«Попаданец» в НКВД. Горячий июнь 1941-го

Виктор Побережных

«Попаданец» в НКВД. Горячий июнь 1941-го

Пролог

– Сегодня в нашем городе… – жизнерадостным голосом хорошо выспавшейся сволочи трещала из динамиков магнитолы ведущая какой-то местной радиостанции. Хороший водитель в «микрике» попался, не врубил на полную с утра пораньше какой-нибудь «Владимирский централ», подумалось мне. Глядишь, и вздремнуть получится, пока до Дивногорска докатим, а то из-за вчерашнего, вернее, сегодняшнего футбола ни черта не выспался. И настроение препоганейшее – и спать хочется, и сборная в очередной раз облажалась! Блин! Ну вот! Только вспомнил про этих «героев», как сон сразу куда-то смылся. Давно запланировал рыбалку на Красноярском «море», мужики уже два дня на месте, один я, как последний лох, понадеялся на победу этих «гениев» в бутсах и – остался дома смотреть матч. Думал, посмотрю игру и, с песней, на природу! Посмотрел, мля! Забывшись, чуть вслух не высказал все, что крутилось в голове, но вовремя спохватился и закрыл рот… Представив возможную реакцию соседей по маршрутке, неожиданно для самого себя заулыбался. И настроение в гору почему-то само полезло. Да и хрен с ней, с этой сборной! Зато через какой-то час буду уже на месте! Свежий воздух, друзья и сто граммов, что еще нужно для поднятия настроения? Только спиннинг! Опять улыбнувшись, глянул в окно. О! К «тещиному языку» подъезжаем, значит, можно попытаться урвать у сна хоть с полчасика. Прикрыл глаза, откинулся в кресле, и тут раздался истошный женский визг! Дальнейшее отложилось в памяти какими-то стоп-кадрами. Вижу рядом полосатый бетонный блок дорожного ограждения, весь какой-то лоснящийся-красный, и почему-то прямо в салоне. Потом потолок маршрутки стал правой стеной, а сквозь новообразованный пол, далеко внизу, видно деревья и камни. Последним запомнилась восхитительная легкость во всем теле и серая поверхность камня прямо перед лицом. И темнота…

Глава 1

Черт… Как болит голова! Я не мог себе и представить, что боль бывает такой! Вернее, БОЛЬ!!! И тут она стала уходить, постепенно, неторопливо, как будто говоря: «Помни, я могу вернуться!» С уходом боли стали возвращаться чувства. Сначала нахлынули звуки: какой-то далекий гул, крики птиц и шелест листьев. Следующим появился запах, вернее вонь. Ядреная смесь из бензина, горелой резины смешивалась с каким-то кисло-тухловатым духом. А над этими ароматами царил запах крови. И… темнота. Тут дошло, что у меня просто закрыты глаза, но открыть не получается. Какая-то гадость склеила ресницы, пришлось руками раскрывать веки. Наконец открыл глаза, огляделся… и тут же потерял сознание. Не знаю, через какое время я очнулся… скорее всего, отрубился я не надолго. Солнце так же светило, как и в первый миг моего «пробуждения», так же где-то что-то гремело. Те же деревья вокруг, тот же запах. А вокруг меня по-прежнему находилось то, чего быть никак не должно, и не было того, что быть просто обязано!

Не было дороги Красноярск – Дивногорск, не было Енисея, камней и «Газели» с пассажирами. Ничего этого НЕ БЫЛО! Зато был лес, лиственный, с дубами. Была небольшая поляна, вся изрытая воронками. Было несколько разбитых машин, будто сошедших с экранов старой кинохроники, и трупы людей в советской форме. Много. А я сижу на земле, прислонившись спиной к колесу «полуторки». Во второй раз увидав эту картину, сознание попыталось снова сбежать, но не смогло, осталось на месте. И тут меня скрутили судороги, словно под действием электрического тока меня то сжимало, как пружину, то вытягивало в струну, и так раз за разом. Казалось, что это никогда не закончится, но прекратилась и эта пытка. Я лежал обессиленный на траве, казалось, что дрожит каждая жилка в теле, трясется каждая мышца. Отдышавшись и немного придя в себя, перевернулся со спины на живот, уперся руками в землю, чтобы встать… И тут меня опять накрыло! Руки были не мои! Куда только девалась вся слабость! Сам не поняв как, я уже стоял и рассматривал… себя?! Сапоги, темно-синие брюки, зеленая гимнастерка с накладными нагрудными карманами, кожаный ремень с портупеей через правое плечо и почему-то желтая кобура. Все изрядно запыленное, на брюках и гимнастерке пятна грязи, следы от травы и крови. Но самое главное то, что тело не мое, вернее, не совсем мое! В свои сорок лет я изрядно подзапустил себя, да и любовь к пенному напитку давно дала о себе знать, а тут сам себя видел подтянутым и без малейшего признака пивного брюшка. Еще бы лицо увидеть! Как только промелькнула эта мысль, я сразу бросился к стоявшей неподалеку легковой машине с разбитыми стеклами и распахнутой дверью. Буквально вырвав изнутри зеркало, со страхом и непонятным азартом уставился в него. Лучше бы не торопился! Зеркало полетело в одну сторону, а я отшатнулся в другую, чуть опять не потеряв сознание. Из глубины маленького зеркала, дико сверкая глазами, на меня пялилась черно-красная бугристая морда жуткого монстра! Только через пару минут понял, что это просто кровь и земля, покрывшие коркой мое лицо. Успокоившись, я машинально полез в нагрудный карман за сигаретами и уставился на зажатую в руке пачку «Казбека». Хм. Про такие мне только читать доводилось. Достав из брюк спички, закурил и задумался, в первый раз после осознания себя… нового? Первое – привести себя в порядок, второе – осмотреть все, что есть рядом, и похоронить бойцов. Что бы кто из моих современников ни думал, но живем мы только потому, что они погибали… И, наконец, третье и главное – где я? Вернее, когда и где?

Решив поискать воду, я огляделся и направился за разбитую легковушку, где мне послышалось какое-то журчание. Отойдя буквально на десяток шагов, увидел небольшую ложбинку, из которой вытекал ручей. Умывшись и напившись удивительно вкусной воды, опять направился к зеркалу. Долго не решался взглянуть в него, почему-то дрожали руки. Наконец, пересилив себя, вновь поднес зеркало к лицу. В первый момент мне показалось, что это мое лицо, только лет на двадцать моложе. Но затем увидел и разницу. У меня (старого?) голубые глаза, светлые волосы и брови, почти незаметные светлые ресницы. А тут… дико было видеть на своем помолодевшем лице синие глаза, темные, практически черные, густые ресницы и почти песочного цвета брови и волосы. «Налюбовавшись» своей новой физиономией, я, наконец, толком разглядел себя. На воротнике гимнастерки были краповые петлицы с малиновой окантовкой, на которых было по два малиновых кубика, у ворота гимнастерки и на рукавах малиновый кант, на левом рукаве краповый овал с серебряным мечом с золотой рукоятью и золотыми же серпом и молотом. Блин, я что, кагэбэшник теперь? Вернее, энкагэбэшник получается? Проверив второй карман гимнастерки, я стал обладателем удостоверения, из которого следовало, что теперь я являюсь сержантом НКГБ СССР Стасовым Андреем Алексеевичем, 1918 года рождения. Являюсь я шифровальщиком Львовского управления НКГБ с мая 1941 г. М-да… Вот так, Дмитрий Николаевич Сергеев. Сорок лет был Димой, теперь стал Андреем… Блин, хоть бы чуть-чуть знать об этом времени! Хоть бы капельку памяти Стасова! На меня опять накатило, только не потеря сознания, а злость, перешедшая в ярость. Несколько минут я бессвязно матерился, выкрикивал неизвестно кому адресованные угрозы и мольбы. Обессилев, уселся прямо на траву и тупо уставился на свои руки. В правой руке был зажат ТТ. Когда достать-то его успел? Не помню… Машинально выщелкнул обойму и быстро сделал частичную разборку-сборку «пушки». Вот тут мои обессиленность и тупость куда-то пропали. Я же не то что ТТ, «макарку» никогда в руках не держал и тем более не разбирал-собирал. Единственное оружие, с которым я имел дело, это был АКМ во время срочной службы. Да и то в основном чистил да в караулы таскал, стрелял-то за два года раз десять, наверное… Выходит, мне от Стасова кое-что перепало, память тела, что ли? Придя в себя, огляделся и вспомнил, что собирался делать. Решил похоронить мужиков вместе, в воронках. Почему-то не было ни страха, ни брезгливости – только спокойствие и понимание необходимости своих действий. Было тяжело, но до наступления темноты я справился. Закопал ребят лопатой, взятой в «полуторке», постоял возле шести получившихся братских могил и направился к ручью. Умывшись, осмотрел машины и найденные продукты перенес ближе к воде. Съел банку тушенки, выпил водки из найденной в легковушке фляжки и отключился…

1

Проснулся от холода, все тело затекло и болело, но голова была свежая и ясная. Сделал легкую зарядку из наклонов и приседаний, умылся по пояс, сходил в кустики и сел завтракать. Закончив с едой, как будто напрямую зарядившись энергией, занялся делами. Первым делом собрал в одну кучу все оружие и боеприпасы. В легковушке нашел три планшетки, в одной была толстая общая тетрадь. В нее переписал данные всех, кого похоронил, все двадцать три молодых мужика уместились на пяти страницах. Отдам тетрадь нашим, хоть не будут пропавшими без вести числиться.

Закончив с писаниной, документы погибших завернул в клеенку, найденную в одной из машин, сунул в там же взятое брезентовое ведро и закопал под одним из дубов. Просто решил, что не нужно тащить с собой все документы, вдруг к немцам попадут, мало ли как они их использовать смогут. По новой осмотрел все машины, стащил найденное поближе к оружию, решив попозже отобрать все, что мне может пригодиться. На удивление было мало бумаг, не считая личных документов погибших. Кроме трех обнаруженных ранее планшеток, других серьезных находок не было. На десерт стал разбираться с оружием. Пять автоматов (ППШ или ППД, для меня они на одно лицо), шесть карабинов, похожих на уменьшенные трехлинейки, один пулемет, видимо, Дегтярев, и четырнадцать винтовок СВТ, причем две с оптическими прицелами. Вот про них я точно знал, что оружие обалденное, только грамотного обхождения требует. Решил попробовать разобрать – все получилось! Я только наблюдал, как руки сами все делали, причем со всеми видами оружия, имевшегося в наличии! Помимо «серьезного» оружия было еще три нагана, шесть ТТ и два парабеллума. В итоге я «завис», задавила банальная жаба, ну как хоть что-то из оружия бросить?! В итоге решил: возьму с собой свой ТТ, парабеллум, наган, один автомат и СВТ с оптикой. Остальное оружие стащил в одну из оставшихся воронок, упаковал в брезент с «полуторок», сверху накрыл оторванными бортами и закопал… Жалко было, сил нет! Пока закончил со всем этим, солнце уже стало клониться к земле, одновременно навалились и усталость, и чувство голода. Разжег костер, поставил в найденном котелке чай, вскрыл банку тушенки, поставил ее поближе к костру и, достав из легковушки диван заднего сиденья, уселся у костра с картой, найденной в одной из планшеток. Уже безо всякого удивления понял, что прекрасно читаю карту и легко смогу по ней сориентироваться на местности… Знать бы только текущее свое местоположение! Понятно, что вокруг Западная Украина, но где именно нахожусь – неизвестно, где наши – тоже непонятно. Да и как мне быть дальше? Реалий жизни не знаю, ход войны помню только примерно, вояка из меня тоже не ахти…

Может, застрелиться, чтоб самому не мучиться и других не мучить? Обкатав со всех сторон и эту идею, решил не торопиться. Сдохнуть я всегда успею, а так, глядишь, и пользу какую принесу. Все, пойду к нашим, а дальше что будет, то будет! Приняв решение, поужинал и завалился спать. Проснувшись, отобрал продукты и вещи, которые могли мне пригодиться, собрал боеприпасы, навьючился оружием и, постояв минуту у могил, направился на восток.

Глава 2

М-да, шагать по лесу хорошо только налегке, прогуливаясь. Я же всего через час пути чувствовал себя загнанной лошадью. Хоть тело и молодое, но Андрей явно не утруждал себя прогулками с отягощением. Да и оружие в таких количествах, как оказалось, очень неудобно таскать на себе – тяжелое, зараза, и неудобно жутко! Но человек привыкает ко всему, втянулся и я. Часа через три, наткнувшись на родник, решил сделать привал. Из собранного поблизости сушняка разжег небольшой костерок, подвесил в котелке вариться кашу и, улегшись неподалеку, задумался. Теперь, когда никакие внешние раздражители не мешали спокойно размышлять, мне стало окончательно понятно, что скорее всего мне хана! Дело даже не в моей недостаточной подготовке. Судя по всему, я нахожусь уже в глубоком тылу у немцев, даже далекого громыхания уже не слышно. А Западная Украина – не то место, где и без фрицев одинокий сотрудник госбезопасности мог чувствовать себя спокойно, а уж теперь и подавно! Ладно, допустим, я вышел к нашим. И что дальше? Рассказать про себя правду? Либо пристрелят, как шпиона, либо в «дурку», хотя… Первое скорее, времени разбираться у наших сейчас нет. И у меня выбора тоже. Придется изображать полную амнезию, но останусь ли тогда в строю? Сплошные вопросы и никаких ответов. Да, и еще странности. Уничтоженное подразделение госбезопасности… С этим тоже куча вопросов. Когда хоронил ребят, обратил внимание, что примерно у половины погибших не было видно никаких признаков внешнего воздействия. Как будто молодые здоровые мужики одновременно подхватили «синдром внезапной смерти». Поляна и машины выглядели подвергшимися штурмовке с воздуха, но как они туда вообще попали, вернее зачем? Нет, я видел следы, откуда они приехали, и лес там не настолько густой, чтобы служить им преградой… Но зачем? Никаких секретных, да и не секретных тоже бумаг я не нашел. Ценностей тоже не было. Боеприпасов было очень мало на такое количество бойцов, даже ни одной гранаты не нашел! Найденные карты и те были практически чистыми, только обозначения границы и дополнительных постов в тридцатикилометровой зоне вдоль нее. Да и я сам. Все лицо было в кровище, волосы, как каска, от нее стали, а когда отмылся, ни одной царапины, кроме распухшего носа. Не могло же с него так натечь! Пока размышлял обо всем этом, поспела каша. Плотно поев, помыл котелок и опять завалился, уставившись в небо. Казалось, что я просто отправился в небольшой поход. Нет никакой войны вокруг, никакой чертовщины. Просто я и лес. Только успел подумать обо всем этом, как услышал доносящийся откуда-то со стороны надсадный рев мотора. Сразу исчезло расслабленное состояние! Подхватив автомат, я быстро, но осторожно, направился в сторону шума. Метров через триста мне пришлось остановиться. Оказалось, что я находился довольно близко от опушки леса. Но не это было главным! Буквально в двадцати шагах от меня стоял подбитый советский бронеавтомобиль, а на поле, расстилающемся сразу за лесом, было множество поврежденной и сгоревшей техники. И советской, и немецкой. Именно от нее и раздавался рев, который я слышал. Возле не сильно внешне поврежденного немецкого танка возилась небольшая группа немецких солдат, одетых в черные комбинезоны. Что-то друг другу доказывая, они цепляли танк к гусеничному трактору, именно такой я видел в фильме «Трактористы». Ползком подобравшись к самой опушке, я с каким-то жадным любопытством уставился на них. Видимо, это были солдаты какого-то ремонтного подразделения. Даже оружия у них при себе не было! Вот это меня не удивило, а возмутило. Гады, чувствуют себя как дома! Ну подождите, недолго вам так спокойно себя чувствовать! Оглядевшись, я заметил стоявшую неподалеку грузовую машину с большой двойной кабиной. Подобную я как-то видел на сайте, посвященном военной технике. Если не ошибаюсь, то это был тягач, используемый инженерными частями вермахта. Возле него, в тенечке, сидел по пояс раздетый немец и что-то увлеченно писал. Прямо перед машиной, составленные пирамидой, стояли винтовки. Тут я не удержался. Сам себе повторяя, что это глупо, опасно и бессмысленно, я ползком, поминутно останавливаясь, приблизился к нему. Прицелился ему в грудь и… не смог выстрелить. Палец не сгибался, как будто не мой! Тут немец вдруг поднял голову от своей писанины, и его глаза уставились прямо на меня. Такого удивления я не видел никогда в жизни! Мне показалось, что я услышал, как его челюсть ударилась о его же грудь! Тут же выражение его лица стало меняться, и понеслось! Короткая очередь из моего автомата буквально прилепила немца к дереву, у которого он сидел. Я вскочил и бросился к грузовику. На мое счастье, ни в грузовике, ни рядом с ним немцев больше не было. В ином случае на этом мои приключения и закончились бы. Встав в полный рост, я прицелился в солдат, продолжавших возиться с танком. Видимо, они просто не услышали выстрелов из-за рычания трактора. Почему-то я считал, что со своего автомата с легкостью перебью их. Как же я заблуждался! Первая очередь была единственной удачной. Один из немцев схватился за плечо, второго швырнуло лицом прямо на танк, по которому он медленно сполз на землю. Остальные, мгновенно среагировав, нырнули за танк, к ним присоединился и раненый. Сделав еще несколько выстрелов, я, поняв, что ничего этим не добьюсь, собрался подойти к ним ближе, и тут сбоку раздалась гулкая очередь, а рядом со мной выросло несколько земляных султанчиков. Бросившись под прикрытие машины, я посмотрел налево. Ну кто мне мешал сделать это раньше?! Прямо по полю в мою сторону пылили какой-то бронетранспортер и пара мотоциклов с сидящими в люльках пулеметчиками. Видимо, один из них и шарахнул по мне, да промахнулся. Тут уже не до жиру! Я развернулся, и, как говорила одна моя знакомая, попу в горсть и бегом! За какие-то секунды я долетел до родничка, подхватил оставленные вещи и, не разбирая дороги, ломанулся глубже в лес. На мое счастье, немцы за мной не погнались, так, постреляли немного, и все. Я же несся, как марал во время гона. Остановился, только когда окончательно выдохся. Шмякнувшись на землю, как мешок с удобрениями, я пытался отдышаться и одновременно мысленно себя материл. Идиот! Баран! Какого… не осмотревшись толком и все не продумав, открыл стрельбу? Герой, мля! Не было бы жалко, сам бы себе в лоб зарядил! А после этой пробежки даже поляну, на которой очнулся, не найду теперь! Отдышавшись и немного успокоившись, я осмотрел свое имущество. Да, беглец из меня лучше, чем вояка. Ничего не потерял, даже котелок не забыл!

2

Со стоном собрав свое «хозяйство», я, посмотрев, где находится солнце, опять поплелся на восток. На душе было мерзко. Перед глазами стояло лицо немца, убитого мной первым. Оказывается, не так просто убить человека, даже если он враг. Так шагал я, размышляя обо всем произошедшем, когда увидел, что деревья впереди редеют. Аккуратно сложив вещи и винтовку под кустом орешника, я, взяв наизготовку автомат, осторожно направился к опушке. В этот раз не было слышно никаких звуков, выделявшихся бы из общего лесного звукового фона, но я не расслаблялся. На самом краю леса росли какие-то небольшие, но густые кусты, в которые я аккуратно и заполз. Из них открывался прекрасный вид, посмотреть было на что. На довольно большой поляне, в дальнем конце которой виднелась вырубка, находилось несколько строений, огороженных невысоким редким заборчиком. Именно так я себе и представлял лесные хутора. Вот только тихо так почему? Ни людей, ни живности не слышно. Не могу себе представить хозяйство без скотины и тем более без собаки! От опушки до хутора было метров пятьдесят, и толком рассмотреть его у меня никак не получалось, поэтому мне пришлось вернуться к вещам и сменить автомат на винтовку. При отсутствии бинокля оптика была очень кстати. Выбрав место, с которого я мог бы рассмотреть все, не выдав себя бликом от прицела, я занялся осмотром. Все было вроде нормально, но вот тишина эта, будь она неладна! Еще меня смущала приоткрытая дверь в дом, выглядевший главным. Так ничего и не увидев, вернулся к вещам, опять поменял оружие, заменил диск у автомата на полный и решительно зашагал в сторону хутора. Чем ближе я подходил к дому, тем меньше уверенности у меня оставалось. Вблизи все выглядело не таким хорошим, как издалека. Потому что добавился запах. Запах крови и смерти. А вот и собака. У самого крыльца дома валялся мертвый пес, буквально разорванный выстрелами, кровь уже впиталась в пыльную землю, и над останками пса вился целый рой мух. Толкнув дверь стволом автомата, я нерешительно вошел в дом. Увидел перед собой большую комнату, на полу лежали тканые половички, посреди комнаты стоял простой большой стол и шесть стульев возле него. В углу комнаты стоял шкаф со стеклянными дверцами, за которыми была видна посуда, рядом с ним дверь, завешенная цветастой занавеской. Над столом, закрепленная к потолку, висела керосиновая лампа. Честная бедность. Именно так можно назвать эту обстановку. Дойдя до внутренней двери, я, делая шаг, отвел левой рукой занавеску и наткнулся взглядом на ствол пистолета, глядящего мне прямо в лицо.

Глава 3

Оказывается, смотреть в дуло направленного на тебя оружия не страшно. Жутко! В голове была гулкая пустота, в которой билась одна мысль – п… котенку!

– А-андрей? Т-ты-и-и?!! – Пистолет медленно опустился. – Но ты ведь убит!

Вместо бездонного жерла пистолета перед моим лицом появилось бледное исцарапанное лицо.

– Я же сам видел тебя мертвым! И пульс не прощупывался… – Лицо вдруг скривилось в судороге. – Как…

И тут оно исчезло. Несколько секунд я еще простоял в ступоре, затем я почувствовал, что уже сижу на полу.

Вытер рукавом вспотевший лоб и наконец обратил внимание на того, кто лежал на полу передо мной.

Это был довольно высокий худощавый мужчина, лет тридцати на вид, одетый в форму, похожую на мою, только на петлицах были не кубики, а по шпале. Его лицо было сильно исцарапано и невероятно бледное. Форма вся в крови, левое плечо и живот кое-как перебинтованы. Дыхание его было очень частым. Только я шевельнулся, собираясь встать, как он открыл глаза и посмотрел на меня.

– Все-таки это ты… Не показалось… – Его голос был слабым и каким-то механическим. – Я уж подумал, что перед смертью бредить начал. – Он усмехнулся одними губами. – Хорошо, это к лучшему. Слушай сюда, сержант. Мне конец. Не спорь, у меня в животе осколок и две пули. Так что сам понимаешь. – Он сипло откашлялся и продолжил: – Уже чудо, что мы с тобой разговариваем. Я надеялся в бою умереть, но не судьба, значит. Так что… – Его лицо неуловимо изменилось, стало жестким. – Слушайте боевой приказ, товарищ сержант государственной безопасности! Любой ценой выйти из окружения, перейти линию фронта и доставить груз особого назначения в особый отдел не ниже дивизионного. Для сотрудников особых отделов любого уровня сообщите код 512, запомни – код 512. Груз закопан на западном краю поляны под приметной березой, она как буква «Ч» растет, сразу узнаешь. При опасности захвата груза немцами груз уничтожить! Сделай все возможное и невозможное, но доставь его к нашим. Понял, сержант?

Я открыл рот, но только кивнул. Ему оказалось достаточно и этого, он продолжил:

– Иди, выкопай груз и возвращайся.

Все еще ошарашенный, я поднялся, вышел на крыльцо и огляделся. Ни хрена себе ситуация! Вот я попал, что же мы везли-то? Решив, что скоро все равно все узнаю, направился в указанном направлении. Береза действительно оказалась приметной и сразу узнаваемой. Когда-то она была надломана, вот и выросла большая буква «Ч». Лопату взять и не подумал, поэтому пришлось копать прямо руками. Но земля была мягкой, закопано недавно, и справился я быстро. Из ямки я достал небольшой ящичек килограмма в три весом, размером примерно со среднюю обувную коробку, обшитый зеленой тканью с кучей сургучных печатей. Отряхнулся и направился к дому. Зайдя в дом, увидел, что лейтенант, скривившись, сидит за столом, пистолет лежал перед ним.

– Нашел? Молодец! Приказ ясно понят? – Он внимательно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Выполняй приказ, и прощай!

Я замер, не зная, как поступить, но он решил за меня:

– Бе-е-го-о-ом!!!

Непонятно, как я оказался на улице. Да такого рева и от здорового не ожидаешь, не то что от раненого! Только повернулся к дверям, и тут раздался выстрел… Кинувшись в дом, я увидел то, что подсознательно и ожидал. Лейтенант застрелился. Осмотрев тело, я понял, что так и не узнаю его имени. Никаких документов при нем не было. Видимо, он их уничтожил раньше. Жаль мужика. Настоящий был.

Похоронив лейтенанта на окраине хутора, я, вернувшись за вещами, с тяжелым сердцем продолжил свой путь. Через пару часов начало смеркаться, я начал уже выбирать место ночлега, когда услышал голоса и плеск. Потихонечку двигаясь в их сторону, я наткнулся на заросли ивы. Значит, река или озеро совсем рядом. Не успел толком обдумать эту мысль, как услышал голоса и плеск гораздо ближе. Как мне показалось, несколько мужчин разговаривали на польском языке. Ага, этим ребятам мне не с руки на глаза показываться, промелькнула мысль… Я быстренько, на полусогнутых, шмыгнул туда, где заросли показались мне погуще. Вовремя!

Не успел я снять вещмешок, как метрах в пятнадцати от меня из ивняка гуськом вышли пять вооруженных мужчин в какой-то полувоенной одежде. На голове идущего первым была какая-то странная то ли кепка, то ли фуражка. И тут я вспомнил: такие назывались конфедератками, они в польской армии были! Не заметив меня, группа вояк направилась в сторону, с которой я пришел. Да, везет мне, только пугает это. Когда часто везет по мелочи, может один раз не повезти по-крупному, тогда все предыдущее везение ни к чему! Несмотря на эти мысли, я опять навьючился своим имуществом и направился в ту часть ивняка, из которой вышли бойцы «Великой Польши», и не прогадал. До реки действительно было несколько метров, а в тени ив была привязана небольшая лодка. Я аж матюгнулся на радостях. Перерезав веревку, я уселся в лодку и, стараясь не шуметь, погреб к другому берегу. Речка была небольшая, метров сорок, наверное, поэтому переплыл я быстро. Достигнув нужного берега, я оттолкнул лодку, отправив ее в свободное плавание, а сам направился дальше. Вскоре стало совсем темно, да и желудок напомнил, что его нужно наполнить, поэтому решил – все! Привал. Нарезал с ближайших деревьев веток, сделал себе лежанку и что-то вроде небольшого отражающего экрана, под прикрытием которого развел небольшой костерок.

3

Перекусив, стал внимательно разглядывать загадочный груз. Что же там такого важного? Списки подпольщиков или еще что? Поиздевавшись над своей головой еще несколько минут, принял решение – вскрывать! Сказано – сделано! Ножом сделал разрез и освободил от ткани небольшой металлический ящичек. Без замка, с одной защелкой. В нетерпении открыл коробку, убрал лежащую сверху вату и замер… Мне стал понятен приказ лейтенанта и странный маршрут чекистов. Но при этом вопросов стало намного больше, чем было с самого начала, и получу ли я на них ответы, знает только бог. В ящичке, на стопке каких-то бумаг, лежало всего две небольшие штучки. Сотовый телефон и КПК.

Глава 4

Не знаю, сколько времени я просидел, глядя на такие знакомые вещи из такой далекой жизни. Одна мысль сменяла другую, но, по сути, это были одни и те же вопросы, задаваемые по-разному. Почему? Откуда? Как?

Достав из коробки старый добрый N72, привычным движением нажал кнопку включения. Загорелся экран, под мелодию, от которой неожиданно выступили слезы, произошло рукопожатие, и телефон загрузился. Столбик заряда был чуть выше половины, сети, естественно, не было, и я начал просматривать память аппарата. М-да. Пустота! Ничего, кроме стандартного содержимого нового телефона, даже контактов не было! Выключив машинку, снял заднюю крышку и посмотрел «симку». Обычная, эмтээсовская. Отложил телефон и взялся за КПК. Повертел в руках и увидел, что это просто кусок пластмассы. Задняя крышка почти по всей площади была проплавлена. Целой оставалась только лицевая сторона. Черт, а я-то уже губу раскатал! Переберусь к нашим, дам кучу инфы. Ага, счаз! Нет, для инженеров и ученых эти аппараты даже в сломанном виде – просто клад! Но только в перспективе. А сейчас… Эх, ну не мог КПК целым быть?! Да еще с кучей информации полезной! Еще минут пять я продолжал жаловаться на жизнь, пока не вспомнил про бумаги. Из них я выяснил, что подарки из будущего были обнаружены в стеклянной банке, с которой неизвестный пытался перебраться на территорию СССР со стороны польского Генерал-Губернаторства в ночь на 22 июня. За полтора часа до начала войны. Неизвестный был убит огнем с сопредельной стороны. Никаких особых примет у убитого не было. Помимо стеклянной банки, при нем обнаружен только пистолет «Вальтер» с тремя патронами. Ну а потом началась война.

Да. Не повезло кому-то. Светлая память ему. Ну да ладно, что уж теперь. Все, хватит заниматься ерундой, буду спать!

Утром еле заставил себя встать – навалилась такая тоска, что хоть волком вой! Освободил один подсумок от обойм к СВТ, упаковал в него гаджеты с бумагами и прицепил к ремню. Так будет надежней, чем в мешке таскать. С этими «подарками» я теперь и на минуту не расстанусь. Съел последнюю банку тушенки и взялся чистить автомат. А то совсем запустил это дело. Закончив, собрался и опять в путь. Помимо всего прочего, теперь возникла еще одна проблема. Еда! Ну кто мне мешал на хуторе поискать?! С другой стороны, я ведь мог тогда с той пятеркой в лесу столкнуться. Они бы меня влет уработали! Я бы и чирикнуть не успел! Может, и к лучшему, что не догадался еду поискать. Но теперь хоть как к людям нужно. А в качестве оплаты наган отдам, или парабеллум, или часы. Так и шагал, размышляя, пока, сам не заметив как, вышел на дорогу. Благо она была пустая! Но следов на ней хватало, жаль только, не те, которые бы мне хотелось видеть. Метрах в десяти от меня, на обочине, стояла разбитая санитарная машина. Казалось, что на ней живого места не было! Кабина и фургон снизу и доверху исклеваны следами пуль. Стенка фургона снизу и земля под ним стали буро-коричневого цвета. Дунул ветерок, и меня чуть не вырвало, такой запах навалился! Решив не подходить близко к ставшей братской могилой машине, я по широкой дуге обогнул ее и направился по дороге в сторону, куда ехала санитарка. Решил, что, если возникнет опасность, я всегда успею уйти в лес. А так хоть определюсь точно, где я, в конце концов, нахожусь.

Минут через десять пути впереди послышался шум. Сойдя с дороги в кусты, я вскинул автомат и стал ждать. Через пару минут из-за деревьев показалась повозка. Рыжая коняга не спеша тянула за собой погромыхивающую телегу, на которой сидели два примечательных типа. Один молодой, лет восемнадцати на вид, худющий, напоминающий всем своим видом цаплю. Особенно подходили к этому образу длинный нос и растрепанные, как перья, черные волосы. Одет он был в новенькую красноармейскую гимнастерку без петлиц, подпоясанную простым ремнем, и серые брюки, заправленные в пыльные, стоптанные сапоги. Второй был постарше. Лет сорока на вид, крепко сбитый детина. Одет в незнакомый мне, но явно военного образца темно-зеленый китель, расстегнутый до груди, благодаря чему была видна белая, с красной вышивкой, рубаха. Штаны и сапоги выглядели на нем как единая форма. В отличие от «цапли» он выглядел солидно. Особенно этому способствовал ремень с портупеей, весь обвешанный какими-то сумочками и чехлами. Объединяло этих типов одно – винтовки, лежавшие рядом с каждым. Интересно, что это за вояки? Не особенно задумываясь о своих действиях, я шагнул на дорогу и скомандовал:

– Стоять! Руки вверх!

И понеслось. «Цапля» сразу поднял руки, а вот второй… Каким-то тягучим, но быстрым движением он, подхватывая свою винтовку, не соскочил, скорее, перетек с телеги на землю и уже почти направил на меня оружие, когда я срезал его длинной очередью. Пулями его отшвырнуло к заднему колесу, где он пару раз дернулся и замер окончательно. Из-под его тела показался темный ручеек, который тут же стал впитываться в дорожную пыль. Молодой же только поднял руки еще выше и побледнел, дико вытаращив глаза в мою сторону. Что особенно меня удивило, так это то, что коняга не обратил никакого внимания на стрельбу, только всхрапнул недовольно да переступил ногами.

Подойдя к телеге, держа автомат одной рукой, не отводя ствола от живота молодого, левой рукой бросил его винтовку на землю, к оружию «старшого». Отойдя на пару шагов, поудобнее перехватил автомат и приказал:

– Ну, давай рассказывай!

– Что рассказывать? – все так же испуганно тараща на меня глаза, переспросил он.

– Все рассказывай! Как докатился до такой жизни, где ближайшие немцы, сколько еще таких, как ты? Все рассказывай!

Я приподнял автомат, и он запел! Оказалось, что он вообще очень хороший парень, зовут его Дмитрий. Убитый – его дядька Николай, а сами они направлялись из Богданов в сторону Гниличей, где собирались присоединиться к окруженной там части Красной армии, а за оружие дядька схватился, так как за бандита меня принял. Меня аж умилило такое красноречие. Неужели он всерьез решил, что я ему поверю? И что же мне с ним теперь делать? Просто так пристрелить я его не смогу, рука не поднимется. Отпустить? Тоже не вариант. Явно же или бандеровец, или еще какая-нибудь гадость. Тут смотрю, у «цапеля» глаза еще больше округлились, как будто он чудище лесное увидал. По спине аж мурашки побежали. Вспомнив, как часто я читал про подобное, не очень умело, зато быстро, делаю шаг влево с одновременным поворотом и облегченно выдыхаю: не один. Из кустов за нами с интересом наблюдали четверо в форме Красной армии. Но, в отличие от «цапеля», со всеми положенными знаками различия, причем один явно командир с двумя шпалами в петлицах. Я аж заулыбался и автомат опустил, такое на меня облегчение свалилось. А забытый мной Дмитрий в этот момент решил побегать, но неудачно. Один из бойцов, стоявших в кустах, даже не поднимая к плечу винтовки, выстрелил, и все. Отбегался. Я же, глянув в сторону новообразованного трупа, представился:

– Сержант НКГБ СССР Стасов, – и вопросительно посмотрел на старшего из бойцов.

Он не заставил себя ждать:

– Командир 106-го отдельного батальона разведки майор Лятовский. – Затем, улыбнувшись одними губами, продолжил: – Документы предъявите, товарищ сержант.

Двое бойцов ненавязчиво контролировали мои действия, а четвертый, подобрав валяющиеся винтовки, стал осматривать телегу. Я же, вздохнув, достал из кармана удостоверение и предъявил его майору. Тот, внимательно его изучив, уже по-настоящему улыбнулся и убрал пистолет в кобуру.

4

– Один, сержант? – спросил он.

– Один, товарищ майор. Мне бы с особистами встретиться, – продолжил я. – пообщаться нужно.

– Будут тебе особисты, если целы. – И тут же переключился на бойца, осматривавшего телегу: – Рахнин, если что полезное – забирай и пошли. Времени мало. – Потом повернулся ко мне и продолжил: – Пойдемте, сержант, а то действительно мало времени.

Через два часа я был в расположении 41-й стрелковой дивизии.

Пока добирались до наших, поговорить с майором мне не удалось. Сил на это у меня не хватало. С такой скоростью передвижения по лесу, которую развивали эти мужики, я еще не сталкивался! По дороге встретились еще с тремя группами, поэтому в расположение дивизии пришли как целый взвод. Меня сразу направили в штаб.

Штаб располагался в небольшом одноэтажном доме. Суета стояла жуткая. Как теперь я узнал, дивизия находилась в окружении, и то, что мы прошли, было просто чудом! Таким же чудом являлось то, что нет авианалетов и атак. Из разговора с начальником политотдела, батальонным комиссаром Касатоновым, выяснилось, что особого отдела больше нет. Заниматься моей «великой» персоной ни Касатонову, ни кому-либо другому не было ни времени, ни сил, тогда комиссар отправил меня к Лятовскому, мол, «уже познакомились, вот и шагайте». Уже шагая с майором «в расположение», из разговора с ним мне стало более понятно, что происходит вокруг. Наконец-то я узнал число! Сегодня 29 июня! Дивизия приняла бой на Львовском выступе в районе города Рава-Русская. Да еще как приняла! Они так вломили немцам, что на три километра углубились на территорию Польши! Но на флангах, особенно на левом, дела шли намного хуже, и дивизия была вынуждена отступать. Сейчас в строю было меньше половины людей, которые вступили в бой 22 июня. Да, добрался до наших, что же дальше будет?

А дальше был первый в моей жизни авианалет. Потом было много всякого, но ЭТО я никогда не забуду. Никогда не считал себя героем, но и трусом тоже себя не называл. Но в тот день я боялся невероятно. Казалось, что каждая бомба, вылетающая из пикирующего самолета, летит прямо в меня. А дикий вой, издаваемый немецкими штурмовиками? Казалось, что этот кошмар никогда не прекратится! Я лежал на дне небольшого окопчика, пытался прижаться к земле, но она, как живая, раз за разом отбрасывала меня от себя. Этот вой, рев самолетных моторов и грохот взрывов слились в какой-то кошмарный концерт. Казалось, что это и есть тот самый, много раз обещанный Армаггеддон! У меня вылетело из головы, что я знаю, что это не конец всему, что мы победим, назло всему победим. Ничего этого я не помнил. Я молился. Не знаю, из каких тайников памяти выскочили эти слова, но я раз за разом, снова и снова шептал:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Не знаю, может, именно молитва спасла меня, но, когда я услышал рядом крик «К бою!», я испытал счастье! Появился враг, с которым я могу бороться, который может убить меня, но и я могу убить его! Пропали тошнотворная слабость, страх и чувство бессилия. На смену им пришли радость и облегчение. А в голове одно – наконец-то!

Поднявшись в окопе, который стал еще мельче, я посмотрел вперед. По полю, на котором уже стояло много сгоревших танков и бронетранспортеров, шли они, враги. Мне показалось, что все это я где-то уже видел, и внезапно понял – да, видел! В фильмах о Великой Отечественной!

Пока немцы были далеко, я осмотрел свое оружие, все было в порядке. Наконец-то я проверю свою «светку» с оптикой! Устроился поудобней, выбрал цель. Ею оказался худощавый молодой немец в расстегнутом до середины груди кителе. Вот в этот треугольник, в виднеющуюся там синюю майку, я и влепил пулю. «Светка» мягко, но сильно толкнула в плечо, потом еще раз и еще, и еще. Часто я, торопясь, промахивался. Но и попадал немало. Когда они подошли ближе, взялся за автомат. Все же с ППД стрелять намного неудобнее и труднее, чем из «калаша». Да и кучность оставляет желать лучшего. Зато боекомплект! Как-то неожиданно быстро немцы оказались совсем рядом, и началась рукопашная схватка. С первым мне просто повезло, я срезал его очередью в упор, а вот второй… Не успел перевести автомат на него, как он выстрелил, и автомат буквально вырвало из моих рук. Поняв, что достать пистолет просто не успею, кинулся на фрица с голыми руками. Все-таки мне продолжало везти! Выстрел, которым он разбил мой автомат, стал последним для него. Пока он передергивал затвор своей винтовки, я уже был рядом и вцепился ему в горло. Он выпустил из рук превратившуюся в палку винтовку и сдавил мое горло. Упав на землю, мы катались, как два зверя, одержимые одной мыслью – убить! Я что-то хрипел, задыхаясь, он тоже что-то сипел по-своему, то сверху был я, то он. В какой-то момент я понял, что могу нормально дышать, а перед моим лицом – мутнеющие серые глаза. Я сполз с мертвого немца, и меня вырвало. Кое-как вытерев лицо, я огляделся – бой заканчивался. Немцы отступали, наши, собирая оружие и раненых, возвращались в окопы. Сил встать на ноги не было, и я возвращался в окоп на четвереньках, будто не умел ходить. С немца, убитого мной из автомата, я снял его ременную разгрузку, на которой были закреплены магазины ко ставшему моим МП-38. Буквально свалившись в свой окоп, я обессилено откинулся на стену. Жутко захотелось пить… Будто поняв мое состояние, сидящий рядом со мной боец протянул мне фляжку. Какая же вкусная была эта теплая, почти горячая вода! С трудом оторвавшись от фляжки, с благодарностью вернул ее хозяину. Тот посмотрел на меня и неожиданно спросил:

– В первый раз в бою?

Я молча кивнул.

– Ничего, привыкнешь, – продолжил он слегка надтреснутым голосом. – После первого раза всем плохо бывает, а потом ничего, втягиваешься.

Я с удивлением уставился на него. Несмотря на грязь, покрывавшую его лицо, было видно, что это молодой парень, примерно моего возраста. На грязном лице блестели зубы и глаза, он подмигнул и сказал:

– Не тужись, все нормально будет. Станешь как мы, злобинские, а злобинские на драку всегда злые были. Фашисты это еще поймут! – И, протянув мне руку, представился: – Сергеев Андрей!

Машинально пожав руку, ответил:

– Тоже Андрей, только Стасов. – И тут все завертелось перед глазами. Злобинские, Сергеев Андрей. Это же мой двоюродный дед! Мне же бабка про него рассказывала, что он в начале войны без вести пропал! А родной дед тоже присказку про злобинских повторял! Они же из енисейских казаков, со станицы Злобино, которая сначала превратилась в деревню, а потом частью Свердловского района Красноярска стала.

– Э! Ты чего! – Я увидел перед собой испуганное лицо своего деда. – Ты прекращай помирать, сначала еще несколько гадов грохни, тогда уж ладно! – Видимо, только теперь разглядев мои петлицы, он дернулся: – Ой! Товарищ сержант, извините!

– Нормально все, – сипло прошептал я. – Это просто отходняк, сейчас все пройдет. И на «вы» не нужно!

В голове был шторм! Он? Не он? Как быть? Что делать? И вдруг пришло спокойствие и понимание. Сделаю все, что от меня зависит, чтобы этот Андрей Сергеев не сгинул в боях на украинской земле, а выжил. Выжил и вернулся домой, а если я хоть как-то приближу день возвращения домой таких же Андреев, то проживу свою вторую жизнь не зря!

– Ну ты даешь, тезка, – продолжил он. – Побледнел, глазоньки закатил, ну впрямь девка перед первым разом! – и жизнерадостно заржал. Мы сидели и смеялись, когда раздался свист, за которым последовал один взрыв, потом еще и еще. Взрывы слились в один грохот, земля опять отталкивала меня от себя, а я лежал и улыбался, сам не зная чему. Потом прилетели самолеты, за ними опять била артиллерия и минометы, снова атака немцев, и так раз за разом. Стало уже темно, а этот бой все не прекращался. Время от времени передавали какие-то приказы, но все они будто проходили мимо моего сознания. Только последний приказ встряхнул меня: сообщили, что идем на прорыв! Последующие двое суток почти не помню. Перегруженный мозг просто отказался помнить происходившее: бой, за ним новый, за ним опять новый. Но мы шли. И вышли. Дивизия, вернее то, что от нее осталось, пробилась из окружения и начала сосредотачиваться в районе города Струсова.

5

Глава 5

Я сидел на крыльце дома и был счастлив. Жив, греет солнце, чистый. Что еще нужно, чтобы считать себя счастливым человеком? Из дома пахло чем-то вкусным, значит, скоро еще и покушаю, совсем хорошо станет. Оглядевшись, решил проверить, высохла ли форма? Пани Ядвига, хозяйка хутора, любезно ее постирала, заявив, что «пану командиру она постирает, а бойцы не маленькие, сами могут». Улыбнувшись воспоминаниям, стал одеваться, брюки местами были еще влажными, но сойдет! В этот момент меня нашел посыльный. Молодой невысокий рыженький парнишка заполошно вбежал на хутор и заблажил густым басом:

– Товарищ сержант госбезопасности! Товарищ сержант!

Охренев от полного несоответствия облика и голоса, в первый момент я не сообразил, что он ищет меня. Тут он оглянулся, увидел мою обалдевшую рожу и радостно пробасил:

– Товарищ сержант госбезопасности, еле отыскал! Вас товарищ батальонный комиссар вызывает! Срочно! – и с чувством выполненного долга уставился на меня.

– Вызывает, значит, иду! – Я глянул на себя. – Подожди, соберусь.

Обулся, уже привычно влез в немецкую разгрузку, так же привычно затянул ремень, согнал складки гимнастерки назад, проверил оружие со своим грузом и, подхватив автомат, направился на выход. Уже в дверях поблагодарив хозяйку за выстиранную форму, которую она еще и подшила местами, я вышел к «басистому». Шли минут двадцать, и время подумать у меня было. Сейчас, вспоминая себя недельной давности, я поневоле ухмылялся. Рембо, мля. Сколько стволов с собой собрал! А сейчас пистолет, автомат, и все! Мне хватает, правда, гранат бы неплохо парочку, но чего нет, того нет! И вещмешка нет, в болоте остался, с пушками и тракторами. Даже не помню, когда именно остался без него, хорошо, что догадался «груз» в подсумок уложить. Он почти сухим у меня остался. Машинально проверив бесценный подсумок рукой, понял, что мы уже пришли. Мой провожатый уже заходил на еще один хутор, правда, больше того, на котором остановился я. Дойдя до большого дома, рыжий пробасил: «Вам туда» и направился по каким-то своим делам.

Удивленно глянув ему вслед, я поднялся на крыльцо и открыл дверь. Пройдя через небольшой коридор и открыв еще одну дверь, оказался в большой светлой комнате с уже примелькавшимися вязаными половичками на полу. В центре комнаты стоял стол, на котором лежали бумаги, карты, какие-то папки. У меня аж ностальгия проснулась. До того мне это зрелище напомнило собственный стол в период подготовки годовой сметы, аж слеза навернулась! За столом сидел невысокий плотный мужчина без гимнастерки, с накинутой на плечи рыжей кожаной курткой. Он поднял голову от бумаг, которые внимательно изучал, и вопросительно взглянул на меня.

– Сержант НКГБ Стасов! – громко начал я, потом сбился и неуверенно продолжил: – Прибыл по вашему приказанию, товарищ батальонный комиссар.

Сморщившись, будто нюхнул чего-то острого, комиссар спросил:

– Если не ошибаюсь, вы шифровальщик?

– Так точно, товарищ комиссар!

Он удивленно посмотрел на меня, будто увидел неведомого зверя, потом отвел взгляд и сказал:

– Побудьте во дворе, скоро вы мне понадобитесь.

– Есть!

И, повернувшись, я направился во двор. Охренеть! Работа по специальности! Да я же ни черта не умею и не знаю в деле шифрования! Ну что я делать-то буду! Елки-палки, ну нормально же все было, не сегодня-завтра добрался бы до особого отдела, и все! Задача-минимум выполнена! Нет же, комиссару шифровальщик понадобился! Куда своих-то дели? У штабных не сильно большие потери были вроде… Эх, жизнь моя жестянка! Закурив, уставился на небо. Блин, какое оно красивое! Сегодня хорошо, с утра ни одного немецкого самолета не видал. Тут кто-то слегка прикоснулся к плечу. Повернувшись, увидел подтянутого, чистенького, как с картинки, младшего лейтенанта с артиллерийскими эмблемами.

– Вы Стасов?

– Я.

– Пойдемте, вас ждут.

Шагая за «младшим», опять начал лихорадочно думать, как выкрутиться из сложившейся ситуации. В итоге решил – что будет, то будет! Будет день, и будет пища. Войдя в первую дверь, мысленно перекрестился и шагнул за провожатым в комнату. За это время в ней почти ничего не изменилось, почти…

Вместо комиссара меня встретил улыбающийся здоровенный мужик, в такой же, как у меня, форме. Отличие было в размерах и петлицах. На петлицах было по три шпалы. Рядом с ним стояли два сержанта, тоже в форме НКВД, оба с ППД в руках. Судя по поскрипыванию пола, сзади слева тоже кто-то находился. Заканчивалась компания моим провожатым, стоявшим теперь справа от меня с наганом в руке.

Видимо, оставшийся довольный моим поведением, лейтенант улыбнулся еще шире. «Как только морда не треснет?» – промелькнула у меня мысль.

– Сдайте оружие, только, пожалуйста, без глупостей, – мягким тоном доброго дядюшки, нашедшего считавшегося безвозвратно потерянным племянника, сказал он. – Аккуратненько, за ремень, положите автомат на пол… Вот и молодец! Теперь так же медленно расстегните свой ремень и всю сбрую сбросьте на пол сзади. Теперь заведите руки за спину, сложите их вместе ладонями наружу.

Выполнив последнее действие, я почувствовал, как на моих руках застегнулись наручники. Тут же раздался облегченный вздох сразу нескольких человек. Похоже, что сопровождающие лейтенанта не дышали все это время. Уже без улыбки, но все тем же доброжелательным голосом лейтенант продолжил:

– Присаживайтесь и назовите себя, только прошу, не нужно про Стасова! Это…

Решив немножко прояснить ситуацию, я рискнул спросить, не дожидаясь окончания вопроса:

– Простите, могу я узнать, кто вы? Вежливые люди, тем более сотрудники органов, всегда представляются. – И полетел кубарем в дальний угол комнаты. Не успев прийти в себя, я почувствовал, как меня поднимают и снова сажают на стул, хорошо встряхнув перед этим.

Перед глазами снова появилось лицо лейтенанта, которое продолжало улыбаться, но уже сочувственно:

– Вам разве никто и никогда не говорил, что перебивать говорящего – это неприлично? Надеюсь, это мягкое напоминание о хороших манерах будет последним? – Дождавшись моего кивка, он продолжил: – Но я выполню вашу просьбу. Лейтенант НКГБ СССР Щукин, сотрудник особого отдела 6-го стрелкового корпуса.

Я скривился от боли в правом ухе и выдохнул:

– Код 512, – и уставился на него.

К моему сожалению, особых перемен не произошло. Единственное, улыбка пропала с лица лейтенанта и взгляд изменился, стал каким-то обиженным.

– Так-так-так, – пробормотал он. – Значит, вон оно как. – Задумавшись на секунду, он крикнул: – Семенов, срочно машину!

Подумал еще с минуту и спросил уже меня:

– Что-то есть?

Правильно поняв его вопрос, я ответил:

– Подсумок слева, только не открывать никому, кроме вас и начальника особого отдела.

Утвердительно кивнув, он продолжил «разговор»:

– Наручники снимать пока не будем. Сам понимаешь, пока ты просто очень подозрительное лицо. Ну а дальше, дальше будет видно.

Минут через пять, услышав шум мотора, лейтенант приказал:

– Выдвигаемся!

Меня, подхватив с двух сторон, вывели на улицу. Во дворе стояла «полуторка», в которую погрузили меня и сели все остальные. Лейтенант, забрав подсумок с «подарками из будущего», сел в кабину, меня посадили на пол возле кабины. Рядом, с оружием в руках, на какие-то мешки сели сержанты, а немного ближе к заднему борту – «младший лейтенант» и здоровенный, как медведь, старшина в обычной пехотной форме. Проскрежетала коробка передач грузовичка, машина дернулась, и мы поехали.

Ехать было, прямо скажем, некомфортно. Трясло жутко, через несколько минут неспешной езды мне уже казалось, что моя «пятая точка» превращается в один большой синяк. Самым поганым было то, что даже сменить позу мне не давали. На каждую попытку пошевелиться меня дергали сразу с двух сторон, а потом вообще заявили:

– Будешь дергаться, во второе ухо получишь!

Решив, черт с ней, с жопой, голова дороже, я смирился и затих. Ехали долго, сначала по проселочной дороге, потом выехали на шоссе, все забитое красноармейцами и техникой. И без того не быстрая, езда превратилась в черепашью. Палило солнце, пыль, шум. Чьи-то маты. Одним словом, прифронтовая дорога. И тут раздался чей-то истерический, громкий крик, мгновенно подхваченный еще десятками голосов:

6

– Воздух!!!

Я вскинул голову. С запада в голубом без единой тучки небе приближалось девять точек, превращаясь в уже знакомые Ju-87. Машина остановилась, лейтенант, открыв дверь, встал на подножку, повернулся к нам и только собрался что-то сказать, как первый из «лаптежников» свалился на крыло, врубил сирену, и началось. Только маленькие капельки бомб отделились от лидера, уже выходящего из пике, только с диким воем сирены «Юнкерса» начал смешиваться пронзительный визг бомб, как ему на смену заступил следующий. Вместе со своими конвоирами я кинулся к обочине, но, споткнувшись, упал. Младший лейтенант потянул меня, помогая встать, и тут бомбы долетели до земли. Первая же попала в нашу «полуторку». Близким взрывом меня подбросило вверх, перевернуло и швырнуло опять на землю. Я попытался перевернуться, но почувствовал удар, а дальше – темнота.

– Как он? Живой?

– Да, товарищ старший лейтенант. Видимо, контузия оказалась серьезней, чем мы считали, да еще и головой он сильно ударился. Я думаю, что через пару дней он придет в сознание и вы сможете с ним побеседовать. И еще: вот записи нашего сотрудника, сидевшего… – Голоса удалялись, и не было ясно, на самом деле я их слышу или это галлюцинация? Попытка открыть глаза привела к тому, что весь мир, взбесившись, закрутился вокруг меня, и мое сознание растворилось в хаотичном мельтешении каких-то лиц, звуков и непонятных образов.

Белый потолок, белые стены, белая дверь. Окно, прикрытое белыми занавесками, белая простыня и наволочка. Только синее шерстяное одеяло и блестящая спинка кровати выделялись из этого царства белизны. Та-а-ак. И где я нахожусь, собственно? Судя по всему, в госпитале. Но одиночная палата в прифронтовой полосе начала войны? Ага, счаз! Скорее поверю в отступление фрицев, чем в такую благодать! Фрицев, фрицев… Какая-то мысль свербила в уголочке сознания, но никак не давалась для осознания. Мля-я-я-я-я! А может, я у них? Расхерачили дорогу, потом нашли бесценный подсумок, меня в форме НКВД, но в наручниках. Может, и кого из сопровождающих взяли. Вот и лежу в их госпитале, пока не стану пригодным для бесед и сотрудничества? Черт, черт, черт! И тишина вокруг, ничего не слышно, будто вымерли все. Нужно повернуть голову налево, осмотреть вторую часть палаты, может, какая-то деталь хоть какую-то подсказку даст? С трудом, преодолевая жуткую слабость, поворачиваю голову и упираюсь взглядом в чей-то белый халат. У глухой левой стены стоял небольшой столик со стулом. На столе стояли большой граненый графин с водой и стакан. Рядом лежала стопка каких-то бумаг. На стуле в накинутом поверх формы халате сидел молодой, лет тридцати, плотного телосложения мужчина и смотрел на меня. Встретившись с ним взглядом, я обалдел. Такого интереса к своей скромной персоне я не чувствовал никогда в жизни! Несколько мгновений мы смотрели в глаза друг другу, потом он отвел взгляд и спросил:

– Пить хотите?

Я открыл рот, но не смог выдавить из себя ни звука. В джунгли пришла великая сушь, закрутилась в голове идиотская фраза. Правильно поняв мое состояние, неизвестный налил в стакан воды из графина и, приподняв мне голову, напоил меня. С жадностью выхлебав стакан, я удовлетворенно прикрыл глаза.

– Ну так как, вы можете говорить?

– Да, могу. Где я?

– Вы в госпитале для сотрудников НКВД, под Житомиром.

– Как вы можете это доказать?

– Что именно? – В голосе мужчины звучал неподдельный интерес. – То, что вы в госпитале НКВД? Или то, что вы рядом с Житомиром?

– И первое и второе!

– М-да, молодой человек, такого в моей практике еще не было! – В его голосе явственно проскальзывало веселье. – Этот вариант мы тоже рассматривали, так что… Семенов!

Дверь палаты мгновенно открылась, и на пороге появился крепыш в форме сержанта НКВД.

– Машину, двух человек, пять минут.

Сержант молча козырнул и закрыл дверь.

А «человек в халате», пройдясь по палате, спросил:

– Есть какое-то место, которое вы сразу узнаете? – Дождавшись ответа, удовлетворенно хмыкнул и пробормотал: – Хорошо, очень хорошо.

Через пять минут дверь снова открылась и в палату вошли два амбала, поверх формы одетые в белые халаты, с носилками в руках одного из них.

– Ну что, покатаемся? – Мужчина подошел к дверям и сбросил свой халат на спинку моей кровати, оказавшись старшим лейтенантом. – Карета у подъезда, помощники прибыли, вперед!

Амбалы легко, как пушинку, переложили меня на носилки и потопали вслед за старлеем. Несли меня недолго. В конце недлинного коридора повернули налево, вошли в какую-то дверь, спустились по лестнице, еще одна дверь – и улица. Осмотреться я просто не успел! Меня практически сразу засунули в санитарную машину, стекла которой были закрашены белой краской. Амбалы и старлей сели на лавочки рядом, закрыли дверь, и мы поехали. Ехали долго, много раз поворачивали, несколько раз менялся тип дороги. Со временем стали слышны другие автомобили, звуки трамвайных звонков, какой-то неразборчивый гул голосов, обрывки мелодий. Наконец мы остановились, и старший лейтенант приоткрыл одно окно. Без команды амбалы аккуратно приподняли меня, и я выглянул в окно. Да, это был он, памятник Пушкину. В 1990 году, дембельнувшись, я поддался на уговоры своего приятеля Жоры Руденко и съездил к нему на родину, в Житомир. Тогда мне запомнилось, что памятник Пушкину поставлен еще в XIX веке. И уж его-то я точно узнаю, в отличие от всего остального.

Меня опять уложили на носилки, закрыли окно, и автомобиль снова начал движение. Я посмотрел на старлея, открыл рот, но он сделал отрицательное движение рукой, и я замолчал, не успев ничего сказать. Постепенно пропали городские звуки, опять мы меняли асфальтированную дорогу на грунтовку и, наконец, приехали назад. Повторилась та же дорога по коридору, и я снова оказался в палате. Как только амбалы с носилками вышли, в дверь сразу же вошли два сержанта с подносами, заставленными тарелками, от которых шел одуряюще вкусный запах. Один поднос поставили на столик к старшему лейтенанту, второй – мне на живот. Затем один из сержантов помог мне приподняться, подложил под спину подушку, и они вышли, прикрыв за собой дверь, так и не произнеся ни одного слова. Я повернулся к «старшому», но он, предваряя мой вопрос, заявил: «Сначала покушать! Все разговоры потом!» – и подал мне пример, взявшись за ложку.

Вообще-то я не люблю борщ. Но этот я смел за минуту! Густой, наваристый, м-м-м-м. Вкуснотища! На второе была гречка с котлетами. Обалденные! Черный хлеб, с которым я умял все принесенное, неуловимо вкусно пах подсолнечным маслом. Такого вкусного хлеба мне не доводилось есть никогда. Компот был тоже выше всяких похвал. Наконец, сыто отдуваясь, я жалобно взглянул на чекиста и спросил:

– А закурить нельзя, товарищ старший лейтенант госбезопасности? Чтоб уж совсем счастливым быть?

Тот понятливо ухмыльнулся и протянул мне пачку «Казбека» со спичками. Сделав первую затяжку, я закашлялся, но, переборов себя, с наслаждением втянул ароматный дым. Вернув папиросы и спички хозяину, я просто наслаждался моментом, ни о чем не думая. Пока мы молча курили, в палату ненавязчиво просочились уже знакомые сержанты, забрали подносы с пустыми тарелками и исчезли за дверью. Старший лейтенант поставил свой стул рядом с кроватью и спросил:

– Так как вас зовут?

И я начал говорить. Как будто прорвалась какая-то плотина внутри меня. Слова лились потоком, я говорил, говорил… Наконец, выдохнувшись, я машинально полез рукой себе на грудь, как в карман за куревом. Чекист, увидев мой жест, опять протянул мне папиросы, поднес зажженную спичку, прикурил сам и задумался.

Затем встал, прошелся по палате, выглянул в коридор. Дождавшись, когда кто-то невидимый ко мне подойдет, он отдал какое-то распоряжение и снова закрыл дверь. Через несколько минут вошли уже знакомые амбалы с носилками и симпатичная молоденькая медсестра. Она ловко поставила мне какой-то укол в «пятую точку», потом амбалы переложили меня на носилки, и я уснул.

7

Проснулся я уже в другой, гм, палате. Небольшая комната с выкрашенными ядовито-зеленой краской стенами, под потолком небольшое окно с решеткой, ярко горящая над дверью лампочка забрана сеткой, дверь металлическая, с глазком и кормушкой. Стол с двумя прибитыми к полу табуретами, в углу унитаз и умывальник. То, что это не простая тюрьма, доказывала и кровать. Никелированная, с панцирной сеткой, с белоснежной простыней и наволочкой. Вот так, Дмитрий Сергеевич. Добро пожаловать в уютную камеру!

Тут мой организм напомнил мне о том, что унитаз – великое достижение человечества! Сделав свои дела, закинул кровать лежащим на табурете одеялом. Улегся сверху и, уставившись на зарешеченное окно, задумался. Что же произошло с момента бомбежки? Сколько времени прошло? Почему старший лейтенант уже точно знал, что я не Стасов? Опять вопросы, на которые нет ответов!

Блин, какое все-таки число сегодня? Твою мать! Не мог спросить у старлея! Идиот! Кретин! Что я помню из чисел-то? Киев взяли в сентябре, 18-го или 19-го числа. Житомир, что-то же о нем помнится? Вспоминай скотина! Вспомнил!!! 9 июля немцы возьмут Житомир, а наши Вавилова к расстрелу приговорят!

Я кинулся к двери и замолотил по ней кулаками. Через минуту открылась «кормушка» и на меня уставилось серьезное лицо одного из уже знакомых мне амбалов.

– Какое сегодня число? – едва сдерживаясь от крика, прохрипел я. Ничего не ответив, он начал снова закрывать окошечко.

– Позови начальника! – уже не сдерживаясь, заорал я. – Срочно!

Через несколько минут, показавшихся мне часами, щелкнул замок и в открывшийся проход шагнул старший лейтенант, с которым я общался.

– Какое сегодня число? – повторил я.

– 8 июля, вечер, а что? – Он с недоумением уставился на меня.

– К завтрашнему вечеру немцы возьмут город!

Глава 6

Как ни странно, он спокойно отнесся к моему заявлению, только щека дернулась, вот и вся реакция. Прикрыв дверь, он сел на один из табуретов и, отвернувшись от меня, глухо спросил:

– Вы считаете, что, сообщив это, что-то измените?

– Да, – не совсем уверенно ответил я. – Ведь я вам точно говорю…

– Да ни черта это не изменит! – взорвался он. – Ни черта! Нет у нас возможности отстоять город! Нет! Биться будем, но не сдюжим! И без тебя было понятно, что городу часы остались!

По напряженной спине было видно, как тяжело ему давались эти слова. Я стоял в растерянности, не зная, что можно сказать, и тут в камеру вошли все те же амбалы, теперь вооруженные. Один из них занес мой ремень с немецкой сбруей и автомат, другой – форму и сапоги.

Старший лейтенант устало повернулся ко мне и сказал:

– Собирайтесь, хватит бельем сотрудников запугивать. Через час выезжаем, а без оружия теперь нельзя. – Потом глянул на амбалов и добавил: – За объект головами отвечаете. Через десять минут ко мне.

Проводив его обалдевшим взглядом, я начал одеваться и попытался завязать разговор с моими ангелами-хранителями:

– Мужики, может, хоть теперь познакомимся? А то как-то не по-человечески получается, может, вместе воевать придется, а даже имен ваших не знаю? Не шпион же я!

Тут один заржал:

– Ага, шпион, которому оружие возвращают и за гибель которого расстрелять обещают!

Второй добавил:

– Я – Сергей Дорохов, младший сержант, а он Сашка Кошкин, раззвиздяй и сержант, непонятно почему.

– Ну наконец-то заговорили! Я уж думал, вы немые оба.

– Не положено было разговаривать с тобой. Сам понимаешь. Ну, собрался? А то наш опаздунов не любит, пошли.

Идя по длинному коридору к лестнице в его конце, я задал давно интересующий меня вопрос:

– А кто этот «страшный лейтенант»?

Гмыкнув на мое определение звания своего начальника, Дорохов пояснил:

– Это начальник Управления НКГБ по Житомирской области Мартынов, Александр Николаевич. Хороший мужик, настоящий. И не старший лейтенант он, а капитан. Переодеться не успел после выезда, вот и ходит не по форме.

– Ясненько. Буду теперь хоть знать, как обращаться.

За разговором мы незаметно поднялись по лестнице и вышли в небольшой коридор, в который выходило несколько обитых дерматином дверей.

– Нам в последнюю, – пояснил «раззвиздяй», идя передо мной. – Щас конфет получим, килограмма по три монпансье, не меньше!

– За что?! – возмутился Дорохов.

– Найдется за что, – убежденно заявил Кошкин, и мы вошли в кабинет. Кошкин ошибся, конфет не дали.

В кабинете стоял большой Т-образный стол, покрытый темно-вишневым сукном, на котором громоздились картонные коробки. Рядом со столом, на полу, стояло несколько опечатанных сургучом мешков. Кроме этого, в кабинете было больше десятка стульев, шкаф с книгами и портрет Дзержинского на стене. В тот момент, когда мы зашли, хозяин кабинета кого-то материл по телефону и обещал его пристрелить за саботаж. Вволю наоравшись, Мартынов зло посмотрел на нас и рявкнул:

– Кошкин, схватили мешки и в машину их! Через десять минут доложите о выполнении! Стасов, останься.

Дорохов и Кошкин, подхватив по мешку, испарились, как духи, а я, вытянувшись, уставился на хозяина кабинета.

Тот раздраженно махнул в сторону стула, достал папиросы и, закурив, протянул пачку мне.

– Надеюсь, ты им не говорил, что из… – Тут он поперхнулся и, явно пересиливая себя, продолжил: – Будущего?

– Н-нет…

– Бредил ты сильно, пока без сознания был. Хорошо, что слышал все это только один человек и тот уже погиб. А после твоего рассказа… Короче, из Москвы приказали доставить тебя в Киев, а уже оттуда в Москву. Для всех ты остаешься Стасовым. Понял? Никому не говори, даже мне ничего не рассказывай!

И тут я понял: он просто боится, боится узнать нечто такое, после чего и жить не стоит, – и сказал:

– Мы победим!

И сразу понял: ЭТО он и боялся не услышать! Расслабился, даже усталость на его лице стала не так заметна.

– Товарищ капитан, разрешите вопрос? – Мартынов хмыкнул и утвердительно кивнул. – А как… почему меня сразу взяли в оборот?

Мартынов усмехнулся:

– Подозрительный ты больно. Как только вы из окружения вышли, на тебя аж пять бумаг пришло. Хорошо еще не грохнули тебя при этом! Говоришь ты не так, словечки странные и непонятные проскальзывают. Да много чего… Вот мы и поехали брать «шпиёна»…

В это время в кабинет зашло сразу несколько бойцов, которые стали вытаскивать коробки и мешки, поэтому продолжения разговор не получил. После ухода последнего бойца появился Кошкин и преувеличенно старательно доложил о завершении погрузки.

Спустившись по лестнице и пройдя знакомым коридором через небольшой тамбур, вышли в глухой двор с большими железными воротами. Во дворе стояли две «эмки» и «полуторка», в которую и погрузили мешки с коробками. Построив людей, Мартынов распределил всех по машинам, определив и порядок движения. Первой едет «эмка» с четырьмя бойцами, во второй Мартынов, я, Дорохов и Кошкин. Третьей в колонне идет «полуторка», старшим в ней «знакомый» мне сержант из госпиталя. Всего получалось семнадцать человек, все вооружены ППД, в «полуторке» и у Дорохова еще и по ручнику плюс гранаты. Сила!

Расселись по машинам, два бойца открыли ворота, и мы отправились в путь.

Город горел! Основную гарь несло с западной окраины, но и там, где мы проезжали, было много следов взрывов. Так и тянуло повернуться в сторону накатывающегося грохота боя, но толку от этого? Ехали медленно, улицы были забиты людьми, спешащими покинуть город. Изрядно пропетляв по улицам, мы наконец выехали на шоссе. Скорость движения сразу увеличилась, но пришлось постоянно наблюдать за небом в ожидании налета немцев. Через час, без приключений, мы доехали до города Коростышева. Там Мартынов зашел в городской отдел НКВД, а мы, немного размяв ноги около машин, пошли в столовую, находившуюся здесь же, на площади, оставив часовых охранять транспорт. Быстро перекусив, вернулись к машинам, тут вышел и наш «Босс». Он с завистью покосился на последних бойцов, выходивших из столовой, и приказал выдвигаться дальше. Примерно еще через час мы были вынуждены снизить скорость до минимума и прижаться к обочине. Нам навстречу во всю ширину дороги шла большая колонна красноармейцев, с ними пылили два танка БТ. Остановившись, мы вышли из машин, наблюдая за бойцами, и тут раздался уже изрядно надоевший крик «Воздух!». Вместе со всеми я ломанулся к близкому лесу. В голове лихорадочно билась одна мысль – только бы не опять! Упав в кусты на опушке, я посмотрел в небо. С клокочущим, хищным ревом на дорогу заходила пара «мессеров». Снизившись почти до верхушек деревьев, они обстреляли брошенные машины и исчезли так же быстро, как и появились. Полежав в кустах еще немного, мы все, переругиваясь и пересмеиваясь, побрели к дороге. Потерь не было ни у нас, ни у встреченной колонны, машины тоже почти не пострадали. У «полуторки» разбило задний борт и оторвало левое крыло, да у передней «эмки» разбило заднее стекло и образовалась пара вентиляционных отверстий в дверях. Быстро осмотрев технику, мы погрузились и продолжили путь. До наступления темноты нам еще пять раз приходилось бросаться в лес, но все обходилось. Пока нам всем везло.

8

На ночлег остановились в Кочерове, рядом с какой-то частью, направлявшейся на запад. Выехали рано, до рассвета, и еще до наступления ночи въехали в Киев.

Глава 7

Проснулся я от звука сирены воздушной тревоги. Как же они надоели, их счастье, что «тунгусок» еще нет. Хрен бы так полетали спокойно. Правда, читая старые книги о войне, я считал, что у наших вообще авиации не оставалось к этому времени. Оказалось – была, только вот летчиков подготовленных было мало. Поворчав на надоевших немцев, умылся и стал одеваться. Все равно уже не усну, да и подъем скоро. Придет в мою «комнату» «таварища капитана», и начнем работу.

Комната у меня шикарная – камера в подвале республиканского НКВД, облагороженная, правда. Решили, что так я спокойно посижу до отправки в Москву, ни с кем «лишним» не общаясь. В этих стенах еще не было, наверное, заключенных с телефоном в камере, по которому он может связаться с кем угодно, если дежурный соединит. Вспоминая наш приезд в Киев пять дней назад, я никак не мог отойти от чувства нереальности всего происходящего. Я довольно легко принял, что нахожусь в другом теле и времени, принял и вошел в эту жизнь. Но, встретившись вживую с людьми, которых видел на фотографиях и старых кинохрониках, про которых читал в учебниках и художественной литературе… Это оказалось для меня тяжелее, чем первая рукопашная под Гниличами.

Когда с Мартыновым я зашел в кабинет Наркома УССР Сергиенко, я испытал настоящий шок. Реальный человек, о котором я читал! Он, видимо заметив мое состояние, вышел из-за стола и предложил нам садиться, попросив секретаря принести чаю. Почти упав на стул, я уставился на него, Сергиенко с не меньшим интересом смотрел на меня. Оказался он крупным высоким мужиком с довольно тяжелым взглядом. Принесли чай с сушками, Сергиенко предложил угощаться и все поглядывал на меня. Видимо, ему было жутко любопытно видеть «пришельца». Неожиданно для самого себя я брякнул:

– Товарищ нарком, через два месяца немцы возьмут Киев.

Сказать, что реакция была бурной, это не сказать ничего! В первый момент я подумал, что вот она, смертушка моя. Вскочив со своего стула, Сергиенко так по нему зарядил ногой, что обломки картечью по стенам простучали. А потом он начал орать. Вернее, нет – ОРАТЬ! Какие перлы он выдавал, оставалось только сидеть и восхищаться! Я был и траханым троцкистом, и выкидышем Геббельса, англо-японским паскудником и многим-многим другим. Потом пошел в ход «великий и могучий русский мат». Сначала с сельскохозяйственным уклоном, потом пошел в ход производственный его вариант, заканчивалась речь смесью этих двух тематик. Внезапно он успокоился, недоуменно посмотрел на охреневшего секретаря, стоявшего в дверях кабинета, и устало буркнул ему:

– Выйди. И принеси еще чаю.

Тут уже охренел я. Снова сев передо мной, он отхлебнул свежеприготовленного чая и сказал:

– Рассказывай. Все, что помнишь, рассказывай! Если хочешь – кури! Ну?

И я начал. Рассказал, что в той истории, которую я знаю, немцы взяли Киев 18 сентября, после того как уничтожили в «котле» почти семьсот тысяч человек, захватив при этом сотни орудий, танков и другого добра. Как непродуманная оборона и «талант» генералов привели к этой и последующей за ней катастрофам. Про будущее предательство Власова, про ставшего его заместителем полковника Баерского. Про многое рассказал. Брякнул и про «кукурузника», что тварь он. Про Павлова, в действиях которого в наше время нашли столько странного и непонятного, что это выглядело предательством. Окончательно выдохся я часа через два. Большая часть того, что я рассказывал, были эмоции. Слишком мало я помнил имен, дат и цифр. Но, как оказалось, и этого хватило, чтобы Сергиенко воспринял все серьезно. Посидев немного с закрытыми глазами, он приказал подождать пока в приемной.

Там мы провели часа три. За это время мимо нас в кабинет и из кабинета наркома пробежало человек пятьдесят. И в форме, и в гражданской одежде. Наконец, нас вызвали опять. Зайдя в кабинет, мы увидели стоящего перед столом невысокого лейтенанта, кивнув на которого Сергиенко сказал:

– Это лейтенант Васюткин, он покажет вам место, где будете жить ближайшую неделю. Вы, Стасов, отдыхайте там, а ты, Васюткин, через час ко мне. Идите.

Козырнув, мы вышли и дружно потопали в гостиницу. Ага, счаз, гостиницей-то и оказалась камера в подвале. Правда, в ней стояла нормальная кровать, с нормальным бельем. Стол, четыре стула, тумбочка со стоявшим на ней электрическим чайником и, естественно, унитаз и умывальник в углу. Что меня особенно поразило, так это телефон. Васюткин объяснил, что по аппарату я могу связаться с кем угодно, если соединит дежурный, на которого и выходит линия. Сдав ему оружие и, наконец, оставшись один, я завалился на кровать. Состояние было странным. С одной стороны, был страх из-за наболтанного мною. С другой – чувство облегчения. Теперь, даже если погибну, хоть какая-то инфа попадет по назначению. С этими мыслями я и уснул.

Разбудил меня звук открывающейся двери. Это был Мартынов, с которым зашли два бойца с подносами.

– Освобождай стол, ужинать будем! – жизнерадостно заявил он. – Заодно позавтракаем и пообедаем.

Живо вскочив с кровати, я с энтузиазмом уставился на подносы. С трудом дождавшись, пока бойцы сгрузят тарелки с подносов на стол, я схватился за ложку. Утолив первый голод, спросил:

– Что дальше?

– А дальше – веселиться. С завтрашнего дня устраиваем здесь филиал Академии наук. Ты вспоминаешь все, что только можно, касающееся самой войны и людей, действия которых имели влияние на ее ход. Мы это записываем на пронумерованных листах. Потом это все копируется, опечатывается… И дальше сам понимаешь. А то мало ли…

– Понятно. Значит, поработаем.

Следующие четыре дня были настоящим адом! Мало того, что вспоминать не так уж легко, так Мартынов оказался еще и хорошим следователем! Как он вытягивал из меня информацию, просто песня! Прицепившись к какому-нибудь слову, он заставлял вспомнить меня такие подробности, что я обалдевал. Вот что значит профи. Пару раз заходил и Сергиенко, мельком глядел бумаги, интересовался настроением и исчезал. В некоторые моменты мы с Мартыновым начинали плохо видеть друг друга через табачный дым, стеной висящий в камере, тогда мы делали передышку, приоткрыв дверь для вентилирования комнаты. Потом все начиналось сначала.

И вот сегодня наступил знаменательный день – мы выезжаем в Москву! Вчера вечером об этом сообщил лично Сергиенко. Он сказал, что из Москвы пришел приказ отправить меня поездом в сопровождении двух сотрудников. Мартынова с документами отправить самолетом. Видимо, в Москве решили подстраховаться, так больше шансов, что информация не пропадет.

Потянувшись, я услышал шаги в коридоре. Ну вот и «таварища капитана» прибыл, значит, поработаем. Но вместо Мартынова зашел сам Сергиенко. Он сел к столу, снял фуражку, закурил и спросил:

– Почему в первую нашу встречу вы очень плохо отозвались о Хрущеве? Больше вы ни разу не задевали эту тему, только пару раз мельком, я проверял все бумаги. Так почему?

Я уселся на кровать, тоже закурил и начал рассказывать. Рассказал про события после смерти Сталина, про то, как запретили чекистам и милиции вести следствие против высокопоставленных чиновников без санкции Политбюро, про постепенный развал армии и флота, да и всего общества. Про съезд и судьбу Берия. Про все.

Сергиенко сидел молча, только курил папиросу за папиросой. Потом спросил совсем про другое:

– Вы назвали цифры потерь в этой войне, неужели так много?

Потом посмотрел на мое лицо, махнул рукой и сказал:

– Через час придут два сотрудника, с которыми вы поедете на вокзал и дальше, в Москву. Прощайте, – и ушел.

Через час пришли два лейтенанта, с которыми мне предстояла долгая дорога в Москву.

Отъезд прошел буднично, погрузились в «эмку», и на вокзал. Да, железнодорожный вокзал в прифронтовом городе – это нечто! Толпы военных и гражданских, свист паровозов, лязг и треск вагонов. Ужас! А еще сплошные патрули, которых как магнитом тянуло ко мне с лейтенантами. Видимо, их очень интересовал мой МП. Правда, рассмотрев форму НКВД и увидев документы, патрульные еще быстрее стремились от нас. Примерно с час поскитавшись по кабинетам, мы с выделенным провожатым добрались до нашего вагона. Как оказалось, место нам выделили козырное. Купе в мягком вагоне! Класс! Никогда не ездил в подобных. Мягкие диваны, обтянутые красной бархатистой тканью. Какие-то бронзовые финтифлюшки, блестящие, как золото. Одним словом – почувствовал себя большой шишкой. Сопровождающие меня «летехи» оказались хорошими ребятами, и мы быстро нашли общий язык. Когда поезд пересек Днепр, мы уже сидели за столом, на котором стояла бутылочка водки и неплохая закуска: сальце, домашние огурчики и горячо любимые мною груши. Поездка началась здорово, надеюсь, так и пойдет дальше.

9

Глава 8

Люблю поезда. Конечно, на самолете быстрее, но и скучнее. Ни тебе нормально пообщаться, ни покурить. Да просто природой не полюбуешься! Вот сейчас стоим с Коляном, одним из лейтенантов, курим в тамбуре, треплемся с хорошенькой попутчицей. Благодать! Как будто и войны нет. Бутылочка на троих, это самое то! И расслабились, и при памяти остались. Правда, второй лейтенант, Сергей, был против выхода в тамбур и из купе вообще. Мол, риск и т. д. А я его спросил – что будет с нами, если купе через дверь прошьют из ППД? Он помялся и согласился, что перестраховщик. А мне просто жалко парней. Если «кукурузник» узнает, что я рассказал Сергиенко, то меня и рота не спасет. Да-а. Писец Никите Сергеичу. Времени теперь достаточно, может, и «котла» у Киева никакого не будет? Дай-то бог! Как мне повезло, что именно Сергиенко со мной общался! Когда-то меня заинтересовала тема детей первых лиц СССР. Узнал тогда много интересного. И про детей Сталина, и про сына Хрущева. Как же поливали грязью его сына! Я себе и не представлял! Обвиняли и в сдаче к немцам в плен, и в убийстве, и еще во многом другом. Поливая грязью погибшего в сорок третьем сына, «брежневцы» хотели загадить «хруща». Вот только дерьмо к дерьму не липнет, оно в нем растворяется. Так вот, когда я рылся в Интернете, то и наткнулся на фамилию Сергиенко. Как же его ненавидел Хрущев! Как понимаю, «любовь» этих людей была взаимной. Грех не воспользоваться. Наверняка то, что я ему наговорил, уже лежит на столе у Иосифа Виссарионовича. Интересно, что он думает по этому поводу? Не думаю, что очень удивлен Хрущевым, да и еще парой-тройкой человек из «ближнего круга». Наверняка у Берия есть кое-какой материал на Никиту и его «корешей». Да и сам Лаврентий Павлович навряд ли простит ему свою «смерть» и обливание дерьмом. Нет, тут я поступил правильно. Но вот если инфа дошла и до «кукурузника», то может стать очень плохо! Ну да ладно, что сделано, то сделано.

Затягиваясь очередной папиросой, уже привычно поглядываю в небо. Нет, к счастью, самолетов фрицев не видать. Или я плохо смотрю. Только про это подумал, как с диким скрипом колес об рельсы нас бросило вперед. Я влип спиной в стенку тамбура, в меня влетела веселая блондинка Света, а завершил кучу малу Колян. По всему вагону слышались стоны и маты, которыми наш человек умеет выражать все чувства, доступные человеку. И тут раздался пронзительный, непрекращающийся свист паровозного гудка. Твою ж! Воздушная тревога! Руки работали быстрее головы. Секунда – и мы несемся от поезда к близкому лесу, а сверху уже слышен гул приближающихся самолетов. Уже забегая под первые деревья, я оглянулся и аж упал, споткнувшись! От поезда, догоняя нас, вместе с другими пассажирами неслась жутко смешная фигура. Сергей, с двумя вещмешками, тремя автоматами, сапогами. Всё это он тащил в руках одновременно, жутко матерясь при этом. Несмотря на всю опасность налета, я начал ржать как ненормальный. Рядом хихикал Николай, так и не отпустивший от себя блондиночку, которая офигевшими глазами смотрела на нас, добавляя нам смеха. Но с первыми взрывами смех прекратился. Слишком страшно было. Улегшись под прикрытием деревьев, я наблюдал, как рядом с полотном дороги вырастают огромные земляные кусты. Вдруг сзади раздалась автоматная очередь. Подхватив свой автомат, я перекатился на спину. Оказалось, вовремя! По тому месту, где я только что был, прошлась еще одна короткая очередь. Увидев, кто стрелял, я аж рот открыл. Блондиночка Света! Широко расставив ноги, искривив в какой-то жуткой гримасе лицо, которое я уже не назвал бы хорошеньким, она наводила на меня ППД. Его хозяин, Николай, скорчившись, лежал у ее ног. Повернуть автомат в ее сторону я не успевал, да и увернуться тоже. Все, подумалось мне. И тут, прямо на ее белом платье, стали появляться быстро увеличивающиеся красные пятна, автомат в ее руках стал задираться, и длинная очередь раздалась в тот миг, когда она уже падала. Повернув голову, я увидел Сергея, который, быстро заменив магазин в вальтере, поднял с земли свой автомат и начал подозрительно оглядываться.

– Вот про такое я и говорил тебе с Колькой, – нервно бросил он мне. – Сидели бы в купе…

– Сидели бы в купе, нам бы туда гранату бросили, и все! – прервал я его. – Что с Николаем?

– Готов Колька, эта сука ему в ухо шило загнала! Тварь такая. Что делать будем?

– Не знаю, Серега. В поезд вернемся и на ближайшей станции сойдем. По автодорогам добираться будем.

– Ладно, по дорогам так по дорогам. Кольку жалко. Мы с ним вместе в органы работать пришли, вместе к Мартынову попали, он нас и рекомендовал Василию Тимофеевичу. Вот самка собаки же! – Он пнул тело «Светланы», и мы, забрав наши вещи и документы Николая, пошли к поезду. Как ни странно, но ни одна бомба так и не попала в поезд. Все поле было будто перепахано воронками, а у поезда только стекла побило да вагоны осколками посекло. Правда, одна бомба попала в пути, но бригада железнодорожников уже меняла поврежденный рельс, и через час мы тронулись.

Открыв дверь купе, мы сели так, чтобы просматривать вагон в обе стороны. Автоматы положили на колени, а вещмешки рядом с собой на полки, чтобы в случае чего сразу выскочить со всеми вещами. Перед этим я проверил вещмешок, доставшийся мне от Николая Смирнова. Запасливым человеком был погибший лейтенант. Ой запасливым! Помимо изрядного количества продуктов в мешке лежали три гранаты, запасной диск к ППД и пара сотен автоматных патронов россыпью. Очень, очень неплохо! Помимо этого, были «рыльно-мыльные» аксессуары и томик стихов Адама Мицкевича. Вот он меня удивил особо! Для поляков Мицкевич был чем-то вроде Пушкина для русских. Сам я читал его стихи еще в школьные времена, понравились они тогда мне, не скрою. Увидев у меня книжку, Сергей грустно сказал:

– Любил Колька стихи очень. Как попадется книжка со стихами, так и не расстается… Не расставался. Тварь! Такого парня убила! Если бы можно было, я бы ее еще раз пристрелил, но в живот, что бы помучилась, паскуда!

Вздохнув, я убрал книжку назад в мешок и, контролируя свою сторону коридора, задумался. Ну Никита, ну сукин сын! Молодец! Быстро сработал. Или про мой разговор с Сергиенко узнал, или, прикинув хрен к носу, понял, что раз я из будущего, то могу про грехи его знать, и Сталин все узнает. Но как же ловко все у него, собаки! Девчушка-хохотушка. Да, хрен подумаешь, что она грохнуть может. Если бы не Сергей, лежали бы сейчас в лесочке. Блин, такого я не ожидал. И так тут мне страшно стало, аж по́том покрылся холодным. Ведь опять смерть так близко прошла, что я холод могилы почувствовал. Весело до Москвы добираться будем, раз начало такое. Ну да ладно, будет станция – сойдем, и станет проще.

К станции Боровицы мы подъехали ранним утром. Не знаю, с какой скоростью ходят поезда в мирное время, но сейчас… Пока подъезжали, обратил внимание на перрон вокзала. По нему целеустремленно шагали четыре красноармейца, вооруженные СВТ, под началом высокого худощавого политрука. Когда тот увидел, что наш вагон проезжает дальше, он что-то сказал бойцам, и они трусцой побежали за вагоном, на ходу снимая винтовки с плеч. Переглянувшись с Сергеем, понял, что у нас одна и та же мысль – за нами! Недолго думая, мы заскочили в купе, закрыли за собой дверь и изобразили из себя спецназовцев. Короче говоря, вылезли в окно, не дожидаясь остановки. В очередной раз я порадовался, что мне опять двадцать три, а не сорок. Быстро оглядевшись, мы перебежали через несколько путей и, пройдя за вагонами, вышли со станции. Устроившись на скамейке в каком-то скверике, начали думать, как жить дальше. Я окончательно понял, что охота объявлена. Но был очень большой плюс – система НКВД! Для этих ребят приказ Сергиенко значил больше, чем любые истерики Хрущева или дружных с ним генералов. Поэтому мы решили добраться до ближайшего отделения НКВД, а дальше будет проще. Остановив чью-то легковушку, мы, козырнув нашими удостоверениями, «попросили» водителя отвезти нас в городской отдел НКВД. Добрались мы быстро, минут за пятнадцать. Предъявив дежурному свои удостоверения, поднялись на второй этаж, к начальнику. Начальником оказался плотненький невысокий старший лейтенант Смирнов. Введя его, насколько было можно, в курс дела, Сергей засел за телефонный аппарат. Наконец-то дозвонившись до Сергиенко, он коротко обрисовал создавшуюся ситуацию и попросил дальнейших инструкций. Долго внимательно слушал, потом передал трубку старшему лейтенанту. Тот еще более внимательно выслушал распоряжения, попрощался и, положив трубку, повернулся к нам:

10

– Так, товарищи. Ситуёвина следующая. Вы до следующего утра не покидаете здание отдела. Я выделю вам кабинет поблизости. Кроватей нет, но матрасы с одеялами отыщем. Насчет покушать тоже не беспокойтесь. Завтра, в десять утра, в город прибывает батальон НКВД, идущий в Киев. Вот с этим батальоном вы и отправитесь. – Он развел руками: – Вот такая ситуёвина, товарищи.

В выделенном кабинете мы сдвинули столы к окну, вдоль стен бросили принесенные нам матрацы, застелили одеялами и, в ожидании обещанной еды, завалились на них. Подумать было о чем. Получается, что вернуться в составе части НКВД в Киев мне было безопасней, чем пытаться добраться до Москвы. Чего-чего, а такого я не ожидал. Хотя определенная логика присутствует. Ведь с точки зрения здравого смысла и безопасности мне следовало как можно скорее добраться до Москвы, где я был бы в относительной безопасности. Бум надеяться, что так и Хрущев со товарищи подумает. Да и может быть еще что-то, о чем я не знаю. За этими размышлениями и не заметил, как уснул. Разбудил меня Сергей уже в два часа дня, пообедать. Нет, я положительно влюбляюсь в поваров 1941 года. Как они делают самые обычные блюда такими вкусными? Это просто загадка какая-то! Отдав должное обеду, немного поболтали с Сергеем, потом решили почистить оружие. Пока то да се, наступил вечер, и мы завалились спать. Проснувшись, с удивлением заметил, что у меня начался мандраж. Подрагивали руки, ни минуты не мог просидеть спокойно. Кое-как заставил себя успокоиться. Позавтракав, стали ждать в кабинете старшего лейтенанта. Примерно в одиннадцать в кабинет зашел капитан НКВД в запыленной форме. Хозяин кабинета взялся за телефон и через минуту передал трубку пришедшему капитану. Из всего разговора мы слышали только слова капитана:

– Командир батальона особого назначения НКВД капитан Серегин. Да, товарищ нарком. Нет, товарищ нарком. Хорошо, товарищ нарком. Ясно, товарищ нарком. Спасибо, товарищ нарком. До свидания, Василий Тимофеевич.

Повернувшись к нам, капитан, весело глянув, сказал:

– Ну, давайте знакомиться? Серегин Степан Андреич, а вы, сироты?

– Это почему сироты? – возмутился мой товарищ. – Никакие мы не сироты!

– Потому что Василий Тимофеевич сказал: «Возьми двух сироток в местном отделе и привези ко мне, да чтобы не обидел их никто по дороге». Теперь понятно?

– Понятно, товарищ капитан, – вздохнул Серега. – И понятно теперь, как меня мужики звать будут.

Тут уж мы дружно заржали, до того уморительная рожа стала у Сергея, причем ржал он громче всех.

– Ладно, хорош ржать. – Капитан стал серьезным. – Насколько я понял, ситуация не ахти. Поэтому слушайте сюда. Батальон следует в Киев автотранспортом, всего 20 машин. Будете в кузове моей, я иду третьим в колонне. Ваша задача – не трепаться и выполнять все мои распоряжения. Если все понятно, то пошли.

Попрощавшись с гостеприимным Смирновым, мы потопали за комбатом. Выйдя на улицу, увидели стоявшую перед крыльцом «полуторку», возле которой дружно дымила группа бойцов. Посмотрев на них, я понял, что это действительно «ОСНАЗ». Такие милые, интеллигентные лица я видел только в передачах, посвященных спецназу. Ничего не меняется со временем! Такая уверенность в своих силах перла от этих парней, что я посочувствовал их будущим противникам. Лучше самому застрелиться, чем с такими в ближний бой пойти! Да и вооружены. Все, кроме одного со снайперской СВТ, вооружены автоматами, помимо этого, у всех кобуры с наганами плюс гранаты и ножи. Бесила мысль, что оружия такого у нас мало. Подготовленных настолько бойцов и того меньше. Наскоро познакомившись с ребятами, мы запрыгнули в кузов «полуторки», и в путь.

Удовольствие от езды прошло быстро. Нет, так-то оно вроде как и ничего… Только вот ПЫЛЬ! Поневоле вспомнились ковбои, которые шейными платками себе морды завязывали. Ну не было у нас платков! Поэтому пришлось кушать пыль. Именно кушать, потому что она так быстро набивалась в рот, что хоть заотплевывайся, все равно наглотаешься! А мужики еще и ржали! Говорили, что ее количество можно вычислить по земляным пирамидкам с вкраплением остатков пищи, оставленным по кустам в местах привалов. Причем рассуждали они на эту тему настолько серьезно, что мы с Серегой засомневались. А вдруг не шутят? На первом же привале поняли – шутили, гады!

Следующим вечером мы уже подъезжали к Киеву. К счастью, по дороге не было никаких приключений и происшествий. Наша и еще одна машина на въезде в город вышли из колонны, и уже через полчаса мы подъехали к управлению НКВД. Попрощавшись с мужиками, с которыми просто не хотелось расставаться, мы с Сергеем в сопровождении комбата направились к дверям. Я, повернувшись, хотел махнуть ребятам на прощание, как вдруг сильный удар в живот бросил меня на асфальт. Пытаясь перевернуться, я приподнял голову, новый удар, и уже знакомая восхитительная легкость начала завладевать моим телом. Меня куда-то понесли мягкие теплые волны, все быстрее, быстрее. Покачивания превратились в резкие рывки. Пересиливая слабость, я открыл глаза. Надо мной мелькал белый потолок, рядом что-то говорили о каком-то профессоре. Потом все поле зрения заняло Серегино злое лицо, которое, увидев мой взгляд, заорало:

– Я тебе сдохну, скотина! Ты… – И изображение погасло.

Глава 9

– Бу-бу-бу. Бу-бу-бу-бу…

Да что такое? Поспать не дадут! Попытался высказать все, что думаю об этих разговорчивых типах, и задохнулся от боли. Бли-и-и-н. Как же больно! Что произошло-то? Открыв глаза, увидел над собой хорошенькую медсестру, с озабоченным видом трогающую мне лоб. Увидев мой взгляд, она вздрогнула и, повернувшись в сторону, громко закричала:

– Иван Максимович! Профессор! Он очнулся!

Через пару минут вокруг моей тушки уже крутился вихрь из белых халатов, озабоченных лиц и громко озвучиваемых непонятных, загадочных медицинских терминов. Наконец суматоха немного улеглась, и перед моими глазами появилось лицо. Я аж зажмурился! Открыл глаза, черт, ну до чего же устойчивый глюк! Перед моими глазами было лицо профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», которого гениально сыграл Евстигнеев. Роскошным басом «глюк» пророкотал:

– Ну, батенька, как вы себя чувствуете? Если вам тяжело говорить, моргните два раза. Очень хорошо!

В последующий час меня замучили вопросами, осмотрами, ощупываниями и покалываниями. Достали! Хорошо, что больше не было приступов одуряющей боли. Так, зудела немного грудь да живот подергивало. Как только закончились издевательства над моим организмом, появилась та, первая, хорошенькая сестренка и начала кормить меня с ложечки куриным бульоном. Проглотив несколько ложек, я почувствовал такое желание спать, что уснул в тот момент, когда к моему рту приближалась следующая ложка.

Проснувшись, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Боли не было, скорее, была ее тень в области живота и груди. И слабость. Казалось, что на каждую клеточку моего тела прикрепили какое-то утяжеление, и пошевелиться стало для меня неподъемной задачей. Открыв глаза, попытался оглядеться. Лежал я в просторной светлой палате. С трудом повернув голову направо, увидел большое окно с занавесками, через которое были видны ветки дерева с пожелтевшими листьями. Черт! Это сколько же я валяюсь? И где? Повернув голову налево, увидел стол, заставленный какими-то баночками и бутылочками, стул и приоткрытую дверь, через которую послышались чьи-то шаги и тихий разговор. Через минуту в палату вошли две девушки, в одной из которых я узнал мою «кормилицу». Заметив мой взгляд, девушки заулыбались, одна из них выскочила обратно в коридор, а «кормилица» подскочила ко мне. Что-то мило щебеча, она протерла мое лицо влажной тряпочкой, из маленького стаканчика напоила водой и засунула мне градусник прямо в рот. А я только лупал глазами, даже не пытаясь возмущаться. Через несколько минут в палату зашел профессор «Преображенский» со второй сестричкой. Что-то потихоньку бурча себе под нос, он рассмотрел мои глаза, язык. Потом занялся невидимыми мне животом и грудью. Бурчание становилось довольным, видимо профессору нравилось то, что он видел. Наконец, закончив осмотр и глядя на меня, заявил:

11

– Все, молодой человек, моя помощь вам больше не требуется. Через недельку снимем швы, а еще через одну будете скакать, как раньше, – и довольно уставился на меня.

– Профессор… – Я словно разучился говорить, настолько трудно мне сначала давалась речь. – А что со мной? Где я и какое сегодня число?

– Сегодня 3 августа, находитесь вы в Киеве, в госпитале, обслуживающем сотрудников НКВД. А что с вами произошло? Вы получили четыре пулевых ранения. Два в живот и два в левую часть груди. А вы, юноша, родились в рубашке! Одна пуля прошла над сердцем, не задев ничего важного, вторая под сердцем, зацепив левое легкое. С пулями в живот еще интересней. Одна вошла чуть выше пупка и вышла со спины, не задев ничего важного. Вторая же, от чего-то отрикошетив и потеряв скорость, попала прямо в район аппендикса. Так что аппендицит вам теперь не грозит!

– Спасибо профессор, просветили.

– Ничего, ничего, молодой человек, не нужно меня благодарить. Благодарите свой здоровый организм и удачу! Засим позвольте откланяться, дела, знаете ли! – И профессор ушел, что-то довольно бася. А я попал в нежные, но крепкие руки сестричек.

Сначала меня помыли, протерев все тело влажными полотенцами. Потом накормили густым мясным бульоном с растертыми овощами. Самое трудное началось после еды. Мне захотелось в туалет! Обратив внимание на мою покрасневшую физиономию, сестрички быстро поняли причину моего смущения и подставили судно. Блин! Как же мне было неудобно! Но ничего не поделаешь, закончился и этот кошмар. Потом меня заставили выпить какую-то ужасно горькую микстуру с таблетками, поставили укол, и я уснул.

Проснувшись следующим утром, я понял, что начинаю приходить в себя. Очень уж кушать захотелось, да и двигаться получилось. Не вставать, конечно, но приподняться и двигать руками я уже мог. Увидев в изголовье кровати тумбочку со стоящим колокольчиком, не замеченные мной раньше, я, сообразив, для чего это нужно, позвонил. Почти сразу в палату вошла пожилая медсестра, узнав, что хочу кушать, она заулыбалась и быстро утопала, видимо на кухню. Через полчаса, сытый и довольный, я непринужденно болтал с подошедшей вчерашней «кормилицей». Как оказалось, зовут ее Олеся, сама она из Белоруссии, в Киев попала с папой, капитаном НКВД, переведенным сюда перед самой войной. Только закончила школу и собиралась поступать в медицинский институт, стать хирургом. Наш разговор прервали неожиданные посетители. Мартынов и Серега! Олеся сразу покинула палату, наказав не переутомлять больного, и я остался наедине с мужиками. Сергей аккуратно, будто хрупкую игрушку, приобнял меня, а Мартынов просто пожал руку.

– Ну, как ты? – Серега пытливо оглядывал меня.

– Да нормально все. Лучше расскажите, что вообще произошло?

Слово взял Мартынов:

– Просто тебя расстреляли два снайпера. Правда, уйти не смогли, одного грохнули сразу, второго взяли почти целым. Осназовцам Серегина очень не понравилось, что кто-то стреляет по их товарищам. Кстати, мужики просили передать тебе пожелания о скорейшем выздоровлении. Кто инициатор стрельбы – не знаю, но дело идет. По тому, что мы с тобой записали, начались шевеления. Приехала комиссия во главе с Мехлисом. Некоторых командиров уже отозвали в Москву, кое-кто и под конвоем уехал. И говорят, что Хрущев шибко грустный ходит. И, наконец, самое приятное: за доставленные в расположение наших войск особо важные сведения, за помощь в раскрытии антисоветского заговора и вражеской агентуры сержант государственной безопасности Стасов награждается орденом Красной Звезды и получает внеочередное звание лейтенанта государственной безопасности.

Я, охренев, уставился на Мартынова:

– Вы чего? За что? Что я сделал-то?

– Руководству виднее. А орден получишь через десять дней, тебя как раз выпишут!

Поболтав еще минут пятнадцать, мужики ушли, и я задумался. Да так сильно, что не обратил внимания ни на процедуры, которым меня подвергли, ни на то, чем меня покормили. Получилось!!! Изменения пошли, теперь уже и война будет другая! Похоже, не будет разгрома под Киевом, не будет прорыва в Крым, многого не будет! Не зря я сюда попал! Уже не зря. Сколько же жизней теперь сбережется! Эх, хорошо-то как на душе. Значит, поверили мне в Москве, поверили. И поблагодарили. Хм. Лейтенант ГБ. Звучит! Приятно, черт возьми!

Девять дней пролетели быстро, во многом благодаря Олесе. Влюбился я, что ли? Наконец наступило 13 августа, хорошо хоть среда, а не пятница. За мной приехал Мартынов, заодно и новую форму мне привез. Быстренько переодевшись, расписался в куче каких-то бумаг, попрощался с врачами и побрел к машине. Олеси не было, поэтому было грустновато. Только усевшись в «эмку», обратил внимание на петлицы Мартынова. Майор!

– Александр Николаевич! Поздравляю! Извините, что сразу не заметил!

– Спасибо. Лучше поздно, чем никогда, – и Мартынов легко ткнул меня кулаком в бок.

Через час мы подъехали к зданию управления. Увидев знакомые двери, я почувствовал, что не хочу туда идти! Боюсь! Меня аж дрожь пробила, будто я снова выстрела ожидаю. Видимо, почувствовав мое состояние, Мартынов на секунду сжал мое плечо и слегка подтолкнул. Как ни странно, страх сразу пропал, и я спокойно пошел к дверям.

Интерлюдия. Москва, Кремль, 17.07.1941

Дочитав бумаги, Мехлис закрыл папку и ошарашенно посмотрел сначала на Берия, сидящего напротив, а потом на Сталина, который внимательно наблюдал за ним.

– Что это? Откуда? – Сказать, что Мехлис был в растерянности, не сказать ничего.

– А что ви сами об этом думаете? – спросил Сталин, показав на папку трубкой.

– Провокация немцев? – с надеждой спросил Лев Захарович.

– Нет, не похоже, – вступил в разговор Берия. – Многое из написанного здесь подтверждается из других источников. Похоже, это правда, как бы ни хотелось верить в обратное.

Сталин, раскурив трубку, встал и, пройдясь по кабинету, сказал:

– Товарищ Мехлис, вам поручается сверхважное задание. Завтра вылетаете в Киев, с комиссией. В составе комиссии будут представитель Генштаба и несколько людей Лаврентия. Ваша задача на месте разобраться, насколько возможен вариант событий, изложенный в этих бумагах. Присмотреться к командующим, к Павлову и другим, учти, что никакого разговора о предательстве быть не должно! Аресты и отстранения только с моего ведома. Но самое главное, постарайтесь разобраться со Стасовым, тот ли он, за кого себя выдает? А Хрущев… Хрущева мы отзовем, но только потом. Когда окончательно прояснится ситуация.

Глава 10

Уже знакомой дорогой прошли к кабинету Сергиенко. Василий Тимофеевич был явно в хорошем настроении: встретил нас улыбкой, много шутил. После того как попили чаю и поговорили о моем здоровье, нарком прошел к своему столу и, повернувшись к нам, стал серьезным. Заметив перемену, мы с Мартыновым встали смирно.

– Сержант ГБ Стасов! За доставленные в расположение Красной армии приборы, имеющие важное государственное значение, за помощь в раскрытии вражеской агентуры и участников антисоветской организации вам присваивается внеочередное звание лейтенанта ГБ. Надеюсь, что вы не опозорите высокое звание сотрудника органов государственной безопасности и продолжите службу в том же духе. Вы награждаетесь орденом Красной Звезды. – С этими словами он протянул мне новое удостоверение и коробочку с орденом. Взяв их, я рявкнул:

– Служу Советскому Союзу! – И только потом сообразил, какую глупость сморозил, и, зажмурившись, повторил уже правильно: – Служу трудовому народу!

Открыв глаза, понял: никакого наказания за оговорку не будет, Сергиенко глядел на меня с какой-то странной полуулыбкой.

– Да. Рефлексы, рефлексы. Лейтенант, тебе нужно научиться контролировать свою речь, а то твои старорежимные «так точно, есть» и многое другое слишком ухо режут. Да и служить не стране нужно, а людям, в ней живущим! Ну это ладно, привыкнешь. Садись, поговорим серьезно.

12

Усевшись за стол, я положил на него удостоверение с орденом и в ожидании продолжения посмотрел на наркома.

– Понимаешь, Андрей… Я буду называть тебя этим именем, другого у тебя теперь нет. Так вот, Андрей, первоначально я тебе не поверил. Слишком сильно все происходящее походило на изощренную провокацию. Причем непонятно чью. Единственное, что играло за тебя, – это загадочные приборы. Но реальную их ценность выяснили только недавно, когда ты был в госпитале. Информация, рассказанная тобой, была, гм, странной. Часть была мне известной, часть фактов я подозревал, но некоторые вещи выходили за рамки не только моей компетенции, но и за возможности каких-либо разведывательных организаций. Но об этом я тоже узнал недавно. Решив посмотреть тебя в обычных жизненных условиях, я принял решение отправить тебя поездом в Москву. Твои попутчики считали, что сопровождают до Москвы сотрудника НКВД, узнавшего что-то, порочащее Хрущева. Естественно, что в соседних вагонах находились две группы, которые должны были либо подстраховать вас, либо задержать. Кстати, командиры обеих групп получили строгие выговоры за провал своего задания. Они даже не заметили, когда вы выскочили из поезда. Да и в ситуации со «Светланой» они полностью провалились. Настоящего имени ее так и не установили. Ищем, но… Честно говоря, когда вы позвонили из Боровиц, камень с души упал, перед этим был звонок с самого верха. Приказали обеспечить тебе максимально возможную безопасность и комфорт до прибытия товарища Мехлиса с комиссией. Повезло, что на подходе был батальон ОСНАЗа, с которым ты и добрался до Киева, а вот с покушениями на тебя никакой ясности. Похоже, что Хрущев не имел к этому никакого отношения. Одним словом – разбираемся. Как разбираемся и с тем, от кого и куда ушла по тебе информация. И самое главное – какая, но это уже история, которая тебя не касается. Сейчас сюда придет человек, от разговора с которым многое зависит. Не только для тебя, поэтому будь искренним, как при нашем разговоре. Тебе все понятно?

– Да, товарищ нарком. Понятно, что ничего я не понимаю. Мне казалось, что мне поверили, а на самом деле… – Что интересно, не было никакой обиды, грустно мне было, и все.

– Ничего, лейтенант, ничего… Поймешь со временем, если оно у тебя будет. – И тут в распахнувшуюся дверь быстро вошел человек, про которого я слышал очень много и плохого, и хорошего, – Мехлис.

Встав со своего места, я с интересом стал рассматривать Льва Захаровича. Он оказался среднего роста, немного полноватый, с крупным, мясистым лицом, темные, густые волосы с сединой, темные глаза немного навыкат. М-да, непростой мужик. Такой действительно мог сказать, что «моя национальность – коммунист». Подойдя к Сергиенко, Мехлис поздоровался с ним за руку и попросил оставить его со мной наедине. Сев за стол наркома, он жестом предложил мне садиться и стал внимательно меня рассматривать. Мне показалось, что, несмотря на всю свою властность, он не знал, как начать разговор. Видимо, приняв какое-то решение, он откинулся на спинку стула и спросил:

– Расскажите о себе. Где родились, как жили? Только не как в автобиографии, неофициально. Кстати, можете курить.

Закурив, я на секунду задумался и стал рассказывать:

– Родился я в 1971 году, в городе Красноярске, в простой семье. Отец – инженер на заводе, мать – продавец…

На протяжении моего рассказа Мехлис несколько раз просил объяснить некоторые непонятные ему слова, задавал кучу вопросов. Иногда он начинал материться во весь голос. Очень сильно его задело, когда я рассказал про национализм, развившийся в нашей стране. Про развал Союза он слушал побледнев, плотно сжав губы, молча. Так же молча он слушал про 90-е годы, про нищету одних и роскошь других. Разговор был очень долгим. Несколько раз нам приносили чаю, мне папирос, но наконец он прервал меня. Пройдясь по кабинету, Мехлис сел рядом со мной и спросил:

– Раньше вы сказали, что потери нашей страны в этой войне просто астрономические. Почему? Можете пояснить?

– По-моему, было очень много причин и не все можно объяснить здраво. Фашисты же не просто воевали, они планомерно приступили к уничтожению народов, к полному уничтожению. Это что касается гражданского населения. С армией же гораздо сложнее. У нас просто легенды рассказывали, как ваши коллеги, комиссары, в честь какой-нибудь «красной даты» бросали в бессмысленные мясорубки целые полки. Как в честь тех же дат с огромными потерями захватывали ненужные в стратегическом смысле объекты. Как бросали в атаку на наступающие танки практически безоружных людей. У нас большинство людей помнят слова Жукова про то, что «бабы новых солдат нарожают», в итоге… снижение численности населения, перестали женщины рожать… Какая мать захочет, чтобы к ее ребенку относились как к «пушечному мясу», как к инструменту? А про начало войны споры вообще не утихают. Странные приказы Павлова, вранье Жукова, предательство Власова, бардак и дебильные приказы местных чинуш. Бесконечно об этом говорить можно. Вас, товарищ армейский комиссар 1 ранга, тоже многие обвиняли. В истории, которую я знаю, вас объявили главным виновником разгрома наших войск в районе Керчи. Только вот интересно. Одни вас обливали помоями, другие – не любили, но уважали. Даже Хрущев.

– Можете поподробней рассказать, почему у вас такое, м-м-м-м, предвзятое отношение к Никите Сергеичу?

– Не предвзятое, товарищ Мехлис, но и объективным не назову. Неоднозначно я к нему отношусь, это да. Да и как к нему относиться-то? Человек так захотел власти, что начал разрушение своей страны. Его потом тоже сожрали, но процесс пошел. Партия уже тогда превратилась в черт знает что, а потом первое лицо в партии уничтожило и Союз. По Хрущеву и последующим деятелям, главный виновник всех бед страны и огромных потерь в войне – это товарищ Сталин.

Я говорил долго, сбиваясь, повторяясь, иногда переходил на жаргон середины 90-х. Мехлис слушал молча, не перебивая. Уже потом я понял, что он не столько слушал, что я говорю, сколько КАК. Наконец, когда я, выдохшись, замолчал, он, прихлопнув ладонью по столу, сказал:

– Понятно. Готовьтесь, завтра вылетаем в Москву. А пока отдохните, вам предстоят еще тяжелые разговоры.

Подняв трубку, он позвал секретаря и распорядился отвести меня отдыхать. Под отдых мне отвели уже знакомую камеру.

Интерлюдия. Москва, Кремль, 14.08.1941 г.

Бросив расшифрованное донесение от Мехлиса перед Берия, Сталин раздраженно сказал:

– Мехлис верит, что Стасов именно тот человек, за которого себя выдает. Готовь своих спецов: медиков, всех, кого посчитаешь нужным. Сегодня вечером они прилетят в Москву. Мы должны знать все, что знает этот человек. Даже то, что он давно забыл! Не подведи, Лаврентий, сам понимаешь, насколько это важно. Проверь все, что только можно и что нельзя тоже. Не должно остаться никаких сомнений. Все, иди, работай.

Глава 11

Подхожу к открытой двери в камеру, вдруг сильный удар в спину бросает меня вперед. Не успев выставить руки, падаю лицом в пол. Пытаюсь приподняться и вижу перед собой плохо различимую фигуру в форме НКВД, которая направляет на меня наган. Хочу что-то сказать, но вспышка выстрела… и я просыпаюсь.

Да ерш твою медь! Это просто ужас какой-то! Всю ночь один и тот же кошмар. Ни черта не выспался. Судя по виду за окном, уже утро наступает. Значит, скоро придут будить. Черт. Это на меня разговор с Мехлисом повлиял? Наверное, да. Нервы сдают. Хоть и ждал развития событий, а страшно. Что будет дальше? Как будет? Неизвестно. Это и пугает. Ладно, как там герои говорят? Делай, что должно, и пусть будет, что будет? Когда читаешь, эти слова звучат здорово, а вот когда примеряешь к себе… Ведь не был же трусом никогда, почему же так страшно от предстоящего?!

Поднявшись с постели, умылся. Ледяная вода помогла прогнать муторное состояние. Уже спокойно оделся, сделал легкую зарядку, заварил чая. Пока занимался заваркой, услышал шаги в коридоре, похоже – за мной. Угадал. В дверь вошел незнакомый капитан ГБ с Мартыновым. Увидев Александра Николаевича, я расслабился. Если он присутствует, то все нормально. Незнакомый капитан с интересом огляделся и, протянув руку, представился:

13

– Капитан Транеев Дмитрий Сергеевич, по распоряжению Льва Захаровича буду вас всюду сопровождать. – Он улыбнулся и добавил: – Кроме уборной.

Я, улыбаясь, пожал ему руку и спросил:

– Ну, раз вы мой «сопровождающий», то имя знаете. Когда отправляемся?

– Позавтракаем, и на аэродром. Пойдемте?

Пройдя по уже надоевшему коридору, направились в правое крыло здания. По дороге Мартынов попрощался со мной – дела, а мы с Транеевым добрались до столовой. Плотно позавтракав, сели в машину еще с парой чекистов и поехали на аэродром. По дороге больше молчали, лишь время от времени незнакомые командиры перекидывались ничего не значащими фразами. При подъезде к аэродрому и уже на его территории нас раз пять тормозили для проверки документов. Остановились мы у двух здоровенных бандур, в которых я узнал виденные на картинках ТБ-3. В реале они оказались больше, чем я себе представлял, и красивее. Присоединившись к небольшой группе военных, сидящих в тени самолетов, мы тоже примостились на травке. Благодать! Незаметно для себя расслабился и уснул. Разбудили меня в момент, когда подъехал Мехлис. Судя по его лицу, настроение у него было ниже плинтуса! Мне сразу захотелось оказаться от него подальше. Но куда там! Мехлис громко приказал мне садиться с ним в один самолет, и уже через 15 минут мы взлетели. Да-а-а. ТБ-3 – это не «Боинг» и даже не АН-2! Дует со всех сторон одновременно, трясет, качает, ревут моторы. Полный пипец! Очень быстро мне захотелось воспользоваться бумажным пакетом, но таковых не было, пришлось терпеть. Не понравился мне полет, не понравился! Часа через три мы уже заходили на посадку в Москве.

Выйдя из самолета, увидел несколько машин, ожидавших нас. Мехлис подошел к большой черной машине и, оглянувшись, махнул рукой нам с Транеевым, чтобы садились к нему. Не знаю, что это был за автомобиль, но роскошный! Мягкая кожа, дерево. Почувствуй себя миллионером! Пока ехали, с любопытством смотрел в окно. Я и в старой жизни Москву не знал, а уж теперь-то! Единственное, что я узнал сразу, – место, куда мы приехали. Площадь Дзержинского. Зайдя в здание бывшего страхового общества, я, как на поводке, направился было за Львом Захаровичем, но нет. Вежливо меня придержал какой-то лейтенант и вместе с Транеевым повел в другую сторону. Спустив по лестнице, меня подвели к очередной «гостинице». Перед тем как запустить внутрь камеры, у меня забрали оружие, ремень и документы. Оставив спички и добавив пачку папирос – мои уже кончались, – Транеев пояснил, что мне придется побыть здесь, пока не будет принято решение о дальнейших действиях в отношении меня. Как я подумал, будут решать, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать». Мысленно послав всех вождей в дупу, я завалился спать.

Разбудил меня какой-то урод, который начал долбить в дверь и орать: «Спать не положено!» Недолго думая, я послал его на хрен и перевернулся на другой бок. Через минуту в дверном замке щелкнуло, и в мой «номер» зашел примечательный тип. Примерно моего роста, но раза в два пошире. Короткая, по расческу, прическа, на заплывшем лице выделялся «армянский» нос. Маленькие темные глаза уставились на меня, а толстые розовые губы выплюнули:

– Арестованный, ты не поня́л, где находисси? Так я тебе объясню. – С этими словами он попытался ударить меня в живот правой рукой.

Уйдя от удара вправо, я машинально пнул его в левое колено и, когда он начал заваливаться, открывая рот, добавил со всей имеющейся дури левым локтем ему по шее. Он как-то странно всхлипнул, упал на пол и затих. А я… я офонарел от непонятности происходящего. Это что, я теперь арестованный? Оказал сопротивление надсмотрщику, или как его назвать правильно? Не убил хоть? Испугавшись последней мысли, проверил пульс у «пострадавшего на боевом посту». Ф-фу-у-ух! Живой! Хоть и не совсем здоровый теперь. Что теперь делать-то мне? Попытаться бежать? Более идиотской мысли в голову и прийти не могло.

Примерно через час дверь опять открылась, и на пороге встал Транеев. То, что он ожидал чего-то подобного, было видно невооруженным глазом. Мельком глянув в угол камеры, где лежал связанный своей собственной формой «любитель подраться», он с интересом посмотрел на меня. Я же спокойно сидел на своем лежаке и деловито перезаряжал «трофейный» наган.

– Товарищ капитан, не стойте столбом. Вы же не могли всерьез подумать, что я бессловесно дам себя «воспитывать»? Да и о статусе арестованного могли бы сообщить пораньше. – С этими словами я протянул наган Транееву рукоятью вперед.

Тот спокойно взял оружие, еще раз глянул на «пленного» и, выходя в коридор, сказал:

– Пойдемте, Стасов, вас ждет интересная работа.

Так подло врать умеют только сотрудники спецслужб! Меня перевезли в какой-то загородный дом, и через пять минут после приезда я оказался в лаборатории «чокнутого профессора». С этой минуты для меня начался настоящий кошмар. Да лучше под обстрелом и бомбежками, чем это! Столько анализов я никогда не сдавал и, надеюсь, сдавать больше не буду! Не было ни одной части тела, которую внимательнейшим образом не осмотрели бы «садисты» в белых халатах. Когда часа через три меня привели в мое новое жилище, я просто рухнул на кровать и уснул. Самое «приятное» началось с утра. Допросы, расспросы, опросы, беседы. Перерывы делались только на покушать, сходить в туалет и поспать. На десятый день этих «развлечений», проснувшись, я понял – все, с меня хватит! Либо я кого-то убью, либо меня! Так я и заявил пришедшему Транееву. Тот понимающе хмыкнул и заявил:

– Не нужно никого убивать! Все закончилось! Давай одевайся, и пошли завтракать, один человек решил с тобой пообщаться.

Издав нечто среднее между криком команча и мартовского кота, я кинулся в ванную комнату. Быстро приведя себя в порядок, оделся и с капитаном направился в столовую на первом этаже трехэтажного дома, где все и происходило. Настроение поднялось на заоблачную высоту: не будет врачей с добрыми улыбками патологоанатомов, улыбчивых следователей, медсестер со шприцами для забора крови и баночками под анализы. Это в прошлом, ура!

С удовольствием позавтракав яичницей с помидорами и луком, поджаренной на сале, и запив это хорошей кружкой крепкого сладкого чая, я вышел во двор с капитаном покурить. Еще во время завтрака, заметив, что он все время поглядывает на часы, я подумал, что он куда-то опаздывает. Ошибался. Едва докурив папиросу до половины, он, в очередной раз глянув на часы, скомандовал:

– Все! Перекур окончен! Нас ждут, – и направился в глубь двора, к небольшому домику, в котором я еще не был. Предъявив удостоверение часовому у входа в дом, капитан провел меня внутрь. Пройдя через небольшой коридор и уютную прихожую, мы подошли к массивной дубовой двери, перед которой стоял еще один сотрудник НКВД. Увидев нас, он, приоткрыв дверь, что-то спросил, затем показал жестом, что я могу зайти. Транеев остался снаружи. Пройдя в дверь, я оказался в небольшом кабинете, очень скромно обставленном. Там стоял обтянутый зеленым сукном письменный стол, на котором лежало несколько папок и стоял телефонный аппарат да настольная лампа с голубым абажуром, книжный шкаф у стены напротив окна и два кресла, в одном из которых за столом сидел Лаврентий Павлович Берия.

Не сказал бы, что был очень удивлен, увидев его здесь. Чего-то такого я ожидал, но не так быстро. Вспомнив, что я сотрудник его ведомства, вытянулся и поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ народный комиссар!

Кивнув, Лаврентий Павлович предложил мне присесть и, дождавшись, пока я устроюсь в кресле, продолжил:

– Знаете, товарищ Стасов, я долго думал, что с вами делать? Больше всего мне нравилась мысль просто уничтожить вас. Это бы решило множество проблем. – Взглянув на мое побледневшее лицо, он снял свое знаменитое пенсне и, потирая переносицу, продолжил: – Не переживайте. Я же сказал, что та мысль осталась в прошлом. Теперь возникло другое затруднение. Скажите, а вы сами задумывались о своем будущем?

– Знаете, товарищ нар…

14

Тут он меня перебил:

– Называйте меня товарищ Берия. По должности, когда мы не на службе и наедине, не стоит!

– Знаете, товарищ Берия. В моем… Вернее, во времени, из которого я прибыл, над словами «куда Родина пошлет» смеялись. Оказавшись здесь, я понял настоящий смысл этих слов. Так вот, я готов быть там, где смогу принести больше пользы своей Родине, – закончив, я не увидел на лице Берия никаких эмоций, кроме одной – удовлетворения.

– Ну что же, товарищ Стасов, рад слышать, что вы патриот НАШЕЙ страны. Идите, отдыхайте, пока у вас есть такая возможность.

Глава 12

Ну почему они так любят обманывать?! «Отдыхайте, пока у вас есть такая возможность». Счаз, заотдыхался, мля! Нет, кое-что, конечно, изменилось: перестали брать анализы, беседы стали проводиться только до обеда. Но даже такие сокращенные допросы выматывали жутко. А вопросы, которые мне задавали? Смысл некоторых я, сколько ни пытался, так и не понял. Зачем им знать, какие, по моему мнению, самые популярные клички у собак в «моем» времени? И подобных вопросов было множество. Что они пытались узнать с их помощью?

Но все проходит, закончились и мои мучения. Через неделю после встречи с Лаврентием Павловичем, спустившись вниз, я встретил только Транеева. Поздоровавшись, мы вышли на улицу. Закурив, Транеев сказал:

– Все, твои мучения закончились, начинается служба. Сейчас позавтракаем и выезжаем.

Часа через три мы зашли в знакомое здание на площади Дзержинского. Для разнообразия в этот раз направились не в подвал, а на второй этаж. Пройдя по коридору, Транеев открыл дверь, ничем не отличающуюся от других, и предложил заходить. Войдя, я увидел довольно большой кабинет, плотно заставленный столами и стульями. Всего столов было шесть, за четырьмя из которых сидели молодые люди, с любопытством принявшиеся меня рассматривать.

– Знакомьтесь, товарищи. Это лейтенант Андрей Стасов, с сегодняшнего дня сотрудник, включенный в нашу группу, – начал Транеев. – Андрей, обрати внимание, в левом углу сидит Спиридонов Владимир, старший лейтенант. Математик, физик и немного музыкант. – От углового окна мне дружелюбно улыбался классический «ботаник», только в форме НКВД.

– Рядом с ним – лейтенант Петр Сидоров, химик и сапер. – Здоровенный бритый парень лет двадцати пяти кивнул и ухмыльнулся.

– У двери, слева, лейтенант Евгений Анохин. Филолог, специалист по языкам. Иногда он сам путается, знает он какой-либо язык или нет? – Единственный в кабинете, кому явно было больше тридцати лет, начинающий лысеть блондин с породистым лицом отсалютовал мне «по-ротфронтовски».

– И, наконец, наш специалист по радиоделу и всему, что связано с проводами и лампами, – старший лейтенант Яков Зильберман. – Худощавый рыжеватый парень с волнистыми волосами доброжелательно улыбнулся.

– Здесь нет нашей лучшей половины, но через несколько дней это будет исправлено. Твой стол, Андрей, у второго окна. Как ты, наверное, понял, я являюсь начальником нашей группы. Подчиняемся мы напрямую комиссару государственной безопасности 1 ранга Меркулову. Сейчас с тобой пойдем на доклад и инструктаж, а потом – за работу!

Встреча с Меркуловым произвела на меня огромное впечатление. Он никак не походил на «кровавого палача». Очень приятное, открытое лицо, мягкий, доброжелательный голос, причем было видно, что это не маска – он именно такой, каким я его и увидел. От Меркулова я и услышал, чем буду заниматься.

– Товарищ Стасов, – негромко говорил он. – По результатам расследования всех обстоятельств вашего, хм, «появления» было принято решение о создании специальной группы. Задачи группы следующие: искать возможные проявления феноменов, подобных вашему случаю. В адрес группы будет поступать информация о всех непонятных явлениях, предметах и людях, хоть как-то выходящих за рамки общепринятого сейчас. Вы включены в группу в качестве эксперта по «будущему». Более конкретно вам все объяснит капитан Транеев, теперь он ваш непосредственный начальник. По всем возникающим вопросам обращайтесь к нему. В случае его отсутствия, при возникновении срочной необходимости, обращайтесь прямо ко мне, при моем отсутствии – к товарищу Берия. Вам все понятно? Ну, тогда приступайте к работе.

Он пожал нам руки, и мы вышли. Да-а-а. Работа у меня, не бей лежачего! Дойдя до теперь своего кабинета, на секунду замешкался. Транеев, ухмыльнувшись, подтолкнул меня, и мы зашли. Усевшись за выделенный стол, я спросил:

– Товарищ капитан, можно более конкретно узнать о нашей работе?

– Андрей, между собой мы общаемся по имени, по званию только при посторонних. И не торопись, сейчас все расскажу. Всесторонне рассмотрев ситуацию, связанную с твоим появлением, руководство пришло к мысли, что людей, подобных тебе, могло быть больше. Тем более что тобой были доставлены и материальные доказательства подобного. Именно поиском таких людей и предметов мы и занимаемся. В группу специально набраны молодые грамотные сотрудники. Таким проще свыкнуться с мыслью о «пришельцах» и заметить что-то выделяющееся за рамки обычного. Ты тоже можешь заметить то, на что мы не обратим внимания. И еще: в процессе работы у тебя будут всплывать какие-либо воспоминания. Записывай все и отдавай мне! Все опросы, которые с тобой проводились, – это хорошо, но есть проблема. Тебя расспрашивали о понятных вещах, нам понятных. А сколько существует естественного для тебя… Мы об этом даже не подозреваем. А ведь любая твоя информация очень ценна сама по себе! Ты знаешь, какое сейчас положение на фронте? Киевским «котлом» и не пахнет, у румын огромные проблемы, да и в других местах не так, как ты рассказывал. И это благодаря информации, полученной от тебя! Это всего один из множества моментов, связанных с тобой и нашей группой. Теперь о другом. Жить ты будешь пока в служебной квартире, но не один. Твоим соседом по «гостинице» будет Яша. – Зильберман утвердительно кивнул, и Транеев продолжил: – Сейчас слушайте задание. Яша, берешь напарника, и едете к себе, но сначала ведешь его в финчасть. Там Андрей получит причитающиеся ему деньги. Все, свободны, как и все остальные.

Получив 5000 рублей, мою зарплату за два месяца и премиальные, мы с Яковом вышли на улицу.

– И куда нам теперь, надеюсь, не за город?

– Нет, конечно, – рассмеялся Зильберман. – Сейчас на машине быстро доберемся.

Ну хоть этот не обманул! Уже через час, прикупив кое-что в магазине, мы входили в служебную квартиру на Арбате. Поели и, завалившись на кровати, принялись откровенно болтать. Языком трепать пришлось, естественно, мне. Яшу интересовало все: в чем ходят, как говорят, что едят. Через некоторое время я почувствовал себя так, будто и не прекращались допросы в загородном доме. Кое-как отделавшись от назойливого «радиолюбителя», я завалился спать.

Глава 13

Бумаги, бумаги, бумаги… Ненавижу! Исполнители на местах слишком буквально восприняли приказ «докладывать обо всем необычном». Теперь читаю донесения и рапорты, будто прессу 90-х, только не про «барабашек» и «зеленых человечков», а про домовых и других сказочных персонажей. Сколько же «сказочников», оказывается, живет в стране. А сколько различных доносов прошло через мои руки за эти дни – море! И подозрительно выглядит кто-то, и говорит как-то «не по-нашенски» и т. д. и т. п. Просто идиотизм какой-то, такими темпами раскидают группу на более нужные участки, а меня в Академию наук сплавят, на опыты! Две недели перебираем бумаги, которые каждый день приносят, и никакого толку! Нет, кое-какой толк был. Но не от донесений, а от моих воспоминаний. Время от времени мне в голову приходили разные идеи, и я героически их записывал. Пару раз мне даже благодарность объявили, а один раз сам Берия сказал готовить дырочку под орден. Тогда я вспомнил, что читал о наших разведчиках. О Маневиче, о «Красной капелле» и о предателях. Вспомнил тогда про Ахмедова, бывшего резидентом в Турции, и еще про парочку «героев». После этого я пару раз встречался с людьми в «белых халатах». Конечно, никаких халатов на этих военврачах не было. Единственное, что я помню из общения с ними, это мягкие голоса, говорящие мне, что «ваши веки наливаются тяжестью…». Даже о результате этих бесед не знаю. Но Берия был доволен, как кот, обожравшийся чего-то сверхвкусного и в огромных количествах. Вспоминалась и разная мелочь, которую я тоже старательно записывал. Про Ил-2 написал рапорт на имя Берия, сообщив об ошибочном выпуске одноместного штурмовика. Во всем этом «темном царстве» был один «лучик света». Вернее, не лучик, а целый прожектор – Олеся!

15

Как же я офигел, придя с Яшей в свой первый рабочий день в отдел. Захожу и понимаю – все, конец, пропал! На меня смотрит моя «кормилица» – Олеся! Именно она и оказалась «лучшей частью коллектива». Я что-то говорил, смеялся, спрашивал и отвечал, но, хоть убейте, не помню ни одного слова! Только тогда я окончательно понял, что она мне нужна. Нужна, как сама жизнь. Не будет рядом со мной этой синеглазой белорусской ведьмочки, не будет ничего. Уже потом мне пришла в голову мысль о том, что мне ее банально подставили мои начальники. Еще в госпитале, а заметив мой интерес к ней, то и здесь. Да и черт с ними! Плевать, подставили – не подставили! Она есть, и это – главное! Все остальное – ерунда. Каждый вечер мы гуляли по Москве, ходили в кино, целовались, как школьники, на последнем ряду. Как я жалел, что ни в прошлой жизни, ни в этой господь не дал мне ни голоса, ни слуха! Я бы пел для нее ночи напролет! Но и без песен все было чудесно! Такими темпами я скоро перейду в разряд «женатиков», и я этому рад! Еще бы не война…

Очнувшись от приятных воспоминаний, заметил, что мне что-то говорит Женька Анохин. Уловив его последнее слово, переспрашиваю:

– Как, как?

– Да говорю же, на станции Золотоноша задержали странного типа. Двигался в сторону фронта. Вещей при себе почти не было, так, мелочь всякая, не заслуживающая внимания. Подумали, что он моряк, постоянно «братву» вспоминал. Когда задержанный понял, что его ведут в особый отдел, то оказал сопротивление. В результате: двое красноармейцев из патруля убиты, тяжело ранен старший патруля, лейтенант Кужегетов, а сам неизвестный – убит. При осмотре тела обнаружили несколько наколок, причем цветных, ключи со странным брелоком и прикрепленным к ним цепочкой непонятным предметом, спрятанные в кармашке на трусах. Вот, посмотри, к донесению рисунки приложены.

Посмотрев на листок, я обомлел. Автомобильные ключи с брелоком-пультом и флэшка. 8-гиговая, «Apacer». А на наколках – группа крови с резус-фактором и Хищник.

Еще один! Я поднял глаза на Женьку и прошептал:

– Где Транеев?

– Не было еще, а что?

– Мы ЭТО и искали! Я к Меркулову!

Подхватив донесение и рисунки, я побежал к начальству. Уже выскочив в коридор, спохватился и, вернувшись назад, убрал все бумаги со стола в железный ящик, заменяющий мне сейф. А то опять Транеев орать будет, про секретность напоминать!

Меркулова на месте тоже не было. Лейтенант, выполнявший роль его секретаря, сказал, что Меркулова сегодня не будет. Выйдя в коридор, я задумался. Идти к Берия, как мне и говорили? Банально боюсь. При встрече он не показался мне «палачом», но… И не пойти не могу. Ясно было приказано, к кому и когда обращаться. Придется идти. В глубине души надеясь, что наркома не будет на месте, направился к кабинету Берия. Оказалось, что он у себя. Доложился секретарю и уселся на диван в приемной. Блин, аж потряхивает. Интересно, сколько же еще есть «попаданцев»? И кто был этот? Почему он направлялся к фронту, а не обратился в любой отдел НКВД? Почему стал сопротивляться, да еще так жестко? Пока размышлял обо всем этом, секретарь зашел в кабинет Берия и через пять минут пригласил зайти.

Войдя и закрыв за собой дверь, я доложился:

– Здравия желаю, товарищ народный комиссар. Согласно полученному приказу сообщаю вам об обнаружении объекта и предметов из будущего. – И, подойдя к столу, положил перед ним бумаги. Предложив мне присесть, он внимательно прочитал донесение, рассмотрел рисунки и вопросительно взглянул на меня.

– Товарищ Берия, одна из наколок, с буквами и цифрами, обозначает группу крови и резус-фактор, в данном случае II группа с отрицательным резус-фактором. В моем, вернее в том, времени такие наколки обычно делали люди профессий, связанных с риском: пожарные, военные, милиция и т. п. Вторая наколка, которая полностью подтверждает происхождение убитого, это вот эта. – Показав ее на рисунке, я продолжил: – Это герой одного очень популярного фантастического фильма. Пришелец с другой планеты, прилетевший на Землю поохотиться на людей. Многие делают наколки популярных персонажей фильмов, это именно тот случай. А предметы, прикрепленные к ключам, кстати, ключи от автомобиля, так вот, один – это носитель информации. Подключается к компьютеру. Объем информации, который может поместиться на носитель, очень большой, примерно несколько тысяч книг. А второй – пульт дистанционного управления сигнализацией автомобиля. И еще. Не думаю, что убитый был связан с морем, скорее с преступным миром, – закончил я.

– Поясните ваше предположение о связи убитого с преступниками. – Берия, блеснув стеклами в пенсне, резко наклонился ко мне.

– Дело в том, товарищ нарком, что в 90-х годах в стране творился откровенный бардак, как я уже рассказывал. «Блатной» жаргон повсеместно внедрился в жизнь. «Братками» и «братвой» обычно называли друг друга либо преступники, либо люди, говорящие о них. Конечно, не всегда, но в большинстве случаев это так. Тем более что к одному из патрульных неизвестный один раз обратился – «командир». Это тоже характерно для человека из криминальной или околокриминальной среды. Очень часто именно так они обращались к сотрудникам милиции. Да и наколки… Они не «зоновские», но и не связанные с морем. Скорее погибший был связан с байкерами. Так назвали мотоциклистов, объединенных в клубы, скорее даже в своеобразные банды.

Лаврентий Павлович задумчиво смотрел на меня. В какой-то момент я почувствовал себя насекомым на столе препаратора. Было полное впечатление, что Берия именно сейчас решал, что со мной делать дальше – оставить жить или… Наконец, приняв решение, он сказал:

– Хорошо, товарищ Стасов. Очень хорошо. Сейчас идите в отдел, никуда не отлучайтесь. Свободны.

Вскочив, я на секунду вытянулся и направился к нам в отдел. Сказать, что ребята были в азарте, – это не сказать ничего! Весь коллектив дружно перерывал старые донесения в надежде, что могли пропустить еще что-то. Увидев меня, все так же дружно уставились на меня в ожидании вестей. Рассказал о моем визите к наркому, уселся за стол и, достав бумаги, тоже принялся за работу. Но вникнуть в написанное никак не получалось. В голове крутились идиотские мысли о «попаданце». В какой-то момент мне стало жутко. Я представил, что произойдет в том случае, если кто-то вроде меня попадет к немцам. А если он при этом будет специалистом по истории и технарь, то совсем плохо. Уцепившись за эту мысль, я довел себя до состояния, больше всего похожего на банальную истерику. Спасло меня от внешних ее проявлений только возвращение Транеева. Как оказалось, он уже был у Берия, поэтому с порога заявил:

– Стасов, Анохин, Сидоров – на выход! Срочно выезжаем на аэродром, летим в Золотоношу. Зильберман – остаешься за старшего. Все, пошли.

Через полчаса мы уже ехали на аэродром. По дороге Транеев в общих чертах рассказал о предстоящем нам. Помимо того, что нам нужно забрать «артефакты», нам предстоит дополнительно допросить оставшихся живыми патрульных и еще «кое-что», как смутно обронил командир. Еще через час мы уже лезли в ТБ-3, а к вечеру подъезжали к Золотоноше.

Интерлюдия. Москва, Кремль. 26 сентября 1941 г.

– Лаврентий, потом я это внимательно изучу, а пока поясни своими словами. – Сталин, слегка прихлопнув рукой по толстой папке, принялся набивать трубку.

– Группа уже вылетела на место. По итогам этой поездки можно будет говорить более конкретно. Могу сказать одно – благодаря информации, уже полученной от Стасова, произошло много изменений в лучшую сторону. И на фронте, и в тылу. Плохое тоже есть – информация, связанная с ходом войны, уже не имеет почти никакой ценности. Она уже идет не по тому пути, о котором сообщал наш «гость из будущего». С одной стороны, это хорошо, но с другой… Мы оказываемся вновь в полной неизвестности, как и до его появления. В связи с последними событиями существует реальный шанс, что в распоряжении Гитлера окажется подобный носитель информации. Наша агентура уже работает в этом направлении. Пока никаких подтверждений возможному развитию событий нет.

Информация по технике, полученная от Стасова, остается сверхценной. И это несмотря на то, что знания Стасова весьма поверхностны и обрывочны. Разбираясь с приборами, наши специалисты пришли в восторг. Пока мы повторить подобного не можем, но специалисты получили такой толчок в развитии, что у некоторых головы закружились. Через полгода обещают первые, пробные, аккумуляторы нового типа, по принципу аккумуляторной батареи из телефона. По остальному пока говорят очень осторожно. Резидентура в САСШ ищет людей, связанных с созданием «супербомб». В случае невозможности привлечь их к сотрудничеству рассмотрим вариант ликвидации. Группа Королева собрана почти в полном составе, уже работают.

Есть и очень неприятное для меня лично. Стасов сообщил о предателях в моем ведомстве. О тех, кто уже работает на немцев, и о тех, кто вот-вот продастся. Меры уже приняты. Со Стасовым еще поработали психиатры и с помощью гипноза вытянули из его памяти немало важной информации. Считаю, что его следует наградить.

По военным. Среди командного состава проведена точечная «чистка». Арестов пока избегаем, как и обвинений в предательстве, просто отзываем с фронта, замещая другими людьми. Военные, называемые Стасовым среди лучших военачальников СССР, находятся под постоянным контролем и дополнительной охраной. Пока информация по ним полностью подтверждается. Особенно это касается Рокоссовского и Горбатова. Последнего очень хвалит Мехлис, что для него очень нетипично. Опасения вызывает Жуков. Некоторые его действия выглядят странными, но, возможно, просто я пока их не понимаю. С Павловым ситуация более серьезна. Боюсь, что речь идет о реальном предательстве. К этому есть все предпосылки, но решение принимать тебе, Коба, – и Берия, сняв пенсне, устало потер переносицу.

– Мнэ, мнэ, – раздраженно проворчал Сталин, окутываясь дымом. – Как портачить и гадить, все сами с усами! Ни один шпион столько не натворит, сколько могут сделать наши дураки. Ладно. Примем решение. А что сообщают твои люди о настроениях в войсках и по поводу последнего приказа?

– Сообщают, что моральное состояние войск улучшилось на всех уровнях. За последнюю неделю снизилось общее число потерь. Особенно это коснулось авиации. Не обошлось и без нарушителей. Дела трех командиров полков и четырех политработников рассматриваются в военных трибуналах. Можно смело говорить о том, что последний приказ за номером 120 пошел только на пользу дела.

– Хорошо, очэнь хорошо! Именно на такой эффект мы и рассчитывали. Ладно, Лаврентий, иди, работай.

16

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

17

Виктор Побережных

«Попаданец» в НКВД. Горячий июнь 1941-го

Пролог

– Сегодня в нашем городе… – жизнерадостным голосом хорошо выспавшейся сволочи трещала из динамиков магнитолы ведущая какой-то местной радиостанции. Хороший водитель в «микрике» попался, не врубил на полную с утра пораньше какой-нибудь «Владимирский централ», подумалось мне. Глядишь, и вздремнуть получится, пока до Дивногорска докатим, а то из-за вчерашнего, вернее, сегодняшнего футбола ни черта не выспался. И настроение препоганейшее – и спать хочется, и сборная в очередной раз облажалась! Блин! Ну вот! Только вспомнил про этих «героев», как сон сразу куда-то смылся. Давно запланировал рыбалку на Красноярском «море», мужики уже два дня на месте, один я, как последний лох, понадеялся на победу этих «гениев» в бутсах и – остался дома смотреть матч. Думал, посмотрю игру и, с песней, на природу! Посмотрел, мля! Забывшись, чуть вслух не высказал все, что крутилось в голове, но вовремя спохватился и закрыл рот… Представив возможную реакцию соседей по маршрутке, неожиданно для самого себя заулыбался. И настроение в гору почему-то само полезло. Да и хрен с ней, с этой сборной! Зато через какой-то час буду уже на месте! Свежий воздух, друзья и сто граммов, что еще нужно для поднятия настроения? Только спиннинг! Опять улыбнувшись, глянул в окно. О! К «тещиному языку» подъезжаем, значит, можно попытаться урвать у сна хоть с полчасика. Прикрыл глаза, откинулся в кресле, и тут раздался истошный женский визг! Дальнейшее отложилось в памяти какими-то стоп-кадрами. Вижу рядом полосатый бетонный блок дорожного ограждения, весь какой-то лоснящийся-красный, и почему-то прямо в салоне. Потом потолок маршрутки стал правой стеной, а сквозь новообразованный пол, далеко внизу, видно деревья и камни. Последним запомнилась восхитительная легкость во всем теле и серая поверхность камня прямо перед лицом. И темнота…

Глава 1

Черт… Как болит голова! Я не мог себе и представить, что боль бывает такой! Вернее, БОЛЬ!!! И тут она стала уходить, постепенно, неторопливо, как будто говоря: «Помни, я могу вернуться!» С уходом боли стали возвращаться чувства. Сначала нахлынули звуки: какой-то далекий гул, крики птиц и шелест листьев. Следующим появился запах, вернее вонь. Ядреная смесь из бензина, горелой резины смешивалась с каким-то кисло-тухловатым духом. А над этими ароматами царил запах крови. И… темнота. Тут дошло, что у меня просто закрыты глаза, но открыть не получается. Какая-то гадость склеила ресницы, пришлось руками раскрывать веки. Наконец открыл глаза, огляделся… и тут же потерял сознание. Не знаю, через какое время я очнулся… скорее всего, отрубился я не надолго. Солнце так же светило, как и в первый миг моего «пробуждения», так же где-то что-то гремело. Те же деревья вокруг, тот же запах. А вокруг меня по-прежнему находилось то, чего быть никак не должно, и не было того, что быть просто обязано!

Не было дороги Красноярск – Дивногорск, не было Енисея, камней и «Газели» с пассажирами. Ничего этого НЕ БЫЛО! Зато был лес, лиственный, с дубами. Была небольшая поляна, вся изрытая воронками. Было несколько разбитых машин, будто сошедших с экранов старой кинохроники, и трупы людей в советской форме. Много. А я сижу на земле, прислонившись спиной к колесу «полуторки». Во второй раз увидав эту картину, сознание попыталось снова сбежать, но не смогло, осталось на месте. И тут меня скрутили судороги, словно под действием электрического тока меня то сжимало, как пружину, то вытягивало в струну, и так раз за разом. Казалось, что это никогда не закончится, но прекратилась и эта пытка. Я лежал обессиленный на траве, казалось, что дрожит каждая жилка в теле, трясется каждая мышца. Отдышавшись и немного придя в себя, перевернулся со спины на живот, уперся руками в землю, чтобы встать… И тут меня опять накрыло! Руки были не мои! Куда только девалась вся слабость! Сам не поняв как, я уже стоял и рассматривал… себя?! Сапоги, темно-синие брюки, зеленая гимнастерка с накладными нагрудными карманами, кожаный ремень с портупеей через правое плечо и почему-то желтая кобура. Все изрядно запыленное, на брюках и гимнастерке пятна грязи, следы от травы и крови. Но самое главное то, что тело не мое, вернее, не совсем мое! В свои сорок лет я изрядно подзапустил себя, да и любовь к пенному напитку давно дала о себе знать, а тут сам себя видел подтянутым и без малейшего признака пивного брюшка. Еще бы лицо увидеть! Как только промелькнула эта мысль, я сразу бросился к стоявшей неподалеку легковой машине с разбитыми стеклами и распахнутой дверью. Буквально вырвав изнутри зеркало, со страхом и непонятным азартом уставился в него. Лучше бы не торопился! Зеркало полетело в одну сторону, а я отшатнулся в другую, чуть опять не потеряв сознание. Из глубины маленького зеркала, дико сверкая глазами, на меня пялилась черно-красная бугристая морда жуткого монстра! Только через пару минут понял, что это просто кровь и земля, покрывшие коркой мое лицо. Успокоившись, я машинально полез в нагрудный карман за сигаретами и уставился на зажатую в руке пачку «Казбека». Хм. Про такие мне только читать доводилось. Достав из брюк спички, закурил и задумался, в первый раз после осознания себя… нового? Первое – привести себя в порядок, второе – осмотреть все, что есть рядом, и похоронить бойцов. Что бы кто из моих современников ни думал, но живем мы только потому, что они погибали… И, наконец, третье и главное – где я? Вернее, когда и где?

Решив поискать воду, я огляделся и направился за разбитую легковушку, где мне послышалось какое-то журчание. Отойдя буквально на десяток шагов, увидел небольшую ложбинку, из которой вытекал ручей. Умывшись и напившись удивительно вкусной воды, опять направился к зеркалу. Долго не решался взглянуть в него, почему-то дрожали руки. Наконец, пересилив себя, вновь поднес зеркало к лицу. В первый момент мне показалось, что это мое лицо, только лет на двадцать моложе. Но затем увидел и разницу. У меня (старого?) голубые глаза, светлые волосы и брови, почти незаметные светлые ресницы. А тут… дико было видеть на своем помолодевшем лице синие глаза, темные, практически черные, густые ресницы и почти песочного цвета брови и волосы. «Налюбовавшись» своей новой физиономией, я, наконец, толком разглядел себя. На воротнике гимнастерки были краповые петлицы с малиновой окантовкой, на которых было по два малиновых кубика, у ворота гимнастерки и на рукавах малиновый кант, на левом рукаве краповый овал с серебряным мечом с золотой рукоятью и золотыми же серпом и молотом. Блин, я что, кагэбэшник теперь? Вернее, энкагэбэшник получается? Проверив второй карман гимнастерки, я стал обладателем удостоверения, из которого следовало, что теперь я являюсь сержантом НКГБ СССР Стасовым Андреем Алексеевичем, 1918 года рождения. Являюсь я шифровальщиком Львовского управления НКГБ с мая 1941 г. М-да… Вот так, Дмитрий Николаевич Сергеев. Сорок лет был Димой, теперь стал Андреем… Блин, хоть бы чуть-чуть знать об этом времени! Хоть бы капельку памяти Стасова! На меня опять накатило, только не потеря сознания, а злость, перешедшая в ярость. Несколько минут я бессвязно матерился, выкрикивал неизвестно кому адресованные угрозы и мольбы. Обессилев, уселся прямо на траву и тупо уставился на свои руки. В правой руке был зажат ТТ. Когда достать-то его успел? Не помню… Машинально выщелкнул обойму и быстро сделал частичную разборку-сборку «пушки». Вот тут мои обессиленность и тупость куда-то пропали. Я же не то что ТТ, «макарку» никогда в руках не держал и тем более не разбирал-собирал. Единственное оружие, с которым я имел дело, это был АКМ во время срочной службы. Да и то в основном чистил да в караулы таскал, стрелял-то за два года раз десять, наверное… Выходит, мне от Стасова кое-что перепало, память тела, что ли? Придя в себя, огляделся и вспомнил, что собирался делать. Решил похоронить мужиков вместе, в воронках. Почему-то не было ни страха, ни брезгливости – только спокойствие и понимание необходимости своих действий. Было тяжело, но до наступления темноты я справился. Закопал ребят лопатой, взятой в «полуторке», постоял возле шести получившихся братских могил и направился к ручью. Умывшись, осмотрел машины и найденные продукты перенес ближе к воде. Съел банку тушенки, выпил водки из найденной в легковушке фляжки и отключился…

1

Проснулся от холода, все тело затекло и болело, но голова была свежая и ясная. Сделал легкую зарядку из наклонов и приседаний, умылся по пояс, сходил в кустики и сел завтракать. Закончив с едой, как будто напрямую зарядившись энергией, занялся делами. Первым делом собрал в одну кучу все оружие и боеприпасы. В легковушке нашел три планшетки, в одной была толстая общая тетрадь. В нее переписал данные всех, кого похоронил, все двадцать три молодых мужика уместились на пяти страницах. Отдам тетрадь нашим, хоть не будут пропавшими без вести числиться.

Закончив с писаниной, документы погибших завернул в клеенку, найденную в одной из машин, сунул в там же взятое брезентовое ведро и закопал под одним из дубов. Просто решил, что не нужно тащить с собой все документы, вдруг к немцам попадут, мало ли как они их использовать смогут. По новой осмотрел все машины, стащил найденное поближе к оружию, решив попозже отобрать все, что мне может пригодиться. На удивление было мало бумаг, не считая личных документов погибших. Кроме трех обнаруженных ранее планшеток, других серьезных находок не было. На десерт стал разбираться с оружием. Пять автоматов (ППШ или ППД, для меня они на одно лицо), шесть карабинов, похожих на уменьшенные трехлинейки, один пулемет, видимо, Дегтярев, и четырнадцать винтовок СВТ, причем две с оптическими прицелами. Вот про них я точно знал, что оружие обалденное, только грамотного обхождения требует. Решил попробовать разобрать – все получилось! Я только наблюдал, как руки сами все делали, причем со всеми видами оружия, имевшегося в наличии! Помимо «серьезного» оружия было еще три нагана, шесть ТТ и два парабеллума. В итоге я «завис», задавила банальная жаба, ну как хоть что-то из оружия бросить?! В итоге решил: возьму с собой свой ТТ, парабеллум, наган, один автомат и СВТ с оптикой. Остальное оружие стащил в одну из оставшихся воронок, упаковал в брезент с «полуторок», сверху накрыл оторванными бортами и закопал… Жалко было, сил нет! Пока закончил со всем этим, солнце уже стало клониться к земле, одновременно навалились и усталость, и чувство голода. Разжег костер, поставил в найденном котелке чай, вскрыл банку тушенки, поставил ее поближе к костру и, достав из легковушки диван заднего сиденья, уселся у костра с картой, найденной в одной из планшеток. Уже безо всякого удивления понял, что прекрасно читаю карту и легко смогу по ней сориентироваться на местности… Знать бы только текущее свое местоположение! Понятно, что вокруг Западная Украина, но где именно нахожусь – неизвестно, где наши – тоже непонятно. Да и как мне быть дальше? Реалий жизни не знаю, ход войны помню только примерно, вояка из меня тоже не ахти…

Может, застрелиться, чтоб самому не мучиться и других не мучить? Обкатав со всех сторон и эту идею, решил не торопиться. Сдохнуть я всегда успею, а так, глядишь, и пользу какую принесу. Все, пойду к нашим, а дальше что будет, то будет! Приняв решение, поужинал и завалился спать. Проснувшись, отобрал продукты и вещи, которые могли мне пригодиться, собрал боеприпасы, навьючился оружием и, постояв минуту у могил, направился на восток.

Глава 2

М-да, шагать по лесу хорошо только налегке, прогуливаясь. Я же всего через час пути чувствовал себя загнанной лошадью. Хоть тело и молодое, но Андрей явно не утруждал себя прогулками с отягощением. Да и оружие в таких количествах, как оказалось, очень неудобно таскать на себе – тяжелое, зараза, и неудобно жутко! Но человек привыкает ко всему, втянулся и я. Часа через три, наткнувшись на родник, решил сделать привал. Из собранного поблизости сушняка разжег небольшой костерок, подвесил в котелке вариться кашу и, улегшись неподалеку, задумался. Теперь, когда никакие внешние раздражители не мешали спокойно размышлять, мне стало окончательно понятно, что скорее всего мне хана! Дело даже не в моей недостаточной подготовке. Судя по всему, я нахожусь уже в глубоком тылу у немцев, даже далекого громыхания уже не слышно. А Западная Украина – не то место, где и без фрицев одинокий сотрудник госбезопасности мог чувствовать себя спокойно, а уж теперь и подавно! Ладно, допустим, я вышел к нашим. И что дальше? Рассказать про себя правду? Либо пристрелят, как шпиона, либо в «дурку», хотя… Первое скорее, времени разбираться у наших сейчас нет. И у меня выбора тоже. Придется изображать полную амнезию, но останусь ли тогда в строю? Сплошные вопросы и никаких ответов. Да, и еще странности. Уничтоженное подразделение госбезопасности… С этим тоже куча вопросов. Когда хоронил ребят, обратил внимание, что примерно у половины погибших не было видно никаких признаков внешнего воздействия. Как будто молодые здоровые мужики одновременно подхватили «синдром внезапной смерти». Поляна и машины выглядели подвергшимися штурмовке с воздуха, но как они туда вообще попали, вернее зачем? Нет, я видел следы, откуда они приехали, и лес там не настолько густой, чтобы служить им преградой… Но зачем? Никаких секретных, да и не секретных тоже бумаг я не нашел. Ценностей тоже не было. Боеприпасов было очень мало на такое количество бойцов, даже ни одной гранаты не нашел! Найденные карты и те были практически чистыми, только обозначения границы и дополнительных постов в тридцатикилометровой зоне вдоль нее. Да и я сам. Все лицо было в кровище, волосы, как каска, от нее стали, а когда отмылся, ни одной царапины, кроме распухшего носа. Не могло же с него так натечь! Пока размышлял обо всем этом, поспела каша. Плотно поев, помыл котелок и опять завалился, уставившись в небо. Казалось, что я просто отправился в небольшой поход. Нет никакой войны вокруг, никакой чертовщины. Просто я и лес. Только успел подумать обо всем этом, как услышал доносящийся откуда-то со стороны надсадный рев мотора. Сразу исчезло расслабленное состояние! Подхватив автомат, я быстро, но осторожно, направился в сторону шума. Метров через триста мне пришлось остановиться. Оказалось, что я находился довольно близко от опушки леса. Но не это было главным! Буквально в двадцати шагах от меня стоял подбитый советский бронеавтомобиль, а на поле, расстилающемся сразу за лесом, было множество поврежденной и сгоревшей техники. И советской, и немецкой. Именно от нее и раздавался рев, который я слышал. Возле не сильно внешне поврежденного немецкого танка возилась небольшая группа немецких солдат, одетых в черные комбинезоны. Что-то друг другу доказывая, они цепляли танк к гусеничному трактору, именно такой я видел в фильме «Трактористы». Ползком подобравшись к самой опушке, я с каким-то жадным любопытством уставился на них. Видимо, это были солдаты какого-то ремонтного подразделения. Даже оружия у них при себе не было! Вот это меня не удивило, а возмутило. Гады, чувствуют себя как дома! Ну подождите, недолго вам так спокойно себя чувствовать! Оглядевшись, я заметил стоявшую неподалеку грузовую машину с большой двойной кабиной. Подобную я как-то видел на сайте, посвященном военной технике. Если не ошибаюсь, то это был тягач, используемый инженерными частями вермахта. Возле него, в тенечке, сидел по пояс раздетый немец и что-то увлеченно писал. Прямо перед машиной, составленные пирамидой, стояли винтовки. Тут я не удержался. Сам себе повторяя, что это глупо, опасно и бессмысленно, я ползком, поминутно останавливаясь, приблизился к нему. Прицелился ему в грудь и… не смог выстрелить. Палец не сгибался, как будто не мой! Тут немец вдруг поднял голову от своей писанины, и его глаза уставились прямо на меня. Такого удивления я не видел никогда в жизни! Мне показалось, что я услышал, как его челюсть ударилась о его же грудь! Тут же выражение его лица стало меняться, и понеслось! Короткая очередь из моего автомата буквально прилепила немца к дереву, у которого он сидел. Я вскочил и бросился к грузовику. На мое счастье, ни в грузовике, ни рядом с ним немцев больше не было. В ином случае на этом мои приключения и закончились бы. Встав в полный рост, я прицелился в солдат, продолжавших возиться с танком. Видимо, они просто не услышали выстрелов из-за рычания трактора. Почему-то я считал, что со своего автомата с легкостью перебью их. Как же я заблуждался! Первая очередь была единственной удачной. Один из немцев схватился за плечо, второго швырнуло лицом прямо на танк, по которому он медленно сполз на землю. Остальные, мгновенно среагировав, нырнули за танк, к ним присоединился и раненый. Сделав еще несколько выстрелов, я, поняв, что ничего этим не добьюсь, собрался подойти к ним ближе, и тут сбоку раздалась гулкая очередь, а рядом со мной выросло несколько земляных султанчиков. Бросившись под прикрытие машины, я посмотрел налево. Ну кто мне мешал сделать это раньше?! Прямо по полю в мою сторону пылили какой-то бронетранспортер и пара мотоциклов с сидящими в люльках пулеметчиками. Видимо, один из них и шарахнул по мне, да промахнулся. Тут уже не до жиру! Я развернулся, и, как говорила одна моя знакомая, попу в горсть и бегом! За какие-то секунды я долетел до родничка, подхватил оставленные вещи и, не разбирая дороги, ломанулся глубже в лес. На мое счастье, немцы за мной не погнались, так, постреляли немного, и все. Я же несся, как марал во время гона. Остановился, только когда окончательно выдохся. Шмякнувшись на землю, как мешок с удобрениями, я пытался отдышаться и одновременно мысленно себя материл. Идиот! Баран! Какого… не осмотревшись толком и все не продумав, открыл стрельбу? Герой, мля! Не было бы жалко, сам бы себе в лоб зарядил! А после этой пробежки даже поляну, на которой очнулся, не найду теперь! Отдышавшись и немного успокоившись, я осмотрел свое имущество. Да, беглец из меня лучше, чем вояка. Ничего не потерял, даже котелок не забыл!

2

Со стоном собрав свое «хозяйство», я, посмотрев, где находится солнце, опять поплелся на восток. На душе было мерзко. Перед глазами стояло лицо немца, убитого мной первым. Оказывается, не так просто убить человека, даже если он враг. Так шагал я, размышляя обо всем произошедшем, когда увидел, что деревья впереди редеют. Аккуратно сложив вещи и винтовку под кустом орешника, я, взяв наизготовку автомат, осторожно направился к опушке. В этот раз не было слышно никаких звуков, выделявшихся бы из общего лесного звукового фона, но я не расслаблялся. На самом краю леса росли какие-то небольшие, но густые кусты, в которые я аккуратно и заполз. Из них открывался прекрасный вид, посмотреть было на что. На довольно большой поляне, в дальнем конце которой виднелась вырубка, находилось несколько строений, огороженных невысоким редким заборчиком. Именно так я себе и представлял лесные хутора. Вот только тихо так почему? Ни людей, ни живности не слышно. Не могу себе представить хозяйство без скотины и тем более без собаки! От опушки до хутора было метров пятьдесят, и толком рассмотреть его у меня никак не получалось, поэтому мне пришлось вернуться к вещам и сменить автомат на винтовку. При отсутствии бинокля оптика была очень кстати. Выбрав место, с которого я мог бы рассмотреть все, не выдав себя бликом от прицела, я занялся осмотром. Все было вроде нормально, но вот тишина эта, будь она неладна! Еще меня смущала приоткрытая дверь в дом, выглядевший главным. Так ничего и не увидев, вернулся к вещам, опять поменял оружие, заменил диск у автомата на полный и решительно зашагал в сторону хутора. Чем ближе я подходил к дому, тем меньше уверенности у меня оставалось. Вблизи все выглядело не таким хорошим, как издалека. Потому что добавился запах. Запах крови и смерти. А вот и собака. У самого крыльца дома валялся мертвый пес, буквально разорванный выстрелами, кровь уже впиталась в пыльную землю, и над останками пса вился целый рой мух. Толкнув дверь стволом автомата, я нерешительно вошел в дом. Увидел перед собой большую комнату, на полу лежали тканые половички, посреди комнаты стоял простой большой стол и шесть стульев возле него. В углу комнаты стоял шкаф со стеклянными дверцами, за которыми была видна посуда, рядом с ним дверь, завешенная цветастой занавеской. Над столом, закрепленная к потолку, висела керосиновая лампа. Честная бедность. Именно так можно назвать эту обстановку. Дойдя до внутренней двери, я, делая шаг, отвел левой рукой занавеску и наткнулся взглядом на ствол пистолета, глядящего мне прямо в лицо.

Глава 3

Оказывается, смотреть в дуло направленного на тебя оружия не страшно. Жутко! В голове была гулкая пустота, в которой билась одна мысль – п… котенку!

– А-андрей? Т-ты-и-и?!! – Пистолет медленно опустился. – Но ты ведь убит!

Вместо бездонного жерла пистолета перед моим лицом появилось бледное исцарапанное лицо.

– Я же сам видел тебя мертвым! И пульс не прощупывался… – Лицо вдруг скривилось в судороге. – Как…

И тут оно исчезло. Несколько секунд я еще простоял в ступоре, затем я почувствовал, что уже сижу на полу.

Вытер рукавом вспотевший лоб и наконец обратил внимание на того, кто лежал на полу передо мной.

Это был довольно высокий худощавый мужчина, лет тридцати на вид, одетый в форму, похожую на мою, только на петлицах были не кубики, а по шпале. Его лицо было сильно исцарапано и невероятно бледное. Форма вся в крови, левое плечо и живот кое-как перебинтованы. Дыхание его было очень частым. Только я шевельнулся, собираясь встать, как он открыл глаза и посмотрел на меня.

– Все-таки это ты… Не показалось… – Его голос был слабым и каким-то механическим. – Я уж подумал, что перед смертью бредить начал. – Он усмехнулся одними губами. – Хорошо, это к лучшему. Слушай сюда, сержант. Мне конец. Не спорь, у меня в животе осколок и две пули. Так что сам понимаешь. – Он сипло откашлялся и продолжил: – Уже чудо, что мы с тобой разговариваем. Я надеялся в бою умереть, но не судьба, значит. Так что… – Его лицо неуловимо изменилось, стало жестким. – Слушайте боевой приказ, товарищ сержант государственной безопасности! Любой ценой выйти из окружения, перейти линию фронта и доставить груз особого назначения в особый отдел не ниже дивизионного. Для сотрудников особых отделов любого уровня сообщите код 512, запомни – код 512. Груз закопан на западном краю поляны под приметной березой, она как буква «Ч» растет, сразу узнаешь. При опасности захвата груза немцами груз уничтожить! Сделай все возможное и невозможное, но доставь его к нашим. Понял, сержант?

Я открыл рот, но только кивнул. Ему оказалось достаточно и этого, он продолжил:

– Иди, выкопай груз и возвращайся.

Все еще ошарашенный, я поднялся, вышел на крыльцо и огляделся. Ни хрена себе ситуация! Вот я попал, что же мы везли-то? Решив, что скоро все равно все узнаю, направился в указанном направлении. Береза действительно оказалась приметной и сразу узнаваемой. Когда-то она была надломана, вот и выросла большая буква «Ч». Лопату взять и не подумал, поэтому пришлось копать прямо руками. Но земля была мягкой, закопано недавно, и справился я быстро. Из ямки я достал небольшой ящичек килограмма в три весом, размером примерно со среднюю обувную коробку, обшитый зеленой тканью с кучей сургучных печатей. Отряхнулся и направился к дому. Зайдя в дом, увидел, что лейтенант, скривившись, сидит за столом, пистолет лежал перед ним.

– Нашел? Молодец! Приказ ясно понят? – Он внимательно посмотрел на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Выполняй приказ, и прощай!

Я замер, не зная, как поступить, но он решил за меня:

– Бе-е-го-о-ом!!!

Непонятно, как я оказался на улице. Да такого рева и от здорового не ожидаешь, не то что от раненого! Только повернулся к дверям, и тут раздался выстрел… Кинувшись в дом, я увидел то, что подсознательно и ожидал. Лейтенант застрелился. Осмотрев тело, я понял, что так и не узнаю его имени. Никаких документов при нем не было. Видимо, он их уничтожил раньше. Жаль мужика. Настоящий был.

Похоронив лейтенанта на окраине хутора, я, вернувшись за вещами, с тяжелым сердцем продолжил свой путь. Через пару часов начало смеркаться, я начал уже выбирать место ночлега, когда услышал голоса и плеск. Потихонечку двигаясь в их сторону, я наткнулся на заросли ивы. Значит, река или озеро совсем рядом. Не успел толком обдумать эту мысль, как услышал голоса и плеск гораздо ближе. Как мне показалось, несколько мужчин разговаривали на польском языке. Ага, этим ребятам мне не с руки на глаза показываться, промелькнула мысль… Я быстренько, на полусогнутых, шмыгнул туда, где заросли показались мне погуще. Вовремя!

Не успел я снять вещмешок, как метрах в пятнадцати от меня из ивняка гуськом вышли пять вооруженных мужчин в какой-то полувоенной одежде. На голове идущего первым была какая-то странная то ли кепка, то ли фуражка. И тут я вспомнил: такие назывались конфедератками, они в польской армии были! Не заметив меня, группа вояк направилась в сторону, с которой я пришел. Да, везет мне, только пугает это. Когда часто везет по мелочи, может один раз не повезти по-крупному, тогда все предыдущее везение ни к чему! Несмотря на эти мысли, я опять навьючился своим имуществом и направился в ту часть ивняка, из которой вышли бойцы «Великой Польши», и не прогадал. До реки действительно было несколько метров, а в тени ив была привязана небольшая лодка. Я аж матюгнулся на радостях. Перерезав веревку, я уселся в лодку и, стараясь не шуметь, погреб к другому берегу. Речка была небольшая, метров сорок, наверное, поэтому переплыл я быстро. Достигнув нужного берега, я оттолкнул лодку, отправив ее в свободное плавание, а сам направился дальше. Вскоре стало совсем темно, да и желудок напомнил, что его нужно наполнить, поэтому решил – все! Привал. Нарезал с ближайших деревьев веток, сделал себе лежанку и что-то вроде небольшого отражающего экрана, под прикрытием которого развел небольшой костерок.

3

Перекусив, стал внимательно разглядывать загадочный груз. Что же там такого важного? Списки подпольщиков или еще что? Поиздевавшись над своей головой еще несколько минут, принял решение – вскрывать! Сказано – сделано! Ножом сделал разрез и освободил от ткани небольшой металлический ящичек. Без замка, с одной защелкой. В нетерпении открыл коробку, убрал лежащую сверху вату и замер… Мне стал понятен приказ лейтенанта и странный маршрут чекистов. Но при этом вопросов стало намного больше, чем было с самого начала, и получу ли я на них ответы, знает только бог. В ящичке, на стопке каких-то бумаг, лежало всего две небольшие штучки. Сотовый телефон и КПК.

Глава 4

Не знаю, сколько времени я просидел, глядя на такие знакомые вещи из такой далекой жизни. Одна мысль сменяла другую, но, по сути, это были одни и те же вопросы, задаваемые по-разному. Почему? Откуда? Как?

Достав из коробки старый добрый N72, привычным движением нажал кнопку включения. Загорелся экран, под мелодию, от которой неожиданно выступили слезы, произошло рукопожатие, и телефон загрузился. Столбик заряда был чуть выше половины, сети, естественно, не было, и я начал просматривать память аппарата. М-да. Пустота! Ничего, кроме стандартного содержимого нового телефона, даже контактов не было! Выключив машинку, снял заднюю крышку и посмотрел «симку». Обычная, эмтээсовская. Отложил телефон и взялся за КПК. Повертел в руках и увидел, что это просто кусок пластмассы. Задняя крышка почти по всей площади была проплавлена. Целой оставалась только лицевая сторона. Черт, а я-то уже губу раскатал! Переберусь к нашим, дам кучу инфы. Ага, счаз! Нет, для инженеров и ученых эти аппараты даже в сломанном виде – просто клад! Но только в перспективе. А сейчас… Эх, ну не мог КПК целым быть?! Да еще с кучей информации полезной! Еще минут пять я продолжал жаловаться на жизнь, пока не вспомнил про бумаги. Из них я выяснил, что подарки из будущего были обнаружены в стеклянной банке, с которой неизвестный пытался перебраться на территорию СССР со стороны польского Генерал-Губернаторства в ночь на 22 июня. За полтора часа до начала войны. Неизвестный был убит огнем с сопредельной стороны. Никаких особых примет у убитого не было. Помимо стеклянной банки, при нем обнаружен только пистолет «Вальтер» с тремя патронами. Ну а потом началась война.

Да. Не повезло кому-то. Светлая память ему. Ну да ладно, что уж теперь. Все, хватит заниматься ерундой, буду спать!

Утром еле заставил себя встать – навалилась такая тоска, что хоть волком вой! Освободил один подсумок от обойм к СВТ, упаковал в него гаджеты с бумагами и прицепил к ремню. Так будет надежней, чем в мешке таскать. С этими «подарками» я теперь и на минуту не расстанусь. Съел последнюю банку тушенки и взялся чистить автомат. А то совсем запустил это дело. Закончив, собрался и опять в путь. Помимо всего прочего, теперь возникла еще одна проблема. Еда! Ну кто мне мешал на хуторе поискать?! С другой стороны, я ведь мог тогда с той пятеркой в лесу столкнуться. Они бы меня влет уработали! Я бы и чирикнуть не успел! Может, и к лучшему, что не догадался еду поискать. Но теперь хоть как к людям нужно. А в качестве оплаты наган отдам, или парабеллум, или часы. Так и шагал, размышляя, пока, сам не заметив как, вышел на дорогу. Благо она была пустая! Но следов на ней хватало, жаль только, не те, которые бы мне хотелось видеть. Метрах в десяти от меня, на обочине, стояла разбитая санитарная машина. Казалось, что на ней живого места не было! Кабина и фургон снизу и доверху исклеваны следами пуль. Стенка фургона снизу и земля под ним стали буро-коричневого цвета. Дунул ветерок, и меня чуть не вырвало, такой запах навалился! Решив не подходить близко к ставшей братской могилой машине, я по широкой дуге обогнул ее и направился по дороге в сторону, куда ехала санитарка. Решил, что, если возникнет опасность, я всегда успею уйти в лес. А так хоть определюсь точно, где я, в конце концов, нахожусь.

Минут через десять пути впереди послышался шум. Сойдя с дороги в кусты, я вскинул автомат и стал ждать. Через пару минут из-за деревьев показалась повозка. Рыжая коняга не спеша тянула за собой погромыхивающую телегу, на которой сидели два примечательных типа. Один молодой, лет восемнадцати на вид, худющий, напоминающий всем своим видом цаплю. Особенно подходили к этому образу длинный нос и растрепанные, как перья, черные волосы. Одет он был в новенькую красноармейскую гимнастерку без петлиц, подпоясанную простым ремнем, и серые брюки, заправленные в пыльные, стоптанные сапоги. Второй был постарше. Лет сорока на вид, крепко сбитый детина. Одет в незнакомый мне, но явно военного образца темно-зеленый китель, расстегнутый до груди, благодаря чему была видна белая, с красной вышивкой, рубаха. Штаны и сапоги выглядели на нем как единая форма. В отличие от «цапли» он выглядел солидно. Особенно этому способствовал ремень с портупеей, весь обвешанный какими-то сумочками и чехлами. Объединяло этих типов одно – винтовки, лежавшие рядом с каждым. Интересно, что это за вояки? Не особенно задумываясь о своих действиях, я шагнул на дорогу и скомандовал:

– Стоять! Руки вверх!

И понеслось. «Цапля» сразу поднял руки, а вот второй… Каким-то тягучим, но быстрым движением он, подхватывая свою винтовку, не соскочил, скорее, перетек с телеги на землю и уже почти направил на меня оружие, когда я срезал его длинной очередью. Пулями его отшвырнуло к заднему колесу, где он пару раз дернулся и замер окончательно. Из-под его тела показался темный ручеек, который тут же стал впитываться в дорожную пыль. Молодой же только поднял руки еще выше и побледнел, дико вытаращив глаза в мою сторону. Что особенно меня удивило, так это то, что коняга не обратил никакого внимания на стрельбу, только всхрапнул недовольно да переступил ногами.

Подойдя к телеге, держа автомат одной рукой, не отводя ствола от живота молодого, левой рукой бросил его винтовку на землю, к оружию «старшого». Отойдя на пару шагов, поудобнее перехватил автомат и приказал:

– Ну, давай рассказывай!

– Что рассказывать? – все так же испуганно тараща на меня глаза, переспросил он.

– Все рассказывай! Как докатился до такой жизни, где ближайшие немцы, сколько еще таких, как ты? Все рассказывай!

Я приподнял автомат, и он запел! Оказалось, что он вообще очень хороший парень, зовут его Дмитрий. Убитый – его дядька Николай, а сами они направлялись из Богданов в сторону Гниличей, где собирались присоединиться к окруженной там части Красной армии, а за оружие дядька схватился, так как за бандита меня принял. Меня аж умилило такое красноречие. Неужели он всерьез решил, что я ему поверю? И что же мне с ним теперь делать? Просто так пристрелить я его не смогу, рука не поднимется. Отпустить? Тоже не вариант. Явно же или бандеровец, или еще какая-нибудь гадость. Тут смотрю, у «цапеля» глаза еще больше округлились, как будто он чудище лесное увидал. По спине аж мурашки побежали. Вспомнив, как часто я читал про подобное, не очень умело, зато быстро, делаю шаг влево с одновременным поворотом и облегченно выдыхаю: не один. Из кустов за нами с интересом наблюдали четверо в форме Красной армии. Но, в отличие от «цапеля», со всеми положенными знаками различия, причем один явно командир с двумя шпалами в петлицах. Я аж заулыбался и автомат опустил, такое на меня облегчение свалилось. А забытый мной Дмитрий в этот момент решил побегать, но неудачно. Один из бойцов, стоявших в кустах, даже не поднимая к плечу винтовки, выстрелил, и все. Отбегался. Я же, глянув в сторону новообразованного трупа, представился:

– Сержант НКГБ СССР Стасов, – и вопросительно посмотрел на старшего из бойцов.

Он не заставил себя ждать:

– Командир 106-го отдельного батальона разведки майор Лятовский. – Затем, улыбнувшись одними губами, продолжил: – Документы предъявите, товарищ сержант.

Двое бойцов ненавязчиво контролировали мои действия, а четвертый, подобрав валяющиеся винтовки, стал осматривать телегу. Я же, вздохнув, достал из кармана удостоверение и предъявил его майору. Тот, внимательно его изучив, уже по-настоящему улыбнулся и убрал пистолет в кобуру.

4

– Один, сержант? – спросил он.

– Один, товарищ майор. Мне бы с особистами встретиться, – продолжил я. – пообщаться нужно.

– Будут тебе особисты, если целы. – И тут же переключился на бойца, осматривавшего телегу: – Рахнин, если что полезное – забирай и пошли. Времени мало. – Потом повернулся ко мне и продолжил: – Пойдемте, сержант, а то действительно мало времени.

Через два часа я был в расположении 41-й стрелковой дивизии.

Пока добирались до наших, поговорить с майором мне не удалось. Сил на это у меня не хватало. С такой скоростью передвижения по лесу, которую развивали эти мужики, я еще не сталкивался! По дороге встретились еще с тремя группами, поэтому в расположение дивизии пришли как целый взвод. Меня сразу направили в штаб.

Штаб располагался в небольшом одноэтажном доме. Суета стояла жуткая. Как теперь я узнал, дивизия находилась в окружении, и то, что мы прошли, было просто чудом! Таким же чудом являлось то, что нет авианалетов и атак. Из разговора с начальником политотдела, батальонным комиссаром Касатоновым, выяснилось, что особого отдела больше нет. Заниматься моей «великой» персоной ни Касатонову, ни кому-либо другому не было ни времени, ни сил, тогда комиссар отправил меня к Лятовскому, мол, «уже познакомились, вот и шагайте». Уже шагая с майором «в расположение», из разговора с ним мне стало более понятно, что происходит вокруг. Наконец-то я узнал число! Сегодня 29 июня! Дивизия приняла бой на Львовском выступе в районе города Рава-Русская. Да еще как приняла! Они так вломили немцам, что на три километра углубились на территорию Польши! Но на флангах, особенно на левом, дела шли намного хуже, и дивизия была вынуждена отступать. Сейчас в строю было меньше половины людей, которые вступили в бой 22 июня. Да, добрался до наших, что же дальше будет?

А дальше был первый в моей жизни авианалет. Потом было много всякого, но ЭТО я никогда не забуду. Никогда не считал себя героем, но и трусом тоже себя не называл. Но в тот день я боялся невероятно. Казалось, что каждая бомба, вылетающая из пикирующего самолета, летит прямо в меня. А дикий вой, издаваемый немецкими штурмовиками? Казалось, что этот кошмар никогда не прекратится! Я лежал на дне небольшого окопчика, пытался прижаться к земле, но она, как живая, раз за разом отбрасывала меня от себя. Этот вой, рев самолетных моторов и грохот взрывов слились в какой-то кошмарный концерт. Казалось, что это и есть тот самый, много раз обещанный Армаггеддон! У меня вылетело из головы, что я знаю, что это не конец всему, что мы победим, назло всему победим. Ничего этого я не помнил. Я молился. Не знаю, из каких тайников памяти выскочили эти слова, но я раз за разом, снова и снова шептал:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Не знаю, может, именно молитва спасла меня, но, когда я услышал рядом крик «К бою!», я испытал счастье! Появился враг, с которым я могу бороться, который может убить меня, но и я могу убить его! Пропали тошнотворная слабость, страх и чувство бессилия. На смену им пришли радость и облегчение. А в голове одно – наконец-то!

Поднявшись в окопе, который стал еще мельче, я посмотрел вперед. По полю, на котором уже стояло много сгоревших танков и бронетранспортеров, шли они, враги. Мне показалось, что все это я где-то уже видел, и внезапно понял – да, видел! В фильмах о Великой Отечественной!

Пока немцы были далеко, я осмотрел свое оружие, все было в порядке. Наконец-то я проверю свою «светку» с оптикой! Устроился поудобней, выбрал цель. Ею оказался худощавый молодой немец в расстегнутом до середины груди кителе. Вот в этот треугольник, в виднеющуюся там синюю майку, я и влепил пулю. «Светка» мягко, но сильно толкнула в плечо, потом еще раз и еще, и еще. Часто я, торопясь, промахивался. Но и попадал немало. Когда они подошли ближе, взялся за автомат. Все же с ППД стрелять намного неудобнее и труднее, чем из «калаша». Да и кучность оставляет желать лучшего. Зато боекомплект! Как-то неожиданно быстро немцы оказались совсем рядом, и началась рукопашная схватка. С первым мне просто повезло, я срезал его очередью в упор, а вот второй… Не успел перевести автомат на него, как он выстрелил, и автомат буквально вырвало из моих рук. Поняв, что достать пистолет просто не успею, кинулся на фрица с голыми руками. Все-таки мне продолжало везти! Выстрел, которым он разбил мой автомат, стал последним для него. Пока он передергивал затвор своей винтовки, я уже был рядом и вцепился ему в горло. Он выпустил из рук превратившуюся в палку винтовку и сдавил мое горло. Упав на землю, мы катались, как два зверя, одержимые одной мыслью – убить! Я что-то хрипел, задыхаясь, он тоже что-то сипел по-своему, то сверху был я, то он. В какой-то момент я понял, что могу нормально дышать, а перед моим лицом – мутнеющие серые глаза. Я сполз с мертвого немца, и меня вырвало. Кое-как вытерев лицо, я огляделся – бой заканчивался. Немцы отступали, наши, собирая оружие и раненых, возвращались в окопы. Сил встать на ноги не было, и я возвращался в окоп на четвереньках, будто не умел ходить. С немца, убитого мной из автомата, я снял его ременную разгрузку, на которой были закреплены магазины ко ставшему моим МП-38. Буквально свалившись в свой окоп, я обессилено откинулся на стену. Жутко захотелось пить… Будто поняв мое состояние, сидящий рядом со мной боец протянул мне фляжку. Какая же вкусная была эта теплая, почти горячая вода! С трудом оторвавшись от фляжки, с благодарностью вернул ее хозяину. Тот посмотрел на меня и неожиданно спросил:

– В первый раз в бою?

Я молча кивнул.

– Ничего, привыкнешь, – продолжил он слегка надтреснутым голосом. – После первого раза всем плохо бывает, а потом ничего, втягиваешься.

Я с удивлением уставился на него. Несмотря на грязь, покрывавшую его лицо, было видно, что это молодой парень, примерно моего возраста. На грязном лице блестели зубы и глаза, он подмигнул и сказал:

– Не тужись, все нормально будет. Станешь как мы, злобинские, а злобинские на драку всегда злые были. Фашисты это еще поймут! – И, протянув мне руку, представился: – Сергеев Андрей!

Машинально пожав руку, ответил:

– Тоже Андрей, только Стасов. – И тут все завертелось перед глазами. Злобинские, Сергеев Андрей. Это же мой двоюродный дед! Мне же бабка про него рассказывала, что он в начале войны без вести пропал! А родной дед тоже присказку про злобинских повторял! Они же из енисейских казаков, со станицы Злобино, которая сначала превратилась в деревню, а потом частью Свердловского района Красноярска стала.

– Э! Ты чего! – Я увидел перед собой испуганное лицо своего деда. – Ты прекращай помирать, сначала еще несколько гадов грохни, тогда уж ладно! – Видимо, только теперь разглядев мои петлицы, он дернулся: – Ой! Товарищ сержант, извините!

– Нормально все, – сипло прошептал я. – Это просто отходняк, сейчас все пройдет. И на «вы» не нужно!

В голове был шторм! Он? Не он? Как быть? Что делать? И вдруг пришло спокойствие и понимание. Сделаю все, что от меня зависит, чтобы этот Андрей Сергеев не сгинул в боях на украинской земле, а выжил. Выжил и вернулся домой, а если я хоть как-то приближу день возвращения домой таких же Андреев, то проживу свою вторую жизнь не зря!

– Ну ты даешь, тезка, – продолжил он. – Побледнел, глазоньки закатил, ну впрямь девка перед первым разом! – и жизнерадостно заржал. Мы сидели и смеялись, когда раздался свист, за которым последовал один взрыв, потом еще и еще. Взрывы слились в один грохот, земля опять отталкивала меня от себя, а я лежал и улыбался, сам не зная чему. Потом прилетели самолеты, за ними опять била артиллерия и минометы, снова атака немцев, и так раз за разом. Стало уже темно, а этот бой все не прекращался. Время от времени передавали какие-то приказы, но все они будто проходили мимо моего сознания. Только последний приказ встряхнул меня: сообщили, что идем на прорыв! Последующие двое суток почти не помню. Перегруженный мозг просто отказался помнить происходившее: бой, за ним новый, за ним опять новый. Но мы шли. И вышли. Дивизия, вернее то, что от нее осталось, пробилась из окружения и начала сосредотачиваться в районе города Струсова.

5

Глава 5

Я сидел на крыльце дома и был счастлив. Жив, греет солнце, чистый. Что еще нужно, чтобы считать себя счастливым человеком? Из дома пахло чем-то вкусным, значит, скоро еще и покушаю, совсем хорошо станет. Оглядевшись, решил проверить, высохла ли форма? Пани Ядвига, хозяйка хутора, любезно ее постирала, заявив, что «пану командиру она постирает, а бойцы не маленькие, сами могут». Улыбнувшись воспоминаниям, стал одеваться, брюки местами были еще влажными, но сойдет! В этот момент меня нашел посыльный. Молодой невысокий рыженький парнишка заполошно вбежал на хутор и заблажил густым басом:

– Товарищ сержант госбезопасности! Товарищ сержант!

Охренев от полного несоответствия облика и голоса, в первый момент я не сообразил, что он ищет меня. Тут он оглянулся, увидел мою обалдевшую рожу и радостно пробасил:

– Товарищ сержант госбезопасности, еле отыскал! Вас товарищ батальонный комиссар вызывает! Срочно! – и с чувством выполненного долга уставился на меня.

– Вызывает, значит, иду! – Я глянул на себя. – Подожди, соберусь.

Обулся, уже привычно влез в немецкую разгрузку, так же привычно затянул ремень, согнал складки гимнастерки назад, проверил оружие со своим грузом и, подхватив автомат, направился на выход. Уже в дверях поблагодарив хозяйку за выстиранную форму, которую она еще и подшила местами, я вышел к «басистому». Шли минут двадцать, и время подумать у меня было. Сейчас, вспоминая себя недельной давности, я поневоле ухмылялся. Рембо, мля. Сколько стволов с собой собрал! А сейчас пистолет, автомат, и все! Мне хватает, правда, гранат бы неплохо парочку, но чего нет, того нет! И вещмешка нет, в болоте остался, с пушками и тракторами. Даже не помню, когда именно остался без него, хорошо, что догадался «груз» в подсумок уложить. Он почти сухим у меня остался. Машинально проверив бесценный подсумок рукой, понял, что мы уже пришли. Мой провожатый уже заходил на еще один хутор, правда, больше того, на котором остановился я. Дойдя до большого дома, рыжий пробасил: «Вам туда» и направился по каким-то своим делам.

Удивленно глянув ему вслед, я поднялся на крыльцо и открыл дверь. Пройдя через небольшой коридор и открыв еще одну дверь, оказался в большой светлой комнате с уже примелькавшимися вязаными половичками на полу. В центре комнаты стоял стол, на котором лежали бумаги, карты, какие-то папки. У меня аж ностальгия проснулась. До того мне это зрелище напомнило собственный стол в период подготовки годовой сметы, аж слеза навернулась! За столом сидел невысокий плотный мужчина без гимнастерки, с накинутой на плечи рыжей кожаной курткой. Он поднял голову от бумаг, которые внимательно изучал, и вопросительно взглянул на меня.

– Сержант НКГБ Стасов! – громко начал я, потом сбился и неуверенно продолжил: – Прибыл по вашему приказанию, товарищ батальонный комиссар.

Сморщившись, будто нюхнул чего-то острого, комиссар спросил:

– Если не ошибаюсь, вы шифровальщик?

– Так точно, товарищ комиссар!

Он удивленно посмотрел на меня, будто увидел неведомого зверя, потом отвел взгляд и сказал:

– Побудьте во дворе, скоро вы мне понадобитесь.

– Есть!

И, повернувшись, я направился во двор. Охренеть! Работа по специальности! Да я же ни черта не умею и не знаю в деле шифрования! Ну что я делать-то буду! Елки-палки, ну нормально же все было, не сегодня-завтра добрался бы до особого отдела, и все! Задача-минимум выполнена! Нет же, комиссару шифровальщик понадобился! Куда своих-то дели? У штабных не сильно большие потери были вроде… Эх, жизнь моя жестянка! Закурив, уставился на небо. Блин, какое оно красивое! Сегодня хорошо, с утра ни одного немецкого самолета не видал. Тут кто-то слегка прикоснулся к плечу. Повернувшись, увидел подтянутого, чистенького, как с картинки, младшего лейтенанта с артиллерийскими эмблемами.

– Вы Стасов?

– Я.

– Пойдемте, вас ждут.

Шагая за «младшим», опять начал лихорадочно думать, как выкрутиться из сложившейся ситуации. В итоге решил – что будет, то будет! Будет день, и будет пища. Войдя в первую дверь, мысленно перекрестился и шагнул за провожатым в комнату. За это время в ней почти ничего не изменилось, почти…

Вместо комиссара меня встретил улыбающийся здоровенный мужик, в такой же, как у меня, форме. Отличие было в размерах и петлицах. На петлицах было по три шпалы. Рядом с ним стояли два сержанта, тоже в форме НКВД, оба с ППД в руках. Судя по поскрипыванию пола, сзади слева тоже кто-то находился. Заканчивалась компания моим провожатым, стоявшим теперь справа от меня с наганом в руке.

Видимо, оставшийся довольный моим поведением, лейтенант улыбнулся еще шире. «Как только морда не треснет?» – промелькнула у меня мысль.

– Сдайте оружие, только, пожалуйста, без глупостей, – мягким тоном доброго дядюшки, нашедшего считавшегося безвозвратно потерянным племянника, сказал он. – Аккуратненько, за ремень, положите автомат на пол… Вот и молодец! Теперь так же медленно расстегните свой ремень и всю сбрую сбросьте на пол сзади. Теперь заведите руки за спину, сложите их вместе ладонями наружу.

Выполнив последнее действие, я почувствовал, как на моих руках застегнулись наручники. Тут же раздался облегченный вздох сразу нескольких человек. Похоже, что сопровождающие лейтенанта не дышали все это время. Уже без улыбки, но все тем же доброжелательным голосом лейтенант продолжил:

– Присаживайтесь и назовите себя, только прошу, не нужно про Стасова! Это…

Решив немножко прояснить ситуацию, я рискнул спросить, не дожидаясь окончания вопроса:

– Простите, могу я узнать, кто вы? Вежливые люди, тем более сотрудники органов, всегда представляются. – И полетел кубарем в дальний угол комнаты. Не успев прийти в себя, я почувствовал, как меня поднимают и снова сажают на стул, хорошо встряхнув перед этим.

Перед глазами снова появилось лицо лейтенанта, которое продолжало улыбаться, но уже сочувственно:

– Вам разве никто и никогда не говорил, что перебивать говорящего – это неприлично? Надеюсь, это мягкое напоминание о хороших манерах будет последним? – Дождавшись моего кивка, он продолжил: – Но я выполню вашу просьбу. Лейтенант НКГБ СССР Щукин, сотрудник особого отдела 6-го стрелкового корпуса.

Я скривился от боли в правом ухе и выдохнул:

– Код 512, – и уставился на него.

К моему сожалению, особых перемен не произошло. Единственное, улыбка пропала с лица лейтенанта и взгляд изменился, стал каким-то обиженным.

– Так-так-так, – пробормотал он. – Значит, вон оно как. – Задумавшись на секунду, он крикнул: – Семенов, срочно машину!

Подумал еще с минуту и спросил уже меня:

– Что-то есть?

Правильно поняв его вопрос, я ответил:

– Подсумок слева, только не открывать никому, кроме вас и начальника особого отдела.

Утвердительно кивнув, он продолжил «разговор»:

– Наручники снимать пока не будем. Сам понимаешь, пока ты просто очень подозрительное лицо. Ну а дальше, дальше будет видно.

Минут через пять, услышав шум мотора, лейтенант приказал:

– Выдвигаемся!

Меня, подхватив с двух сторон, вывели на улицу. Во дворе стояла «полуторка», в которую погрузили меня и сели все остальные. Лейтенант, забрав подсумок с «подарками из будущего», сел в кабину, меня посадили на пол возле кабины. Рядом, с оружием в руках, на какие-то мешки сели сержанты, а немного ближе к заднему борту – «младший лейтенант» и здоровенный, как медведь, старшина в обычной пехотной форме. Проскрежетала коробка передач грузовичка, машина дернулась, и мы поехали.

Ехать было, прямо скажем, некомфортно. Трясло жутко, через несколько минут неспешной езды мне уже казалось, что моя «пятая точка» превращается в один большой синяк. Самым поганым было то, что даже сменить позу мне не давали. На каждую попытку пошевелиться меня дергали сразу с двух сторон, а потом вообще заявили:

– Будешь дергаться, во второе ухо получишь!

Решив, черт с ней, с жопой, голова дороже, я смирился и затих. Ехали долго, сначала по проселочной дороге, потом выехали на шоссе, все забитое красноармейцами и техникой. И без того не быстрая, езда превратилась в черепашью. Палило солнце, пыль, шум. Чьи-то маты. Одним словом, прифронтовая дорога. И тут раздался чей-то истерический, громкий крик, мгновенно подхваченный еще десятками голосов:

6

– Воздух!!!

Я вскинул голову. С запада в голубом без единой тучки небе приближалось девять точек, превращаясь в уже знакомые Ju-87. Машина остановилась, лейтенант, открыв дверь, встал на подножку, повернулся к нам и только собрался что-то сказать, как первый из «лаптежников» свалился на крыло, врубил сирену, и началось. Только маленькие капельки бомб отделились от лидера, уже выходящего из пике, только с диким воем сирены «Юнкерса» начал смешиваться пронзительный визг бомб, как ему на смену заступил следующий. Вместе со своими конвоирами я кинулся к обочине, но, споткнувшись, упал. Младший лейтенант потянул меня, помогая встать, и тут бомбы долетели до земли. Первая же попала в нашу «полуторку». Близким взрывом меня подбросило вверх, перевернуло и швырнуло опять на землю. Я попытался перевернуться, но почувствовал удар, а дальше – темнота.

– Как он? Живой?

– Да, товарищ старший лейтенант. Видимо, контузия оказалась серьезней, чем мы считали, да еще и головой он сильно ударился. Я думаю, что через пару дней он придет в сознание и вы сможете с ним побеседовать. И еще: вот записи нашего сотрудника, сидевшего… – Голоса удалялись, и не было ясно, на самом деле я их слышу или это галлюцинация? Попытка открыть глаза привела к тому, что весь мир, взбесившись, закрутился вокруг меня, и мое сознание растворилось в хаотичном мельтешении каких-то лиц, звуков и непонятных образов.

Белый потолок, белые стены, белая дверь. Окно, прикрытое белыми занавесками, белая простыня и наволочка. Только синее шерстяное одеяло и блестящая спинка кровати выделялись из этого царства белизны. Та-а-ак. И где я нахожусь, собственно? Судя по всему, в госпитале. Но одиночная палата в прифронтовой полосе начала войны? Ага, счаз! Скорее поверю в отступление фрицев, чем в такую благодать! Фрицев, фрицев… Какая-то мысль свербила в уголочке сознания, но никак не давалась для осознания. Мля-я-я-я-я! А может, я у них? Расхерачили дорогу, потом нашли бесценный подсумок, меня в форме НКВД, но в наручниках. Может, и кого из сопровождающих взяли. Вот и лежу в их госпитале, пока не стану пригодным для бесед и сотрудничества? Черт, черт, черт! И тишина вокруг, ничего не слышно, будто вымерли все. Нужно повернуть голову налево, осмотреть вторую часть палаты, может, какая-то деталь хоть какую-то подсказку даст? С трудом, преодолевая жуткую слабость, поворачиваю голову и упираюсь взглядом в чей-то белый халат. У глухой левой стены стоял небольшой столик со стулом. На столе стояли большой граненый графин с водой и стакан. Рядом лежала стопка каких-то бумаг. На стуле в накинутом поверх формы халате сидел молодой, лет тридцати, плотного телосложения мужчина и смотрел на меня. Встретившись с ним взглядом, я обалдел. Такого интереса к своей скромной персоне я не чувствовал никогда в жизни! Несколько мгновений мы смотрели в глаза друг другу, потом он отвел взгляд и спросил:

– Пить хотите?

Я открыл рот, но не смог выдавить из себя ни звука. В джунгли пришла великая сушь, закрутилась в голове идиотская фраза. Правильно поняв мое состояние, неизвестный налил в стакан воды из графина и, приподняв мне голову, напоил меня. С жадностью выхлебав стакан, я удовлетворенно прикрыл глаза.

– Ну так как, вы можете говорить?

– Да, могу. Где я?

– Вы в госпитале для сотрудников НКВД, под Житомиром.

– Как вы можете это доказать?

– Что именно? – В голосе мужчины звучал неподдельный интерес. – То, что вы в госпитале НКВД? Или то, что вы рядом с Житомиром?

– И первое и второе!

– М-да, молодой человек, такого в моей практике еще не было! – В его голосе явственно проскальзывало веселье. – Этот вариант мы тоже рассматривали, так что… Семенов!

Дверь палаты мгновенно открылась, и на пороге появился крепыш в форме сержанта НКВД.

– Машину, двух человек, пять минут.

Сержант молча козырнул и закрыл дверь.

А «человек в халате», пройдясь по палате, спросил:

– Есть какое-то место, которое вы сразу узнаете? – Дождавшись ответа, удовлетворенно хмыкнул и пробормотал: – Хорошо, очень хорошо.

Через пять минут дверь снова открылась и в палату вошли два амбала, поверх формы одетые в белые халаты, с носилками в руках одного из них.

– Ну что, покатаемся? – Мужчина подошел к дверям и сбросил свой халат на спинку моей кровати, оказавшись старшим лейтенантом. – Карета у подъезда, помощники прибыли, вперед!

Амбалы легко, как пушинку, переложили меня на носилки и потопали вслед за старлеем. Несли меня недолго. В конце недлинного коридора повернули налево, вошли в какую-то дверь, спустились по лестнице, еще одна дверь – и улица. Осмотреться я просто не успел! Меня практически сразу засунули в санитарную машину, стекла которой были закрашены белой краской. Амбалы и старлей сели на лавочки рядом, закрыли дверь, и мы поехали. Ехали долго, много раз поворачивали, несколько раз менялся тип дороги. Со временем стали слышны другие автомобили, звуки трамвайных звонков, какой-то неразборчивый гул голосов, обрывки мелодий. Наконец мы остановились, и старший лейтенант приоткрыл одно окно. Без команды амбалы аккуратно приподняли меня, и я выглянул в окно. Да, это был он, памятник Пушкину. В 1990 году, дембельнувшись, я поддался на уговоры своего приятеля Жоры Руденко и съездил к нему на родину, в Житомир. Тогда мне запомнилось, что памятник Пушкину поставлен еще в XIX веке. И уж его-то я точно узнаю, в отличие от всего остального.

Меня опять уложили на носилки, закрыли окно, и автомобиль снова начал движение. Я посмотрел на старлея, открыл рот, но он сделал отрицательное движение рукой, и я замолчал, не успев ничего сказать. Постепенно пропали городские звуки, опять мы меняли асфальтированную дорогу на грунтовку и, наконец, приехали назад. Повторилась та же дорога по коридору, и я снова оказался в палате. Как только амбалы с носилками вышли, в дверь сразу же вошли два сержанта с подносами, заставленными тарелками, от которых шел одуряюще вкусный запах. Один поднос поставили на столик к старшему лейтенанту, второй – мне на живот. Затем один из сержантов помог мне приподняться, подложил под спину подушку, и они вышли, прикрыв за собой дверь, так и не произнеся ни одного слова. Я повернулся к «старшому», но он, предваряя мой вопрос, заявил: «Сначала покушать! Все разговоры потом!» – и подал мне пример, взявшись за ложку.

Вообще-то я не люблю борщ. Но этот я смел за минуту! Густой, наваристый, м-м-м-м. Вкуснотища! На второе была гречка с котлетами. Обалденные! Черный хлеб, с которым я умял все принесенное, неуловимо вкусно пах подсолнечным маслом. Такого вкусного хлеба мне не доводилось есть никогда. Компот был тоже выше всяких похвал. Наконец, сыто отдуваясь, я жалобно взглянул на чекиста и спросил:

– А закурить нельзя, товарищ старший лейтенант госбезопасности? Чтоб уж совсем счастливым быть?

Тот понятливо ухмыльнулся и протянул мне пачку «Казбека» со спичками. Сделав первую затяжку, я закашлялся, но, переборов себя, с наслаждением втянул ароматный дым. Вернув папиросы и спички хозяину, я просто наслаждался моментом, ни о чем не думая. Пока мы молча курили, в палату ненавязчиво просочились уже знакомые сержанты, забрали подносы с пустыми тарелками и исчезли за дверью. Старший лейтенант поставил свой стул рядом с кроватью и спросил:

– Так как вас зовут?

И я начал говорить. Как будто прорвалась какая-то плотина внутри меня. Слова лились потоком, я говорил, говорил… Наконец, выдохнувшись, я машинально полез рукой себе на грудь, как в карман за куревом. Чекист, увидев мой жест, опять протянул мне папиросы, поднес зажженную спичку, прикурил сам и задумался.

Затем встал, прошелся по палате, выглянул в коридор. Дождавшись, когда кто-то невидимый ко мне подойдет, он отдал какое-то распоряжение и снова закрыл дверь. Через несколько минут вошли уже знакомые амбалы с носилками и симпатичная молоденькая медсестра. Она ловко поставила мне какой-то укол в «пятую точку», потом амбалы переложили меня на носилки, и я уснул.

7

Проснулся я уже в другой, гм, палате. Небольшая комната с выкрашенными ядовито-зеленой краской стенами, под потолком небольшое окно с решеткой, ярко горящая над дверью лампочка забрана сеткой, дверь металлическая, с глазком и кормушкой. Стол с двумя прибитыми к полу табуретами, в углу унитаз и умывальник. То, что это не простая тюрьма, доказывала и кровать. Никелированная, с панцирной сеткой, с белоснежной простыней и наволочкой. Вот так, Дмитрий Сергеевич. Добро пожаловать в уютную камеру!

Тут мой организм напомнил мне о том, что унитаз – великое достижение человечества! Сделав свои дела, закинул кровать лежащим на табурете одеялом. Улегся сверху и, уставившись на зарешеченное окно, задумался. Что же произошло с момента бомбежки? Сколько времени прошло? Почему старший лейтенант уже точно знал, что я не Стасов? Опять вопросы, на которые нет ответов!

Блин, какое все-таки число сегодня? Твою мать! Не мог спросить у старлея! Идиот! Кретин! Что я помню из чисел-то? Киев взяли в сентябре, 18-го или 19-го числа. Житомир, что-то же о нем помнится? Вспоминай скотина! Вспомнил!!! 9 июля немцы возьмут Житомир, а наши Вавилова к расстрелу приговорят!

Я кинулся к двери и замолотил по ней кулаками. Через минуту открылась «кормушка» и на меня уставилось серьезное лицо одного из уже знакомых мне амбалов.

– Какое сегодня число? – едва сдерживаясь от крика, прохрипел я. Ничего не ответив, он начал снова закрывать окошечко.

– Позови начальника! – уже не сдерживаясь, заорал я. – Срочно!

Через несколько минут, показавшихся мне часами, щелкнул замок и в открывшийся проход шагнул старший лейтенант, с которым я общался.

– Какое сегодня число? – повторил я.

– 8 июля, вечер, а что? – Он с недоумением уставился на меня.

– К завтрашнему вечеру немцы возьмут город!

Глава 6

Как ни странно, он спокойно отнесся к моему заявлению, только щека дернулась, вот и вся реакция. Прикрыв дверь, он сел на один из табуретов и, отвернувшись от меня, глухо спросил:

– Вы считаете, что, сообщив это, что-то измените?

– Да, – не совсем уверенно ответил я. – Ведь я вам точно говорю…

– Да ни черта это не изменит! – взорвался он. – Ни черта! Нет у нас возможности отстоять город! Нет! Биться будем, но не сдюжим! И без тебя было понятно, что городу часы остались!

По напряженной спине было видно, как тяжело ему давались эти слова. Я стоял в растерянности, не зная, что можно сказать, и тут в камеру вошли все те же амбалы, теперь вооруженные. Один из них занес мой ремень с немецкой сбруей и автомат, другой – форму и сапоги.

Старший лейтенант устало повернулся ко мне и сказал:

– Собирайтесь, хватит бельем сотрудников запугивать. Через час выезжаем, а без оружия теперь нельзя. – Потом глянул на амбалов и добавил: – За объект головами отвечаете. Через десять минут ко мне.

Проводив его обалдевшим взглядом, я начал одеваться и попытался завязать разговор с моими ангелами-хранителями:

– Мужики, может, хоть теперь познакомимся? А то как-то не по-человечески получается, может, вместе воевать придется, а даже имен ваших не знаю? Не шпион же я!

Тут один заржал:

– Ага, шпион, которому оружие возвращают и за гибель которого расстрелять обещают!

Второй добавил:

– Я – Сергей Дорохов, младший сержант, а он Сашка Кошкин, раззвиздяй и сержант, непонятно почему.

– Ну наконец-то заговорили! Я уж думал, вы немые оба.

– Не положено было разговаривать с тобой. Сам понимаешь. Ну, собрался? А то наш опаздунов не любит, пошли.

Идя по длинному коридору к лестнице в его конце, я задал давно интересующий меня вопрос:

– А кто этот «страшный лейтенант»?

Гмыкнув на мое определение звания своего начальника, Дорохов пояснил:

– Это начальник Управления НКГБ по Житомирской области Мартынов, Александр Николаевич. Хороший мужик, настоящий. И не старший лейтенант он, а капитан. Переодеться не успел после выезда, вот и ходит не по форме.

– Ясненько. Буду теперь хоть знать, как обращаться.

За разговором мы незаметно поднялись по лестнице и вышли в небольшой коридор, в который выходило несколько обитых дерматином дверей.

– Нам в последнюю, – пояснил «раззвиздяй», идя передо мной. – Щас конфет получим, килограмма по три монпансье, не меньше!

– За что?! – возмутился Дорохов.

– Найдется за что, – убежденно заявил Кошкин, и мы вошли в кабинет. Кошкин ошибся, конфет не дали.

В кабинете стоял большой Т-образный стол, покрытый темно-вишневым сукном, на котором громоздились картонные коробки. Рядом со столом, на полу, стояло несколько опечатанных сургучом мешков. Кроме этого, в кабинете было больше десятка стульев, шкаф с книгами и портрет Дзержинского на стене. В тот момент, когда мы зашли, хозяин кабинета кого-то материл по телефону и обещал его пристрелить за саботаж. Вволю наоравшись, Мартынов зло посмотрел на нас и рявкнул:

– Кошкин, схватили мешки и в машину их! Через десять минут доложите о выполнении! Стасов, останься.

Дорохов и Кошкин, подхватив по мешку, испарились, как духи, а я, вытянувшись, уставился на хозяина кабинета.

Тот раздраженно махнул в сторону стула, достал папиросы и, закурив, протянул пачку мне.

– Надеюсь, ты им не говорил, что из… – Тут он поперхнулся и, явно пересиливая себя, продолжил: – Будущего?

– Н-нет…

– Бредил ты сильно, пока без сознания был. Хорошо, что слышал все это только один человек и тот уже погиб. А после твоего рассказа… Короче, из Москвы приказали доставить тебя в Киев, а уже оттуда в Москву. Для всех ты остаешься Стасовым. Понял? Никому не говори, даже мне ничего не рассказывай!

И тут я понял: он просто боится, боится узнать нечто такое, после чего и жить не стоит, – и сказал:

– Мы победим!

И сразу понял: ЭТО он и боялся не услышать! Расслабился, даже усталость на его лице стала не так заметна.

– Товарищ капитан, разрешите вопрос? – Мартынов хмыкнул и утвердительно кивнул. – А как… почему меня сразу взяли в оборот?

Мартынов усмехнулся:

– Подозрительный ты больно. Как только вы из окружения вышли, на тебя аж пять бумаг пришло. Хорошо еще не грохнули тебя при этом! Говоришь ты не так, словечки странные и непонятные проскальзывают. Да много чего… Вот мы и поехали брать «шпиёна»…

В это время в кабинет зашло сразу несколько бойцов, которые стали вытаскивать коробки и мешки, поэтому продолжения разговор не получил. После ухода последнего бойца появился Кошкин и преувеличенно старательно доложил о завершении погрузки.

Спустившись по лестнице и пройдя знакомым коридором через небольшой тамбур, вышли в глухой двор с большими железными воротами. Во дворе стояли две «эмки» и «полуторка», в которую и погрузили мешки с коробками. Построив людей, Мартынов распределил всех по машинам, определив и порядок движения. Первой едет «эмка» с четырьмя бойцами, во второй Мартынов, я, Дорохов и Кошкин. Третьей в колонне идет «полуторка», старшим в ней «знакомый» мне сержант из госпиталя. Всего получалось семнадцать человек, все вооружены ППД, в «полуторке» и у Дорохова еще и по ручнику плюс гранаты. Сила!

Расселись по машинам, два бойца открыли ворота, и мы отправились в путь.

Город горел! Основную гарь несло с западной окраины, но и там, где мы проезжали, было много следов взрывов. Так и тянуло повернуться в сторону накатывающегося грохота боя, но толку от этого? Ехали медленно, улицы были забиты людьми, спешащими покинуть город. Изрядно пропетляв по улицам, мы наконец выехали на шоссе. Скорость движения сразу увеличилась, но пришлось постоянно наблюдать за небом в ожидании налета немцев. Через час, без приключений, мы доехали до города Коростышева. Там Мартынов зашел в городской отдел НКВД, а мы, немного размяв ноги около машин, пошли в столовую, находившуюся здесь же, на площади, оставив часовых охранять транспорт. Быстро перекусив, вернулись к машинам, тут вышел и наш «Босс». Он с завистью покосился на последних бойцов, выходивших из столовой, и приказал выдвигаться дальше. Примерно еще через час мы были вынуждены снизить скорость до минимума и прижаться к обочине. Нам навстречу во всю ширину дороги шла большая колонна красноармейцев, с ними пылили два танка БТ. Остановившись, мы вышли из машин, наблюдая за бойцами, и тут раздался уже изрядно надоевший крик «Воздух!». Вместе со всеми я ломанулся к близкому лесу. В голове лихорадочно билась одна мысль – только бы не опять! Упав в кусты на опушке, я посмотрел в небо. С клокочущим, хищным ревом на дорогу заходила пара «мессеров». Снизившись почти до верхушек деревьев, они обстреляли брошенные машины и исчезли так же быстро, как и появились. Полежав в кустах еще немного, мы все, переругиваясь и пересмеиваясь, побрели к дороге. Потерь не было ни у нас, ни у встреченной колонны, машины тоже почти не пострадали. У «полуторки» разбило задний борт и оторвало левое крыло, да у передней «эмки» разбило заднее стекло и образовалась пара вентиляционных отверстий в дверях. Быстро осмотрев технику, мы погрузились и продолжили путь. До наступления темноты нам еще пять раз приходилось бросаться в лес, но все обходилось. Пока нам всем везло.

8

На ночлег остановились в Кочерове, рядом с какой-то частью, направлявшейся на запад. Выехали рано, до рассвета, и еще до наступления ночи въехали в Киев.

Глава 7

Проснулся я от звука сирены воздушной тревоги. Как же они надоели, их счастье, что «тунгусок» еще нет. Хрен бы так полетали спокойно. Правда, читая старые книги о войне, я считал, что у наших вообще авиации не оставалось к этому времени. Оказалось – была, только вот летчиков подготовленных было мало. Поворчав на надоевших немцев, умылся и стал одеваться. Все равно уже не усну, да и подъем скоро. Придет в мою «комнату» «таварища капитана», и начнем работу.

Комната у меня шикарная – камера в подвале республиканского НКВД, облагороженная, правда. Решили, что так я спокойно посижу до отправки в Москву, ни с кем «лишним» не общаясь. В этих стенах еще не было, наверное, заключенных с телефоном в камере, по которому он может связаться с кем угодно, если дежурный соединит. Вспоминая наш приезд в Киев пять дней назад, я никак не мог отойти от чувства нереальности всего происходящего. Я довольно легко принял, что нахожусь в другом теле и времени, принял и вошел в эту жизнь. Но, встретившись вживую с людьми, которых видел на фотографиях и старых кинохрониках, про которых читал в учебниках и художественной литературе… Это оказалось для меня тяжелее, чем первая рукопашная под Гниличами.

Когда с Мартыновым я зашел в кабинет Наркома УССР Сергиенко, я испытал настоящий шок. Реальный человек, о котором я читал! Он, видимо заметив мое состояние, вышел из-за стола и предложил нам садиться, попросив секретаря принести чаю. Почти упав на стул, я уставился на него, Сергиенко с не меньшим интересом смотрел на меня. Оказался он крупным высоким мужиком с довольно тяжелым взглядом. Принесли чай с сушками, Сергиенко предложил угощаться и все поглядывал на меня. Видимо, ему было жутко любопытно видеть «пришельца». Неожиданно для самого себя я брякнул:

– Товарищ нарком, через два месяца немцы возьмут Киев.

Сказать, что реакция была бурной, это не сказать ничего! В первый момент я подумал, что вот она, смертушка моя. Вскочив со своего стула, Сергиенко так по нему зарядил ногой, что обломки картечью по стенам простучали. А потом он начал орать. Вернее, нет – ОРАТЬ! Какие перлы он выдавал, оставалось только сидеть и восхищаться! Я был и траханым троцкистом, и выкидышем Геббельса, англо-японским паскудником и многим-многим другим. Потом пошел в ход «великий и могучий русский мат». Сначала с сельскохозяйственным уклоном, потом пошел в ход производственный его вариант, заканчивалась речь смесью этих двух тематик. Внезапно он успокоился, недоуменно посмотрел на охреневшего секретаря, стоявшего в дверях кабинета, и устало буркнул ему:

– Выйди. И принеси еще чаю.

Тут уже охренел я. Снова сев передо мной, он отхлебнул свежеприготовленного чая и сказал:

– Рассказывай. Все, что помнишь, рассказывай! Если хочешь – кури! Ну?

И я начал. Рассказал, что в той истории, которую я знаю, немцы взяли Киев 18 сентября, после того как уничтожили в «котле» почти семьсот тысяч человек, захватив при этом сотни орудий, танков и другого добра. Как непродуманная оборона и «талант» генералов привели к этой и последующей за ней катастрофам. Про будущее предательство Власова, про ставшего его заместителем полковника Баерского. Про многое рассказал. Брякнул и про «кукурузника», что тварь он. Про Павлова, в действиях которого в наше время нашли столько странного и непонятного, что это выглядело предательством. Окончательно выдохся я часа через два. Большая часть того, что я рассказывал, были эмоции. Слишком мало я помнил имен, дат и цифр. Но, как оказалось, и этого хватило, чтобы Сергиенко воспринял все серьезно. Посидев немного с закрытыми глазами, он приказал подождать пока в приемной.

Там мы провели часа три. За это время мимо нас в кабинет и из кабинета наркома пробежало человек пятьдесят. И в форме, и в гражданской одежде. Наконец, нас вызвали опять. Зайдя в кабинет, мы увидели стоящего перед столом невысокого лейтенанта, кивнув на которого Сергиенко сказал:

– Это лейтенант Васюткин, он покажет вам место, где будете жить ближайшую неделю. Вы, Стасов, отдыхайте там, а ты, Васюткин, через час ко мне. Идите.

Козырнув, мы вышли и дружно потопали в гостиницу. Ага, счаз, гостиницей-то и оказалась камера в подвале. Правда, в ней стояла нормальная кровать, с нормальным бельем. Стол, четыре стула, тумбочка со стоявшим на ней электрическим чайником и, естественно, унитаз и умывальник в углу. Что меня особенно поразило, так это телефон. Васюткин объяснил, что по аппарату я могу связаться с кем угодно, если соединит дежурный, на которого и выходит линия. Сдав ему оружие и, наконец, оставшись один, я завалился на кровать. Состояние было странным. С одной стороны, был страх из-за наболтанного мною. С другой – чувство облегчения. Теперь, даже если погибну, хоть какая-то инфа попадет по назначению. С этими мыслями я и уснул.

Разбудил меня звук открывающейся двери. Это был Мартынов, с которым зашли два бойца с подносами.

– Освобождай стол, ужинать будем! – жизнерадостно заявил он. – Заодно позавтракаем и пообедаем.

Живо вскочив с кровати, я с энтузиазмом уставился на подносы. С трудом дождавшись, пока бойцы сгрузят тарелки с подносов на стол, я схватился за ложку. Утолив первый голод, спросил:

– Что дальше?

– А дальше – веселиться. С завтрашнего дня устраиваем здесь филиал Академии наук. Ты вспоминаешь все, что только можно, касающееся самой войны и людей, действия которых имели влияние на ее ход. Мы это записываем на пронумерованных листах. Потом это все копируется, опечатывается… И дальше сам понимаешь. А то мало ли…

– Понятно. Значит, поработаем.

Следующие четыре дня были настоящим адом! Мало того, что вспоминать не так уж легко, так Мартынов оказался еще и хорошим следователем! Как он вытягивал из меня информацию, просто песня! Прицепившись к какому-нибудь слову, он заставлял вспомнить меня такие подробности, что я обалдевал. Вот что значит профи. Пару раз заходил и Сергиенко, мельком глядел бумаги, интересовался настроением и исчезал. В некоторые моменты мы с Мартыновым начинали плохо видеть друг друга через табачный дым, стеной висящий в камере, тогда мы делали передышку, приоткрыв дверь для вентилирования комнаты. Потом все начиналось сначала.

И вот сегодня наступил знаменательный день – мы выезжаем в Москву! Вчера вечером об этом сообщил лично Сергиенко. Он сказал, что из Москвы пришел приказ отправить меня поездом в сопровождении двух сотрудников. Мартынова с документами отправить самолетом. Видимо, в Москве решили подстраховаться, так больше шансов, что информация не пропадет.

Потянувшись, я услышал шаги в коридоре. Ну вот и «таварища капитана» прибыл, значит, поработаем. Но вместо Мартынова зашел сам Сергиенко. Он сел к столу, снял фуражку, закурил и спросил:

– Почему в первую нашу встречу вы очень плохо отозвались о Хрущеве? Больше вы ни разу не задевали эту тему, только пару раз мельком, я проверял все бумаги. Так почему?

Я уселся на кровать, тоже закурил и начал рассказывать. Рассказал про события после смерти Сталина, про то, как запретили чекистам и милиции вести следствие против высокопоставленных чиновников без санкции Политбюро, про постепенный развал армии и флота, да и всего общества. Про съезд и судьбу Берия. Про все.

Сергиенко сидел молча, только курил папиросу за папиросой. Потом спросил совсем про другое:

– Вы назвали цифры потерь в этой войне, неужели так много?

Потом посмотрел на мое лицо, махнул рукой и сказал:

– Через час придут два сотрудника, с которыми вы поедете на вокзал и дальше, в Москву. Прощайте, – и ушел.

Через час пришли два лейтенанта, с которыми мне предстояла долгая дорога в Москву.

Отъезд прошел буднично, погрузились в «эмку», и на вокзал. Да, железнодорожный вокзал в прифронтовом городе – это нечто! Толпы военных и гражданских, свист паровозов, лязг и треск вагонов. Ужас! А еще сплошные патрули, которых как магнитом тянуло ко мне с лейтенантами. Видимо, их очень интересовал мой МП. Правда, рассмотрев форму НКВД и увидев документы, патрульные еще быстрее стремились от нас. Примерно с час поскитавшись по кабинетам, мы с выделенным провожатым добрались до нашего вагона. Как оказалось, место нам выделили козырное. Купе в мягком вагоне! Класс! Никогда не ездил в подобных. Мягкие диваны, обтянутые красной бархатистой тканью. Какие-то бронзовые финтифлюшки, блестящие, как золото. Одним словом – почувствовал себя большой шишкой. Сопровождающие меня «летехи» оказались хорошими ребятами, и мы быстро нашли общий язык. Когда поезд пересек Днепр, мы уже сидели за столом, на котором стояла бутылочка водки и неплохая закуска: сальце, домашние огурчики и горячо любимые мною груши. Поездка началась здорово, надеюсь, так и пойдет дальше.

9

Глава 8

Люблю поезда. Конечно, на самолете быстрее, но и скучнее. Ни тебе нормально пообщаться, ни покурить. Да просто природой не полюбуешься! Вот сейчас стоим с Коляном, одним из лейтенантов, курим в тамбуре, треплемся с хорошенькой попутчицей. Благодать! Как будто и войны нет. Бутылочка на троих, это самое то! И расслабились, и при памяти остались. Правда, второй лейтенант, Сергей, был против выхода в тамбур и из купе вообще. Мол, риск и т. д. А я его спросил – что будет с нами, если купе через дверь прошьют из ППД? Он помялся и согласился, что перестраховщик. А мне просто жалко парней. Если «кукурузник» узнает, что я рассказал Сергиенко, то меня и рота не спасет. Да-а. Писец Никите Сергеичу. Времени теперь достаточно, может, и «котла» у Киева никакого не будет? Дай-то бог! Как мне повезло, что именно Сергиенко со мной общался! Когда-то меня заинтересовала тема детей первых лиц СССР. Узнал тогда много интересного. И про детей Сталина, и про сына Хрущева. Как же поливали грязью его сына! Я себе и не представлял! Обвиняли и в сдаче к немцам в плен, и в убийстве, и еще во многом другом. Поливая грязью погибшего в сорок третьем сына, «брежневцы» хотели загадить «хруща». Вот только дерьмо к дерьму не липнет, оно в нем растворяется. Так вот, когда я рылся в Интернете, то и наткнулся на фамилию Сергиенко. Как же его ненавидел Хрущев! Как понимаю, «любовь» этих людей была взаимной. Грех не воспользоваться. Наверняка то, что я ему наговорил, уже лежит на столе у Иосифа Виссарионовича. Интересно, что он думает по этому поводу? Не думаю, что очень удивлен Хрущевым, да и еще парой-тройкой человек из «ближнего круга». Наверняка у Берия есть кое-какой материал на Никиту и его «корешей». Да и сам Лаврентий Павлович навряд ли простит ему свою «смерть» и обливание дерьмом. Нет, тут я поступил правильно. Но вот если инфа дошла и до «кукурузника», то может стать очень плохо! Ну да ладно, что сделано, то сделано.

Затягиваясь очередной папиросой, уже привычно поглядываю в небо. Нет, к счастью, самолетов фрицев не видать. Или я плохо смотрю. Только про это подумал, как с диким скрипом колес об рельсы нас бросило вперед. Я влип спиной в стенку тамбура, в меня влетела веселая блондинка Света, а завершил кучу малу Колян. По всему вагону слышались стоны и маты, которыми наш человек умеет выражать все чувства, доступные человеку. И тут раздался пронзительный, непрекращающийся свист паровозного гудка. Твою ж! Воздушная тревога! Руки работали быстрее головы. Секунда – и мы несемся от поезда к близкому лесу, а сверху уже слышен гул приближающихся самолетов. Уже забегая под первые деревья, я оглянулся и аж упал, споткнувшись! От поезда, догоняя нас, вместе с другими пассажирами неслась жутко смешная фигура. Сергей, с двумя вещмешками, тремя автоматами, сапогами. Всё это он тащил в руках одновременно, жутко матерясь при этом. Несмотря на всю опасность налета, я начал ржать как ненормальный. Рядом хихикал Николай, так и не отпустивший от себя блондиночку, которая офигевшими глазами смотрела на нас, добавляя нам смеха. Но с первыми взрывами смех прекратился. Слишком страшно было. Улегшись под прикрытием деревьев, я наблюдал, как рядом с полотном дороги вырастают огромные земляные кусты. Вдруг сзади раздалась автоматная очередь. Подхватив свой автомат, я перекатился на спину. Оказалось, вовремя! По тому месту, где я только что был, прошлась еще одна короткая очередь. Увидев, кто стрелял, я аж рот открыл. Блондиночка Света! Широко расставив ноги, искривив в какой-то жуткой гримасе лицо, которое я уже не назвал бы хорошеньким, она наводила на меня ППД. Его хозяин, Николай, скорчившись, лежал у ее ног. Повернуть автомат в ее сторону я не успевал, да и увернуться тоже. Все, подумалось мне. И тут, прямо на ее белом платье, стали появляться быстро увеличивающиеся красные пятна, автомат в ее руках стал задираться, и длинная очередь раздалась в тот миг, когда она уже падала. Повернув голову, я увидел Сергея, который, быстро заменив магазин в вальтере, поднял с земли свой автомат и начал подозрительно оглядываться.

– Вот про такое я и говорил тебе с Колькой, – нервно бросил он мне. – Сидели бы в купе…

– Сидели бы в купе, нам бы туда гранату бросили, и все! – прервал я его. – Что с Николаем?

– Готов Колька, эта сука ему в ухо шило загнала! Тварь такая. Что делать будем?

– Не знаю, Серега. В поезд вернемся и на ближайшей станции сойдем. По автодорогам добираться будем.

– Ладно, по дорогам так по дорогам. Кольку жалко. Мы с ним вместе в органы работать пришли, вместе к Мартынову попали, он нас и рекомендовал Василию Тимофеевичу. Вот самка собаки же! – Он пнул тело «Светланы», и мы, забрав наши вещи и документы Николая, пошли к поезду. Как ни странно, но ни одна бомба так и не попала в поезд. Все поле было будто перепахано воронками, а у поезда только стекла побило да вагоны осколками посекло. Правда, одна бомба попала в пути, но бригада железнодорожников уже меняла поврежденный рельс, и через час мы тронулись.

Открыв дверь купе, мы сели так, чтобы просматривать вагон в обе стороны. Автоматы положили на колени, а вещмешки рядом с собой на полки, чтобы в случае чего сразу выскочить со всеми вещами. Перед этим я проверил вещмешок, доставшийся мне от Николая Смирнова. Запасливым человеком был погибший лейтенант. Ой запасливым! Помимо изрядного количества продуктов в мешке лежали три гранаты, запасной диск к ППД и пара сотен автоматных патронов россыпью. Очень, очень неплохо! Помимо этого, были «рыльно-мыльные» аксессуары и томик стихов Адама Мицкевича. Вот он меня удивил особо! Для поляков Мицкевич был чем-то вроде Пушкина для русских. Сам я читал его стихи еще в школьные времена, понравились они тогда мне, не скрою. Увидев у меня книжку, Сергей грустно сказал:

– Любил Колька стихи очень. Как попадется книжка со стихами, так и не расстается… Не расставался. Тварь! Такого парня убила! Если бы можно было, я бы ее еще раз пристрелил, но в живот, что бы помучилась, паскуда!

Вздохнув, я убрал книжку назад в мешок и, контролируя свою сторону коридора, задумался. Ну Никита, ну сукин сын! Молодец! Быстро сработал. Или про мой разговор с Сергиенко узнал, или, прикинув хрен к носу, понял, что раз я из будущего, то могу про грехи его знать, и Сталин все узнает. Но как же ловко все у него, собаки! Девчушка-хохотушка. Да, хрен подумаешь, что она грохнуть может. Если бы не Сергей, лежали бы сейчас в лесочке. Блин, такого я не ожидал. И так тут мне страшно стало, аж по́том покрылся холодным. Ведь опять смерть так близко прошла, что я холод могилы почувствовал. Весело до Москвы добираться будем, раз начало такое. Ну да ладно, будет станция – сойдем, и станет проще.

К станции Боровицы мы подъехали ранним утром. Не знаю, с какой скоростью ходят поезда в мирное время, но сейчас… Пока подъезжали, обратил внимание на перрон вокзала. По нему целеустремленно шагали четыре красноармейца, вооруженные СВТ, под началом высокого худощавого политрука. Когда тот увидел, что наш вагон проезжает дальше, он что-то сказал бойцам, и они трусцой побежали за вагоном, на ходу снимая винтовки с плеч. Переглянувшись с Сергеем, понял, что у нас одна и та же мысль – за нами! Недолго думая, мы заскочили в купе, закрыли за собой дверь и изобразили из себя спецназовцев. Короче говоря, вылезли в окно, не дожидаясь остановки. В очередной раз я порадовался, что мне опять двадцать три, а не сорок. Быстро оглядевшись, мы перебежали через несколько путей и, пройдя за вагонами, вышли со станции. Устроившись на скамейке в каком-то скверике, начали думать, как жить дальше. Я окончательно понял, что охота объявлена. Но был очень большой плюс – система НКВД! Для этих ребят приказ Сергиенко значил больше, чем любые истерики Хрущева или дружных с ним генералов. Поэтому мы решили добраться до ближайшего отделения НКВД, а дальше будет проще. Остановив чью-то легковушку, мы, козырнув нашими удостоверениями, «попросили» водителя отвезти нас в городской отдел НКВД. Добрались мы быстро, минут за пятнадцать. Предъявив дежурному свои удостоверения, поднялись на второй этаж, к начальнику. Начальником оказался плотненький невысокий старший лейтенант Смирнов. Введя его, насколько было можно, в курс дела, Сергей засел за телефонный аппарат. Наконец-то дозвонившись до Сергиенко, он коротко обрисовал создавшуюся ситуацию и попросил дальнейших инструкций. Долго внимательно слушал, потом передал трубку старшему лейтенанту. Тот еще более внимательно выслушал распоряжения, попрощался и, положив трубку, повернулся к нам:

10

– Так, товарищи. Ситуёвина следующая. Вы до следующего утра не покидаете здание отдела. Я выделю вам кабинет поблизости. Кроватей нет, но матрасы с одеялами отыщем. Насчет покушать тоже не беспокойтесь. Завтра, в десять утра, в город прибывает батальон НКВД, идущий в Киев. Вот с этим батальоном вы и отправитесь. – Он развел руками: – Вот такая ситуёвина, товарищи.

В выделенном кабинете мы сдвинули столы к окну, вдоль стен бросили принесенные нам матрацы, застелили одеялами и, в ожидании обещанной еды, завалились на них. Подумать было о чем. Получается, что вернуться в составе части НКВД в Киев мне было безопасней, чем пытаться добраться до Москвы. Чего-чего, а такого я не ожидал. Хотя определенная логика присутствует. Ведь с точки зрения здравого смысла и безопасности мне следовало как можно скорее добраться до Москвы, где я был бы в относительной безопасности. Бум надеяться, что так и Хрущев со товарищи подумает. Да и может быть еще что-то, о чем я не знаю. За этими размышлениями и не заметил, как уснул. Разбудил меня Сергей уже в два часа дня, пообедать. Нет, я положительно влюбляюсь в поваров 1941 года. Как они делают самые обычные блюда такими вкусными? Это просто загадка какая-то! Отдав должное обеду, немного поболтали с Сергеем, потом решили почистить оружие. Пока то да се, наступил вечер, и мы завалились спать. Проснувшись, с удивлением заметил, что у меня начался мандраж. Подрагивали руки, ни минуты не мог просидеть спокойно. Кое-как заставил себя успокоиться. Позавтракав, стали ждать в кабинете старшего лейтенанта. Примерно в одиннадцать в кабинет зашел капитан НКВД в запыленной форме. Хозяин кабинета взялся за телефон и через минуту передал трубку пришедшему капитану. Из всего разговора мы слышали только слова капитана:

– Командир батальона особого назначения НКВД капитан Серегин. Да, товарищ нарком. Нет, товарищ нарком. Хорошо, товарищ нарком. Ясно, товарищ нарком. Спасибо, товарищ нарком. До свидания, Василий Тимофеевич.

Повернувшись к нам, капитан, весело глянув, сказал:

– Ну, давайте знакомиться? Серегин Степан Андреич, а вы, сироты?

– Это почему сироты? – возмутился мой товарищ. – Никакие мы не сироты!

– Потому что Василий Тимофеевич сказал: «Возьми двух сироток в местном отделе и привези ко мне, да чтобы не обидел их никто по дороге». Теперь понятно?

– Понятно, товарищ капитан, – вздохнул Серега. – И понятно теперь, как меня мужики звать будут.

Тут уж мы дружно заржали, до того уморительная рожа стала у Сергея, причем ржал он громче всех.

– Ладно, хорош ржать. – Капитан стал серьезным. – Насколько я понял, ситуация не ахти. Поэтому слушайте сюда. Батальон следует в Киев автотранспортом, всего 20 машин. Будете в кузове моей, я иду третьим в колонне. Ваша задача – не трепаться и выполнять все мои распоряжения. Если все понятно, то пошли.

Попрощавшись с гостеприимным Смирновым, мы потопали за комбатом. Выйдя на улицу, увидели стоявшую перед крыльцом «полуторку», возле которой дружно дымила группа бойцов. Посмотрев на них, я понял, что это действительно «ОСНАЗ». Такие милые, интеллигентные лица я видел только в передачах, посвященных спецназу. Ничего не меняется со временем! Такая уверенность в своих силах перла от этих парней, что я посочувствовал их будущим противникам. Лучше самому застрелиться, чем с такими в ближний бой пойти! Да и вооружены. Все, кроме одного со снайперской СВТ, вооружены автоматами, помимо этого, у всех кобуры с наганами плюс гранаты и ножи. Бесила мысль, что оружия такого у нас мало. Подготовленных настолько бойцов и того меньше. Наскоро познакомившись с ребятами, мы запрыгнули в кузов «полуторки», и в путь.

Удовольствие от езды прошло быстро. Нет, так-то оно вроде как и ничего… Только вот ПЫЛЬ! Поневоле вспомнились ковбои, которые шейными платками себе морды завязывали. Ну не было у нас платков! Поэтому пришлось кушать пыль. Именно кушать, потому что она так быстро набивалась в рот, что хоть заотплевывайся, все равно наглотаешься! А мужики еще и ржали! Говорили, что ее количество можно вычислить по земляным пирамидкам с вкраплением остатков пищи, оставленным по кустам в местах привалов. Причем рассуждали они на эту тему настолько серьезно, что мы с Серегой засомневались. А вдруг не шутят? На первом же привале поняли – шутили, гады!

Следующим вечером мы уже подъезжали к Киеву. К счастью, по дороге не было никаких приключений и происшествий. Наша и еще одна машина на въезде в город вышли из колонны, и уже через полчаса мы подъехали к управлению НКВД. Попрощавшись с мужиками, с которыми просто не хотелось расставаться, мы с Сергеем в сопровождении комбата направились к дверям. Я, повернувшись, хотел махнуть ребятам на прощание, как вдруг сильный удар в живот бросил меня на асфальт. Пытаясь перевернуться, я приподнял голову, новый удар, и уже знакомая восхитительная легкость начала завладевать моим телом. Меня куда-то понесли мягкие теплые волны, все быстрее, быстрее. Покачивания превратились в резкие рывки. Пересиливая слабость, я открыл глаза. Надо мной мелькал белый потолок, рядом что-то говорили о каком-то профессоре. Потом все поле зрения заняло Серегино злое лицо, которое, увидев мой взгляд, заорало:

– Я тебе сдохну, скотина! Ты… – И изображение погасло.

Глава 9

– Бу-бу-бу. Бу-бу-бу-бу…

Да что такое? Поспать не дадут! Попытался высказать все, что думаю об этих разговорчивых типах, и задохнулся от боли. Бли-и-и-н. Как же больно! Что произошло-то? Открыв глаза, увидел над собой хорошенькую медсестру, с озабоченным видом трогающую мне лоб. Увидев мой взгляд, она вздрогнула и, повернувшись в сторону, громко закричала:

– Иван Максимович! Профессор! Он очнулся!

Через пару минут вокруг моей тушки уже крутился вихрь из белых халатов, озабоченных лиц и громко озвучиваемых непонятных, загадочных медицинских терминов. Наконец суматоха немного улеглась, и перед моими глазами появилось лицо. Я аж зажмурился! Открыл глаза, черт, ну до чего же устойчивый глюк! Перед моими глазами было лицо профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», которого гениально сыграл Евстигнеев. Роскошным басом «глюк» пророкотал:

– Ну, батенька, как вы себя чувствуете? Если вам тяжело говорить, моргните два раза. Очень хорошо!

В последующий час меня замучили вопросами, осмотрами, ощупываниями и покалываниями. Достали! Хорошо, что больше не было приступов одуряющей боли. Так, зудела немного грудь да живот подергивало. Как только закончились издевательства над моим организмом, появилась та, первая, хорошенькая сестренка и начала кормить меня с ложечки куриным бульоном. Проглотив несколько ложек, я почувствовал такое желание спать, что уснул в тот момент, когда к моему рту приближалась следующая ложка.

Проснувшись, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Боли не было, скорее, была ее тень в области живота и груди. И слабость. Казалось, что на каждую клеточку моего тела прикрепили какое-то утяжеление, и пошевелиться стало для меня неподъемной задачей. Открыв глаза, попытался оглядеться. Лежал я в просторной светлой палате. С трудом повернув голову направо, увидел большое окно с занавесками, через которое были видны ветки дерева с пожелтевшими листьями. Черт! Это сколько же я валяюсь? И где? Повернув голову налево, увидел стол, заставленный какими-то баночками и бутылочками, стул и приоткрытую дверь, через которую послышались чьи-то шаги и тихий разговор. Через минуту в палату вошли две девушки, в одной из которых я узнал мою «кормилицу». Заметив мой взгляд, девушки заулыбались, одна из них выскочила обратно в коридор, а «кормилица» подскочила ко мне. Что-то мило щебеча, она протерла мое лицо влажной тряпочкой, из маленького стаканчика напоила водой и засунула мне градусник прямо в рот. А я только лупал глазами, даже не пытаясь возмущаться. Через несколько минут в палату зашел профессор «Преображенский» со второй сестричкой. Что-то потихоньку бурча себе под нос, он рассмотрел мои глаза, язык. Потом занялся невидимыми мне животом и грудью. Бурчание становилось довольным, видимо профессору нравилось то, что он видел. Наконец, закончив осмотр и глядя на меня, заявил:

11

– Все, молодой человек, моя помощь вам больше не требуется. Через недельку снимем швы, а еще через одну будете скакать, как раньше, – и довольно уставился на меня.

– Профессор… – Я словно разучился говорить, настолько трудно мне сначала давалась речь. – А что со мной? Где я и какое сегодня число?

– Сегодня 3 августа, находитесь вы в Киеве, в госпитале, обслуживающем сотрудников НКВД. А что с вами произошло? Вы получили четыре пулевых ранения. Два в живот и два в левую часть груди. А вы, юноша, родились в рубашке! Одна пуля прошла над сердцем, не задев ничего важного, вторая под сердцем, зацепив левое легкое. С пулями в живот еще интересней. Одна вошла чуть выше пупка и вышла со спины, не задев ничего важного. Вторая же, от чего-то отрикошетив и потеряв скорость, попала прямо в район аппендикса. Так что аппендицит вам теперь не грозит!

– Спасибо профессор, просветили.

– Ничего, ничего, молодой человек, не нужно меня благодарить. Благодарите свой здоровый организм и удачу! Засим позвольте откланяться, дела, знаете ли! – И профессор ушел, что-то довольно бася. А я попал в нежные, но крепкие руки сестричек.

Сначала меня помыли, протерев все тело влажными полотенцами. Потом накормили густым мясным бульоном с растертыми овощами. Самое трудное началось после еды. Мне захотелось в туалет! Обратив внимание на мою покрасневшую физиономию, сестрички быстро поняли причину моего смущения и подставили судно. Блин! Как же мне было неудобно! Но ничего не поделаешь, закончился и этот кошмар. Потом меня заставили выпить какую-то ужасно горькую микстуру с таблетками, поставили укол, и я уснул.

Проснувшись следующим утром, я понял, что начинаю приходить в себя. Очень уж кушать захотелось, да и двигаться получилось. Не вставать, конечно, но приподняться и двигать руками я уже мог. Увидев в изголовье кровати тумбочку со стоящим колокольчиком, не замеченные мной раньше, я, сообразив, для чего это нужно, позвонил. Почти сразу в палату вошла пожилая медсестра, узнав, что хочу кушать, она заулыбалась и быстро утопала, видимо на кухню. Через полчаса, сытый и довольный, я непринужденно болтал с подошедшей вчерашней «кормилицей». Как оказалось, зовут ее Олеся, сама она из Белоруссии, в Киев попала с папой, капитаном НКВД, переведенным сюда перед самой войной. Только закончила школу и собиралась поступать в медицинский институт, стать хирургом. Наш разговор прервали неожиданные посетители. Мартынов и Серега! Олеся сразу покинула палату, наказав не переутомлять больного, и я остался наедине с мужиками. Сергей аккуратно, будто хрупкую игрушку, приобнял меня, а Мартынов просто пожал руку.

– Ну, как ты? – Серега пытливо оглядывал меня.

– Да нормально все. Лучше расскажите, что вообще произошло?

Слово взял Мартынов:

– Просто тебя расстреляли два снайпера. Правда, уйти не смогли, одного грохнули сразу, второго взяли почти целым. Осназовцам Серегина очень не понравилось, что кто-то стреляет по их товарищам. Кстати, мужики просили передать тебе пожелания о скорейшем выздоровлении. Кто инициатор стрельбы – не знаю, но дело идет. По тому, что мы с тобой записали, начались шевеления. Приехала комиссия во главе с Мехлисом. Некоторых командиров уже отозвали в Москву, кое-кто и под конвоем уехал. И говорят, что Хрущев шибко грустный ходит. И, наконец, самое приятное: за доставленные в расположение наших войск особо важные сведения, за помощь в раскрытии антисоветского заговора и вражеской агентуры сержант государственной безопасности Стасов награждается орденом Красной Звезды и получает внеочередное звание лейтенанта государственной безопасности.

Я, охренев, уставился на Мартынова:

– Вы чего? За что? Что я сделал-то?

– Руководству виднее. А орден получишь через десять дней, тебя как раз выпишут!

Поболтав еще минут пятнадцать, мужики ушли, и я задумался. Да так сильно, что не обратил внимания ни на процедуры, которым меня подвергли, ни на то, чем меня покормили. Получилось!!! Изменения пошли, теперь уже и война будет другая! Похоже, не будет разгрома под Киевом, не будет прорыва в Крым, многого не будет! Не зря я сюда попал! Уже не зря. Сколько же жизней теперь сбережется! Эх, хорошо-то как на душе. Значит, поверили мне в Москве, поверили. И поблагодарили. Хм. Лейтенант ГБ. Звучит! Приятно, черт возьми!

Девять дней пролетели быстро, во многом благодаря Олесе. Влюбился я, что ли? Наконец наступило 13 августа, хорошо хоть среда, а не пятница. За мной приехал Мартынов, заодно и новую форму мне привез. Быстренько переодевшись, расписался в куче каких-то бумаг, попрощался с врачами и побрел к машине. Олеси не было, поэтому было грустновато. Только усевшись в «эмку», обратил внимание на петлицы Мартынова. Майор!

– Александр Николаевич! Поздравляю! Извините, что сразу не заметил!

– Спасибо. Лучше поздно, чем никогда, – и Мартынов легко ткнул меня кулаком в бок.

Через час мы подъехали к зданию управления. Увидев знакомые двери, я почувствовал, что не хочу туда идти! Боюсь! Меня аж дрожь пробила, будто я снова выстрела ожидаю. Видимо, почувствовав мое состояние, Мартынов на секунду сжал мое плечо и слегка подтолкнул. Как ни странно, страх сразу пропал, и я спокойно пошел к дверям.

Интерлюдия. Москва, Кремль, 17.07.1941

Дочитав бумаги, Мехлис закрыл папку и ошарашенно посмотрел сначала на Берия, сидящего напротив, а потом на Сталина, который внимательно наблюдал за ним.

– Что это? Откуда? – Сказать, что Мехлис был в растерянности, не сказать ничего.

– А что ви сами об этом думаете? – спросил Сталин, показав на папку трубкой.

– Провокация немцев? – с надеждой спросил Лев Захарович.

– Нет, не похоже, – вступил в разговор Берия. – Многое из написанного здесь подтверждается из других источников. Похоже, это правда, как бы ни хотелось верить в обратное.

Сталин, раскурив трубку, встал и, пройдясь по кабинету, сказал:

– Товарищ Мехлис, вам поручается сверхважное задание. Завтра вылетаете в Киев, с комиссией. В составе комиссии будут представитель Генштаба и несколько людей Лаврентия. Ваша задача на месте разобраться, насколько возможен вариант событий, изложенный в этих бумагах. Присмотреться к командующим, к Павлову и другим, учти, что никакого разговора о предательстве быть не должно! Аресты и отстранения только с моего ведома. Но самое главное, постарайтесь разобраться со Стасовым, тот ли он, за кого себя выдает? А Хрущев… Хрущева мы отзовем, но только потом. Когда окончательно прояснится ситуация.

Глава 10

Уже знакомой дорогой прошли к кабинету Сергиенко. Василий Тимофеевич был явно в хорошем настроении: встретил нас улыбкой, много шутил. После того как попили чаю и поговорили о моем здоровье, нарком прошел к своему столу и, повернувшись к нам, стал серьезным. Заметив перемену, мы с Мартыновым встали смирно.

– Сержант ГБ Стасов! За доставленные в расположение Красной армии приборы, имеющие важное государственное значение, за помощь в раскрытии вражеской агентуры и участников антисоветской организации вам присваивается внеочередное звание лейтенанта ГБ. Надеюсь, что вы не опозорите высокое звание сотрудника органов государственной безопасности и продолжите службу в том же духе. Вы награждаетесь орденом Красной Звезды. – С этими словами он протянул мне новое удостоверение и коробочку с орденом. Взяв их, я рявкнул:

– Служу Советскому Союзу! – И только потом сообразил, какую глупость сморозил, и, зажмурившись, повторил уже правильно: – Служу трудовому народу!

Открыв глаза, понял: никакого наказания за оговорку не будет, Сергиенко глядел на меня с какой-то странной полуулыбкой.

– Да. Рефлексы, рефлексы. Лейтенант, тебе нужно научиться контролировать свою речь, а то твои старорежимные «так точно, есть» и многое другое слишком ухо режут. Да и служить не стране нужно, а людям, в ней живущим! Ну это ладно, привыкнешь. Садись, поговорим серьезно.

12

Усевшись за стол, я положил на него удостоверение с орденом и в ожидании продолжения посмотрел на наркома.

– Понимаешь, Андрей… Я буду называть тебя этим именем, другого у тебя теперь нет. Так вот, Андрей, первоначально я тебе не поверил. Слишком сильно все происходящее походило на изощренную провокацию. Причем непонятно чью. Единственное, что играло за тебя, – это загадочные приборы. Но реальную их ценность выяснили только недавно, когда ты был в госпитале. Информация, рассказанная тобой, была, гм, странной. Часть была мне известной, часть фактов я подозревал, но некоторые вещи выходили за рамки не только моей компетенции, но и за возможности каких-либо разведывательных организаций. Но об этом я тоже узнал недавно. Решив посмотреть тебя в обычных жизненных условиях, я принял решение отправить тебя поездом в Москву. Твои попутчики считали, что сопровождают до Москвы сотрудника НКВД, узнавшего что-то, порочащее Хрущева. Естественно, что в соседних вагонах находились две группы, которые должны были либо подстраховать вас, либо задержать. Кстати, командиры обеих групп получили строгие выговоры за провал своего задания. Они даже не заметили, когда вы выскочили из поезда. Да и в ситуации со «Светланой» они полностью провалились. Настоящего имени ее так и не установили. Ищем, но… Честно говоря, когда вы позвонили из Боровиц, камень с души упал, перед этим был звонок с самого верха. Приказали обеспечить тебе максимально возможную безопасность и комфорт до прибытия товарища Мехлиса с комиссией. Повезло, что на подходе был батальон ОСНАЗа, с которым ты и добрался до Киева, а вот с покушениями на тебя никакой ясности. Похоже, что Хрущев не имел к этому никакого отношения. Одним словом – разбираемся. Как разбираемся и с тем, от кого и куда ушла по тебе информация. И самое главное – какая, но это уже история, которая тебя не касается. Сейчас сюда придет человек, от разговора с которым многое зависит. Не только для тебя, поэтому будь искренним, как при нашем разговоре. Тебе все понятно?

– Да, товарищ нарком. Понятно, что ничего я не понимаю. Мне казалось, что мне поверили, а на самом деле… – Что интересно, не было никакой обиды, грустно мне было, и все.

– Ничего, лейтенант, ничего… Поймешь со временем, если оно у тебя будет. – И тут в распахнувшуюся дверь быстро вошел человек, про которого я слышал очень много и плохого, и хорошего, – Мехлис.

Встав со своего места, я с интересом стал рассматривать Льва Захаровича. Он оказался среднего роста, немного полноватый, с крупным, мясистым лицом, темные, густые волосы с сединой, темные глаза немного навыкат. М-да, непростой мужик. Такой действительно мог сказать, что «моя национальность – коммунист». Подойдя к Сергиенко, Мехлис поздоровался с ним за руку и попросил оставить его со мной наедине. Сев за стол наркома, он жестом предложил мне садиться и стал внимательно меня рассматривать. Мне показалось, что, несмотря на всю свою властность, он не знал, как начать разговор. Видимо, приняв какое-то решение, он откинулся на спинку стула и спросил:

– Расскажите о себе. Где родились, как жили? Только не как в автобиографии, неофициально. Кстати, можете курить.

Закурив, я на секунду задумался и стал рассказывать:

– Родился я в 1971 году, в городе Красноярске, в простой семье. Отец – инженер на заводе, мать – продавец…

На протяжении моего рассказа Мехлис несколько раз просил объяснить некоторые непонятные ему слова, задавал кучу вопросов. Иногда он начинал материться во весь голос. Очень сильно его задело, когда я рассказал про национализм, развившийся в нашей стране. Про развал Союза он слушал побледнев, плотно сжав губы, молча. Так же молча он слушал про 90-е годы, про нищету одних и роскошь других. Разговор был очень долгим. Несколько раз нам приносили чаю, мне папирос, но наконец он прервал меня. Пройдясь по кабинету, Мехлис сел рядом со мной и спросил:

– Раньше вы сказали, что потери нашей страны в этой войне просто астрономические. Почему? Можете пояснить?

– По-моему, было очень много причин и не все можно объяснить здраво. Фашисты же не просто воевали, они планомерно приступили к уничтожению народов, к полному уничтожению. Это что касается гражданского населения. С армией же гораздо сложнее. У нас просто легенды рассказывали, как ваши коллеги, комиссары, в честь какой-нибудь «красной даты» бросали в бессмысленные мясорубки целые полки. Как в честь тех же дат с огромными потерями захватывали ненужные в стратегическом смысле объекты. Как бросали в атаку на наступающие танки практически безоружных людей. У нас большинство людей помнят слова Жукова про то, что «бабы новых солдат нарожают», в итоге… снижение численности населения, перестали женщины рожать… Какая мать захочет, чтобы к ее ребенку относились как к «пушечному мясу», как к инструменту? А про начало войны споры вообще не утихают. Странные приказы Павлова, вранье Жукова, предательство Власова, бардак и дебильные приказы местных чинуш. Бесконечно об этом говорить можно. Вас, товарищ армейский комиссар 1 ранга, тоже многие обвиняли. В истории, которую я знаю, вас объявили главным виновником разгрома наших войск в районе Керчи. Только вот интересно. Одни вас обливали помоями, другие – не любили, но уважали. Даже Хрущев.

– Можете поподробней рассказать, почему у вас такое, м-м-м-м, предвзятое отношение к Никите Сергеичу?

– Не предвзятое, товарищ Мехлис, но и объективным не назову. Неоднозначно я к нему отношусь, это да. Да и как к нему относиться-то? Человек так захотел власти, что начал разрушение своей страны. Его потом тоже сожрали, но процесс пошел. Партия уже тогда превратилась в черт знает что, а потом первое лицо в партии уничтожило и Союз. По Хрущеву и последующим деятелям, главный виновник всех бед страны и огромных потерь в войне – это товарищ Сталин.

Я говорил долго, сбиваясь, повторяясь, иногда переходил на жаргон середины 90-х. Мехлис слушал молча, не перебивая. Уже потом я понял, что он не столько слушал, что я говорю, сколько КАК. Наконец, когда я, выдохшись, замолчал, он, прихлопнув ладонью по столу, сказал:

– Понятно. Готовьтесь, завтра вылетаем в Москву. А пока отдохните, вам предстоят еще тяжелые разговоры.

Подняв трубку, он позвал секретаря и распорядился отвести меня отдыхать. Под отдых мне отвели уже знакомую камеру.

Интерлюдия. Москва, Кремль, 14.08.1941 г.

Бросив расшифрованное донесение от Мехлиса перед Берия, Сталин раздраженно сказал:

– Мехлис верит, что Стасов именно тот человек, за которого себя выдает. Готовь своих спецов: медиков, всех, кого посчитаешь нужным. Сегодня вечером они прилетят в Москву. Мы должны знать все, что знает этот человек. Даже то, что он давно забыл! Не подведи, Лаврентий, сам понимаешь, насколько это важно. Проверь все, что только можно и что нельзя тоже. Не должно остаться никаких сомнений. Все, иди, работай.

Глава 11

Подхожу к открытой двери в камеру, вдруг сильный удар в спину бросает меня вперед. Не успев выставить руки, падаю лицом в пол. Пытаюсь приподняться и вижу перед собой плохо различимую фигуру в форме НКВД, которая направляет на меня наган. Хочу что-то сказать, но вспышка выстрела… и я просыпаюсь.

Да ерш твою медь! Это просто ужас какой-то! Всю ночь один и тот же кошмар. Ни черта не выспался. Судя по виду за окном, уже утро наступает. Значит, скоро придут будить. Черт. Это на меня разговор с Мехлисом повлиял? Наверное, да. Нервы сдают. Хоть и ждал развития событий, а страшно. Что будет дальше? Как будет? Неизвестно. Это и пугает. Ладно, как там герои говорят? Делай, что должно, и пусть будет, что будет? Когда читаешь, эти слова звучат здорово, а вот когда примеряешь к себе… Ведь не был же трусом никогда, почему же так страшно от предстоящего?!

Поднявшись с постели, умылся. Ледяная вода помогла прогнать муторное состояние. Уже спокойно оделся, сделал легкую зарядку, заварил чая. Пока занимался заваркой, услышал шаги в коридоре, похоже – за мной. Угадал. В дверь вошел незнакомый капитан ГБ с Мартыновым. Увидев Александра Николаевича, я расслабился. Если он присутствует, то все нормально. Незнакомый капитан с интересом огляделся и, протянув руку, представился:

13

– Капитан Транеев Дмитрий Сергеевич, по распоряжению Льва Захаровича буду вас всюду сопровождать. – Он улыбнулся и добавил: – Кроме уборной.

Я, улыбаясь, пожал ему руку и спросил:

– Ну, раз вы мой «сопровождающий», то имя знаете. Когда отправляемся?

– Позавтракаем, и на аэродром. Пойдемте?

Пройдя по уже надоевшему коридору, направились в правое крыло здания. По дороге Мартынов попрощался со мной – дела, а мы с Транеевым добрались до столовой. Плотно позавтракав, сели в машину еще с парой чекистов и поехали на аэродром. По дороге больше молчали, лишь время от времени незнакомые командиры перекидывались ничего не значащими фразами. При подъезде к аэродрому и уже на его территории нас раз пять тормозили для проверки документов. Остановились мы у двух здоровенных бандур, в которых я узнал виденные на картинках ТБ-3. В реале они оказались больше, чем я себе представлял, и красивее. Присоединившись к небольшой группе военных, сидящих в тени самолетов, мы тоже примостились на травке. Благодать! Незаметно для себя расслабился и уснул. Разбудили меня в момент, когда подъехал Мехлис. Судя по его лицу, настроение у него было ниже плинтуса! Мне сразу захотелось оказаться от него подальше. Но куда там! Мехлис громко приказал мне садиться с ним в один самолет, и уже через 15 минут мы взлетели. Да-а-а. ТБ-3 – это не «Боинг» и даже не АН-2! Дует со всех сторон одновременно, трясет, качает, ревут моторы. Полный пипец! Очень быстро мне захотелось воспользоваться бумажным пакетом, но таковых не было, пришлось терпеть. Не понравился мне полет, не понравился! Часа через три мы уже заходили на посадку в Москве.

Выйдя из самолета, увидел несколько машин, ожидавших нас. Мехлис подошел к большой черной машине и, оглянувшись, махнул рукой нам с Транеевым, чтобы садились к нему. Не знаю, что это был за автомобиль, но роскошный! Мягкая кожа, дерево. Почувствуй себя миллионером! Пока ехали, с любопытством смотрел в окно. Я и в старой жизни Москву не знал, а уж теперь-то! Единственное, что я узнал сразу, – место, куда мы приехали. Площадь Дзержинского. Зайдя в здание бывшего страхового общества, я, как на поводке, направился было за Львом Захаровичем, но нет. Вежливо меня придержал какой-то лейтенант и вместе с Транеевым повел в другую сторону. Спустив по лестнице, меня подвели к очередной «гостинице». Перед тем как запустить внутрь камеры, у меня забрали оружие, ремень и документы. Оставив спички и добавив пачку папирос – мои уже кончались, – Транеев пояснил, что мне придется побыть здесь, пока не будет принято решение о дальнейших действиях в отношении меня. Как я подумал, будут решать, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать». Мысленно послав всех вождей в дупу, я завалился спать.

Разбудил меня какой-то урод, который начал долбить в дверь и орать: «Спать не положено!» Недолго думая, я послал его на хрен и перевернулся на другой бок. Через минуту в дверном замке щелкнуло, и в мой «номер» зашел примечательный тип. Примерно моего роста, но раза в два пошире. Короткая, по расческу, прическа, на заплывшем лице выделялся «армянский» нос. Маленькие темные глаза уставились на меня, а толстые розовые губы выплюнули:

– Арестованный, ты не поня́л, где находисси? Так я тебе объясню. – С этими словами он попытался ударить меня в живот правой рукой.

Уйдя от удара вправо, я машинально пнул его в левое колено и, когда он начал заваливаться, открывая рот, добавил со всей имеющейся дури левым локтем ему по шее. Он как-то странно всхлипнул, упал на пол и затих. А я… я офонарел от непонятности происходящего. Это что, я теперь арестованный? Оказал сопротивление надсмотрщику, или как его назвать правильно? Не убил хоть? Испугавшись последней мысли, проверил пульс у «пострадавшего на боевом посту». Ф-фу-у-ух! Живой! Хоть и не совсем здоровый теперь. Что теперь делать-то мне? Попытаться бежать? Более идиотской мысли в голову и прийти не могло.

Примерно через час дверь опять открылась, и на пороге встал Транеев. То, что он ожидал чего-то подобного, было видно невооруженным глазом. Мельком глянув в угол камеры, где лежал связанный своей собственной формой «любитель подраться», он с интересом посмотрел на меня. Я же спокойно сидел на своем лежаке и деловито перезаряжал «трофейный» наган.

– Товарищ капитан, не стойте столбом. Вы же не могли всерьез подумать, что я бессловесно дам себя «воспитывать»? Да и о статусе арестованного могли бы сообщить пораньше. – С этими словами я протянул наган Транееву рукоятью вперед.

Тот спокойно взял оружие, еще раз глянул на «пленного» и, выходя в коридор, сказал:

– Пойдемте, Стасов, вас ждет интересная работа.

Так подло врать умеют только сотрудники спецслужб! Меня перевезли в какой-то загородный дом, и через пять минут после приезда я оказался в лаборатории «чокнутого профессора». С этой минуты для меня начался настоящий кошмар. Да лучше под обстрелом и бомбежками, чем это! Столько анализов я никогда не сдавал и, надеюсь, сдавать больше не буду! Не было ни одной части тела, которую внимательнейшим образом не осмотрели бы «садисты» в белых халатах. Когда часа через три меня привели в мое новое жилище, я просто рухнул на кровать и уснул. Самое «приятное» началось с утра. Допросы, расспросы, опросы, беседы. Перерывы делались только на покушать, сходить в туалет и поспать. На десятый день этих «развлечений», проснувшись, я понял – все, с меня хватит! Либо я кого-то убью, либо меня! Так я и заявил пришедшему Транееву. Тот понимающе хмыкнул и заявил:

– Не нужно никого убивать! Все закончилось! Давай одевайся, и пошли завтракать, один человек решил с тобой пообщаться.

Издав нечто среднее между криком команча и мартовского кота, я кинулся в ванную комнату. Быстро приведя себя в порядок, оделся и с капитаном направился в столовую на первом этаже трехэтажного дома, где все и происходило. Настроение поднялось на заоблачную высоту: не будет врачей с добрыми улыбками патологоанатомов, улыбчивых следователей, медсестер со шприцами для забора крови и баночками под анализы. Это в прошлом, ура!

С удовольствием позавтракав яичницей с помидорами и луком, поджаренной на сале, и запив это хорошей кружкой крепкого сладкого чая, я вышел во двор с капитаном покурить. Еще во время завтрака, заметив, что он все время поглядывает на часы, я подумал, что он куда-то опаздывает. Ошибался. Едва докурив папиросу до половины, он, в очередной раз глянув на часы, скомандовал:

– Все! Перекур окончен! Нас ждут, – и направился в глубь двора, к небольшому домику, в котором я еще не был. Предъявив удостоверение часовому у входа в дом, капитан провел меня внутрь. Пройдя через небольшой коридор и уютную прихожую, мы подошли к массивной дубовой двери, перед которой стоял еще один сотрудник НКВД. Увидев нас, он, приоткрыв дверь, что-то спросил, затем показал жестом, что я могу зайти. Транеев остался снаружи. Пройдя в дверь, я оказался в небольшом кабинете, очень скромно обставленном. Там стоял обтянутый зеленым сукном письменный стол, на котором лежало несколько папок и стоял телефонный аппарат да настольная лампа с голубым абажуром, книжный шкаф у стены напротив окна и два кресла, в одном из которых за столом сидел Лаврентий Павлович Берия.

Не сказал бы, что был очень удивлен, увидев его здесь. Чего-то такого я ожидал, но не так быстро. Вспомнив, что я сотрудник его ведомства, вытянулся и поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ народный комиссар!

Кивнув, Лаврентий Павлович предложил мне присесть и, дождавшись, пока я устроюсь в кресле, продолжил:

– Знаете, товарищ Стасов, я долго думал, что с вами делать? Больше всего мне нравилась мысль просто уничтожить вас. Это бы решило множество проблем. – Взглянув на мое побледневшее лицо, он снял свое знаменитое пенсне и, потирая переносицу, продолжил: – Не переживайте. Я же сказал, что та мысль осталась в прошлом. Теперь возникло другое затруднение. Скажите, а вы сами задумывались о своем будущем?

– Знаете, товарищ нар…

14

Тут он меня перебил:

– Называйте меня товарищ Берия. По должности, когда мы не на службе и наедине, не стоит!

– Знаете, товарищ Берия. В моем… Вернее, во времени, из которого я прибыл, над словами «куда Родина пошлет» смеялись. Оказавшись здесь, я понял настоящий смысл этих слов. Так вот, я готов быть там, где смогу принести больше пользы своей Родине, – закончив, я не увидел на лице Берия никаких эмоций, кроме одной – удовлетворения.

– Ну что же, товарищ Стасов, рад слышать, что вы патриот НАШЕЙ страны. Идите, отдыхайте, пока у вас есть такая возможность.

Глава 12

Ну почему они так любят обманывать?! «Отдыхайте, пока у вас есть такая возможность». Счаз, заотдыхался, мля! Нет, кое-что, конечно, изменилось: перестали брать анализы, беседы стали проводиться только до обеда. Но даже такие сокращенные допросы выматывали жутко. А вопросы, которые мне задавали? Смысл некоторых я, сколько ни пытался, так и не понял. Зачем им знать, какие, по моему мнению, самые популярные клички у собак в «моем» времени? И подобных вопросов было множество. Что они пытались узнать с их помощью?

Но все проходит, закончились и мои мучения. Через неделю после встречи с Лаврентием Павловичем, спустившись вниз, я встретил только Транеева. Поздоровавшись, мы вышли на улицу. Закурив, Транеев сказал:

– Все, твои мучения закончились, начинается служба. Сейчас позавтракаем и выезжаем.

Часа через три мы зашли в знакомое здание на площади Дзержинского. Для разнообразия в этот раз направились не в подвал, а на второй этаж. Пройдя по коридору, Транеев открыл дверь, ничем не отличающуюся от других, и предложил заходить. Войдя, я увидел довольно большой кабинет, плотно заставленный столами и стульями. Всего столов было шесть, за четырьмя из которых сидели молодые люди, с любопытством принявшиеся меня рассматривать.

– Знакомьтесь, товарищи. Это лейтенант Андрей Стасов, с сегодняшнего дня сотрудник, включенный в нашу группу, – начал Транеев. – Андрей, обрати внимание, в левом углу сидит Спиридонов Владимир, старший лейтенант. Математик, физик и немного музыкант. – От углового окна мне дружелюбно улыбался классический «ботаник», только в форме НКВД.

– Рядом с ним – лейтенант Петр Сидоров, химик и сапер. – Здоровенный бритый парень лет двадцати пяти кивнул и ухмыльнулся.

– У двери, слева, лейтенант Евгений Анохин. Филолог, специалист по языкам. Иногда он сам путается, знает он какой-либо язык или нет? – Единственный в кабинете, кому явно было больше тридцати лет, начинающий лысеть блондин с породистым лицом отсалютовал мне «по-ротфронтовски».

– И, наконец, наш специалист по радиоделу и всему, что связано с проводами и лампами, – старший лейтенант Яков Зильберман. – Худощавый рыжеватый парень с волнистыми волосами доброжелательно улыбнулся.

– Здесь нет нашей лучшей половины, но через несколько дней это будет исправлено. Твой стол, Андрей, у второго окна. Как ты, наверное, понял, я являюсь начальником нашей группы. Подчиняемся мы напрямую комиссару государственной безопасности 1 ранга Меркулову. Сейчас с тобой пойдем на доклад и инструктаж, а потом – за работу!

Встреча с Меркуловым произвела на меня огромное впечатление. Он никак не походил на «кровавого палача». Очень приятное, открытое лицо, мягкий, доброжелательный голос, причем было видно, что это не маска – он именно такой, каким я его и увидел. От Меркулова я и услышал, чем буду заниматься.

– Товарищ Стасов, – негромко говорил он. – По результатам расследования всех обстоятельств вашего, хм, «появления» было принято решение о создании специальной группы. Задачи группы следующие: искать возможные проявления феноменов, подобных вашему случаю. В адрес группы будет поступать информация о всех непонятных явлениях, предметах и людях, хоть как-то выходящих за рамки общепринятого сейчас. Вы включены в группу в качестве эксперта по «будущему». Более конкретно вам все объяснит капитан Транеев, теперь он ваш непосредственный начальник. По всем возникающим вопросам обращайтесь к нему. В случае его отсутствия, при возникновении срочной необходимости, обращайтесь прямо ко мне, при моем отсутствии – к товарищу Берия. Вам все понятно? Ну, тогда приступайте к работе.

Он пожал нам руки, и мы вышли. Да-а-а. Работа у меня, не бей лежачего! Дойдя до теперь своего кабинета, на секунду замешкался. Транеев, ухмыльнувшись, подтолкнул меня, и мы зашли. Усевшись за выделенный стол, я спросил:

– Товарищ капитан, можно более конкретно узнать о нашей работе?

– Андрей, между собой мы общаемся по имени, по званию только при посторонних. И не торопись, сейчас все расскажу. Всесторонне рассмотрев ситуацию, связанную с твоим появлением, руководство пришло к мысли, что людей, подобных тебе, могло быть больше. Тем более что тобой были доставлены и материальные доказательства подобного. Именно поиском таких людей и предметов мы и занимаемся. В группу специально набраны молодые грамотные сотрудники. Таким проще свыкнуться с мыслью о «пришельцах» и заметить что-то выделяющееся за рамки обычного. Ты тоже можешь заметить то, на что мы не обратим внимания. И еще: в процессе работы у тебя будут всплывать какие-либо воспоминания. Записывай все и отдавай мне! Все опросы, которые с тобой проводились, – это хорошо, но есть проблема. Тебя расспрашивали о понятных вещах, нам понятных. А сколько существует естественного для тебя… Мы об этом даже не подозреваем. А ведь любая твоя информация очень ценна сама по себе! Ты знаешь, какое сейчас положение на фронте? Киевским «котлом» и не пахнет, у румын огромные проблемы, да и в других местах не так, как ты рассказывал. И это благодаря информации, полученной от тебя! Это всего один из множества моментов, связанных с тобой и нашей группой. Теперь о другом. Жить ты будешь пока в служебной квартире, но не один. Твоим соседом по «гостинице» будет Яша. – Зильберман утвердительно кивнул, и Транеев продолжил: – Сейчас слушайте задание. Яша, берешь напарника, и едете к себе, но сначала ведешь его в финчасть. Там Андрей получит причитающиеся ему деньги. Все, свободны, как и все остальные.

Получив 5000 рублей, мою зарплату за два месяца и премиальные, мы с Яковом вышли на улицу.

– И куда нам теперь, надеюсь, не за город?

– Нет, конечно, – рассмеялся Зильберман. – Сейчас на машине быстро доберемся.

Ну хоть этот не обманул! Уже через час, прикупив кое-что в магазине, мы входили в служебную квартиру на Арбате. Поели и, завалившись на кровати, принялись откровенно болтать. Языком трепать пришлось, естественно, мне. Яшу интересовало все: в чем ходят, как говорят, что едят. Через некоторое время я почувствовал себя так, будто и не прекращались допросы в загородном доме. Кое-как отделавшись от назойливого «радиолюбителя», я завалился спать.

Глава 13

Бумаги, бумаги, бумаги… Ненавижу! Исполнители на местах слишком буквально восприняли приказ «докладывать обо всем необычном». Теперь читаю донесения и рапорты, будто прессу 90-х, только не про «барабашек» и «зеленых человечков», а про домовых и других сказочных персонажей. Сколько же «сказочников», оказывается, живет в стране. А сколько различных доносов прошло через мои руки за эти дни – море! И подозрительно выглядит кто-то, и говорит как-то «не по-нашенски» и т. д. и т. п. Просто идиотизм какой-то, такими темпами раскидают группу на более нужные участки, а меня в Академию наук сплавят, на опыты! Две недели перебираем бумаги, которые каждый день приносят, и никакого толку! Нет, кое-какой толк был. Но не от донесений, а от моих воспоминаний. Время от времени мне в голову приходили разные идеи, и я героически их записывал. Пару раз мне даже благодарность объявили, а один раз сам Берия сказал готовить дырочку под орден. Тогда я вспомнил, что читал о наших разведчиках. О Маневиче, о «Красной капелле» и о предателях. Вспомнил тогда про Ахмедова, бывшего резидентом в Турции, и еще про парочку «героев». После этого я пару раз встречался с людьми в «белых халатах». Конечно, никаких халатов на этих военврачах не было. Единственное, что я помню из общения с ними, это мягкие голоса, говорящие мне, что «ваши веки наливаются тяжестью…». Даже о результате этих бесед не знаю. Но Берия был доволен, как кот, обожравшийся чего-то сверхвкусного и в огромных количествах. Вспоминалась и разная мелочь, которую я тоже старательно записывал. Про Ил-2 написал рапорт на имя Берия, сообщив об ошибочном выпуске одноместного штурмовика. Во всем этом «темном царстве» был один «лучик света». Вернее, не лучик, а целый прожектор – Олеся!

15

Как же я офигел, придя с Яшей в свой первый рабочий день в отдел. Захожу и понимаю – все, конец, пропал! На меня смотрит моя «кормилица» – Олеся! Именно она и оказалась «лучшей частью коллектива». Я что-то говорил, смеялся, спрашивал и отвечал, но, хоть убейте, не помню ни одного слова! Только тогда я окончательно понял, что она мне нужна. Нужна, как сама жизнь. Не будет рядом со мной этой синеглазой белорусской ведьмочки, не будет ничего. Уже потом мне пришла в голову мысль о том, что мне ее банально подставили мои начальники. Еще в госпитале, а заметив мой интерес к ней, то и здесь. Да и черт с ними! Плевать, подставили – не подставили! Она есть, и это – главное! Все остальное – ерунда. Каждый вечер мы гуляли по Москве, ходили в кино, целовались, как школьники, на последнем ряду. Как я жалел, что ни в прошлой жизни, ни в этой господь не дал мне ни голоса, ни слуха! Я бы пел для нее ночи напролет! Но и без песен все было чудесно! Такими темпами я скоро перейду в разряд «женатиков», и я этому рад! Еще бы не война…

Очнувшись от приятных воспоминаний, заметил, что мне что-то говорит Женька Анохин. Уловив его последнее слово, переспрашиваю:

– Как, как?

– Да говорю же, на станции Золотоноша задержали странного типа. Двигался в сторону фронта. Вещей при себе почти не было, так, мелочь всякая, не заслуживающая внимания. Подумали, что он моряк, постоянно «братву» вспоминал. Когда задержанный понял, что его ведут в особый отдел, то оказал сопротивление. В результате: двое красноармейцев из патруля убиты, тяжело ранен старший патруля, лейтенант Кужегетов, а сам неизвестный – убит. При осмотре тела обнаружили несколько наколок, причем цветных, ключи со странным брелоком и прикрепленным к ним цепочкой непонятным предметом, спрятанные в кармашке на трусах. Вот, посмотри, к донесению рисунки приложены.

Посмотрев на листок, я обомлел. Автомобильные ключи с брелоком-пультом и флэшка. 8-гиговая, «Apacer». А на наколках – группа крови с резус-фактором и Хищник.

Еще один! Я поднял глаза на Женьку и прошептал:

– Где Транеев?

– Не было еще, а что?

– Мы ЭТО и искали! Я к Меркулову!

Подхватив донесение и рисунки, я побежал к начальству. Уже выскочив в коридор, спохватился и, вернувшись назад, убрал все бумаги со стола в железный ящик, заменяющий мне сейф. А то опять Транеев орать будет, про секретность напоминать!

Меркулова на месте тоже не было. Лейтенант, выполнявший роль его секретаря, сказал, что Меркулова сегодня не будет. Выйдя в коридор, я задумался. Идти к Берия, как мне и говорили? Банально боюсь. При встрече он не показался мне «палачом», но… И не пойти не могу. Ясно было приказано, к кому и когда обращаться. Придется идти. В глубине души надеясь, что наркома не будет на месте, направился к кабинету Берия. Оказалось, что он у себя. Доложился секретарю и уселся на диван в приемной. Блин, аж потряхивает. Интересно, сколько же еще есть «попаданцев»? И кто был этот? Почему он направлялся к фронту, а не обратился в любой отдел НКВД? Почему стал сопротивляться, да еще так жестко? Пока размышлял обо всем этом, секретарь зашел в кабинет Берия и через пять минут пригласил зайти.

Войдя и закрыв за собой дверь, я доложился:

– Здравия желаю, товарищ народный комиссар. Согласно полученному приказу сообщаю вам об обнаружении объекта и предметов из будущего. – И, подойдя к столу, положил перед ним бумаги. Предложив мне присесть, он внимательно прочитал донесение, рассмотрел рисунки и вопросительно взглянул на меня.

– Товарищ Берия, одна из наколок, с буквами и цифрами, обозначает группу крови и резус-фактор, в данном случае II группа с отрицательным резус-фактором. В моем, вернее в том, времени такие наколки обычно делали люди профессий, связанных с риском: пожарные, военные, милиция и т. п. Вторая наколка, которая полностью подтверждает происхождение убитого, это вот эта. – Показав ее на рисунке, я продолжил: – Это герой одного очень популярного фантастического фильма. Пришелец с другой планеты, прилетевший на Землю поохотиться на людей. Многие делают наколки популярных персонажей фильмов, это именно тот случай. А предметы, прикрепленные к ключам, кстати, ключи от автомобиля, так вот, один – это носитель информации. Подключается к компьютеру. Объем информации, который может поместиться на носитель, очень большой, примерно несколько тысяч книг. А второй – пульт дистанционного управления сигнализацией автомобиля. И еще. Не думаю, что убитый был связан с морем, скорее с преступным миром, – закончил я.

– Поясните ваше предположение о связи убитого с преступниками. – Берия, блеснув стеклами в пенсне, резко наклонился ко мне.

– Дело в том, товарищ нарком, что в 90-х годах в стране творился откровенный бардак, как я уже рассказывал. «Блатной» жаргон повсеместно внедрился в жизнь. «Братками» и «братвой» обычно называли друг друга либо преступники, либо люди, говорящие о них. Конечно, не всегда, но в большинстве случаев это так. Тем более что к одному из патрульных неизвестный один раз обратился – «командир». Это тоже характерно для человека из криминальной или околокриминальной среды. Очень часто именно так они обращались к сотрудникам милиции. Да и наколки… Они не «зоновские», но и не связанные с морем. Скорее погибший был связан с байкерами. Так назвали мотоциклистов, объединенных в клубы, скорее даже в своеобразные банды.

Лаврентий Павлович задумчиво смотрел на меня. В какой-то момент я почувствовал себя насекомым на столе препаратора. Было полное впечатление, что Берия именно сейчас решал, что со мной делать дальше – оставить жить или… Наконец, приняв решение, он сказал:

– Хорошо, товарищ Стасов. Очень хорошо. Сейчас идите в отдел, никуда не отлучайтесь. Свободны.

Вскочив, я на секунду вытянулся и направился к нам в отдел. Сказать, что ребята были в азарте, – это не сказать ничего! Весь коллектив дружно перерывал старые донесения в надежде, что могли пропустить еще что-то. Увидев меня, все так же дружно уставились на меня в ожидании вестей. Рассказал о моем визите к наркому, уселся за стол и, достав бумаги, тоже принялся за работу. Но вникнуть в написанное никак не получалось. В голове крутились идиотские мысли о «попаданце». В какой-то момент мне стало жутко. Я представил, что произойдет в том случае, если кто-то вроде меня попадет к немцам. А если он при этом будет специалистом по истории и технарь, то совсем плохо. Уцепившись за эту мысль, я довел себя до состояния, больше всего похожего на банальную истерику. Спасло меня от внешних ее проявлений только возвращение Транеева. Как оказалось, он уже был у Берия, поэтому с порога заявил:

– Стасов, Анохин, Сидоров – на выход! Срочно выезжаем на аэродром, летим в Золотоношу. Зильберман – остаешься за старшего. Все, пошли.

Через полчаса мы уже ехали на аэродром. По дороге Транеев в общих чертах рассказал о предстоящем нам. Помимо того, что нам нужно забрать «артефакты», нам предстоит дополнительно допросить оставшихся живыми патрульных и еще «кое-что», как смутно обронил командир. Еще через час мы уже лезли в ТБ-3, а к вечеру подъезжали к Золотоноше.

Интерлюдия. Москва, Кремль. 26 сентября 1941 г.

– Лаврентий, потом я это внимательно изучу, а пока поясни своими словами. – Сталин, слегка прихлопнув рукой по толстой папке, принялся набивать трубку.

– Группа уже вылетела на место. По итогам этой поездки можно будет говорить более конкретно. Могу сказать одно – благодаря информации, уже полученной от Стасова, произошло много изменений в лучшую сторону. И на фронте, и в тылу. Плохое тоже есть – информация, связанная с ходом войны, уже не имеет почти никакой ценности. Она уже идет не по тому пути, о котором сообщал наш «гость из будущего». С одной стороны, это хорошо, но с другой… Мы оказываемся вновь в полной неизвестности, как и до его появления. В связи с последними событиями существует реальный шанс, что в распоряжении Гитлера окажется подобный носитель информации. Наша агентура уже работает в этом направлении. Пока никаких подтверждений возможному развитию событий нет.

Информация по технике, полученная от Стасова, остается сверхценной. И это несмотря на то, что знания Стасова весьма поверхностны и обрывочны. Разбираясь с приборами, наши специалисты пришли в восторг. Пока мы повторить подобного не можем, но специалисты получили такой толчок в развитии, что у некоторых головы закружились. Через полгода обещают первые, пробные, аккумуляторы нового типа, по принципу аккумуляторной батареи из телефона. По остальному пока говорят очень осторожно. Резидентура в САСШ ищет людей, связанных с созданием «супербомб». В случае невозможности привлечь их к сотрудничеству рассмотрим вариант ликвидации. Группа Королева собрана почти в полном составе, уже работают.

Есть и очень неприятное для меня лично. Стасов сообщил о предателях в моем ведомстве. О тех, кто уже работает на немцев, и о тех, кто вот-вот продастся. Меры уже приняты. Со Стасовым еще поработали психиатры и с помощью гипноза вытянули из его памяти немало важной информации. Считаю, что его следует наградить.

По военным. Среди командного состава проведена точечная «чистка». Арестов пока избегаем, как и обвинений в предательстве, просто отзываем с фронта, замещая другими людьми. Военные, называемые Стасовым среди лучших военачальников СССР, находятся под постоянным контролем и дополнительной охраной. Пока информация по ним полностью подтверждается. Особенно это касается Рокоссовского и Горбатова. Последнего очень хвалит Мехлис, что для него очень нетипично. Опасения вызывает Жуков. Некоторые его действия выглядят странными, но, возможно, просто я пока их не понимаю. С Павловым ситуация более серьезна. Боюсь, что речь идет о реальном предательстве. К этому есть все предпосылки, но решение принимать тебе, Коба, – и Берия, сняв пенсне, устало потер переносицу.

– Мнэ, мнэ, – раздраженно проворчал Сталин, окутываясь дымом. – Как портачить и гадить, все сами с усами! Ни один шпион столько не натворит, сколько могут сделать наши дураки. Ладно. Примем решение. А что сообщают твои люди о настроениях в войсках и по поводу последнего приказа?

– Сообщают, что моральное состояние войск улучшилось на всех уровнях. За последнюю неделю снизилось общее число потерь. Особенно это коснулось авиации. Не обошлось и без нарушителей. Дела трех командиров полков и четырех политработников рассматриваются в военных трибуналах. Можно смело говорить о том, что последний приказ за номером 120 пошел только на пользу дела.

– Хорошо, очэнь хорошо! Именно на такой эффект мы и рассчитывали. Ладно, Лаврентий, иди, работай.

16

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

17