой-то жизни. А нам после войны нужны были рабочие руки ― хозяйство восстанавливать. Работали здесь за паек, зато построили город-сад. Так всегда случается ― за победу платят побежденные. Одна культура поглощается другой, более сильной и агрессивной. Закон войны. Просто мы оказались сильнее».

Скворешников, который недавно сдал новейшую историю на «отлично», заметил, что европейцы сами виноваты ― не надо было города наши атомными фугасами взрывать, социализм им, видишь ли, не нравился, вот и поплатились.

«Историю пишут победители, ― непонятно отозвался офицер. ― И это тоже закон войны».

Он встал и ушел курить в тамбур, а Мэл, почувствовав сильную усталость, наконец-то собрался спать.

В Ленинград прибыли в седьмом часу утра. Столица Советского Союза встретила Мэла свежим порывистым ветром с Балтики и запруженным автомобилями Невским проспектом. Выйдя из здания Московского вокзала, молодой человек остановился в ошеломлении. На площади Восстания высился колоссальный и сложный по композиции монумент, посвященный героям третьей войны. Советский солдат с автоматом Калашникова, вещевым мешком за спиной и противогазной сумкой на боку стоял в напряженной позе и смотрел бронзовыми глазами куда-то вдаль и вверх, словно ожидая нападения с неба. За ним скульптор поместил копию парижской Триумфальной арки, а вместо постамента нагромоздил сильно искореженные фрагменты какой-то решетчатой конструкции.

С четверть часа Скворешников разглядывал, таращась, монумент, потрясенный величественностью замысла. Потом очнулся, проморгался и, решив, что успеет еще налюбоваться памятниками Ленинграда, направился к будке справочного бюро. Миловидная женщина, сидящая в будке, выдала ему бесплатную карту центральной части города, «старого Ленинграда», и объяснила, что молодому человеку при перемещениях по столице проще будет воспользоваться метро. Скворешников спохватился. Ну конечно же! В Ленинграде же есть самое настоящее и работающее метро! И, между прочим, самое протяженное метро на Евразийском континенте! Мэл смущенно поблагодарил и, ориентируясь по указателям, вошел в вестибюль метрополитена.

Метро впечатлило его даже больше, чем монумент на Восстания. Перед Мэлом предстал чудесный подземный дворец, каждая станция которого являлась законченным архитектурным ансамблем, включающим поддерживающие колонны, живописные мозаики на потолках и подобранную в тон отделку путевых стен. И здесь очарованный провинциал заблудился и чуть не уехал по дальней ветке в Выборг.

Интересно, что уже через две недели, наездившись вдоволь по подземным туннелям, Скворешников перестал обращать внимание на искусственные красоты метрополитена, однако воспоминание о первом спуске по эскалатору, о запахе горячей резины с легкой примесью машинного масла, о ярко освещенных сводах, покрытых затейливым рисунком из разноцветных камешков, о мраморной плитке под ногами он пронес через всю жизнь.

В Институт океанологии и океанографии Мэл не поступил. Оказалось, что и здесь требуются идеальные медицинские показатели, поскольку выпускникам наверняка придется погружаться на большие глубины или даже жить месяцами в подводных городах. Скворешников совсем было отчаялся, но один из абитуриентов, Ив Молчанов из Новгорода, с которым Мэл познакомился в коридоре приемной комиссии и «срезанный» по тем же соображениям, прослышал, что в Политехе на факультете тяжелого и среднего машиностроения есть кафедра подводной техники. Специалисты, выпускаемые кафедрой, занимаются проектированием, изготовлением и эксплуатацией всевозможных барокамер, переходных водолазных отсеков и прочих сложных комплексов систем жизнеобеспечения, используемых в акванавтике. По распределению есть шанс попасть на какое-нибудь вспомогательное судно ВМФ и жить припеваючи.

Сговорившись, Ив и Мэл забрали документы и подали их на рассмотрение приемной комиссии Политехнического института. Экзамены оба сдали блестяще, и к концу июля уже щеголяли по Ленинграду в новеньких, «с иголочки» форменных куртках студентов Политеха: тужурка черного сукна в офицерском стиле с позолоченными пуговицами, украшенными гербами СССР, с отложным дореволюционным воротником и с плечевыми знаками из темно-зеленого бархата. Впрочем, когда подступила неумолимая августовская жара, куртки захотелось снять, переодевшись в нечто более «домашнее».

Скворешников сразу влюбился в Ленинград. В него невозможно было не влюбиться. На его взгляд, столица умудрялась органично сочетать в себе объемные образы десятков городов Союза без всякого ущерба для себя. Вылезешь на «Гостинке» ― вот тебе царский город Петра с мрачной рапсодией Казанского собора и вознесенной к небу путаной молитвой Спаса-нА-крови, с торжественным маршем Дворцовой площади и тихой неторопливой мелодией зажатых в гранит каналов. Вылезешь на «Балтийской» ― вот тебе пролетарский квартал, вжатые в серый асфальт трущобы, внутри которых всё время клокочет скрытая энергия грядущего преобразования мира; где-то там Мэл нашел подобие Калуги. Вылезешь на «Приморской» ― вот тебе морской вызов, соленый ветер в лицо и многоэтажки, похожие на гигантские волноломы.

Мэл Скворешников жил на «Лесной» ― по меркам разросшейся столицы, почти центр. Там был расположен студенческий городок, в котором построили общежития для двух десятков ведущих вузов Ленинграда. Компания собралась пестрая. На улицах студгородка можно было встретить и француза, и эфиопа, и китайца. И хотя за дисциплиной следили строго: коменданты свирепствовали, дежурные сидели на каждом этаже, с обходами заявлялись комсомольские и милицейские патрули, ― молодая кровь брала свое. Студенты обзаводились парой, женились и разводились, устраивали спонтанно праздники и розыгрыши, периодически напивались и дрались.

Мэл некоторое время в коловращении потаенной жизни студгородка участия не принимал ― в первые же учебные дни выяснилось, что его калужского школьного образования явно не хватает, чтобы осилить институтский уровень по нескольким предметам, а потому он засел нагонять и три месяца честно вкалывал, подтягивая математику, черчение и химию. Только когда понял, что сессия у него в кармане, начал оглядываться вокруг и именно в этот период приметил Наоми Шварц.

Собственно, около месяца он не знал, что эту девушку зовут Наоми. В ходу были прозвища ― к примеру, самого Мэла прозвали Марксом за немногословность и сосредоточенность на учебном процессе. А Наоми называли Нэт по причине, которая оказалась не столь романтична, сколь прозаична.

Училась девушка по прозвищу Нэт на том же курсе и потоке, что и Скворешников. Посещала те же лекции и, естественно, привлекала внимание молодых людей, поскольку традиционно на факультет тяжелого и среднего машиностроения старались зачислять юношей, и выпускнице средней школы нужно было сильно постараться, чтобы влиться в монолитные ряды «черных курток». В поток прорвались всего четыре девушки, и Нэт была, по общему мнению, хоть и малосимпатичная, но приемлемая по сравнению с тремя другими уродинами. Она и вправду не выглядела красавицей: слишком острые черты лица, слишком высоко вздернутый нос, вечно растрепанные волосы цвета ржавчины, вечно бесформенный свитер под форменным пиджаком, вечно синие штаны-клеш. И еще одно ― если ее подруги активно пользовались косметикой, благо дешевых французских парфюмов в Ленинграде хватало, то девушка о прозвищу Нэт, кажется, с рождения не подозревала о существовании всевозможных духов, притирок и примочек. Короче, смотреть не на что и незачем. Но, как говорится, на безрыбье и рак ― вобла, сокурсники периодически подкатывали к Наоми и всякий раз получали отлуп, зачастую в крайне грубой форме. Из-за постоянных и бессмысленных отказов ее и прозвали девушкой Нэт ― так показалось острее и обиднее. Хотя, возможно, она об этом и не подозревала, а если подруги доложили, то не придала значения.

А позднее, после одной мерзкой истории, Наоми стали избегать.

В общежитии института обитал вечный студент и редкий подонок по прозвищу Рашпиль. Как его звали на самом деле и сколько лет он учится, никто из мальков точно не знал, но о Рашпиле ходили мрачные легенды: дескать, служил он когда-то в спецподразделении, участвовал в спецоперации, там его контузило, после чего он слегка повредился в уме. Его бы лечить, сложилось общее мнение, однако Партия считала иначе и послала контуженного учиться на инженера. Толку от этого решения было мало, – Рашпиль лекции и практические занятия не посещал, но на любое студенческое застолье являлся одним из первых, быстро хмелел и начинал куражиться над молодняком. Ему давно бы пообломали рога ― хоть и спецназовец, против толпы не попрешь, ― но он имел статус местного авторитета и вовсю им пользовался. И вот как-то раз, во время очередной попойки, Рашпиль услышал о девушке Нэт. Может, он и раньше ее встречал в длинных коридорах общаги, но не обращал внимания: мало ли что за серая мышь пробежала, ― а тут услышал о том, какая недотрога поблизости живет, и загорелся. Поспорил со старшекурсниками на бутылку довоенного французского коньяку, что без проблем пустит девицу по кругу, и следующим же вечером развил бурную деятельность. Подговорил мальков: дескать, пора девушку Нэт проучить, хором ей вдуть, чтобы не зазнавалась. Накупил портвейна, зазвал шмар, толкущихся по вечерам у выхода из метро «Лесная» и на всё согласных, объяснил свой план и на некоторое время удалился. По плану один из мальков, соседей Наоми по этажу, должен был «давить на жалость», изображая страдающего именинника, который остался в свой самый торжественный день без девушки и теперь приятели его засмеют. Наоми могла бы отказать, как обычно, но не захотела, видимо, портить отношения с соседями, благо парень ни на что серьезное не претендовал и просил только посидеть. Девушка заглянула к соседу, убедилась, что всё чинно-мирно: мальчики-девочки, вино-закуска, никто ни жрет в три горла, матом не ругается – и зашла. Ей радостно выделили стул, наплескали в фужер портвейна, завязалась беседа. Казалось, Наоми расслабилась, даже щеки ее порозовели, и тут в комнату врывается Рашпиль. «Шмары пошли нах», ― говорит. И шмары, как одна, встают и, похихикивая, выходят. Рашпиль закрывает дверь на ключ и шагает к Наоми. И мальки тоже подобрались, перемигиваются похабно, готовятся. Но Наоми не испугалась. Или, по крайней мере, не показала, что боится. Не запричитала, не заметалась. Отставила фужер и с ленцой так говорит: «Мальчики, вам ничего не светит!» Рашпиль оскалился и хотел уже в пузо ей кулаком пробить, чтобы поняла, на каком свете живет. Наоми опередила его. Встала и как гаркнет: «Русише швайне! Шайзе! Ихь райсе дир ди айер аб!» Рашпиль аж отшатнулся. «Ты чё? ― говорит. ― Немка?» – «Ихь бин ин Берлин геборен, ― отвечает Наоми. ― На клар? Заз ду михь гуд ферштеен, стинкенд бок?!» Рашпиль посерел – так очевидцы и рассказывали: посерел. Плечи его опустились, и сам он сделался какой-то скособоченный. А потом вдруг схватился за голову, зарычал, замычал, выбил ударом ноги запертую дверь и убежал. Мальки сидели, притихшие и потрясенные, смотрели на Наоми круглыми глазами и не знали, что сказать. Девушка Нэт смерила их презрительным взглядом, сказала: «Спасибо за компанию» – и спокойно, с достоинством вышла.

Рашпиль после этого инцидента запропал – наверное, переселился в другой корпус, – а Наоми стали обходить далекой стороной, словно зону поражения.

Мэл же, вопреки общему настроению, узнав подробности инцидента, начал к Наоми приглядываться. Немка! Надо же! Из Берлина! В Ленинграде почти совсем не было германских немцев. После войны Германия прекратила свое существование, уцелевшие немцы разъехались по миру, но в Союз их за редчайшим исключением не пускали, да, говорят, и не стремились они особенно. А тут выясняется, что одна из сокурсниц – стопроцентная немка! Скворешникову хотелось узнать, кто они, эти немцы, развязавшие три мировые войны, что ими движет, что они представляют собой сегодня, когда планы на мировое господство похоронены навсегда под радиоактивными руинами. Любопытство снедало Мэла, но он никак не мог найти повода заговорить с Наоми ― резонно опасался, что нарвется на очередное «нет».

Случай представился сам собой. Сдавали сессию, и Наоми неожиданно завалила высшую математику. Мальки расходились, помахивая зачетками и весело переговариваясь, а девушка стояла в коридоре у окна, понурившись и обхватив плечи руками. Скворешникову показалось даже, что она плачет, но ее совсем некому было утешить. Он приблизился, встал рядом и сказал, что ее двойка ― это случайность, со всяким может произойти, дата пересдачи назначена, и со второго раза у нее обязательно получится. Он еще что-то лепетал в том же духе, но тут заметил, что Наоми смотрит на него и улыбается. Мэл растерялся, увидев, что девушка совсем не расстроена, понес уже сущую околесицу и неожиданно для самого себя пригласил ее наблюдать лунное затмение, которое должно было состояться прямо-таки ближайшей ночью. Покрытие ― почти девяносто процентов! Если опять облаками не затянет, будет что-то невероятное!

«Ты ведь Мэл? ― спросила Наоми. ― Мэл Скворешников из Калуги?»

Молодой человек поперхнулся, заткнулся и кивнул.

«Очень приятно познакомиться, Мэл. Я пойду на затмение. Где и когда встречаемся?»

И Скворешников назначил первое в своей жизни свидание.

Всё получилось просто замечательно. Наблюдать затмение они пошли в парк Лесотехнической академии и долго бродили там по утоптанным курсантами дорожкам, не обращая внимания на кусачий мороз и темень. Разговаривали обо всём на свете: о Ленинграде, о преподавателях Политеха, о том, какие предметы кажутся особенно трудными, а какие ― полегче. Мэл немного рассказал о Калуге, но тактично не стал спрашивать о Берлине и выяснять пока, как Наоми оказалась в Союзе и как ей удалось поступить в институт на традиционно мужской факультет, будучи ко всему еще и германской немкой.

Сам собой разговор коснулся личных пристрастий и увлечений, и Скворешников, несколько робея, признался, что приглашение на лунное затмение неслучайно, что он в молодости мечтал построить летающий батискаф для путешествий в космос, но быстро убедился, насколько его фантазии противоречат законам физики. Наоми как-то странно посмотрела на него, но тему не отвергла, попросив объяснить, в чем он видит трудности: «Мы же будущие инженеры, в конце концов, давай разберемся». Мэл повторил ей аргументы о смертельном влиянии космических лучей, о радиационных поясах, добавив к ним новые соображения, основывающиеся на багаже знаний, полученных в десятилетке: батискаф всплывает с глубины, потому что его «поплавок» легче воды, но не взлетает же дальше, потому что он тяжелее воздуха, точно так же летающий батискаф остановится на той границе атмосферы, на которой горячий воздух, содержащийся в «поплавке», окажется тяжелее окружающего, а в космосе ― вообще вакуум, легче которого нет ничего в природе. Поэтому разговоры о межпланетных полетах представляют чисто абстрактный интерес, человечеству суждено изучать небесные тела на расстоянии, как сегодня они изучали Луну.

«А ты не думал о силе отдачи?» ― спросила Наоми.

Скворешников вскинулся. В памяти что-то зашевелилось. У Жюля Верна в романе «Вокруг Луны» описывался момент, когда отважные межпланетные путешественники используют силу отдачи пороховых ракет-фейерверков для замедления движения снаряда: сначала они хотят таким образом притормозить свое падение на Луну, но в результате приостановили падение на Землю. Можно ли с помощью фейерверков летать в космосе? Ведь они выгорают очень быстро и взлетают невысоко. Военные сигнальные и осветительные ракеты дают, правда, лучший результат, но и они не способны поднять в воздух хоть что-то кроме себя.

Пока Мэл мучительно соображал, пытаясь ухватить ускользающую мысль, Наоми пустилась в объяснения: «Ты ведь пловец? И знаешь ведь, что бывает, когда спрыгнешь с лодки в воду? Лодка сама собой отплывет в противоположную сторону. Это сила отдачи. Представь, что твой батискаф вышел на границу космоса и остановился. Тогда ты сбрасываешь, а лучше выстреливаешь тяжелый груз, и силой отдачи тебя выносит в пространство».

Гениально! В голове Мэла мгновенно сложился новый проект. Летающий батискаф ― это, конечно, ерунда. А вот если сделать пушку в пушке! Гигантская пушка выстреливает в небо снаряд, который сам является пушкой. Снаряд летит по баллистической траектории, на пике этой траектории в задней части открывается жерло, и снаряд-пушка выстреливает против движения еще один снаряд, сила отдачи придает дополнительное ускорение, и вот он ― космос! Ведь так можно обойти проблемы с боковыми зарядными каналами, о которые обломали зубы инженеры германской армии. В них больше нет нужды! Космический снаряд будет разгонять сам себя, причем на большой высоте, где атмосфера разрежена и меньше сопротивление, выстрел окажется намного эффективнее. Мы увидим, как выглядит обратная сторона Луны!

А если подумать чуть дальше… Чуть дальше… Можно ведь делать связки из снарядов-пушек. Допустим, один снаряд-пушка выводит в космос другой и отваливается. Второй снаряд-пушка летит к Луне и выстреливает третий, который падает уже на лунную поверхность. А если и этот третий сделать пушкой, то можно будет обеспечить выстрел с Луны и возвращение четвертого снаряда на Землю!

От полета фантазии закружилась голова. В порыве чувств Мэл подхватил Наоми, закружил, смеясь, и поцеловал в холодные от мороза губы. С минуту они стояли, обнявшись под звездным небом. Затем Наоми отстранилась с твердостью: «Ты слишком торопишься, Мэл. Тут всё следует тщательно обдумать».

Последние слова прозвучали более чем двусмысленно, но Скворешников не придал этому значения.

С тех пор девушку Нэт и Маркса часто видели вместе. После занятий они гуляли по городу, по Невскому, Дворцовой и площади Мира, ездили в Петергоф посмотреть на замерзшие фонтаны, в Репино ― прогуляться по льду Финского залива, в Рощино – прикоснуться к твердой коре вековых лиственниц, в Пулково ― побродить между зданий самой знаменитой обсерватории. К апрелю Мэлу уже казалось, что он всю жизнь знаком с Наоми, а прозвище Нэт прочно забылось.

Они периодически обсуждали проект Мэла, в подробности которого он почти сразу посвятил Наоми. Девушка высказалась одобрительно, но указала, что нужны подробные расчеты. Он хотел спросить, не слышала ли она что-нибудь о немецкой пушке, но остановился: кто знает, как она себя поведет, если напомнить ей о Германии. Сама она о своем прошлом молчала, ни словом не упомянув, что родилась в Берлине.

Они, бывало, целовались ― жарко, длинно и как любовники, но дальше дело почему-то не заходило. Когда Мэл, теряя голову от страсти, начинал наседать, Наоми каждый раз говорила, что она не против развития отношений, но хочет не так, не в общаге, где все про всех знают и судачат, а по-другому. Скворешников начал уже задумываться о том, что, наверное, выбрал неправильную линию поведения и не нравится на самом деле Наоми, а встречается она с ним чисто по инерции и чтобы было с кем гулять и в на вечерние киносеансы ходить.

Но вот однажды, под вечер в пятницу, Наоми пришла в комнату, которую Мэл делил с Ивом Молчановым, продемонстрировала большой ключ и сказала: «Собирайся! Едем в Выборг!» Скворешников всё сразу понял, сердце его затрепетало от ощущения близкого блаженного счастья. Он наспех собрался, побросав в рюкзак необходимые в походе вещи. А надел зачем-то казенную форму, начистил ботинки. Наоми ждала у корпуса, облаченная в армейскую куртку, штаны и сапоги. Она скептически осмотрела Скворешников, но ничего не сказала. Вместе они спустились в метро.

До Выборга добрались без проблем, но там выяснилось, что придется еще километров пять идти по сопкам через лес. Снег за городом еще не стаял, громоздился белыми айсбергами под елками. На лесной тропинке, по которой Наоми вела Скворешникова, попадались глубокие лужи. Мэл быстро промочил ботинки, вымазался в грязи и старой хвое, оценив при сравнении все выгоды армейского комплекта одежды, в котором щеголяла Наоми, ― но не роптал, потому что впереди ждала награда.

Наконец показался старый деревянный дом ― настоящая усадьба вроде тех, которые до сих пор ставили себе на берегах Оки зажиточные калужские обыватели. Дом не производил впечатления жилого, зарос со всех сторон подступившим подлеском, но висячий замок легко открылся ключом Наоми, а внутри оказалось вполне чисто и уютно.

Казалось, девушка была здесь не в первый раз. С веранды она сразу свернула в кладовку, откуда принесла свечи, зажгла их и провела стучащего зубами Мэла в светлицу. Выяснилось, что в доме складирован и полноценный запас дров, что воодушевило Скворешникова ― уж с печью-то он легко справится. И он действительно справился, и вскоре в воздухе поплыл теплый дымок, остро запахло смолой. Можно было перевести дух, снять с себя куртку, сбросить ботинки.

Наоми хлопотала у накрытого клеенкой стола, достала из своей сумки хлеб, колбасу, пузатую бутылку темного стекла. Скворешников не мог больше ждать ― он подошел и обнял ее со спины, положил ладони на груди. Получилось немного грубовато, но он услышал, как она прерывисто задышала, и почувствовал, как часто бьется ее сердце.

«Сейчас, сейчас, ― прошептала она, в ее голосе вдруг прорезался легкий акцент, ― еще чуть-чуть, мой милый».

Наоми выскользнула из его объятий и по скрипучей половице с горящей свечой в руке направилась в соседнюю комнату. Там обнаружилась огромная, застеленная ватным одеялом кровать. Наоми поставила свечку на тумбочку рядом с кроватью и начала раздеваться: куртка, брюки, свитер, белье ― всё полетело на пол. Через минуту она стояла перед Мэлом совершенно обнаженная. Светящаяся кожа, маленькие груди с торчащими сосками, тонкая талия, идеальный изгиб бедер, маленькие ступни, аккуратный треугольник волос на лобке. Наоми была прекрасна.

Скворешников шагнул к ней, прямо на ходу пытаясь расстегнуть штаны, но запутался в пуговицах. Наоми потянулась и помогла ему. Ее рука нежно скользнула ему в трусы, обхватила напряженный пенис. Задыхаясь от желания, Мэл испугался, что всё может прямо сейчас закончиться конфузом. Но девушка убрала руку и довела раздевание до конца. Со стоном они упали на кровать. Наоми обхватила Мэла ногами, направляя, и он резко вошел в нее, содрогаясь от скопившегося вожделения, и всё-таки почти сразу кончил.

Скворешников тоскливо ожидал, что Наоми расстроится или рассердится, но вместо этого она начала яростно целовать его, ласкать ему спину, и вскоре он почувствовал, что снова готов к бою. И на этот раз у Мэла всё получилось замечательно.

Потом они встали и, смеясь заливисто, словно дети, перебрасываясь шуточками, перешли к столу. Мэл открыл бутылку, в которой оказалась терпкая настойка, разлил по стаканам, они чокнулись, выпили, перемигнулись и быстро вернулись на кровать.

Они любили друг друга до утра, и, казалось, никогда не насытятся. Они познавали друг друга, исследуя свободные от одежды тела на ощупь, отмечая родинки и впадинки, запоминая и наслаждаясь этим запоминанием. Они меняли позы, осваивая древнейший интимный опыт человечества и радуясь, когда удавалось достигнуть еще большего удовольствия, хотя куда же больше? Мэл целовал Наоми, ласкал языком грудь и живот, спускаясь ниже, к бедрам, впитывая запах женского тела и поражаясь собственной смелости. И Наоми не стала откладывать предложенную игру, изогнулась кошкой, взяла опавший пенис губами, вызвав в молодом человеке сначала сладчайшую истому, а затем ― новую волну желания.

Всё же усталость взяла свое, и они уснули, обнявшись, под уютное умиротворяющее потрескивание горящих дров в печи.

Выходные дни под Выборгом пролетели незаметно. Пришлось, конечно, и хлопотать по дому, носить и греть воду, стирать и сушить постельное белье – Мэл еще с усмешкой подумал, что они впервые ведут совместное хозяйство с Наоми, как всамделишная семья. Но основное время занимала любовь.

В эти и последующие дни Скворешников совсем не думал о полетах в космос и о проекте пушки-снаряда, а «левую» калужскую тетрадку, в которую по привычке записывал свои фантастические идеи, а теперь и расчеты, забросил далеко на полку к старым конспектам. Его магнитом тянуло к Наоми, он больше не мог терпеть разлук, ему хотелось видеть ее постоянно, касаться ее рук и волос, слышать ее голос, узнавать ее мнение по поводу любых мелочей. Можно сказать, он потерял голову.

К идее космического полета он вернулся в мае, когда Наоми придумала познакомить его со своей компанией. Оказывается, у нее есть компания! И эти молодые ребята совсем не считали Наоми, подобно однокурсникам Мэла, какой-то нелепой или чужой. Наоборот, они всегда были рады ее видеть одну или в сопровождении кавалера.

Собиралась компания по четвергам в пристройке студенческого клуба. Читали стихи, пели песни под гитару, обменивались записями аккордов, редкими книгами и пластинками. В основном туда ходили представители элиты Политеха – слушатели факультета атомной энергетики и промышленности. Они знали себе цену, держались с новенькими подчеркнуто сдержанно и поначалу показались Мэлу хлыщами и пижонами. Но потом он присмотрелся – ведь с ними общалась Наоми, а ему теперь было интересно всё, что интересно ей, – и убедился, что на самом деле атомщики – вполне свойские парни, просто более начитанные и знающие, чем большинство его будущих коллег.

Разумеется, обсуждались и планы на будущее. Атомщики очень гордились тем, что точно знают, где им предстоит работать после окончания вуза, и не скрывали этого. В Калище под Ленинградом уже пятнадцать лет работала атомная станция, снабжавшая город дешевой энергией, но столица продолжала расти, энергии ей требовалось всё больше, и правительство решило построить еще несколько блоков с реакторами, для обслуживания которых и готовили новых специалистов.

Грандиозность замысла производила впечатление, и на этом фоне рассказы Мэла о том, как он когда-нибудь будет клепать барокамеры для реабилитации акванавтов выглядели бы бледно, а о своем проекте он упомянуть постеснялся. Инициативу проявила Наоми. При этом она в таких хвалебных тонах подала идею летающей пушки, что вогнала Скворешникова в краску.

Атомщики выслушали со знакомым скептицизмом, но тут же включились в обсуждение, засыпав Мэла вопросами. Тому пришлось признать, что проект находится лишь на первой стадии проработки, но уже сейчас расчеты показывают, к сожалению, что ствол первой «наземной» пушки будет всё равно очень велик – по приблизительной оценке, понадобится канал длиной больше километра и только для того, чтобы отправить в космос снаряд весом в полтонны. Его сразу спросили, почему полтонны? Может, начать с килограмма? Он ответил, что это тоже прикидочное число, но ему представляется, меньше чем в полтонны при современном развитии технологий летающую пушку не создать. Новый вопрос: можно ли сократить длину ствола? Ответ: можно, если разгонять снаряд не одним зарядом, а группой последовательно расположенных зарядов, находящихся в боковых каналах. Что мешает это сделать? Невозможно синхронизировать боковые заряды: они взрываются или раньше, или позже, чем пролетает снаряд.

Тут атомщики переглянулись и рассмеялись. Мэл воззрился на них с недоумением. Ему с небрежным видом сказали, что проблема синхронизации давно не проблема. Он потребовал разъяснений.

«Как устроен атомный фугас, знаешь? Не знаешь? Чему вас только в Калуге учили? Ну ладно, слушай. Чтобы уран или плутоний выделили содержащуюся в них энергию, надо запустить неуправляемую цепную реакцию распада. Для этого требуется сжать делящиеся вещества в минимальном объеме. Как это сделать? Решение напрашивается само собой. Например, плутоний разделяют на блоки и помещают внутрь сегментированной сферы. Каждый из сегментов снабжен обычной взрывчаткой, при этом взрыв направлен внутрь, к центру. Важно добиться, чтобы все взрывы произошли одновременно. Если хоть один запоздает, критическая масса не будет достигнута и произойдет разрушение сферы без выделения атомной энергии. Чтобы точнейшим образом синхронизировать взрывы, используются криотронные переключатели на сверхпроводимости. Время их срабатывания – сотые доли наносекунды. Для пушки твоей более чем достаточно».

Итак, Скворешников не обманулся в своей надежде найти в столице знающих людей, которые подсказали бы ему решение некоторых технических проблем проекта. И Мэл снова загорелся. А еще – ему импонировало, что Наоми поддерживает его идею и рассказывает о замыслах своего любовника с гордостью.

Скворешников достал «левую» тетрадку и снова засел за расчеты, а когда возникали трудности, прямо обращался к атомщикам из клуба «Четверг», которые разбирались в физике заметно получше него.

Казалось, всё складывается наилучшим образом, но с какого-то момента Мэл начал замечать, что жизнь Наоми не ограничивается учебой, посиделками под гитару и любовью.

В середине мая Скворешникова и Молчанова, дежуривших в тот день по общежитию, подрядили помочь завхозу вывезти на свалку старые парты из чертежного класса. Управились за три часа, возвращались, сидя в открытом кузове институтского грузовика и подставляя разгоряченные лица по-питерски скупому солнцу. Проезжали Обводный канал, и тут Ив вскинулся, крикнул: «Смотри, Наоми идет! Эй, Наоми, э-ге-гей!»

Мэл посмотрел и тут же пожалел об этом. По тротуару Лиговки действительно шла Наоми, но не одна, а под руку с каким-то пожилым лысым мужиком в модном французском длиннополом плаще. На проезжающий мимо грузовик и машущего руками Молчанова она не обратила ни малейшего внимания, даже не повернула головы.

«С кем это она?» – спросил Ив, когда парочка скрылась из виду.

Мэл и сам хотел бы знать, с кем прогуливается Наоми по Ленинграду в его отсутствие. Он почувствовал укол ревности, которая сменилось беспокойством.

«Может, родственник? – бестактно продолжал гадать однокурсник. – Может, отец?»

Скворешников хотел бы поверить в эту гипотезу, однако хорошо помнил, как Наоми обмолвилась, что ее родители умерли несколько лет назад и теперь она сирота. Соврала? Но зачем?!

Наоми появилась в общежитии поздно вечером, и к тому времени Мэл уже места себе не находил, слоняясь под подозрительным взглядом коменданта в холле первого этажа. Он бросился к ней, стремясь высказать всё, что успел насочинять, но остановился, и слова, в один момент потерявшие смысл, вылетели из головы. Наоми была совершенно спокойна и даже приподняла бровь, удивившись внезапному явлению Скворешникова. Но, наверное, его вид был красноречивее других слов – она приобняла его и повела к лестнице: «Что случилось, милый мой?» Мэл понял, что на самом деле ему нечего сказать ей. Где ты была? С кем ты была? Что это за лысый мужик в щегольском плаще? А какие у него есть основания задавать подобные вопросы? Нигде официально не записано, что они принадлежат друг другу безраздельно, – Наоми вольна встречаться с другими людьми, а не только с ним. Девушка словно прочитала его мысли. «Если ты думаешь, милый мой, что я с кем-то встречаюсь, – сказала она серьезно, – то забудь эту идею. Я не могу любить двоих». Скворешников возликовал. Простых слов Наоми ему оказалось достаточно, чтобы отбросить малейшие подозрения. И в самом деле – что с ним случилось? Откуда эта дикая ревность? Словно и не в 21 веке живем! И не в Советском Союзе! Что это за частнособственническое отношение к женщине?

И Мэл совсем было успокоился до тех пор, пока не увидел лысого щеголя во второй раз. Это случилось, когда студенты говорливой стайкой привычно переходили из одного учебного корпуса в другой на новую лекцию. Лысый в небрежной позе стоял на аллее Политехнического парка и курил длинную сигаретку с мундштуком. Вроде бы он не обращал внимания на проходящих мимо студентов, но Скворешников заметил, что глаза пожилого щеголя так и зыркают из стороны в сторону, словно тот высматривает кого-то в толпе. Неужели Наоми? ― подумал с замиранием Мэл.

Скворешников вместе со всеми зашел в химический корпус, но лекцию проигнорировал, пристроившись у окна с видом на аллею. Лысый докурил свою сигаретку, бросил окурок на газон, извлек из пачки следующую. Мрачные предчувствия не обманули ― в дальнем конце аллеи появилась Наоми, и лысый щеголь быстро зашагал к ней навстречу. Мэл наблюдал, с трудом сдерживая волнение. Ему померещилось, что Наоми хочет обойти лысого, но тот уверенно преградил ей дорогу, и они заговорили, щеголь при этом активно жестикулировал, отмахивая правой рукой. Наоми слушала лысого, очень долго слушала, потом кивнула, и вместе они направились к выходу с территории парка. У Скворешникова возникло острое желание их догнать и поговорить с лысым по душам, но это было плохой идеей. Ведь Наоми определенно сказала, что в ее жизни может быть только один любовник, и это он – студент первого курса Мэл Скворешников из Калуги. У него есть хоть какие-то основания не доверять ей?

И всё же Мэл страдал от неопределенности. Ему хотелось спросить о лысом у самой Наоми, пусть объяснится, что это за таинственный незнакомец, но он не мог спросить, и окончательно запутался в своих чувствах.

А через три дня произошло очень странное событие. Они гуляли с Наоми по историческому центру и на «Лесную» возвращались через «Гостиный двор». Спускались вниз, и тут девушка внезапно напряглась, на ее лице отразились последовательно удивление, растерянность, страх, глаза расширились. Мэл проследил направление взгляда и увидел толстяка в неопрятной одежде, поднимавшегося по соседнему эскалатору. Толстяк сосредоточенно смотрел себе под ноги и не выглядел опасным или ужасным. Наоми, правда, сразу отвернулась, но изобразить равнодушие у нее никак не получалось. Мэл спросил: что тебя напугало? Но девушка вместо ответа вдруг сорвалась, побежала на платформу и впрыгнула в поезд – Мэл едва поспевал за ней. В вагоне он снова попытался выяснить, что случилось, но Наоми только мотала головой. Потом вдруг произнесла отчетливо: «Дурак. Какой всё-таки дурак нетерпеливый». Мэл хотел обидеться, но Наоми порывисто обняла его и поцеловала: «Это не о тебе, мой милый. Я тебя люблю». Скворешников понадеялся, что Наоми пришла в себя, но по прибытию на «Лесную» убедился, что поторопился с выводами. Девушка сразу побежала по эскалатору, потом к общежитию, ворвалась к себе в комнату и принялась лихорадочно собирать вещи. Мэл, нагнавший ее, встал, прислонившись плечом к косяку, и потребовал объяснений.

«Мне нужно уехать, – сказала Наоми. – Немедленно. Один дурак всё испортил, понимаешь? Надо уехать».

Скворешников заявил, что не понимает. И спросил, когда она вернется.

Наоми остановилась, шагнула к нему, коснулась щеки Мэла ладонью.

«Я не знаю, милый мой. Не знаю. Возможно, мы никогда больше не увидимся».

Нервы у Скворешникова сдали, он схватил Наоми за плечи, затряс, закричал. Девушка вырвалась и села на койку.

«Заткнись! – гаркнула она, резко переменив тон, и Мэл притих. – Пойми, я тебе не пара. Ты что, думал, мы вместе навсегда? Так вот, забудь об этом. У меня своя жизнь, у тебя – своя. Кроме того, я старше тебя, Мэл. Намного старше. Я тебе в матери гожусь!»

Скворешников отшатнулся. Вот теперь она точно врала! Это не могло быть правдой!

«Уходи, – сказала Наоми, глядя в сторону. – Уходи, ты мне мешаешь».

И Мэл ушел. Позднее он тысячу раз проклинал себя за то, что ушел тогда, так и не добившись правды. Но зрелище отдаляющейся Наоми было невыносимым. Он вернулся через полчаса, но дверь в ее комнату была уже закрыта, а в щели торчала записка. На листочке, вырванном из блокнота, Наоми написала только одно слово: «Прости».

На следующий день студгородок гудел. Оказывается, ночью какой-то психопат, обвязавшись взрывчаткой, попытался взорвать монумент на Восстания. Но его остановил заподозривший неладное милицейский патруль, в результате – памятник героям не пострадал, взорвался сам психопат, а двух милиционеров посекло осколками. Мэл почти пропустил эту новость мимо ушей, хотя Ив сообщил ее, снабдив целой пачкой версий по поводу того, кому это могло понадобиться и зачем.

«Ты подумай, – говорил он, вышагивая по комнате, – это ведь наверняка наши враги. Они никак смириться не могут, что мы победили, что Европа наша. Если могли б, то не взрывчатку в Ленинград привезли бы – атомный фугас! Но теперь-то это не так просто сделать, как перед войной. Вот хорошо будет, если найдут подонков. Вряд ли этот псих один действовал. Их повесить бы надо прямо на Дворцовой. Чтоб неповадно другим!»

Мэл не слушал его, он лежал на койке, вспоминая Наоми, запах ее волос, ее кожи. Вспоминал прогулки и их первую ночь. Было тяжко, хотелось выть и одновременно плакать от бессилия, но он продолжал накручивать себя воспоминаниями. Ее волосы. Ее кожа. Ее голос… Они смотрели на то, как тень Земли покрывает Луну, и говорили-говорили-говорили…

Потом Мэл вспомнил о «левой» тетрадке. И его осенило. На глазах изумленного приятеля Скворешников вскочил, выкопал тетрадку из груды учебников, нашел чистую страницу и сделал новую запись: «Взрыв. Мощности взрыва всегда не хватает, чтобы разогнать пушку-снаряд на пике траектории. Чем больше мощность взрыва, тем больше вес снаряда, тем длиннее наземная пушка. А если сделать заряд атомным? А за пушкой-снарядом установить отражающий щит из сверхпрочного сплава? Обязательно узнать в клубе, сколько весит самый маленький атомный фугас. Сегодня же узнать!»

4. Мера писуна

Мы все переживаем череду бессчетных превращений: на анатомическом, физиологическом и, главное, психологическом уровнях. Мальчик превращается в мужчину, девочка ― в женщину. И эти четыре человека совсем не походят друг на друга. Обычно процесс превращений слабо заметен, растягиваясь у большинства на года, а у некоторых – на десятилетия, но изредка метаморфоза происходит скачком, словно в человека попадает молния, и после ее сокрушительного удара он обнаруживает себя висящим в безвоздушном пространстве, без опор и поддержки, с оборванными связями, которые надо восстанавливать заново, чтобы как-то жить дальше, но делать это страшно и очень больно.

Молния судьбы ударила Мэла Скворешникова почти сразу после исчезновения Наоми, поменяв в одночасье не только его самого, но и всю его жизнь.

Троих атомщиков из клуба «Четверг» арестовали прямо на лекции. Вошел некто штатский в сопровождении целого отряда милиционеров, предъявил ордер и приказал: «На выход!» Студенты первого курса еще даже не успели обсудить событие в курилке, как их начали вызывать по одному в деканат. Среди первых вызванных оказался и Мэл Скворешников. В просторном кабинете замдекана факультета тяжелого и среднего машиностроения его дожидался человек, которого Мэл меньше всего рассчитывал здесь увидеть.

«Здравствуй, товарищ Скворешников, – поприветствовал лысый щеголь, вставая из-за стола и протягивая руку. – Как твои дела? Как учеба? Нормально? Очень рад. Значит, достойная смена подрастает. А меня зовут Павел Григорьевич. Ты присаживайся, товарищ Скворешников, в ногах-то, как говорится, правды нет. А нам предстоит долгий разговор. Слышал ты уже, что ваших друзей с атомного факультета сегодня арестовали? Сам генеральный прокурор ордер выписывал, да! Нешуточное дело. Как думаешь, с чем связано? Не знаешь? А надо бы знать, товарищ Скворешников! Ты клубные посиделки по четвергам посещал?»

Мэл почувствовал, как у него разом пересохло во рту. Мало того, что этот щеголь, хорошо знакомый с Наоми, этот… Павел Григорьевич оказался, судя по всему, представителем власти – он еще и в курсе, что Скворешников хорошо знаком с арестованными студентами. А что, если он знает, какие темы на посиделках обсуждались? Хотя Мэл и не понимал пока, за что повязали атомщиков, он уже догадывался, что вся эта возня неспроста, и, честно говоря, испугался. Но решил держаться твердо, не выдавая своего ужаса перед ситуацией.

«Признаешь? – Павел Григорьевич покивал дружелюбно, лысина его блестела. – Посещал. А о чем вы там говорили?»

Мэл перевел дух. Кажется, не всё так страшно. Старательно избегая пристального и словно неживого взгляда Павла Григорьевича, Мэл сообщил, что никаких особенных разговоров на посиделках в клубе «Четверг» не велось. Обсуждали литературные новинки, читали стихи, обменивались пластинками…

«Вот как? – Павел Григорьевич улыбнулся. – А о специальности своей твои друзья разве не рассказывали? Об атомных фугасах? О реакторе-размножителе в Калище?»

Мэл не мог припомнить, чтобы атомщики хоть раз рассказывали о реакторе в Калище. Да и словосочетания «реактор-размножитель» Скворешников до сего момента ни разу не слыхал. Врать на этот раз почти не пришлось, а потому признание получилось легче.

Улыбка на лице лысого щеголя застыла. Он достал из кармана пачку турецких сигарет, вставил одну в мундштук, закурил.

«Мне кажется, товарищ Скворешников, – сказал он скучным голосом, – что ты почему-то считаешь меня своим врагом, да. А почему? За что? Ведь мы только познакомились. Может, ты считаешь, что я арестовал твоих друзей? Так нет, я их не арестовывал. Наоборот, я здесь по заданию Партии, и моей целью является выяснить, чем можно помочь твоим друзьям. Ведь они все комсомольцы, отличники учебы, всегда были на хорошем счету. А прокуратура им шьет чуть ли антисоветский заговор».

Глагол «шить», употребленный в данном контексте, был из лексикона калужского уголовника Жоры, что покоробило Мэла. Но делать нечего, и он промямлил в ответ, что рад бы помочь, но не может ничего добавить к уже сказанному.

Павел Григорьевич выслушал, пуская дым в потолок, затем подался вперед и произнес почти зловеще: «Ты, товарищ Скворешников, очевидно, не осознал всю серьезность положения. Речь ведь идет не о будущем твоих друзей из клуба, а о твоем собственном будущем. От твоих ответов на мои вопросы многое зависит. Может повернуться и так, и этак. Кто тебя познакомил с атомщиками?»

Он же под Наоми копает, пронеслось в голове Мэла. Черт возьми, а ведь точно! Она скрылась. Потом взрыв у монумента. Теперь – атомщики. Неужели это всё звенья одной цепи? Наоми, любимая, во что ты впуталась?..

Но Наоми не стояла рядом, чтобы объяснить. Да и не захотела бы она, наверное, объясняться. Ведь было уже столько возможностей и подходящих моментов. Но она даже не намекнула, не попыталась как-то подготовить Мэла к грядущим проблемам. Не это ли означало ее «прости»?..

Впрочем, Скворешникову удалось довольно быстро справиться с собой и подавить обиду. О своей связи с Наоми он лысому щеголю докладывать не собирался. Пусть хоть в тюрьму сажает, урод такой!

«Сам познакомился, значит? – Павел Григорьевич покачал головой. – Тогда возникает новый вопрос: зачем познакомился? У тебя разве друзей на факультете мало? Знаю, что немало. У меня тут есть кое-какие сведения о тебе. – Павел Григорьевич достал тонкую папку, развязал тесемки, разложил на столе какие-то листки, исписанные убористым почерком. – Коммуникабелен… Поддерживает ровные дружеские отношения… Помогает в учебе отстающим… Широкий круг интересов… Это всё о тебе, товарищ Скворешников. Зачем тебе атомщики? Как их деятельность входит в круг твоих интересов?»

Мэл упорно стоял на своем: литература, стихи, пластинки.

«О-хо-хо, да. – Павел Григорьевич затушил сигарету. – Не хочешь по-хорошему? Что ж, будем по-плохому. Что это такое?» – И он выложил на стол «левую» тетрадку в черной обложке.

Мэла словно ожгло. Уж насколько он был миролюбив и бесконфликтен, но этот лысый щеголь явно перегнул палку. Кто вообще позволил рыться в личных вещах? Тоже генеральный прокурор?

«Думаешь, это имеет значение, да? – удивился или искусно изобразил удивление Павел Григорьевич. – Уверяю тебя, после того, что мы нашли в этой тетради, уже не имеет. Ты очень хорошо соображаешь, товарищ Скворешников. Ты очень умен и наблюдателен. Но ты слишком далеко зашел, чтобы оставить это без последствий. Пушка. Пушка для полета в космос и на Луну. Криотронные переключатели и атомные фугасы. Для этого тебе были нужны атомщики? Говори!»

Мэл молчал. Ему нечего было сказать – Павел Григорьевич видел его насквозь. Но что страшного в этом любительском проекте, который еще очень далек от реализации?

Не дождавшись ответной реплики, Павел Григорьевич вновь поменял интонацию: «Всё-таки, я думаю, ты не слишком умен, да. Иначе не разбрасывал бы где ни попадя подобный компромат».

Мэл уже догадывался, что появится на столе вслед за папкой и «левой» тетрадкой. И действительно – лысый щеголь выложил фотографию Гагарова.

«Кто это? Или ты не знаешь?»

Скворешников неохотно ответил, что это Юрий Гагаров – подводник-рекордсмен, обошедший вокруг земного шара.

«Совершенно верно, – подтвердил Павел Григорьевич. – Только почему Юрий Гагаров? Он всегда был Герман. Герман Гагаров, да. Эксперимент ВС-80. Ты тогда еще не родился, товарищ Скворешников. И Гагарова знать не мог. И уж тем более не мог брать у него автограф на долгую память. Но и сегодня знать о ВС-80 не всем положено. И уж совсем не положено таким безответственным студентам, как ты. Значит, кто-то тебе эту фотокарточку передал. Подозреваю, что тот же самый человек тебя и с лунной пушкой надоумил. А кто? Назовешь?»

Мэл сидел, съежившись на стуле. Если он расскажет о Богданове, тому это уже не повредит, но этот лысый урод слишком много о себе думает. К тому же не совсем понятно, к чему он клонит? Если хочет арестовать, то уже арестовал бы. Только, подозреваю, нет у него оснований для ареста – ничего противозаконного в хранении старой фотографии и разработки лунной пушки нет. И быть не может.

«Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, да, – заявил Павел Григорьевич и достал новую сигарету. – Думаешь, запугивает старый вонючий козел? А предъявить ему нечего. Но на самом деле я знаю о тебе всё, товарищ Скворешников. Ну или почти всё. И знаю я, кто тебе эту фотокарточку подарил. Богданов, ведь так? Вижу, что помнишь Богданова. Но что ты можешь сказать о нем? Неужто старик не выдержал и раскололся мальчишке? Верится с трудом. Но всё возможно. Взглянем-ка на многотрудный путь нашего ветерана. – На столе появилась папка потолще. – Итак, Богданов. Родился, учился… Ого!.. Да, интересно… Небесная механика и астронавигация… Группа Гречко, это понятно… Принимал участие в проекте “Факел”… Почему уцелел?.. Не должен… Ага! Был на ИКИ, теплоход “Сибирь”, поэтому и уцелел… А дальше?.. Плен… Япония… Штаты… Два года?.. Это срок!.. Дальнейшее предсказуемо… Фильтрационный лагерь… Реабилитация… Работа в архиве… Да, здесь он попался в первый раз. Статья за антисоветскую агитацию. Пять лет… Условно-досрочное за примерное поведение… И снова архив. Доброе у нас всё-таки государство… И ведь не исправился! Второй срок. Рецидивист. Теперь уже по полной… Ага… Больше не выступал… Учетчик в совхозе… Пенсия… Вот видишь, товарищ Скворешников. Богданов у нас – человек известный. И биографию его восстановить не представляет ни малейшего труда. А на основании этой биографии можно сделать выводы о том, что он тебе рассказывал. Проект “Факел” – это серьезно, товарищ Скворешников, очень серьезно. Это такой уровень секретности, до которого далеко не всех руководителей Партии и правительства допускают. А тут – студент, первокурсник. С Богданова-то уже не спросишь, но утечку нужно устранить. Это наш долг. Это мой долг. Понимаешь, о чем я говорю, товарищ Скворешников? Долг. Никто тебя до суда и следствия доводить не будет. Носитель информации по “Факелу”, не имеющий допуска к этой информации, находится вне закона. Я могу тебя убить прямо в этом кабинете. И никто мне слова бранного не скажет. Что ты защищаешь, товарищ Скворешников? Стоит ли то, что ты защищаешь, твоей жизни?»

Всё-таки лысый урод достучался до замкнувшегося Мэла. Тот впервые столкнулся с ситуацией, когда официальный представитель власти спокойно и в будничной обстановке угрожает ему немедленной смертью. Возможно, будь на месте Скворешникова более закаленный человек, типа бывшего уголовника Жоры, он сумел бы достойно ответить пожилому щеголю, но Мэл не обладал достаточным опытом и сдался. Сбивчиво и с извиняющимися интонациями он изложил Павлу Григорьевичу историю своего непродолжительного знакомства с Богдановым.

«Ну вот видишь, это несложно, да, – сказал Павел Григорьевич после того, как молодой человек закончил. – Какие могут быть сложности между друзьями? Мы ведь друзья, товарищ Скворешников. И делаем общее дело – строим лучшее общество. Разве ты не согласен? Вижу, что согласен… Мне вот только одно непонятно, товарищ Скворешников. Ну Богданов – старый хрыч, его уже было не переделать. Горбатого, как говорится, могила исправит, но вас-то, молодежь, куда несет? Вам же еще жить и жить. Откуда такое нетерпение? Небо им подавай. Космос. Будет у вас всё. Сдохнет дура лет через двадцать, не вечная же она, и снова всё завертится. А сегодня – это же риск. Серьезный и совершенно неоправданный риск. А вдруг снова война? Вдруг снова атомные удары? Вы об этом не думаете, потому что не помните ни черта. Да и с чего бы вам помнить? А я очень хорошо помню, что такое атомный гриб над городом. И что такое черная зима помню. И не хочу при своей жизни увидеть это еще раз. У меня две дочери, между прочим. Одной, как и тебе, семнадцать. Красавица. А второй – всего пять, малышка еще. И мне их оберегать нужно. Заботиться о том, чтобы выросли, чтобы мужей нормальных нашли, нормальными матерями стали. А тут вы со своими фугасами… Подождите, не рвите жилы. Есть и на планете масса интересных дел. Океан у вас есть. Да и голод с болезнями не везде побеждены. Вот ты учишься делать барокамеры. И учись, и делай. Отличная профессия! Зачем тебе эта мертвая Луна сдалась?..»

И снова Мэл не нашелся, что ответить.

«Ладно, это всё лирика, да, – произнес Павел Григорьевич. – Главное, товарищ Скворешников, мы с тобой достигли сегодня взаимопонимания. Дело твое я придержу. И в то, что о “Факеле” ничего не знаешь, пока поверю. Но ты должен пообещать здесь и сейчас, что, если к тебе завтра или в другой день подойдет некто и скажет о Куру, ты немедленно позвонишь мне вот по этому телефону. – Лысый щеголь перебросил Мэлу визитную карточку. – Обещаешь?»

Скворешников подавленно пообещал, но при этом попытался уточнить, что такое «куру».

«А вот это тебе знать совершенно не обязательно, – весело заверил Павел Григорьевич. – Позвонить не забудь. А иначе, – он потряс „левой“ тетрадкой, – мне придется показать эти записи нашим особым специалистам. Они церемониться не станут, поверь. У них и генералы бывало плакали, как дети».

Мэл покинул кабинет замдекана совершенно опустошенным. Почти не повышая голоса, Павел Григорьевич заставил его рассказать то, что Скворешников хранил в себе много лет как самую главную тайну. А что, если бы лысый щеголь продолжил разговор и точно так же вытянул из него правду о Наоми? Что, если он и об этом знает? Ведь он мог бы допросить Ива Молчанова, а у того нет оснований скрывать то, что ему известно об отношениях своего соседа с однокурсницей.

Засосало под ложечкой, и Мэл почувствовал себя полным ничтожеством. А еще – он и впрямь осознал, что его игра в космического конструктора вовсе небезобидна, она может завести далеко – до позорной смерти на эшафоте.

Но что делать в такой ситуации? Бежать? Куда? Кто ему поможет? Кто его поддержит? Кто заступится и даст убежище? Мать в Калуге? Вряд ли. Он хорошо помнил, как напугало ее знакомство Мэла с Богдановым. А больше у него и нет никого…

Мелькнула мысль о самоубийстве. Да, это был бы выход – броситься с моста в Неву головой вниз и покончить разом со всеми проблемами. Но Мэл знал, что никогда не решится на такое: ему было интересно жить и совсем не хотелось умирать.

Значит, нужно жить. Значит, нужно жить и с этим. В конце концов, Павел Григорьевич обещал некое покровительство, а он – представитель власти и посвящен во многие тайны. Он знает больше и лучше. Он говорил, что торопиться и рвать жилы не надо. Значит, не будем торопиться. Значит, подождем. И всё наладится. Ведь налаживалось же раньше. И Наоми вернется. И они снова поедут в Выборг… А «левая» тетрадка… А что «левая» тетрадка? Жил он много лет без проекта летающей пушки – проживет и еще столько же. Всё равно никто его замысел не понимает, кроме Наоми и атомщиков из клуба «Четверг». Но их-то как раз и нет больше рядом. И вообще здесь путаница какая-то, а Мэл не понимает и половины из того, что говорится. Что такое проект «Факел»? Почему он такой секретный, что за него и убить могут? Что такое «ики»? Что такое «куру»? Что связывает Наоми и Павла Григорьевича? За что на самом деле арестовали атомщиков? Слишком много вопросов и ни одного внятного ответа. А если информации столь мало, то любым телодвижением можно совершить непоправимую ошибку. Надо набраться терпения, надо подождать… И надо сотрудничать с Павлом Григорьевичем. Если правильно поставить себя, то когда-нибудь лысый щеголь расскажет ему то, о чем в свое время умолчал Богданов. Мэл пока не знал, как добиться этого, но был уверен, что придумает…

Мимо проскакала толстая белка. Скворешников очнулся от горестных размышлений и осмотрелся. Выяснилось, что аффект завел его в дальний уголок Политехнического парка. Выглядело это глупо, нужно было возвращаться, он потоптался на тропинке и собрался уже идти, но тут заметил, что за кустами кто-то стоит.

Мэла затрясло по-настоящему. Неужели Павел Григорьевич установил за ним слежку, как это часто показывают в фильмах про шпионов? Неужели он теперь всегда будет под наблюдением?..

Стараясь не выдать своего волнения, Скворешников медленно пошел по тропинке, оставляя кусты за спиной. Но далеко уйти не успел. Его окликнули: «Эй, попутчик, тебе привет от Наоми».

Мэл замер и медленно, боясь спугнуть удачу, повернулся. Перед ним стоял офицер-дальневосточник по имени Вячеслав с примечательным шрамом на переносице.

5. Крутая развлекуха

Если ясно видишь цель, к ней нужно стремиться. Но при этом отдавать себе отчет, что полученный результат будет сильно отличаться от того, о чем грезилось в минуты возвышенных дум. Реальность способна опошлить самую высокую и светлую мечту, окунув ее в мелкий сор из упущенных возможностей и потухших чувств, что чревато тяжким разочарованием, убивающем не только людей, но и целые страны.

Впрочем, Мэлу Скворешникову не грозило познать разочарование – он был еще слишком молод для этого и не успел столкнуться с серьезными трудностями на пути к достижению поставленной цели. Наоборот, всё указывало на то, что он придет к ней даже раньше, чем рассчитывал.

«Я не буду ходить вокруг да около, – сказал Вячеслав. – Нет времени на долгие разговоры. К тому же знаю все твои обстоятельства – Наоми рассказала. Сразу предлагаю выбор: или ты остаешься здесь, под колпаком у этих гнид из охранки, или отправляешься со мной на Куру».

Мэл вздрогнул. Куру? Он уже слышал это слово. Несколько минут назад слышал. От Павла Григорьевича. И что сказал ему лысый щеголь? Что если кто-нибудь в присутствии Скворешникова произнесет: «Куру», нужно немедленно позвонить по телефону, указанному на визитке.

Мэл снова запаниковал. Ведь ему казалось, что решение принято, а теперь невесть откуда взявшийся офицер, о существовании которого Скворешников уже и позабыть успел, апеллируя к любимой девушке, говорит, что есть еще один вариант. Но Куру? Что это вообще такое – Куру?

«Это остров на экваторе. Французская Гвиана. Южная Америка. Колония до сих пор независима. И там строят космическую пушку».

Мир перевернулся. Скворешников онемел. Потом подумал, что Вячеслав его, наверное, разыгрывает. Но зачем ему это? В чем выгода? Или это опять какая-то игра с целью еще больше запутать и запугать?..

«Решайся, – поторопил офицер. – Ты из тех, кто мечтает о космосе. Значит, там твое место».

Там твое место. Эти слова прозвучали сладчайшей музыкой из прошлого. Куру! Куру, узнай, твое место. Мэл вспомнил. Не в столицу Богданов направлял его перед своей смертью. На остров Куру! Неужели он знал? Неужели он осознанно подводил юношу к выбору правильного пути?

И перед тем как броситься в омут новых приключений, Мэл задал последний вопрос: Вячеслав, кто такой Богданов?

«О! – офицер коротко взглянул на небо. – Это великий человек. Один из тех, кто сделал космос ближе».

Всё стало проще некуда. Есть Павел Григорьевич, который считает Богданова «хрычом», а мысли о полетах в космос – преждевременными. И есть офицер Вячеслав с Дальнего Востока, который считает Богданова «великим человеком» и приглашает принять участие в строительстве космической пушки. Что тут выбирать?

Получив согласие Мэла, Вячеслав быстро вполголоса описал ему дальнейший план действий. В общежитие возвращаться нельзя. Охранители наверняка уже приставили своего человека, он будет следить и доложит, если Скворешников поведет себя странно – начнет, например, куда-то собираться. Вещи? Забудь про вещи. Твои записи и книги конфисковали во время обыска, а одежда и прочее – дело наживное. Метро пользоваться нельзя, только наземный общественный транспорт. Погуляй до шести часов по городу. Перекуси. Рассчитай прогулку так, чтобы сесть в Старой Деревне на заводской автобус до Сестрорецкого района. Вылезешь у пропускного пункта на дамбу. Рядом с постом не трись, дождись меня на остановке. Расходимся.

Воодушевленный Мэл отправился в прогулку по городу. Ему было непривычно ощущать себя освобожденным человеком. Теперь не надо будет ходить на лекции, не надо будет готовиться к летней сессии, выполнять поручения комсорга и дежурить по общежитию. Мэл привык уже к размеренному течению жизни студента, и казалось странным, что она завтра оборвется, словно он в один момент умер, погиб, попав, к примеру, под колеса несущегося под откос грузовика без тормозов. И невыносимо жаль было расставаться с Ленинградом, который за один год подарил Скворешникову впечатлений и переживаний больше, чем вся предшествующая жизнь в Калуге. Однако плюсов было больше, чем минусов. Впереди его ждала работа над космической пушкой – над орудием, которое он считал конструкцией отдаленного будущего. Впереди его ждала встреча с любимой девушкой, ведь неслучайно же Вячеслав упомянул ее имя. Значит, они знакомы. И получается, Наоми знала о космической пушке. Как она держалась! Знала, но ни словом, ни звуком не выдала тайну. Но поддерживала его проект, полет его мысли. Какая она всё-таки молодец! И скажите мне, разве можно жалеть и цепляться за прошлое, если впереди – любовь и ослепительное будущее?!

Сгорая от нетерпения и опасаясь, что всё в последний момент сорвется, Скворешников добрался до Старой Деревни за полчаса до отправления заводских автобусов, привозивших работяг из новостроек Сестрорецкого района на местные предприятия и увозивших их по расписанию обратно. Потом смешался с толпой в спецовках и доехал до пропускного пункта.

Ленинградская дамба, протянувшаяся через цепь фортов до Кронштадта, не только служила защите столицы от наводнений, которые после войны приобрели прямо-таки катастрофический характер, но и являлись военным объектом. По слухам, на фортах находился центр гидролокационного контроля, собирающий и обрабатывающий данные, поступающие от сети пассивных акустических станций, разбросанных по дну Финского залива и Балтийского моря. Говорили, что если над банкой Коппарстенарна чихнет тюлень, его тут же услышат в Кронштадте и занесут в каталог. Понятно, что подобное сооружение нуждалось в особой охране. Въезд и проход на дамбу осуществлялся только по пропускам и после многочисленных проверок. А на фортах дислоцировался дивизион противолодочной и противокорабельной обороны, вооруженный новейшими торпедами и находящийся в постоянной боевой готовности.

Зная всё это, Мэл был озадачен решением Вячеслава встретиться именно рядом с дамбой. Если они должны бежать из Ленинграда, то как это сделать через настолько охраняемое и закрытое от посторонних место? Он продолжал недоумевать и на остановке, а тут еще пошел мелкий противный дождь, козырька над остановкой не было, Мэл вымок и начал замерзать. Энтузиазм его несколько увял, офицера-дальневосточника видно не было, и Скворешников начал опасаться, что план побега потерпел крах. Торчать на остановке больше получаса под наблюдением караула было опасно, и Мэл стал периодически отходить к расположенным поблизости домам, держась, правда, в пределах видимости.

Вячеслав появился внезапно, к изумлению Мэла пройдя прямо через пост.

«Приехал вовремя, – похвалил он. – Держи. Это твой разовый пропуск на дамбу. Не волнуйся. Старайся выглядеть естественно. Если вдруг спросят, ты мой стажер».

И они пошли. Скворешникову было крайне любопытно осмотреться на дамбе, но, следуя наказу Вячеслава, он головой не вертел и вопросов лишних не задавал. Стоявшие в карауле матросы пропустили их на закрытую территорию, после чего они очутились в длинном туннеле с выложенным плиткой полом, похожем на переход между станциями метро. Туннель был пуст, слабо освещен, с потолка кое-где капало. Мэл шепотом спросил у идущего рядом Вячеслава, как могло получиться, что двух беглецов легко пропустили на режимный объект.

«Обычное дело, – невозмутимо отозвался офицер-дальневосточник. – Начать с того, что беглец тут только один, и это ты. А я кадровый офицер советского флота, находящейся на секретном задании. Кроме того, охранка наша любит многоходовые комбинации, и если знаешь всю схему, можно использовать ее слабые места в личных целях».

Впереди Скворешников увидел человека в длиннополом кожаном плаще и фуражке с белой тульей. Приблизившись к нему, Вячеслав отдал честь. Потом эти двое обменялись крепким рукопожатием.

«Вы готовы?» – спросил Вячеслав.

«Стоим под парами», – ответил кожаный.

«Тогда в путь».

Кожаный отшагнул, наклонился, и стало видно, что он стоял на крышке круглого люка. Вместе с Вячеславом они приподняли ее. Стали слышны плеск волн и журчание воды в стоках. Из темного отверстия остро пахнуло тиной. Первым туда спустился кожаный.

«Лезь, – приказал Вячеслав Скворешникову. – Там лестница».

Мэл полез и действительно нащупал ногой гнутый прут скоб-трапа, сначала встал на него, а потом быстро полез вниз, сразу оказавшись в кромешной тьме. Правда, чем ниже он опускался, тем светлее становилось.

«Давай сюда, – подбадривал кожаный. – Осторожно. Ступеньки кончаются. Прыгай».

Мэл спрыгнул и обнаружил, что стоит на рифленой металлической поверхности. Кожаный подсвечивал фонариком. Совсем рядом возвышалась какая-то почти неразличимая во мраке, но природным чутьем ощутимая громада. Это же рубка, понял Скворешников. Его догадку подтвердил кожаный: «Добро пожаловать на борт буки-сто-один. Подводная лодка проекта шестьсот одиннадцать. Наша мама», – добавил он ласково, словно и вправду говорил о старушке-матери, которая ждет сына домой.

Ступив на борт боевого подводного корабля, Мэл очутился в совершенно новом для него мире. Конечно же, в юности он много читал о подводниках, смотрел фильмы о них же в калужских кинотеатрах, но одно дело читать и смотреть, другое – почувствовать этот быт на своей шкуре.

Прежде всего Скворешникова поразил совершенно невозможный запах – так, наверное, пахла бы старая квашеная капуста, если бы ее изрядно сдобрили машинным маслом. И если к запаху он быстро притерпелся, то как притерпеться к вечной тесноте? «Мама» хоть и относилась к классу больших дизель-электрических лодок, на что указывала «буки» в ее обозначении, всё равно очень тесна изнутри. Лодку разделяли семь отсеков, но каждый из них был под завязку заполнен оборудованием, необходимым в походе. Куда бы ни направился Мэл, везде он видел пульты и консоли, массивные штурвалы, сотни шкал и лимбов – не обладая известной ловкостью, можно было изрядно ушибиться или, спасите наши души, задеть какой-нибудь важный прибор. Посему Скворешников перемещался по лодке осторожно и без спешки. Впрочем, особенно спешить ему было и некуда – переход через Атлантику занял больше месяца, и за это время пассажиры «мамы» успели изрядно заскучать.

Пассажиров, кстати, было четверо. Офицер Вячеслав, Мэл и еще двое бывших студентов: Митя из Сталинграда и Октя из Киева. Их поселили в носу лодки – в первом торпедном отсеке. Торпеды отсюда давно убрали, и освобожденное помещение получилось чуть ли не самым просторным в «маме». Еще одно неоспоримое преимущество – рядом находился второй отсек с офицерской кают-компанией и душевой, здесь пассажиры обедали и общались с членами экипажа. Но был и серьезный недостаток – первый отсек располагался далеко от двигателей, а потому там всегда было холодно, пассажиры мерзли, теплолюбивый Октя сразу простыл, чихал и очень страдал.

Лодка шла в основном в надводном положении, и чтобы как-то развлечь пассажиров, капитан со старпомом периодически приглашали их в рубку над перископным помещением, выдавали бинокли – обозреть водную гладь, что, правда, не сильно впечатляло. Время от времени на «маме» начиналась несусветная беготня, капитан командовал «погружение», люки и переборочные двери задраивались, и лодка с дифферентом на нос падала на глубину, после чего поступала команда «тишина в отсеках», двигатели застопоривались, и лодка повисала в толще воды, между близкой беспокойной поверхностью и далеким, недоступным, словная другая планета, дном.

Сначала Мэл ревниво поглядывал на Митю с Октей, приняв их за конкурентов, но потом они подружились и целыми днями беседовали – других-то занятий не было. Рассказывали о себе и о том, какими путями каждый из них пришел к мечте о полетах в небо. Митя, которого Вячеслав вытащил с третьего курса Сталинградского механического института, например, с детства увлекался воздушными змеями и додумался присобачить к такому змею сигнальную ракету – попытка запустить ракетного змея едва не стоила ему рук и глаз, после чего юноша понял, что нужно сначала освоить теорию ракетного дела, а уж затем браться за модели. Октя, которого на самом деле звали Октябрь, до встречи с Вячеславом учился на физическом факультете в Киевском университете и являлся чемпионом города по гонкам на моторных катерах, при этом он планомерно изучал небесную механику и придумывал разные гипотетические конструкции, которые могли бы разогнать металлическую болванку весом один килограмм до космической скорости. Мэл, который сталкивался с проблемой веса при своих расчетах летающей пушки, сразу поинтересовался, почему за основу принят всего один килограмм, ведь в таком весе никакого толкового прибора не разместишь. На это Октя высокомерно ответил, что, во-первых, так удобнее считать и проводить сравнительный анализ конструкций, а во-вторых, высшие слои атмосферы и околоземное пространство являются настоящей терра инкогнита для физиков, а потому даже наблюдение за полетом обыкновенной металлической болванки может принести массу данных для осмысления. Какие же конструкции разрабатывал физик из Киевского университета? Оказывается, самые разные. Например, пушку в стиле проекта Скворешникова он посчитал одной из первых и отверг, сочтя мощность артиллерийского заряда недостаточной для достижения нужной скорости. Наиболее перспективной идеей Октя полагал электромагнитную пращу – болванка разгоняется электромагнитным полем в кольцевом туннеле, из которого выкачан воздух (похожие туннели, называемые циклотронами, строят атомщики с целью изучения взаимодействия элементарных частиц), затем, когда она достигает нужной скорости, ее направляют в прямую ветку с выходом на вершине какой-нибудь кавказской горы – болванка вылетает и устремляется в космос.

В беседах часто принимал участие офицер Вячеслав, который не был членом экипажа «мамы» и на вахте не стоял. Он воспользовался «паузой» похода через Атлантику, чтобы ввести новобранцев в курс дела и рассказать им о Куру и космической пушке. Разумеется, Мэл и Октя, заспорив о преимуществах своих проектов, обратились к нему за подробностями – характеристики реально существующей конструкции позволили бы судить, кто из них оказался ближе к истине. Вячеслав не заставил себя упрашивать.

«Пушка Бюлля – а называется она так, потому что ее создал французский гениальный инженер Джеральд Бюлль, – это продукт совмещения сразу нескольких технологий. Иначе земное притяжение не обмануть. Пушка имеет длину ствола двести метров при калибре в один метр. Установлена в вертикальной шахте. Внутри обработана с высочайшим допуском, ни малейших шероховатостей. Имеется пятнадцать промежуточных зарядов, придающих снаряду дополнительное ускорение. Дальность выстрела при весе снаряда в полтонны – свыше тысячи километров. Космическая скорость может быть достигнута при весе снаряда двести килограммов».

«Но как?! – вскричал Октя, обиженный тем, что Мэл оказался правее. – Снаряд не может лететь быстрее скорости распространения волны газопороховой смеси, а она не превышает двух с половиной километров в секунду! Где вы здесь увидели космическую скорость?»

«А вот для того, чтобы развить космическую скорость, снаряд имеет довольно необычную конструкцию».

Мэл радостно встрепенулся. Он подумал, что сейчас речь пойдет о летающей пушке. Но ошибся – Вячеслав повернулся к Мите: «Снаряд весит двести килограммов, но к нему приделана пороховая ракета весом две тонны, которая поджигается на максимально достижимой высоте и разгоняет снаряд до необходимой скорости. Испытания таких ракет мы уже проводили – горение устойчиво, характеристики отвечают расчетным».

Октя тут же задал новый вопрос, но Мэл не слушал. Его озаботило другое, и когда Вячеслав удовлетворил любопытство киевского физика, Скворешников спросил: почему всё это делается в тайне? Почему наше государство, самое прогрессивное в мире, не поддерживает строительство космической пушки? Ведь космос гораздо просторнее и величественнее океана, прорыв в него поразил бы всё человечество и доказал бы нашим врагам, что мы могущественны и что будущее за нами.

«Это довольно сложно объяснить, – признался офицер. – Но попытаюсь. Видишь ли, Мэл, коммунистам выгодно сложившееся после войны статус-кво. Главной задачей для них всегда было создание Объединенной Европы под красным знаменем, потому что суммарный потенциал капиталистического мира всегда превосходил потенциал Советского Союза, и раньше или позже капитализм задавил бы коммунизм. Но после войны Европа принадлежит нам, англосаксы заперты на островах, американцы ушли в глухую оборону, получилось, что мы победители, и зачем что-то менять? И если поменять, не получится ли так, что капиталисты возьмут реванш? Доводы вроде бы легковесные, но действенные. На наших престарелых руководителей, которые помнят атомную атаку на Москву, очень даже подействовало. А чтобы народ по домам не засиживался и молодую энергию куда-то выпускал, придумали океан осваивать. Опять же оборонные соображения: если американцы попытаются Европу или Дальний Восток отвоевать, им через океаны тащиться придется, а там у нас уже – стратегическое преимущество. Но и с океаном не слишком удачно получается. Вы знаете, ребята, что стоимость одного подводного города на сто человек равна или даже превышает стоимость обычного города на двадцать тысяч человек? Не знаете. То-то, никто вам правду об этом не скажет. Если бы не дешевая рабочая сила из Европы и не французские технологии, мы всё еще у побережья ковырялись бы. Так что по сумме факторов ситуация не располагает к изменению курса. Зачем нам космос? Космос подождет».

«А вы ждать не хотите? – спросил Митя. – А почему?»

«Но ведь и ты не хочешь ждать, – заметил с усмешкой Вячеслав. – И не спрашиваешь себя почему. А я не хочу, потому что достаточно поездил по миру и видел, как загнивает наша культура. Мы все делаемся плоскими и бесцветными. Даже великолепный Париж, законодателя мод, почти сожрали. Нет ни новых книг, ни новых картин, ни новых форм, ни новых идей – всё рисуется по готовым лекалам из Ленинграда. Даже язык, на котором мы с вами говорим, становится скучным, упрощенным, примитивным, как в детском саду. И главное – лгут всё время. Всё рассказывают нам, что мы идем вперед семимильными шагами. А ведь на лжи далеко не уедешь. И ложь порождает новую ложь. Что нас ждет впереди? Конец истории? Тогда стоило ли революцию затевать и целых три войны долбать Европу?.. Вот почему я считаю, что статус-кво надо ломать. Запулить штуку в космос. Нарушить это чертово равновесие. А там уж посмотрим, как оно всё перетасуется. Но хуже не будет, ребята. Хуже уже некуда».

Иногда в отсутствии Вячеслава студенты обсуждали его самого.

«Как вы думаете, – спросил однажды Октя, – как он умудряется охранку облапошивать? Ведь он меня практически из тюрьмы вытащил. Будто и сам из руководства. А по званию – всего лишь майор морской пехоты».

Мэл пожал плечами, а Митя сказал: «Он, наверное, двойной агент. Я о таких читал в книжке о военной разведке. Делает вид, что работает на охранителей, а сам работает на их противников. Так как-то».

Пришлось согласиться, что другого объяснения ловкости Вячеслава просто нет, но впрямую спросить офицера, насколько эта версия соответствует действительности, никто не решился.

О том, что Куру близко, бывшие студенты узнали, когда стало совсем уже невмоготу сидеть в холодном отсеке. Хотя Октя поправился, Митю одолел фурункулез, и теперь пришла его очередь жаловаться на жизнь. Сообщение о скорой высадке на берег обрадовало ребят, однако оказалось, что придется подождать еще как минимум сутки.

«А вы как думали? – удивился Вячеслав. – Мы же нелегалы. Многие хотели бы наш проект прикрыть. Вокруг Куру минные заграждения, на входах в бухты затоплены брандеры. А еще у нас свои боевые гидропланы имеются – уникальная вещь, последняя разработка французов. Так что наберитесь терпения, сейчас наш достойный капитан попытается всё это обойти и нигде не напороться».

Капитан справился раньше срока, и вскоре измученные теснотой, спертым воздухом и холодом бывшие студенты вывалились на длинный бетонный пирс. В первый момент Скворешников чуть не упал – так привык к качке, что вестибулярный аппарат ровную устойчивую поверхность воспринял как нечто чуждое. Пришлось постоять, отдышаться, оглядеться.

А посмотреть было на что. Ярко светило южное солнце. Океанская вода имела здесь непривычный изумрудный оттенок. Остров находился совсем близко от Южноамериканского континента, который в этой его части плотно порос джунглями. На берегу полукруглой бухты, в которую вошла лодка, громоздились сурово какие-то серые сооружения с плоскими крышами. Обсаженная пальмами белая дорога тянулась от пирса, убегая в глубь острова. Настоящий райский уголок. Мэл почувствовал себя героем Жюля Верна, ступившим на таинственный необитаемый остров, с той лишь разницей, что этот остров обитаем.

На пирсе новобранцев встречал дочерна загорелый мужчина в колониальном пробковом шлеме, в широких шортах и рубашке с короткими рукавами. Выглядел он уморительно, но студентам было не до смеха. Разумеется, Вячеслав и встречающий были знакомы, и офицер представил «колониста»: «Наш глава. Руководитель проекта и стройки Эрнст Апель. Он немец, не удивляйтесь».

Митя с Октей воззрились на немца с плохо скрываемым подозрением, но Мэл, который после Наоми более спокойно относился к бывшим врагам по трем мировым войнам, подошел и представился. Немец улыбнулся и протянул руку.

«Приветствую вас на Куру», – сказал он, и Мэл отметил резкий акцент, которого совсем не было у Наоми.

У пирса на дороге новобранцев дожидалась машина с широким кузовом и открытым верхом. Эрнст Апель сел за руль, а студенты с Вячеславом разместились на свободных сиденьях.

«Добрались без проблем?» – спросил немец, заводя двигатель.

«Без проблем, как обычно, – подтвердил Вячеслав. – Капитан наш – золото. Привезли тебе новобранцев и пороха».

«Зер гут», – кивнул Апель и на приличной скорости повел автомобиль по дороге.

Между пальм появились одноэтажные дощатые домики, вполне уютного вида, с желтыми и красными крышами, с распахнутыми настежь окнами и даже с палисадниками. Однако местных жителей видно не было – похоже, все были поглощены работой.

Дорога пошла в гору, и вдруг за поворотом открылся вид на длинную белую трубу, уложенную на очищенный от растительности грунт. Трубу опутывала паутина разноцветных кабелей, а один ее конец упирался в сарай непритязательного вида. Рядом возились обнаженные по пояс люди в штанах с помочами. Пот блестел на загорелых спинах.

«Пушка, смотрю, уже готова? – небрежно поинтересовался Вячеслав. – Когда первый запуск?»

«Можно и сегодня пускать», – меланхолично отозвался Апель.

«А доброволец нашелся?»

«Пока нет. Но пускать можно без добровольца».

«Тогда жми, мне интересно. А вам, парни?» – Он повернулся к новобранцам.

Бывшие студенты вразнобой подтвердили, что им тоже интересно. Апель свернул с дороги и подъехал к трубе. Вблизи она представляла собой довольно внушительное зрелище – метров двести, не меньше. Труба состояла из трех десятков секций, соединенных фланцами друг с другом, каждая секция имела еще и приварные отводы, уходящие почему-то в землю.

Мэл почувствовал укол легкого беспокойства. Вячеслав говорил, что ствол пушки установлен вертикально. Или еще не установлен? Может, его только собираются устанавливать?

Завидев машину руководителя проекта, люди вокруг трубы бросили работу, и один из них, высокий ярко-рыжий парень, белозубо улыбаясь, пошел навстречу.

«Ассалам алейкум, шеф!» – поприветствовал он.

«Валейкум салам, Расул, – сказал Апель. – Новобранцы прибыли. Покажете запуск?»

«А добровольцы есть?» – С жадным интересом парень посмотрел на бывших студентов.

«Сам спроси».

«Ну? – Расул приблизился к автомобилю. – Кто хочет стать астролетчиком?»

Новое слово «астролетчик» показалось слегка корявым, однако Мэл сразу понял и оценил его. Астроном – тот, кто изучает звезды. Астролетчик – тот, кто летит между звезд.

«Все хотят, – откликнулся за всех Митя. – А что для этого надо?»

«Ну как “что надо”? – Расул изобразил веселое недоумение. – Надо сесть в пушку и полететь к звездам. Доброволец найдется?»

Студенты переглянулись. Октя сложил губы в уточку. Митя принялся яростно чесаться и тут же повредил себе ногтем фурункул на шее. Скворешников встал и сказал, что хочет стать первым астролетчиком.

«Тогда прошу, товарищ!» – радостно позвал за собой Расул.

Инициатива Скворешникова вызвала всеобщий интерес. За ним с Расулом выстроилась целая процессия. Пошел посмотреть на действо и Вячеслав с новобранцами.

Расул подвел Мэла к сараю, в который упиралась труба, и открыл дверь. Внутри было довольно просторно и даже прохладно – работал большой напольный электровентилятор. По углам разместились тяжелые оцинкованные ящики, а по полу были проложены рельсы, на которых стояла металлическая тележка. Мэл сразу посмотрел в сторону трубы – с этого конца отверстие закрывал глухой стальной люк, похожий на те, которыми разделялись отсеки на подводной лодке.

«Ложись, пожалуйста». – Расул указал Скворешникову на тележку.

Тот оглянулся на друзей. Офицер Вячеслав серьезно кивнул.

Вот так просто? Вот так буднично? Лечь на тележку и отправиться к звездам? В этом скрывается какой-то подвох. Но с другой стороны, еще месяц назад Мэл считал, что космическая пушка – дело отдаленного будущего, а теперь он находится на тропическом острове, где действительно построили такую пушку.

Без колебаний Скворешников застегнул свою потрепанную, пропахшую потом и морем, форменную куртку политехника, взобрался на тележку, лег и вытянулся во весь рост. Рыжеволосый Расул ловко пристегнул Мэла к этому невообразимому агрегату парой страховочных ремней. А потом отошел к люку и завозился там. Входное отверстие трубы открылось – огромное черное жерло.

«Поехали!» – громко и торжественно сказал Расул.

Двое работников подтолкнули тележку, ввели ее в жерло.

«Давай, парень! – крикнули из толпы. – Мы верим в тебя! Дорога к звездам открыта!»

Крышка люка со скрежетом встала на место, и Скворешников очутился в полной темноте. Раздался глухой звук сильного удара, раскатом отозвавшийся в трубе, которая представлялась отсюда бесконечной, и тележка вдруг сама собой тронулась и поехала. У Мэла волосы зашевелились на голове. Как же так? Что же это такое? Вот так прямо и выстрелят в космос? Но ведь там безвоздушное пространство. Там смертоносное излучение. И перегрузки! При выстреле возникнут чудовищные перегрузки, которые превратят любое человеческое тело в кровавую кашу из раздавленного мяса и костей!

Скворешникову очень захотелось вернуться и рассказать этим недотепам, что они наделали, но пути назад не было. Тележка продолжала разгоняться, и Скворешников внутренне сжался, зажмурился, ожидая чего угодно: столкновения, смерти… Было страшно лететь в темноте, но разве не об этом он мечтал в детстве – лететь в небе и в космосе, в темноте от звезды до звезды?..

Мэл ждал, когда от чудовищного ускорения затрещат кости, но ничего подобного не произошло. Тележка резко затормозила – посыпались искры – и остановилась. Скворешников приходил в себя, всё еще лежа с закрытыми глазами. Потом открылся второй люк, и он услышал многоголосый жизнерадостный хохот. Тележку вывели из трубы под яркое солнце.

«Ты хорошо держался, – похвалил смеющийся Расул. – Другие орут, будто режут. Или серят. А ты стиснул зубы и вперед. Настоящий астролетчик! И не обижайся, товарищ. Мы без зла шутим».

Скворешников сел на тележке и сказал, что не обижается. Ему зааплодировали.

Стресс быстро прошел, и Мэл с удовольствием принял участие в обеде, который организовал для новобранцев Эрнст Апель.

Бывшим студентам выделили новую одежду и бунгало поблизости от чистого песчаного пляжа. Дали день на отдых, который они потратили на купание и осмотр достопримечательностей острова.

Честно говоря, этим осмотром Скворешников был несколько разочарован. Как-то всё это по-другому ему представлялось. Настоящую космическую пушку увидеть было нельзя, поскольку она действительно находилась внутри вертикальной шахты, вырубленной в базальте острова, а жерло ее скрывала огромная крышка из плотной резины. К складам, физическим и химическим лабораториям, в производственные помещения проход был ограничен, а механические мастерские почти ничем не отличались от мастерских Ленинградского Политехнического института. В доки бывших студентов пустили, но и там ничего принципиально нового Мэл для себя не обнаружил: на профилактическом ремонте стояли две подводные лодки и несколько мелких посудин. Интерес вызвали только боевые гидропланы серии «Скат», для обслуживания которых возвели отдельное сооружение в северной бухте острова. Это были изящные аппараты с прямыми крыльями, рассчитанные на одного акванавта, который удобно располагался в кабине, накрытой герметичным плексигласовым колпаком. Каждый из аппаратов мог буксировать большую торпеду на глубине до ста метров и со скоростью в десять узлов. По утверждению инженера, руководившего обслуживанием, высокая маневренность и малошумность позволяли гидроплану незаметно подойти к любому надводному или подводному объекту и выпустить по нему торпеду с высокой гарантией попадания в цель.

Рабочих рук на Куру катастрофически не хватало, шел самый напряженный цикл испытаний натурной модели, а потому Эрнст Апель не стал дожидаться, пока новобранцы пообвыкнутся, а сразу погнал их на самые черные работы. Они помогали поварам в общей столовой, собирали мусор, таскали тяжести на пирсе. Почти сразу начались и занятия по подготовке бывших студентов к участию в проекте. Митя прописался в химической лаборатории. Октя получил назначение в группу баллистики. А Мэлу пришлось заняться весьма необычным делом. Вячеслав объяснил ему суть задачи следующим образом: «Снаряд мы в космос отправим, но это не всё. Нужно правильно сориентировать его и нацелить. Скажем, на Луну. Для этого на снаряде установлена система навигации, включающая два перископа, которые соединены с телевизионной камерой. Коррекцию положения снаряда в пространстве можно будет осуществить только один раз – пороховые ракеты выгорят, и всё. Поэтому нам нужен хорошо подготовленный оператор. И он должен быть настолько хорошо подготовлен, чтобы сделать всё быстро, точно и с первой попытки. Мы тут посовещались и решили, что ты подходишь в качестве такого оператора».

Скворешников сталкивался с телевидением впервые в жизни, хотя и слышал, что до третьей войны эта технология была довольно распространена, а потом сошла на нет. Рассказывали даже, будто бы телевизоры стояли повсеместно в обычных квартирах и на маленьком экране можно было увидеть, что происходит, например, на сцене драматического театра, но Мэл в байки не верил. На Куру пришлось пересмотреть и эти устаревшие взгляды. Тренажер, смонтированный местными умельцами в отдельной комнате административного корпуса, по соседству с реальным пунктом управления, имел в своем составе огромный телевизор, на экране которого отображались различные подвижные картинки. Под телевизором был закреплен пульт с самым примитивным оборудованием: два небольших верньера и ряд кнопок. Верньеры управляли перископами на снаряде, а нажатие кнопок должны были приводить в действие пороховые ракеты ориентации. Мэл должен был выполнить всего три последовательные операции: стабилизировать снаряд по продольной и поперечным осям после выхода его в космос с помощью малых ракет стабилизации, выставить перископы так, чтобы Луна и Земля попали в перекрестия «прицелов», и дать команду на поджиг больших ракет коррекции. Вроде бы просто, но будущий космический оператор быстро убедился, что простота эта кажущаяся. Ему понадобилась почти неделя, чтобы только привыкнуть к разделенному на две части экрану, по которому в разные стороны плыли непонятные светящиеся штрихи и пятна. Потом пошло легче – Мэл научился отыскивать Землю, вращая правый верньер, и Луну, вращая левый. Земля на экране тренажера отображалась в виде белого диска с темными пятнами знакомых с детства континентов. Луна, правда, выглядела странновато – правильный круг без рисунка лунных морей, но с маленьким кругом внутри, положение которого менялось от тренировки к тренировке. И если Землю можно было просто «вогнать» в перекрестие на правой половине экрана, то с Луной приходилось помучаться – требовалось нацелиться именно на малую окружность внутри большой.

Мэл работал с тренажером в строго отведенное время – с утра и по четыре часа. Мог бы, наверное, и больше, но от хозяйственных работ его никто и не думал освобождать. Жизнь на таинственном острове постепенно скатывалась в рутину, и это начинало тяготить. Некое разнообразие вносили периодически проводившиеся «большие» испытания, на которые ходили смотреть почти все обитатели острова: белая труба, внутри которой Мэлу довелось прокатиться на тележке, изрыгала длиннющий язык пламени, болванка с воем улетала за горизонт, отдача вызывала маленькое землетрясение, зрители дружно аплодировали и кричали, что «дорога к звездам открыта». Впрочем, и это быстро приелось.

Других развлечений на Куру почти и не было. Несмотря на то что здесь собрались представители самых разных стран и национальностей, объединенные общей и весьма романтичной идеей, коллектив не складывался: праздники отмечались в узком кругу, большие торжества были редки и устраивали их по команде Апеля, специалисты отдельных лабораторий и групп держались обособленно. Не было тут вечерних клубов с посиделками – после рабочего дня народ вяло расползался по коттеджам и бунгало, мало интересуясь чем-нибудь, кроме холодного душа и сна.

Возможно, Мэл и не замечал бы негативных сторон жизни на Куру, если бы рядом находилась любимая девушка, но Наоми была далеко, и на все расспросы о том, когда же она прибудет на остров, Вячеслав отвечал, что у нее еще остались дела в Европе и что придется набраться терпения. Это удручало и нагоняло тоску. Какой смысл в освоении космоса, если нет любви? С кем поделиться успехами и радостью очередной победы?..

Из троицы бывших студентов больше всех загруженным оказался Октя – его даже не посылали на хозяйственные работы. Приходил он от своих баллистиков едва живой, плохо спал, мало ел, на глазах терял вес. Но в один из вечеров вернулся в бунгало радостным и сообщил друзьям, что работа его группы завершена, оптимальные даты выстрелов рассчитаны на десять лет вперед и завтра-послезавтра состоится первый выстрел из большой пушки. Тем более что снаряд с ускоряющей ракетой уже заложены, смонтированы и прошли все необходимые тесты.

Мэл удивился, почему ему об этом не сказали, ведь он пока единственный оператор системы космической навигации на острове. Он решил немедленно навестить Вячеслава и прояснить, насколько информация Окти соответствует действительности. Приблизившись к дому офицера, он услышал громкие голоса – внутри разговаривали на повышенных тонах. Один голос принадлежал Вячеславу, а второй… по акценту слышно, что самому Эрнсту Апелю.

Прерывать или вмешиваться в их беседу Мэл счел невежливым и уселся на скамейку, дожидаясь своей очереди и любуясь на закатное солнце, низко висящее над джунглями. Начал невольно прислушиваться и внезапно понял, что речь идет о нем – о Мэле Скворешникове.

«Твой этот мальчишка – явный агент, – говорил Апель. – Ты и сам это прекрасно понимаешь, Ноговицын. Таких совпадений не бывает. Он подсел к тебе в поезде. Ха-ха! А потом всплыл рядом с берлинкой. А кроме того, он явно знает о проекте “Факел”. И не я тебе это рассказываю. Это ты мне рассказывал!»

«Да, имечко у него примечательное, – отвечал Вячеслав. – Потому я и запомнил. Мэл. Маркс-Энгельс-Ленин… Возможно, он агент охранки. Что это меняет? Я умею работать с агентами охранки, ты знаешь. Зато у него уникальная пространственная ориентация. И в личном его деле об этом отметка есть. Из него отличный акванавт получился бы. Он за две недели на тренажере все наши рекорды побил».

«Пойми, Ноговицын, мы не можем посадить в навигаторское кресло человека, в котором не уверены на сто процентов. Это самый ответственный момент! Промах нам будет дорого стоить».

«Другого хорошего оператора у нас пока нет. Затянули мы с этим, тренажер долго делали, а надо было с него начинать… Я всё же настаиваю на участии Мэла в завтрашних испытаниях. Мое предложение. Выстрел пробный, но мы об этом мальчишке не скажем. Пусть думает, что настоящий, и себя проявит. А я буду наблюдать. Если поведет себя неадекватно, можешь его сразу на дыбу отправить».

«А если он поймет, что это испытание? И сообщит в охранное, что мы готовим настоящий выстрел?»

«Как он сообщит? Не успеет. А даже если успеет каким-то чудом, то пока охранители раскачаются. Ты же знаешь, они не меньше нашего заинтересованы в пушке. Надеются перед финишем американцев опередить. Потому и терпят наши шалости. Да они просто не поверят своему агенту, если тот доложит, что пушка готова!»

Мэл не стал дослушивать беседу. Он поднялся и тихо ушел. Обида глодала его всю обратную дорогу до бунгало. Оказывается, они ему не доверяют! Оказывается, они считают его агентом охранителей! Может, именно с этим связано, что его не принимают в местные компании, не приглашают на вечеринки? Как их переубедить, что он свой? Как доказать, что он всей душой болеет за космическую пушку и за полеты на Луну? Жаль, здесь нет Наоми – она подтвердила бы, поручилась… Но и так нельзя! Незачем перекладывать ответственность на другого человека. Нужно прямо пойти к Апелю и заявить, что он, Мэл Скворешников, не приемлет подозрения в предательстве, отвергает и готов доказать их беспочвенность.

С твердым намерением сделать это завтра же Скворешников лег спать, но проворочался почти до утра, а потом его разбудил низкий, выматывающий вой сирен. Бывшие студенты вскочили с коек и, пошатываясь, продирая глаза, выбежали на пляж. То, что они увидели, потрясало. К острову приближались корабли: один, два, три, четыре, пять, шесть… и еще… и еще… Эскадра. Или целый флот.

«Что это?!» – в ужасе крикнул Октя.

Но никто ему не ответил. Громыхнуло в северной бухте. С аппарелей в воду сошли боевые гидропланы. Но что могут легкие «скаты» против флота?..

Мэл бросился в бунгало, торопливо натянул шорты, зашнуровал ботинки. Теперь бегом к Вячеславу. По улице метались люди, но Скворешников не обращал на них внимания.

Офицера он застал рядом с домом. Тот был одет в черную форму морской пехоты и смотрел на корабли в большой бинокль. Завидев Мэла, он сказал: «Дерьмо! Это американцы. Хуже не бывает».

Мэл, тяжело дыша после длительного бега, спросил: почему?

«Наши не стали бы стрелять по острову. Американцы станут. Им не нужна пушка. Им нужны наши жизни. Сам посмотри».

Мэл посмотрел в переданный бинокль. Никаких флагов, обозначающих государственную принадлежность флота, он различить не сумел, но зато увидел хищные обводы стальных гигантов, огромной своей массой продавливающих изумрудную волну, и чудовищные стволы корабельных орудий, нацеливаемых прямо на него. Глухо бухнуло вдалеке. Над ближайшим к берегу кораблем появилось белое облачко, после чего раздался нарастающий протяжный вой, в какой-то момент перекрывший сирены. Мощный взрыв сотряс остров. В стороне доков взметнулась пыль.

«Всё, – мрачно подытожил Вячеслав. – Вот тебе и космические полеты».

Мэл, опустив бинокль, посмотрел на него. На грубоватом лице офицера читалось отчаяние. Скворешников прекрасно понимал его. Столько усилий, столько времени, столько риска, и всё впустую. И он сказал вслух и достаточно громко, что, может, не всё еще потеряно, может, если ракета уже в пушке, попробовать выстрелить ее.

«Не успеть, – сказал Вячеслав. – Они начнут обстрел по секторам. И самое позднее через час смешают здесь всё в грязь».

Словно в подтверждение его слов корабельные орудия дали новый залп. Сразу несколько снарядов пронеслось с воем над головами, упав куда-то в центр Куру.

Однако офицер поторопился с мрачными прогнозами. На глазах у Мэла рядом с ближайшим кораблем взметнулся столб воды, огромный корабль качнуло, и он отчетливо накренился. Кажется, один из гидропланов сумел запустить торпеду.

«Так его суку! – крикнул Вячеслав, а потом глянул с одобрением на Скворешникова. – А знаешь, Мэл, шанс у нас всё-таки есть! Призрачный, но есть. Пока они своих из воды вытаскивают, мы многое успеем сделать».

И они споро побежали к административному корпусу. Но еще издалека увидели, что даже «призрачный» шанс упущен. Корпус был почти полностью разрушен прямым попаданием и горел. Вокруг валялись разбросанные взрывом и иссеченные осколками тела специалистов, а в небо поднимались клубы жирного дыма.

Шагах в тридцати стояла машина руководителя проекта, и сам Эрнст Абель, обсыпанный белой пылью, сидел на корточках рядом с ней и трясся, обхватив плечи руками.

«Катастрофэ, – бормотал он. – Дас ист катастрофэ».

Вячеслав подошел к нему, наклонился и рывком поднял на ноги.

«Пускайте снаряд! Немедленно!»

«А какой в этом смысл? – понуро спросил Абель. – Без навигации?..»

«Есть смысл, – заявил офицер твердо. – Со мной Мэл. И мы идем на “Восток”!»

«Йа, йа, – закивал руководитель проекта. – “Восток”. Как я мог забыть?»

С невыносимой медлительностью он забрался в машину, но педаль газа вдавил бодро, и автомобиль умчался.

«Удачи тебе, старина Эрнст», – тихо сказал Вячеслав, провожая его глазами.

После чего кивнул Мэлу, и они, не разбирая дороги, снова побежали, на этот раз – к западному побережью острова.

Выдерживать темп, задаваемый бывалым морским пехотинцем, было непросто, но Мэл всё же попытался выяснить на бегу, что такое «Восток».

«Меньше болтай, береги дыхалку, – посоветовал Вячеслав, но ответил: – “Восток” – это малая субмарина большого радиуса действия. Рассчитана на экипаж из двух человек. Хорошая лодка. На ней даже вокруг света обойти можно. У нас есть одна. Мы ее тут модифицировали. Смонтировали резервный пункт управления. Один в один твой тренажер. Будто предчувствовали».

Они продолжали бежать по траве, проламываясь сквозь дикорастущие кусты и огибая отдельные пальмы. Сзади вдруг раздалась серия громких частых хлопков. Земля задрожала. Вячеслав и Мэл остановились, обернулись, чтобы посмотреть на причину странного явления. И сразу грохнуло так, что заложило уши, а почва выскочила из-под ног. Черное узкое тело взлетело над островом в клубах поднятой пыли и дыма – и пошло стремительной тенью вверх, в зенит, быстро затерявшись на фоне ослепительно голубого неба.

«Дорога к звездам открыта», – произнес ритуальную фразу Вячеслав.

Снова пришлось бежать. Наконец, преодолев очередную полосу кустарника, они выскочили на берег, к небольшому причалу, рядом с которым чуть покачивалась на легкой волне миниатюрная подводная лодка без рубки и с одним верхним люком.

«Быстрее, – сказал Вячеслав. – А то гадину упустим».

Он откинул люк и приказал Мэлу лезть.

«В ней всего два отсека, – пояснил офицер. – Под нами приборно-агрегатный. Там твой пульт и твое место. Спускайся и жди. Справа будет лаз в кабину. Туда не суйся. Там мое место».

Скворешников выполнил всё в точности. Влез в темное нутро, посторонился, пропуская Вячеслава. Тот включил свет и сразу задраил люк.

«Аккумуляторы пашут, – с удовлетворением отметил офицер. – Не зря Расул свой плов ест. Здесь, обрати внимание, ящик с инструментами на случай аварии. А вот твой пульт. Узнаешь?»

Трудно было не узнать пульт, за которым просидел почти три месяца: экран телевизора, два верньера, ряд кнопок.

«Подключайся, – распорядился Вячеслав, – а я в кабину».

Офицер нырнул в лаз, оставив Мэла разбираться с оборудованием пункта управления. Мэл поискал выключатель, нашел, повернул. Сразу зажглась подсветка пульта, на экране телевизора появилась сетка из белых линий, позволяющая настроить развертку.

«Мы выходим! – крикнул Вячеслав из кабины. – Выдвигаю антенну!»

Загудели электромоторы, лодка качнулась и поплыла. И почти сразу экран начал показывать изображение, разделенное на две равные части.

«Видишь там что?» – спросил Вячеслав.

Мэл ответил, что видит, но не понимает. И действительно изображение пестрело яркими полосками, а кроме того, периодически экран слеп, словно его загораживало какое-то белое поле. Это совсем не походило на то, что Скворешников видел в тренажере.

«Ну что? Видишь что-нибудь? Что видишь? Не молчи! Докладывай!»

Мэл в конце концов сообразил: белое поле засветки – это Земля! Значит, снаряд всё-таки вышел в космос! Скворешников тут же начал вертеть верньеры, пытаясь ухватить Землю перископами. Это было непросто, но изнурительные тренировки сделали свое дело, и минут за пятнадцать он справился с задачей. Нажал четыре кнопки, приводя в действие два пояса малых ракет стабилизации, которые тут же остановили беспорядочное вращение снаряда. Стало поспокойнее. Мэл еще повертел верньеры и застыл, не в силах вымолвить ни слова.

Изображение было черно-белым, но и его хватало, чтобы оценить величественность зрелища. Мэл видел Землю, а точнее – полукруглый горб Земли. Хорошо были различимы очертания береговой линии материка, которая медленно смешалась. А над Землей ярко светили гроздья звезд – таких звезд, каких никогда не увидишь, находясь на самом дне воздушного океана. В перископ они казались совсем близкими, словно и не отделяла их бескрайняя пустота, измеряемая световыми годами и парсеками.

«Мэл! Черт тебя побери совсем! – кричал Вячеслав из кабины. – Что умолк? Что видишь?!»

Скворешников встряхнулся, хлопнул себя раскрытой ладонью по лицу и доложил, что всё в порядке, снаряд стабилизирован, а он приступает к поиску Луны.

Еще несколько вращательных движений левой рукой, и Мэл засек Луну. Но это была не Луна. На снаряд наплывало какое-то шарообразное серое тело с четкими очертаниями. Скворешников привычно поискал глазами, напряг зрение и обнаружил идеально круглую вмятину в ровной поверхности тела – наверное, именно ее символизировал собой малый круг на тренажере.

Руки всё сделали сами. Перекрестие левого перископа совместилось с центром круглой вмятины. Теперь – еще четыре кнопки на пульте, поджигающие ракеты коррекции. И…

Шарообразное тело вдруг прыгнуло на Мэла, словно футбольный мяч. Экран померк.

6. Малый утоп

Любая история когда-нибудь заканчивается. Но далеко не всякий способен разглядеть последнюю точку или место, где начинается новая история.

Не разглядел ее и Мэл Скворешников. Когда экран отключился, он лихорадочно принялся крутить верньеры, полагая, что столкнулся с неисправностью оборудования. Но тут «Восток» сотряс чудовищный удар. Мэла оглушило так, что он на секунду потерял сознание, потом его швырнуло на правый борт. Панель управления заискрила, свет мигнул и погас. Скворешников почувствовал, что субмарина погружается с сильным креном. Казалось, это погружение будет продолжаться вечно, и Мэл даже удивился, когда под скрежет легкого корпуса о камни она легла на дно и остановилась.

Некоторое время царила полная тишина. Потом Скворешников услышал стон и проклятия. Где-то здесь был ящик с инструментами. Тяжело ворочаясь под сильную боль в боку, Мэл нащупал в темноте ящик, откинул замки, порылся и нашел фонарик в водонепроницаемом корпусе. Включил его, посветил. Приборно-агрегатный отсек в целом выглядел неплохо, но что он без аккумуляторов? Так, груда железа…

Согнувшись, Скворешников пополз в лаз. Голова раскалывалась, правое ухо оглохло, но жить пока еще было можно. Он просунулся в кабину и замер, не веря своим глазам. Прочный корпус понизу кабины «Востока» был смят и искорежен. Деформированный металл зажал капканом ноги и часть туловища Вячеслава. Офицер, наверное, уже умер бы, но его спасло кресло, амортизировавшее часть энергии гидродинамического удара. В трещины, образовавшиеся в прочном корпусе, поступала вода. Как уцелели плексигласовые иллюминаторы, оставалось загадкой.

«Даже и не знаю, что это было, – сказал Вячеслав при появлении Скворешникова. – Похоже, на одну из наших мин налетели».

Мэл молчал, поводя фонариком. Он хоть и не стал подводником, но понимал, что дело – дрянь.

«Здесь глубина метров пятьдесят, – сказал Вячеслав. – А может, больше. Видишь, темень какая. Шансов нет. Доигрались мы с тобой, Мэл».

Он закашлялся, и на губах его выступили кровавые пузыри. Поднял свободную руку, утер губы, посмотрел на ладонь.

«Паршивое это дело умирать, – сообщил Вячеслав после паузы. – Ты веришь в бога, Мэл? А в загробную жизнь? И я не верю. Нет там ничего. Только тьма и холод… Как под водой… Или как в космосе… Но в космосе хоть есть звезды, планеты, а там и звезд нет…»

Сердце Скворешникова сжималось от жалости, но он понимал, что ничего нельзя изменить. Единственное, чем он мог помочь сейчас Вячеславу, – это не бросать его, говорить с ним. И Мэл, повинуясь доброму намерению, сказал, что очень гордится сделанным, что они вдвоем наконец-то осуществили величайшую мечту человечества, о которой писал еще Жюль Верн, – вывели рукотворный снаряд в космос и направили его на Луну.

Вячеслав кашлянул и с трудом повернул голову. В полусумраке блеснули белки глаз.

«Ты что? Ты всерьез?» – спросил он.

Мэл подтвердил, что всерьез.

«Ты думаешь, что направил снаряд на Луну? А проект “Факел”? А “Гроза”? Что ты об этом знаешь?»

Мэл молчал.

Вячеслав вдруг засмеялся, но хрипло и безнадежно. На губах снова запузырилась кровь.

«А ты ведь и вправду не знаешь ничего, – сказал он, когда приступ безумного веселья закончился. – А я думал, ты всё-таки засланец, агент. Извини тогда. Столько тебе голову морочил… Что ж, слушай правду… Ничего, кроме правды… После второй войны мы с американцами сцепились – это ты в курсе. У них были атомные фугасы. И у нас были атомные фугасы. Но ведь фугас доставить до цели нужно, американцы и придумали для этого авиацию использовать. Да ты и не знаешь, наверное, что такое “авиация”? Это такие аппараты с крыльями, но не как у птиц, а специальными, которые подъемную силу используют. Это хоть знаешь?.. И то спасибо. Самолетов до третьей войны много было, но теперь об этом не вспоминают. Потому что страшно вспоминать. Короче, их самолет с фугасом до нас долетал, а наш нет – отставали по технике. И тогда появился проект “Факел”. В самом деле, подробностей не знаешь?.. Надо же. Идея была сделать летающую пушку. Вроде твоей. Огромную такую дуру, набитую атомными фугасами. А летать она должна была в космосе и в случае войны бить по столицам и аэродромам противника. Но как ее в космос-то доставить? И придумали, как доставить. На тех же самых атомных фугасах. Под дурой установили титановую плиту-отражатель. Сбрасываешь под плиту фугас в особой оболочке – он взрывается, оболочка испаряется и толкает плиту вверх. Семь лет на нее потратили. Кучу средств и ресурсов извели. Но отправили-таки дуру в космос. Назвали “Грозой” и объявили всему миру, что если что, то покажем кузькину мать. И тут американцы сломались, не выдержали. Взлетела их авиация с передовых аэродромов в Германии и давай западную часть Союза фугасами утюжить. Идиоты, что еще скажешь?.. В первую очередь уничтожили центр управления в Мытищах. И “Гроза” осталась без команд с Земли… А спроектирована она была хитро. Как перестали команды поступать, она в режим автономного управления перешла. И принялась по программе долбать планомерно. Крупные города сровняла. Потом – аэродромы, телевышки. И даже когда война закончилась, всё равно продолжала долбать. Но уже экономно. На ней оптико-телевизионный комплекс стоит и целая связка радаров. Самолеты сечет в любую погоду. Если где что-то взлетает, удар по направлению движения и удар по столице. И даже Москве досталось. То ли система совсем свихнулась, то ли так и было задумано… Вот потому-то авиация везде запрещена… Не летаем мы больше… А ведь летали! Высоко летали!.. И астролетчики были, веришь ли? Когда прототипы “Грозы” испытывали на малых зарядах, двое до космоса добрались. И вернулись живыми! Понимаешь? Живыми! Так что всё это ложь и мракобесие, что в космос летать нельзя, что там излучение какое-то смертельное. Специально придумали, чтобы и не смели больше на небо заглядываться. А тех, кто в проекте участвовал и войну пережил, тех заткнули… А ты молодец, Мэл. Если попал в направляющую, то теперь “Грозе” конец. Нет, значит, больше “Грозы” в зените… И снова люди летать будут. Выберутся из Средневековья. И мир изменится. Только мы с тобой не увидим… Жаль, конечно, что не увидим. Но зато можем умереть спокойно… Спасли мир…»

Вячеслав утомился и замолчал. Вода прибывала, затапливая кабину.

«Иди к себе, – сказал он. – Не смотри. Всё равно каждый умирает в одиночку».

Мэл, пятясь, забрался в лаз. Ввалился в приборно-агрегатный отсек. И сел, прислонившись к стене.

Всё было ложью. От начала и до конца. И лгали ему не только охранители, но и близкие родные люди. Наоми… Лгал и Богданов. Первый и последний настоящий учитель лгал. Знал о «Грозе», знал об астролетчиках, но предпочитал лгать, рассказывая байки о пушках и перегрузках. Всё, что знал Мэл, всё из чего складывался его внутренний мир, оказалось вымыслом, фальшивкой, декорацией, построенной на чужой лжи.

Скворешников чувствовал опустошение. Наверное, если бы ему рассказали о «Грозе», которую он только что уничтожил, в другом месте, он нашел бы в себе силы принять правду, осознать ее, привыкнуть к ней. Но сил не осталось.

«Гроза»… Надо же… Дура поганая…

Вода заливала ноги. И с какого-то момента Мэлу стало всё безразлично. Мир словно отдалился, а смерть не пугала. Скворешников пытался сохранить строй мысли, но мысли сыпались, ускользали, словно речной песок между пальцев.

В ту минуту, когда холодная соленая вода подобралась к подбородку, Мэл вспомнил не мать, не Наоми и не Богданова ― он почему-то вспомнил Юрия Гагарова, первого человека, сумевшего на малой подлодке обойти земной шар и погибшего случайно, во время рядового погружения. Наверное, рассказы о секретном подводном путешествии тоже были ложью. Может быть, на самом деле Юрий Гагаров был астролетчиком. Человеком, летевшим среди звезд. Мэл не знал этого точно. Не мог утверждать наверняка. Но он надеялся. Он молча молил. Пусть этот человек, Юрий Гагаров, такой славный, не засидится в мокрой темноте. Пусть он будет одним из тех, кто видел настоящее небо, настоящие звезды и земной шар. Потому что Мэл тоже всё это видел… Жаль, что только на экране…