«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Александр Лысёв

«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.

Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.

Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.

Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…

Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»

А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.

Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.

Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.

К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.

Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.

1

– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.

Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.

Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…

Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…

Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.

Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.

Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:

– Еремеев, останешься коноводить.

– Слушаю, вашбродь.

Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.

– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:

– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…

Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:

– Эй, Митрич! Встречай гостей!

Тишина.

– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.

Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:

– Здорово, Митрич!

Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.

– От те раз… – оторопел казак.

В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.

Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.

– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.

– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.

– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…

На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.

– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.

Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…

Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.

На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.

– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.

Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:

– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…

И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.

2

– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!

Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:

– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.

Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.

– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…

– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:

– Здесь вам не Баден-Баден.

По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.

Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.

Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.

– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.

– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!

Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:

– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!

– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?

– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.

– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.

– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…

Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.

– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.

– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?

– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…

– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?

– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.

Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:

– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.

– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…

– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.

– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.

Мигунин с Шишкиным переглянулись.

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.

– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.

Веточкин стоял пунцовый.

– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.

– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.

3

– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.

– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?

– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.

– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.

– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.

Мигунин ответил просто:

– Думать всегда рекомендовано.

– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.

– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.

– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…

С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.

– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?

Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.

Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?

– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.

В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.

– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.

Мигунин бросил салфетку на стол:

– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…

– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.

– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…

– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.

– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.

– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?

– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:

– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…

– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.

Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.

– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!

– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.

– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.

Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…

А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…

Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.

– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.

– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…

Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.

…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:

– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?

– Да, Василий. Спасибо. Едем.

Под мерное цоканье лошадки Ключевский с рассеянным видом наблюдал из коляски улицы столицы. На коленях его разместился объемистый саквояж. Дома хорошо. Правда, некоторые дни летом в Питере случаются душноватыми…

3

«Душно, душно. Не иначе быть грозе».

Николай поднял глаза к небу. Наступающий вечер заволакивало сизой хмарью. Захотелось расстегнуть крючки на воротнике мундира. Отстегнул верхний, вздохнул поглубже. Еще раз оглядел внутренний дворик Зимнего дворца. Остановился напротив арки. Через закрытые ворота была видна безлюдная в этот час Дворцовая площадь. Литые украшения на воротах подобно сказочной аппликации накладывались на громаду Александрийского столпа. Из-за него на площадь вырывалась колесница. Царь сделал навстречу ей еще несколько шагов. Впереди замаячили неподвижные фигуры караула Семеновского полка. Рука машинально застегнула верхний крючок. Николай беззвучно усмехнулся и тихо отступил назад…

Только сегодня император вернулся в Петербург. Аликс и дочери тут же отбыли в Царское. Так будет лучше всего, в городе хорошо не отдохнешь. Особенно после такой поездки. Впрочем, последнее относилось больше всего непосредственно к нему, Николаю II, самодержцу Всероссийскому.

Жарким июльским днем 1903 года царский поезд выходил из Петергофа в Арзамас. 17-го уже были в Сарове на торжествах, посвященных канонизации преподобного Серафима. Такого скопления народа Николай не видел со времен Ходынки. Но, слава богу, повторения последней не случилось. Правда, досталось бедняге Фредериксу. Он споткнулся в толпе, сопровождавшей императора, и кто-то наступил ему на лицо. К счастью, отделался пустяками. Вообще, тамошний губернатор Лауниц молодец. Не то что дядя Сергей в Москве при коронации…

4

От вторичного воспоминания о Ходынке Николая даже передернуло. Он поспешил перенестись мыслями в приятное. Перед глазами проплыло совсем недавнее: колокольный звон, духовенство в парадных одеяниях. И куда ни кинь глаз – огромное количество народа. А потом шоссе вдоль речки Саровки. Несмотря на совсем тонкую цепочку солдат вдоль маршрута движения, обошлось без эксцессов. Вот только Фредерикс…

А после древняя обитель на горе в лучах заходящего солнца, вечерня с дивным синодальным хором. Купание царицы у скита Преподобного. Он, конечно, обожает дочек. Но как хочется наследника! Николай улыбнулся: «Ничего, попробуем еще раз. Бог даст, будет сын…»

После отъезда Александры в Дивеевский монастырь Николай задержался на подворье. Старец подошел к нему сам. Взглянул в глаза. Сказал одно только слово: «Пойдем». Свита опешила. Монахи замерли, благоговейно склонив головы перед старцем. А тот, больше не глядя на Николая, не ожидая никого, медленно уходил от всех в отдаленную часть подворья. Отворил неприметную дверь, прошел, оставив дверь приоткрытой. Как бы приглашая, но оставляя выбор…

Царь, жестом остановив всех на своих местах, вошел вслед за старцем. Один. Для описания своего состояния тогда Николай так и не смог найти подходящих слов. Не находит он их и сейчас… С выездом из Сарова задержались на четыре часа. Торжественные мероприятия закончили без участия императора. Выйдя на закате из подворья, Николай приказал кортежу ехать на платформу. Царский поезд полным ходом проследовал на север. 19 июля уже были в Москве, а на следующий день в Петербурге…

На сегодняшний вечер оставалось сделать лишь несколько распоряжений. Николай дал их лично генерал-лейтенанту Мосолову, начальнику канцелярии Министерства императорского двора. Еще возвращаясь с прогулки, Николай уже знал, что сегодня же уедет из столицы вновь. Пусть семья отдыхает в Царском Селе. Он им телеграфирует. А сегодня пока не поздно – уехать в Гатчину.

В девять вечера в Александровской еще было светло. От императорского поезда отцепили половину вагонов. Со стороны города надвигалась гроза. Николая ждал экипаж. Вокруг гарцевал конвой. Царь докурил на перроне папиросу. Последнюю из второй за сегодня коробки. Да, Аликс он телеграфирует завтра. Пусть отдохнет с детьми несколько дней.

Николай вернулся в свой салон-вагон. Через четверть часа поезд, слегка дернувшись, медленно выплывал со станции Александровская. У перрона остался стоять пустой экипаж.

В Гатчине оказались задолго до одиннадцати. Императорский поезд прибыл неожиданно, ломая все давно устоявшиеся церемониалы. На лицах немногих встречающих чинов в сей неурочный час запечатлелись недоумение и тревога. Все это резко контрастировало с обычной обстоятельной манерой проведения всех придворных поездок и мероприятий, установившейся в текущее царствование. Только гвардейцы конвоя были спокойны и невозмутимы.

Николай вышел, коротко поздоровался с присутствующими. Вместо приготовленного экипажа приказал подать себе коня. Легко вспрыгнул в седло. Поглядел в северном направлении. По-видимому, гроза уже шла над Александровской. Небо на горизонте беззвучно прочерчивали яркие всполохи.

Смеркалось. Подъезжали к Гатчинскому дворцу. Голова конвоя уже заворачивала к парадному подъезду, когда царь вдруг неожиданно дал шпоры коню, пустив его галопом по парку. Повинуясь короткому жесту начальника конвоя, его чины веером рассыпались вслед за императором, поскакали на незначительном отдалении.

Николай гнал коня по знакомым с детства павловским охотничьим просекам. Слева и справа параллельными тропинками неслись конвойцы, не опережая царя, но и не отставая. Николай поддал еще и без того бешено несущемуся жеребцу, забирая в дальнюю, самую глухую и дикую часть парка. Усмотрев издалека просвет между деревьями, натянул поводья. Поднял коня на дыбы, перепрыгивая через упавшую сосну. Продрался сквозь бурелом, потерял фуражку. Выехал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон деревьями. Остановился, переводя дыхание.

«Господи, ну почему мне? – проносилось в голове. – Ведь отцу было бы сейчас всего пятьдесят восемь, не так уж и много… Да и до сего момента ведь все было вроде хорошо. Могло бы и дальше…»

Николай вытер ладонью взмокшее лицо. Перед глазами в который раз опять встал Саров, монастырь, услышанное…

Пошарил по карманам в поисках папирос. Папирос не было. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

«Все хорошо, все, – почти прошептал, шевеля губами. – Так надо».

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» – Слова молитвы падали каплями умиротворения…

Хрустнула ветка. Царь обернулся. На поляну въехал офицер конвоя. Спешился, подошел, протягивая потерянную Николаем фуражку:

– Ваше Величество…

Николай надел фуражку, пристегнул подбородочный ремень. На поляну въехало еще несколько человек. Царь обвел их спокойным взглядом. Потом еще раз вытер ладонью лицо. Оно было все мокрое. Сверху беззвучно уже несколько минут капали крупные капли докатившейся до Гатчины грозы.

– Все, братцы. Спасибо. Домой, домой…

4

Июльским вечером, когда на улице было особенно душно, в квартиру на Гороховой к Сергею Платоновичу Ключевскому позвонили. Собиравшаяся уже уходить горничная вернулась из прихожей обратно. Постучалась в дверь кабинета.

– Да-да!

– Сергей Платонович, к вам визитер. Представился господином Выриным.

Ключевский нашарил ногами под письменным столом тапки. Поднялся, запахивая полы халата. Отхлебнул из стакана в серебряном подстаканнике глоток остывшего чая.

После того как он утром сошел с борта «Валахии», весь сегодняшний день Сергей Платонович провел в трудах и заботах. Пришлось сделать несколько визитов в некоторые учреждения и разным лицам. Почти полуторагодовое отсутствие в столице – дело не шуточное! Под вечер он смертельно устал. Однако, услышав фамилию Вырина, бодро вышел в коридор:

– Ступайте, Глаша. Завтра как обычно.

Горничная изобразила книксен и юркнула между господами в незатворенную входную дверь. Ключевский прошагал до конца коридора, захлопнул дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Повернулся к гостю:

– Здравствуйте, Афанасий Николаевич.

Вырин протянул руку, потряс протянутую в ответ ладонь Ключевского:

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.

Ключевский распахнул двери в гостиную:

– Проходите, Афанасий Николаевич.

Пока Вырин располагался, хозяин достал бутылку коньяка. Легонько потряс ей в воздухе:

– Полуторалетнюю выдержку гарантирую точно…

Проговорили долго. За окном стало темнеть. Как-то уж слишком резко.

Вырин оперся о подоконник:

– Гроза собирается.

Прошелся по комнате. Еще раз покосился на стоящий рядом с коньячной бутылкой прямо на столе саквояж. Посмотрел на Ключевского:

– Слушай, а ты что, и вправду бабочек с Новой Гвинеи привез?

Ключевский усмехнулся:

– Было дело. Только чуть северо-западнее.

– Когда ж ты успел, милый человек?

– Выпадало время между нашими заботами. Там кроме бабочек еще кое-что интересное водится. Сдал сегодня экспонаты на хранение при Академии наук. Там своя специфика, особые условия хранения нужны…

По всему было видать, что Сергей Платонович готов пуститься в подробные разъяснения об объектах своей научной деятельности. Вырин недоуменно потряс головой:

– Погоди, погоди. Так твои сундуки, что ты сегодня в Академию привез, и вправду научную ценность представляют?

– Обижаете, Афанасий Николаевич. – Ключевский откинулся в кресле и даже, как показалось Вырину, досадливо оттопырил губу. – Мне, между прочим, диссертацию писать предлагали. Может, и напишу… на старости лет.

– То-то я смотрю, ты первым делом в Академию поехал.

– Ну не в Адмиралтейство же у всех на виду, – ухмыльнулся в бороду Ключевский.

За окном прогрохотало. На мостовую упали первые капли воды. Через минуту дождь шел сплошной стеной.

Вырин стоял в дверях с саквояжем в руках:

5

– Не вымокнет?

– Нет. Он непромокаемый, – ответил Ключевский. – Вы вот так один и пойдете?

Вырин кивнул:

– Возьму извозчика.

– Такой ливень. Я дам вам Дедушкина.

Сергей Платонович ушел в глубину квартиры. Через минуту вышел вместе со своим помощником по экспедиции, человеком весьма внушительной физической комплекции.

– Дедушкин, поступаете в распоряжение капитана второго ранга Вырина.

– Есть!

Дедушкин вытянулся во фронт и так щелкнул каблуками, что эхо разнеслось по всем закоулкам огромной квартиры.

– Тихо, тихо, – улыбнулся Вырин.

Лицо Дедушкина расплылось в ответной улыбке:

– Завсегда вами весьма довольны, Афанасий Николаевич.

5

– Ну и что ты по поводу всего этого скажешь, Степа? – спросил один заслуженный адмирал другого не менее заслуженного адмирала.

Адмиралы возвращались поездом из Гатчины в Петербург. Небольшой столик был уставлен стаканами с чаем и весьма скромной снедью, прихваченной на скорую руку из вокзального буфета. В купе стоял крепкий аромат гаванских сигар. Беспрерывно выпускаемые то одним, то другим адмиралом кольца дыма уносились в приоткрытое окно вагона. Больше в купе никого не было.

– Вот мы с тобой тут как испанцы дымим табачком кубинским. А ведь они свою войну плохо кончили…

– Да и начали неважнецки.

– Ладно, не ворчи…

– Предстоит большая работа, Зиновий, – отвечал другой адмирал. В очередной раз пыхнул сигарой. – Причем в кратчайшие сроки…

Накануне вечером на петербургские квартиры адмиралов нарочными были доставлены пакеты из канцелярии Министерства императорского двора. По личному распоряжению Государя каждому адмиралу надлежало явиться 21 июля к 10 часам утра в гатчинскую резиденцию. Рано утром за каждым из адмиралов были высланы экипажи, отвезшие их на один вокзал. На этом вокзале адмиралы сели на один поезд. Правда, о том, что ехали вместе, узнали, только сойдя в Гатчине. Успев друг друга лишь поприветствовать, отправились на заранее высланных колясках в императорский дворец.

Ровно в десять Зиновий Петрович Рожественский и Степан Осипович Макаров стояли в приемной перед дверью царского кабинета. Обменялись выжидательными взглядами. Поговорить так и не успели. Распахнулись створки дверей…

Николай недавно вернулся с пешей прогулки по гатчинскому парку. Выглядел отдохнувшим, держался спокойно и уверенно. Сразу поднялся из-за стола, пожал вошедшим руки. Предложением обсудить дальневосточную тему не удивил…

Беседа с царем продолжалась несколько часов. Николай с первых минут попросил обрисовать возможные, по мнению адмиралов, варианты развития событий в случае конфликта с Японией. Попросил высказаться с предельной откровенностью.

Макаров с Рожественским излагали поочередно. Не сговариваясь, дополняли друг друга. Царь почти все время только внимательно слушал.

Картинка, которую, справедливости ради следует отметить, уже затрагивалась в большем или меньшем приближении на разных совещаниях у царя, в общих чертах вырисовывалась следующая. Японский флот окончательно завершит все приготовления к войне к концу текущего, 1903 года. До этого момента начало боевых действий маловероятно. Задача японцев – захватить господство на море. Это им необходимо, чтобы высадить на материк свою сухопутную армию и обеспечивать ее снабжение с Японских островов. Господство на море – основное условие для достижения японцами победы. При соблюдении этого условия Япония может беспрепятственно наращивать свои сухопутные силы в любой точке Дальнего Востока. Вероятнее всего, это будут Корея, Маньчжурия, Ляодунский полуостров, возможно Приморье. Операционные линии японской армии на континенте окажутся очень короткими. Это позволит японскому сухопутному командованию в кратчайшие сроки после начала войны сосредоточить на театре боевых действий огромное количество сил и средств. Практически такое, какое может быть ограничено только ресурсами самой Японии. А это для дальневосточного театра очень внушительная цифра.

Разумеется, первейшей задачей Японского флота является ликвидация фактора нашей морской угрозы в восточных морях. Японское военно-морское командование не остановится ни перед какими средствами для решения этой задачи. К числу таковых средств можно отнести блокирование нашего флота в его основной базе Порт-Артуре, а также эскадренный бой. Скорее всего, японская сторона будет до последней возможности затягивать блокаду, ослабляя всеми способами нашу тихоокеанскую эскадру. Эскадренного боя японское командование по собственной инициативе на первом этапе войны искать не будет. Но в случае наших решительных действий, могущих поставить под угрозу морские коммуникации японской армии на материке, японцы эскадренный бой, безусловно, примут. Скорее всего, к моменту эскадренного боя наш флот на Дальнем Востоке, который сейчас объективно слабее японского, будет ослаблен еще больше. Японцы имеют все шансы на успех в генеральном морском сражении. Вместе с тем резонно предположить, что даже в случае нашего морского поражения или полного истребления наших кораблей, находящихся на данный момент в восточных морях, противник также понесет потери во всех основных классах своих боевых судов. Мы имеем возможность послать на Дальний Восток еще один флот. Основной костяк его составят новейшие броненосцы. Их готовности предполагается достичь к лету 1904 года. Несколько месяцев займет переход второй эскадры на театр боевых действий. Ее можно будет усилить всеми имеющимися у нас свободными силами. Вторая эскадра в восточных морях соединится с первой, либо с ее остатками, либо будет добиваться господства на море самостоятельно.

– Что мешает послать все имеющиеся у нас свободные корабли на Дальний Восток прямо сейчас? – задал вопрос Николай.

– Это будет означать, что мы открыто взяли курс на войну прямо сейчас. А мы к ней, как известно Вашему Величеству, будем готовы почти на год позже Японии, к концу 1904-го – началу 1905 года.

– Пусть война! – заявил царь.

Это было ново в его позиции.

– К тому же, Ваше Величество, как справедливо отмечал военный министр, сосредоточение нашей армии в силах, достаточных для достижения победы над японскими войсками на суше, займет чрезвычайно длительный период. Японцы будут сильнее нас на сухопутном фронте как минимум первые полгода с начала конфликта. Тут ничего не поделаешь. Пропускная способность нашей единственной железной дороги очень мала. Куропаткин обречен отступать и накапливать силы. Это единственный способ действий.

– Да, да, – царь закивал. – Мы еще непременно обсудим все наши совместные действия с Алексеем Николаевичем.

Царь прошелся по кабинету:

– Получается пляска под японскую дудку. Торопимся, хотя заранее знаем, что не успеем. Черноморский флот на Дальний Восток я отправить не могу – это затруднительно по международным соглашениям, да и, боюсь, в складывающейся обстановке вообще невозможно. Отправить прямо сейчас сильную эскадру с Балтики… Это сделает нас хозяевами положения на Тихом океане? До конца года корабли успеют прийти в Порт-Артур.

Макаров покачал головой:

– Корабли в Артур придут. Но это все, Ваше Величество, суда устаревшие.

– Без новейших броненосцев нам не обойтись, – твердо заявил Рожественский.

– Нам нужно время, – продолжали адмиралы. Даже если Тихоокеанский флот погибнет весь, даже если потерпит неудачу вторая эскадра, даже если предположить чудовищную мысль, что японцы уничтожат все посланные нами на Дальний Восток корабли (ну только предположим самое худшее и невероятное), а Куропаткин отступит за Харбин или даже в Сибирь – мы все равно выиграем войну с Японией. Пусть период отступлений продолжится год-полтора, пусть обществу придется пережить горькие разочарования и испытания – мы все равно обречены на победу. В войну включится фактор ресурсов. В этом поединке у Японии нет шансов. К исходу второго года войны, даже если для нас на море все сложится фатально неудачно (что уж совсем мало правдоподобно, почти хором проговорили адмиралы), вопрос будет заключаться лишь в том, сможем ли мы высадиться в Токио сразу или для этого потребуется еще некоторое время. Весь континент – Маньчжурия, Корея, Ляодун – будет за нами. Даже если Япония продолжит сопротивление, задачи войны будут нами успешно решены. Японцам останутся их собственные острова, измотанные и истощенные неравным состязанием, которое закончилось не в их пользу. Возможно, они осознают это еще раньше и предложат мир сами.

6

– Военный министр Куропаткин, Ваше Величество, назвал главный залог нашего успеха, – проговорил Рожественский. – Это терпение и планомерные усилия.

– Ну и фактор времени, конечно, – добавил Макаров.

Николай подошел к окну. В парке шумели вековые деревья-исполины. Повернулся к собеседникам. Произнес тихо и внятно:

– Нет у нас времени, господа.

Адмиралы переглянулись.

– Давайте прогуляемся, – предложил царь.

Ходили по берегу озера. По посыпанным песком дорожкам. Перешли изогнутый мостик. После ночной грозы было свежо и чисто.

– Люблю Гатчину, – проговорил Николай. – В последние годы редко сюда приезжал. Очень жаль. Большущий кусок детства здесь провел…

Николая в очередной раз схватило странное желание, чтобы никакой войны вообще не было. Ведь у батюшки-то получалось столько лет подряд… Поднял глаза к небу, в котором жило вечное Неизбежное. Парадоксально, когда оно вдруг предоставляет тебе выбор…

Разговор продолжали в царском кабинете. Жестом усадив адмиралов в кресло, Николай прохаживался от стола к окну и обратно:

– Я хочу, чтобы вы исходили из сроков начала войны с Японией, приходящихся на конец этого года – самое начало следующего. Сосредоточьтесь всецело на делах военно-морских. Раньше японцы не начнут. Промедлят – нам на руку. Но последнее вряд ли.

А теперь главное. Войну надо выиграть за первый же год. Выиграть убедительно и однозначно. А еще лучше – меньше чем за год.

Перехватив выражение глаз адмиралов, царь добавил:

– Нужны соображения в таком вот направлении. Считайте это моей монаршей волей…

Теперь поднялись Макаров с Рожественским. Николай замер у своего письменного стола. Адмиралы походили, встретились глазами.

– Соображения-то, конечно, есть, Ваше Величество.

– По долгу службы… – замялся Рожественский.

– Зиновий Петрович как начальник Главного морского штаба… – протянул Макаров.

Сейчас в адмиралах промелькнуло что-то от тех двух молодых авантюрных офицеров, каковыми они были во время последней Русско-турецкой войны. Тогда тоже казалось, что стоящую на Черном море задачу не решить. Но видимая нерешаемость задачи лишь только раззадоривала искать оригинальные и непредсказуемые варианты. Николаю показалось, что первый изложенный сценарий войны с Японией отнюдь не единственное, над чем работали эти лучшие в своем времени умы российского флота. Царь не ошибся.

– Ваше Величество, в самом общем приближении это выглядит следующим образом… – начал излагать Макаров.

Через весьма продолжительное время его сменил Рожественский:

– Вместе с тем для обеспечения такого варианта были предприняты следующие конкретные шаги…

Вторая аудиенция была назначена царем через три дня. Здесь же, в Гатчине. При полном соблюдении секретности…

– Да, Степа. – Рожественский выпустил в потолок вагона струйку дыма. – Куропаткин недоволен будет. Авантюру мы предложили порядочную.

– Алексею Николаевичу и вправду деваться некуда. Сколько ни фантазируй, все мысли вдоль железки вытянуты будут. Он девятнадцать раз план отступления на Харбин переделывал. В корне ничего не поменять, хоть ты тресни.

– И я с ним согласен. – Рожественский затушил сигару в пепельнице. Помолчал. – А у нас если проработать все детали, да отшлифовать…

– Многоходовая комбинация. – В Макарове уже вовсю рассуждал стратег. – Очень многое нужно заставить сложиться на разных этапах. Правильно сложиться. Хотя, если вдуматься, риск не так уж и велик. Подстраховочные варианты есть. Почти на каждом этапе. Ты главное-то уловил, Зиновий?

– Руки у нас развязаны. Почитай, по большому счету, почти впервые за восемь лет опять солировать можем.

Макаров закивал, довольный:

– Ну и в конце концов, флот мы или кот пометил? Нам главное японцев на море разделать. Тогда и Куропаткину расстраиваться не придется. Ну а уж если что – ему и карты в руки… Оставшиеся.

6

Семен Семенович Цибулевич-Панченко с комфортом расположился в банкетном зале ресторана «Палкин», гостеприимно распахнувшего свои двери на углу Невского и Владимирского проспектов. В этот жаркий июльский день посетителей практически не было. Семен Семенович выбрал уютный столик, из-за которого была видна вся почти пустая ресторация. Несмотря на ранний для обеда час, заказанные Семеном Семеновичем блюда отличались размахом и разнообразием. Цибулевич-Панченко уже откушал бульона со слоеными пирожками. Перед ним красовался опустошенный бокал мадеры. Недоеденную тарелку с форелью под белым голландским соусом уважаемый посетитель отставил на середину стола. Теперь он неторопливо смаковал белое сухое вино. Принесли спаржу и артишоки в сухарях и в масле. Семен Семенович ожидал индейку.

Обед протекал в лучших столичных традициях, от которых Цибулевич-Панченко не успел отвыкнуть за время своего годичного путешествия по русскому Дальнему Востоку. Но некоторые обстоятельства досточтимого Семена Семеновича несколько смущали и даже озадачивали. Известный гурман, он не раз представлял свой первый после длительного отсутствия обед в одном из лучших заведений Петербурга. Представлял безупречное качество блюд и обслуживания. А самое главное, почти физически заранее ощущал то эстетическое удовольствие, которое он получит от такой трапезы. Теперь Семен Семенович слегка недоумевал. Нет-нет, разумеется, все было безупречно, вкусно и эстетично. Но ощущения, что так может быть только в Петербурге и нигде больше, Цибулевич-Панченко поймать так и не мог.

Принесли индейку. Она распространяла божественный запах, вся поблескивала, облитая собственным золотистым соком. Смазанные куриной печенкой, вокруг индейки красовались на хрустящих гренках жареные перепела. На столе появилась вазочка с зеленым салатом ромен. В блестящем ведерке со льдом возникла бутылка шампанского.

Семен Семенович глубоко вздохнул и продолжил трапезу. Любивший вкусно покушать, Цибулевич-Панченко наконец осознал, почему он не испытывает чувства ностальгии при визите без преувеличения в лучший столичный ресторан. Дело в том, что многие заведения Дальнего Востока, которые Семен Семенович имел, прямо скажем, удовольствие посещать, могли составить достойную конкуренцию петербургским. Заведения встречались, конечно, разные на пути следования Цибулевича-Панченко. Буфеты Транссибирской магистрали вызывали у Семена Семеновича изжогу. В Маньчжурии – Харбине, Мукдене, Ляояне – кормили значительно лучше. Во Владивостоке он был приятно удивлен изысканностью меню в тамошних ресторациях. Но окончательно сразил его Порт-Артур, непосредственно из которого Семен Семенович возвращался в Россию. Приехав в Артур этой весной, Цибулевич-Панченко был поражен европейским видом города на самой дальней окраине империи. Прошлый раз Семен Семенович бывал в Артуре в конце минувшего столетия, вскоре после того, как он был арендован Россией у Китая. Тогда в плане бытовых удобств это был весьма неопрятный китайский городишко. Теперь же на Ляодунском полуострове возник совершенно новый город. Во всех отношениях город европейский. С прямыми и широкими улицами. С жилыми домами, магазинами, гостиницами, ресторанами. Ассортимент предлагаемых в Артуре товаров и услуг ничуть не уступал петербургскому. Что-то стоило подороже. Так ведь что-то и подешевле! А воспоминания об обедах в лучшем порт-артурском ресторане «Саратов» вызывали до сих пор у Семена Семеновича благоутробное слюноотделение. Только вот сюрприза с приятным ностальгическим обедом в столице не получилось. Обед выходил просто приятным…

Фигуру высокого статного военного Цибулевич-Панченко заметил сразу, лишь тот вошел в «Палкин». И сразу же узнал, несмотря на достаточно поверхностное знакомство, состоявшееся пару дней назад в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Вхож был Семен Семенович во многие заведения, прямо скажем, закрытые для лиц гражданских. А этого офицера ему представил… А кто ж представил? Вот те раз – и не вспомнить. Сам он Цибулевичу, что ли, навязался? Да нет, чепуха – там люди серьезные, с бумагами да предписаниями. Вот и офицер этот какие-то документы нес, схемы. Ладно, не важно. Они тогда так интересно и душевно побеседовали. Общих знакомых поминали. Раз Генштаб – значит, дело проверенное. Как же его?..

7

Профессиональная журналистская память тут же подсказала имя офицера.

– Господин Хлебников! – громко произнес Цибулевич-Панченко.

Военный обвел взглядом зал, быстро нашел говорившего, который к тому же приветственно и неторопливо махал ему рукой. Несколько секунд смотрел чуть недоуменно. Потом расплылся в улыбке, от чего кошачьи усы поползли в стороны. И прямиком зашагал к столику Цибулевича-Панченко:

– Здравствуйте, уважаемый Семен Семенович!

– Позвольте, ротмистр, пригласить вас за мой столик. – Цибулевич-Панченко слегка обозначил, что он привстал со своего стула.

– Премного благодарен, – охотно согласился Хлебников. И пока он усаживался, Цибулевич-Панченко уже властно щелкал пальцами спешащему к их столику одетому в белоснежное служителю.

– Разрешите вас угостить, ротмистр.

– Ну, мне право…

– Полноте-полноте… – уже вовсю барствовал Цибулевич.

Как уже отмечалось, Хлебников и Цибулевич-Панченко близкими знакомыми не являлись. Но сейчас, недавно вернувшись в столицу, оба были рады обменяться впечатлениями о своих поездках. При прошлой их встрече Хлебников рассказывал о боксерском восстании в Китае. Как их на эту тему занесло – уже и не упомнишь. Рассказчиком Хлебников оказался замечательным. И опыта боевого имел немало, судя по его словам. Вот и сегодня, в продолжение прежней темы, с ходу возобновил прерванный делами на Дворцовой разговор про немцев, которые устроили в Китае во время подавления восстания Большого Кулака настоящую резню.

– Миротворческий контингент, понимаете ли! Европа, понимаете ли! – восклицал ротмистр.

С гордостью отмечал, что русские войска тогда вели себя гуманнее всех европейских военных. Да и по сей день находятся на должной высоте. Цибулевич-Панченко напомнил, какой резонанс вызвали во всем мире слова германского кайзера Вильгельма II, сказанные своим солдатам перед отправкой на Дальний Восток:

– «Будьте вторыми гуннами». Это же им кайзер говорит!

– А знаете, я его понимаю, – вдруг неожиданно горячо согласился с кайзером ротмистр. – Мы жалели этих китайских мерзавцев, а они громят нашу дорогу в Маньчжурии.

– Ну, это хунхузы, разбойники… – наводил разговор Цибулевич-Панченко. – Отдельные инциденты.

– Хорошенькое дело, Семен Семенович, – возмущался Хлебников. – Эти хунхузы меня чуть напрочь не ухлопали. Получил пулю в плечо, аж сознания лишился. Спасибо казакам, не бросили, вытащили. Насилу отбились от них тогда.

– Я ездил. На дороге стало гораздо спокойнее, – заметил журналист.

– Ну, боремся, конечно. Охрану усилили. Только я бы без всякого сожаления любого попавшегося у дороги с оружием вешал бы. На веревке или на собственной косе, если таковая имеется. А то представьте, и с фальшивыми косами экземпляры попадались.

– Это дело китайского правительства, – заметил Цибулевич-Панченко.

Принесли десерт – сбитые сливки с ананасным ликером, украшенные сахарными розами и карамелью. Семен Семенович заказал еще кофе с коньяком, а также фрукты и после долгих и мучительных раздумий сразу три вида сыров – рокфор, бри и швейцарский. Трудная это штука – выбор…

– А на меня Порт-Артур очень сильное впечатление произвел, – продолжил журналист, когда служитель в белоснежном умчался выполнять заказ. Семен Семенович неспеша, солидно и с расстановкой вещал о своей последней поездке по Дальнему Востоку. О сотрудничестве с ведущими периодическими изданиями, в которых он публиковал свои путевые заметки.

– Да, да, читал, читал, – закивал Хлебников, – очень ярко. Я бы сказал, хлестко, убедительно, со знанием предмета.

Семен Семенович лениво повел плечами, всем своим видом показывая, что иначе он написать и не может. В продолжение отметил, что собирается опубликовать книгу, сведя все заметки воедино.

– Не сомневаюсь, выйдет здорово. – Хлебников салфеткой стер с усов сбитые сливки. – Уж зная вас… А что вы там говорите Порт-Артур?

– Очень сильно прибавил, – отвечал Цибулевич-Панченко.

– Морские батареи или сухопутные форты? – быстро осведомился ротмистр. – Или… все уже почти отстроили?

– Да это… – махнул рукой собеседник. – Я вас умоляю! На большинстве военных объектов там еще и конь не валялся.

Хлебников едва заметно усмехнулся.

– Но сам город! – продолжал Цибулевич-Панченко. – Вы не представляете, ротмистр. Это уголок Европы на краю света! А по соседству на Ляодуне город Дальний! Это же наши экономические ворота на востоке. Пристани, склады, пакгаузы, все коммуникации. Дальний в короткий срок стал первоклассным коммерческим портом. Мы еще раскачаем железную дорогу, которую вы так доблестно защищаете.

Ротмистр охотно покивал.

– Вы представляете, в Порт-Артуре будет трамвай ходить! – Семен Семенович заметно оживился.

Хлебников вздернул бровь. Его это искренне удивило.

– Да у нас в Петербурге трамвая нет, – покачал головой ротмистр. – Конка в Артуре…

– Да какая конка! – воскликнул Семен Семенович. – Настоящий электрический трамвай. Как в Киеве. Будет электрическое освещение улиц, крытые павильоны для пассажиров, вагоны двух классов, да еще китайский вагон. Купец первой гильдии Моисей Акимович Гинзбург проект осуществляет. Говорят, – Цибулевич-Панченко чуть понизил голос, – говорят, у самого Шишкина по конкурсу выиграл.

Допивая кофе, Хлебников рассказал, как возвращался вместе с Шишкиным на «Валахии» из Гамбурга. Журналист заинтересовался фигурой магната вблизи.

– Он без лишних церемоний, – охарактеризовал Шишкина ротмистр, – очень приятный собеседник.

Вынул часы, откинул крышку циферблата:

– Извините, Семен Семенович. Служба. Необходимо явиться…

– Понимаю, – остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. – Я обычно обедаю в «Палкине». Всегда буду рад, если вы ко мне сможете присоединиться.

– Благодарю. – Хлебников поднялся. Улыбнулся. – Я еще некоторое время буду болтаться между колесницей на Дворцовой и съемной квартирой. Взял, знаете ли, меблированные комнаты на Лиговке… До окончательного излечения. Далековато, но… Ничего-ничего! Затем, надеюсь, вернусь в полк. Полагаю, Семен Семенович, у меня будет возможность угостить обедом вас?

– Считайте, что договорились.

7

Второе совещание в Гатчине проходило поздно вечером 23 июля 1903 года. Николай только что прибыл из Царского Села. Эти три дня он провел с семьей. Выглядел спокойным, отдохнувшим. Государственными делами занимался менее обычного. Махина имперской управленческой машины вращалась согласно заведенным распорядкам. Несколько раз в Царское с докладами приезжали министры. Несколько раз к начальнику канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенанту Мосолову прибывали фельдъегери с пакетами. Иногда их отпускали тут же. Иногда им приходилось подолгу ждать на удобных кожаных креслах в приемной. Мосолов выходил от императора, выносил запечатанные сургучом конверты. Получая их, фельдъегери исчезали так же неприметно, как и появлялись. В общем, с виду все шло своим чередом.

Этим вечером в приемной гатчинского кабинета императора дожидались несколько виднейших персон из числа военно-морского руководства. Все при папках невероятных размеров. Преобладали военные моряки – адмиралы Макаров, Рожественский, Скрыдлов, Фелькерзам. И лишь последним, приехавшим прямо перед царем, был военный министр генерал Куропаткин. И все. Никаких адъютантов. В Гатчину все прибыль врозь.

Ровно в назначенное время в пустых коридорах павловского дворца послышались шаги. Все поднялись со своих мест. В круг неяркого света вступил император. Пожал каждому руку, негромко поздоровался. Распахнул двери своего кабинета, жестом приглашая всех остальных следовать за ним.

На первый взгляд совещание у царя напоминало обычный разбор стратегических действий в случае войны с Японией. Такие разборы с привлечением представителей от военного и морского министерств Николай в последнее время устраивал уже неоднократно. Однако сегодня что-то подсказывало всем присутствующим, что они будут посвящены в нечто необычное.

8

Первым, как уже повелось, выступал военный министр Куропаткин. И, разумеется, не был оригинален. Исходя из заданного царем расчетного времени начала войны с Японией, приходящегося на конец 1903-го – начало 1904 года, Куропаткин бодро рапортовал, что основная его стратегия первые три месяца конфликта будет заключаться в действиях отступательного характера.

– И вторые три месяца, Ваше Величество, я также буду отступать, – твердо заявил военный министр, обведя взглядом всех присутствующих.

Ему никто не возражал. Потому что он был абсолютно прав. Всем было слишком хорошо известно, что пока мы перевезем на Дальний Восток по единственной железной дороге один батальон, японцы успеют высадить на театре боевых действий полнокровную дивизию. Где им вздумается.

Куропаткин тем не менее в силу свойственной ему основательности пустился очередной раз в объяснения своей позиции.

– Как минимум полгода я буду избегать больших сражений и вести арьергардные бои. Цель их – лишь задать определенный темп продвижению японцев вперед. Но никак не воспрепятствовать этому продвижению. Более того, любую упорную оборону до накопления достаточных резервов я считаю безответственной и преступной.

– А флот? А его база Порт-Артур? – задали свои обычные вопросы адмиралы. – Где нам базироваться?

– Оборону Квантунского укрепленного района и крепости Порт-Артура я считаю необходимым вести до последней возможности, – заявил Куропаткин.

– Достаточно ли там сил? – осведомился царь.

– Гарнизон Порт-Артура весьма силен, – отвечал военный министр. – Усиливать его за счет разворачивающейся в Маньчжурии полевой армии я не считаю целесообразным.

– Отчего ж? – поинтересовался Фелькерзам.

– Это сделает Порт-Артур центром приложения усилий японской армии. Мы будем лишены возможности создавать противнику угрозу из Маньчжурии. Ваш флот будет уничтожен очень быстро с суши.

При последних словах военного министра все адмиралы, не сговариваясь, грозно на него зыркнули.

– Наш флот, – мягко поправил царь.

– Разумеется, Ваше Величество, – одернул мундир Куропаткин.

– Порт-Артур и так станет центром приложения усилий японцев на суше. База флота будет им как кость в горле, – проговорил Скрыдлов.

– Это при условии, если флот позволит себя там запереть, – вежливо парировал военный министр.

– Надо признать, что сейчас мы на море слабее японцев, – констатировал Фелькерзам.

Рожественский с Макаровым молчали.

– Впрочем, мы можем действовать на их коммуникациях из Артура и Владивостока, – признал Скрыдлов.

– Что замедлит темп их продвижения по Маньчжурии, даст нам возможность беспокоить их с севера на артурском направлении, тем самым ослабляя давление на крепость с суши, – подхватил Куропаткин. – Накопив достаточно сил, мы перейдем в контрнаступление и деблокируем базу флота.

– К тому времени на театр боевых действий подойдет наша балтийская эскадра, в состав которой войдут новейшие броненосцы, – уверенно развивал уже не раз обсуждавшуюся идею Фелькерзам. – Она соединится с порт-артурской, что окончательно обеспечит нам господство на море.

– Все так, все так, – задумчиво покивал царь уже не раз звучавшим в его присутствии планам.

– Конечно, это потребует времени, – словно угадав ход мыслей императора, продолжил разговор военный министр. – Громких побед поначалу не ждите. На первом этапе, даже если мне представится возможность нанести сильные потери японцам, даже выиграть несколько сражений, но при этом потерять значительную часть нашей армии, я от такого откажусь сознательно. Будет команда на отход. Однозначно.

– Так-так, – опять задумчиво покивал царь.

Николай прошелся по кабинету, резко развернулся на каблуках. Оглядел всех присутствующих:

– Большое спасибо, Алексей Николаевич, – кивнул Куропаткину. Посмотрел на адмиралов. – Спасибо, господа. А теперь я прошу вас выслушать Степана Осиповича. Считайте все сказанное им непосредственным руководством к действию.

Поднялся адмирал Макаров. Положил на стол папку, не открывая ее. Заговорил тоном, не терпящим возражений.

Выходило следующее. В ближайшее время на Тихий океан срочно отправляется 1-я Дальневосточная эскадра. В ее состав входят все суда Балтийского флота, готовые отправиться в дальний поход незамедлительно. Командующим назначается контр-адмирал Фелькерзам. Выход – не позднее третьей недели августа 1903 года. Все соответствующие распоряжения будут даны морскому министру Авелану и командирам портов снабжения в Кронштадте и Либаве. Расчетное время прибытия 1-й Дальневосточной эскадры в Порт-Артур – конец ноября – начало декабря 1903 года. К этому времени в Артур должны прийти все корабли, строящиеся для Тихоокеанского флота. В первую очередь речь идет о броненосце «Цесаревич», достраивавшемся в Тулоне.

Адмирал Макаров немедленно отправляется по железной дороге в Порт-Артур. Там он вступает в командование Тихоокеанским флотом, усиленным 1-й Дальневосточной эскадрой.

Из числа кораблей Тихоокеанского флота выделяется сильный отряд крейсеров. Они будут базироваться на Владивосток. Боевая задача – действия на коммуникациях японских войск. Командующий отрядом – адмирал Скрыдлов. Выезжает во Владивосток по железной дороге также незамедлительно.

После выхода 1-й Дальневосточной эскадры все заводские и портовые мощности срочно переориентируются на подготовку к выходу 2-й Дальневосточной эскадры. В ее состав должны войти новейшие броненосцы типа «Бородино». Командующий 2-й Дальневосточной эскадрой – контр-адмирал Рожественский. По мере готовности всех кораблей проекта Рожественский отправляется с ними на Дальний Восток. Вне зависимости, разразится к тому времени война с Японией или нет.

План действия сухопутных войск остается без изменений. Особое внимание уделяется удержанию Квантунского укрепленного района и базы Тихоокеанского флота – Порт-Артура. В качестве дополнения можно начинать переброску воинских контингентов в Маньчжурию прямо сейчас. Все наши военные и морские приготовления к войне с этого момента будут происходить совершенно открыто.

– О политических последствиях наших приготовлений не беспокойтесь, – вмешался император. – Всю ответственность я беру на себя.

И, обведя собравшихся пристальным взглядом, Николай твердо заявил:

– Будет война, господа. И очень скоро.

Поблагодарив Макарова, царь предоставил слово Рожественскому. Предварил он выступление начальника главного морского штаба так:

– Прежде чем вы услышите некоторые детали от Зиновия Петровича, хочу напомнить вам о недопустимости обсуждать их ни с кем, кроме как с присутствующими в этой комнате. Запомните, господа, ни с кем!

Царь вышел на середину кабинета. Все вытянулись и замерли в абсолютном молчании. После чего Зиновий Петрович Рожественский открыл папку с картами далеких морей и океанов…

8

Вырин приехал на Гороховую в шесть вечера, как и условились. Извозчика отпускать не стал. Бодро взбежал по ступенькам парадной лестницы на третий этаж. Остановился перед дубовой дверью. Позвонил в электрический звонок.

Дедушкин принял у гостя плащ, повесил его на вешалку в просторной прихожей и утопал в дальнюю комнату. Вырин вошел в гостиную. Поглядел на вышедшего к нему Сергея Платоновича Ключевского, усмехнулся:

– Хорош, ничего не скажешь.

Сергей Платонович сегодня сбрил бороду, отпущенную за время путешествия в дальних странах. Оставил только усы на английский манер. В светло-серых глазах блеснула усмешка собственному отражению в зеркале. Свежевыбритые щеки и подбородок Ключевского были заметно бледнее всего остального загорелого лица. Сразу стало видно, что Сергею Платоновичу навряд ли больше тридцати лет. Час назад Ключевский облачился во флотский сюртук с эполетами лейтенанта. Да так и остался бродить в нем по квартире. Привыкать после долгого перерыва к наутюженной форме. К приезду Афанасия Николаевича привык вполне.

9

– Едем, – коротко произнес Вырин. И, выразительно подняв глаза к потолку, весомо добавил: – Ждут. Сегодня.

По настоянию Вырина Сергей Платонович, как и его спутник, накинул поверх мундира цивильный плащ. Фуражек не взяли вовсе. Получалось ни то ни се, но Вырин убедил, что так оно и нужно. Показаться им придется только во внутренних покоях. А светиться в форме Ключевскому пока незачем. К Государю Сергей Платонович ехал впервые…

В Гатчину прибыли вечерним поездом. До назначенного часа еще оставалась уйма времени. Вырин специально взял с большим запасом. Пошли бродить почти безлюдными улочками тихого спокойного города. В закатных лучах солнца между домами купались полоски света. Вдвоем не спеша спускались вниз по Соборной улице.

– Круг посвященных ограничен чрезвычайно, – негромко говорил Вырин. – Это буквально несколько человек. В их числе и мы, Сережа.

Ключевский слушал внимательно, но на собеседника не смотрел.

– В ближайшее время почти все окажутся очень далеко от столицы. Кроме меня и… – Вырин улыбнулся уголком рта. – Вот и хотят побеседовать с каждым. Лично. Не думаю, что это займет много времени. Что требуется от тебя, мы уже обсуждали. Ты свою задачу знаешь.

– Да, Афанасий Николаевич, – кивнул Ключевский.

Дошли до проспекта Павла I. Но свернули не налево, в сторону парка и дворца, а направо. Не торопясь зашагали в направлении Красных казарм.

– Я вот все думаю, Афанасий Николаевич, – заговорил Ключевский. – Как мое возвращение вовремя пришлось. Просто удивительно.

– Да, Сережа. Попал ты, прямо скажем, с корабля на бал.

– А мы ведь когда этот вариант считали, думали не понадобится он никогда. Это ведь рискованный вариант. – Сергей Платонович пристально поглядел на собеседника.

– Да и я тебе честно скажу, Сережа. Не ожидал, что эту затею выберут. Во всех… – Вырин сделал слабый винтообразный взмах рукой. – Во всех инстанциях.

– Это окончательно?

– Да, – твердо заявил Вырин. – Обратно не отыграют. Сто процентов.

– Значит, играем, – вздохнул Ключевский.

Помолчали.

– Но Афанасий Николаевич, с военной точки зрения имеются варианты более надежные.

Вырин долго не отвечал. Молча шел рядом. Наконец заговорил:

– Видишь ли, Сережа, тут надо учитывать вариант не только военный. Тебя долго не было. У нас уже вовсю в государственных людей бомбами швыряются. Мы, конечно, у Зиновия Петровича при отделе картографии числимся… – Вырин опять усмехнулся уголком рта. – Только по ряду сведений, к которым у меня служебный доступ имеется, бомбами швыряться в ближайшее время не перестанут. А как раз наоборот.

– При чем тут японцы и война на Дальнем Востоке?

– На первый взгляд ни при чем. Но сдается мне, Сережа, на карту поставлено много больше, чем военный конфликт на окраине империи.

По Ключевскому было не понять, любуется ли он закатом или обдумывает услышанное. Возможно, и то и другое вместе. Дошли до северных ворот. За ними открывался тракт на Павловск.

– Россия четверть века живет без войн, – продолжал Вырин. – Представляешь, какой созидательный потенциал мы накопили. Перед нами в наступившем столетии открываются блестящие перспективы. Я читал в одном иностранном журнале, что если мы проживем без потрясений еще столько же, то население нашей страны удвоится. А экономика наша настолько разовьется, что будет ставить в зависимость от себя экономику ведущих европейских держав.

– Действительно, блестящие перспективы, – просто отозвался Ключевский.

– Однако неудачная война нам очень сильно повредит.

– Отчего ж неудачная? – удивился Ключевский. – Легкой прогулки, конечно, не будет. Но Японию мы одолеем непременно. Только дайте срок.

– Вот срок-то нас, похоже, и подпирает, – тихо произнес Вырин.

Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. Развернулись в обратную сторону. Снова пошли мимо Красных казарм. Теперь уже в сторону парка и дворца.

– Ты себе особо голову не забивай. Наше дело военное. Все не так просто и гладко, как кажется на первый взгляд, – говорил Вырин. – Запомни главное – нам надо обязательно выиграть войну. И чем быстрее, тем лучше…

Общение с Государем оставило у Сергея Платоновича очень приятное впечатление. Было далеко за полночь, когда Николай принял их с Выриным. На столе у императора лежали хорошо знакомые Ключевскому карты далеких морей. Обсуждали детали предстоящих морских операций. А потом пили чай. Как-то совсем запросто, по-домашнему. Офицеров оставили ночевать во дворце. Рано утром они уже ехали обратно в Петербург. В то утро Сергей Платонович как-то по-особому ощущал в себе желание защищать империю и все, что ему было дорого.

9

У управляющего морским министерством адмирала Федорова Карловича Авелана неожиданно в конце июля 1903 года резко прибавилось забот. Раза в два. Да что там в два! Раза в четыре, а то и в пять. Всю первую половину года Федор Карлович тщательно готовил отряд кораблей для усиления нашего флота на Тихом океане. К лету все отпущенные от казны на это благое дело средства были практически освоены. Надо признать, освоены педантично и добросовестно. Уж за это Федор Карлович мог ручаться со всей своей немецкой аккуратностью. В итоге к далекому плаванию был подготовлен отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса. Флагман – высокобортный трехтрубный красавец – броненосец «Ослябя», вполне еще недавней постройки, полностью прошедший плановые профилактические работы. Крейсер 1-го ранга «Аврора», пожалуй, что бы там ни говорили, лучший среди своих сестер-богинь, «Паллады» и «Дианы», уже находившихся на Дальнем Востоке. Крейсера-ветераны «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Пусть им без малого по двадцать лет каждому. Пусть ход дать могут всего узлов четырнадцать-пятнадцать. Зато полностью прошли артиллерийское перевооружение. Нынче на Дальнем Востоке любая военно-морская единица в счет будет. К этому стоит добавить девять новейших миноносцев, отстроенных в кратчайшие сроки на отечественных верфях. Определенно, Федор Карлович заслуженно чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Не гордость, он человек скромный и состоит на службе. Но глубокое удовлетворение.

Правда, из Порт-Артура пришли ремонтироваться на Балтику два эскадренных броненосца: «Сисой Великий» и «Наварин». Еще раньше покинул Дальний Восток по тем же соображениям броненосец «Николай I». Это, конечно, ослабило наш Тихоокеанский флот. Но ведь как же без ремонта? Без ремонта никак нельзя. А на окраине империи необходимых производственных мощностей не имеется…

И тут, когда Вирениус уже готов был отправиться в плавание, а Федор Карлович продолжить свои усердные труды на благо отечества, поступило распоряжение все остановить и переиграть. Распоряжение исходило лично от императора. От его имени в кабинет Авелана явились адмиралы Макаров, Рожественский и Фелькерзам. Федор Карлович господ этих, безусловно, уважал, а с Дмитрием Густавовичем Фелькерзамом был даже дружен. Но та энергия, которую развили в считаные дни Макаров с Рожественским, совершенно не вязалась со стилем работы Федора Карловича. Да и потом, было совершенно очевидно, что качественно выполнить весь заявленный адмиралами объем работ в установленные сроки вряд ли представляется возможным. Похоже, однако, что эти здравые аргументы Степана Осиповича интересовали мало. Он засел в своем кабинете в Морском министерстве, весь обложился схемами, таблицами, справочниками, ежечасно вызывал начальников всех служб флота, которые после разговора с Макаровым отправлялись выполнять данные адмиралом распоряжения чуть ли не бегом. А Зиновий Петрович и сам нередко носился по коридорам министерства. Его зычный и весьма раздраженный голос был слышен то тут, то там. Фелькерзам никуда не бегал. Успокаивал Федора Карловича, которому начинало казаться, что он вдруг перестал быть у себя в ведомстве хозяином:

– Это дело нужное, полезное. Вы не беспокойтесь.

А потом отбыл к Вирениусу на «Ослябю».

10

Реализация «нужного и полезного дела» заключалась в следующих мероприятиях. Отряд Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» переводился в Кронштадт. Им предоставлялся месяц для совершенствования боевой подготовки личного состава, проведения эволюций и стрельб. В течение этого месяца в Петербурге на Балтийском заводе усиленными темпами ремонтировались броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин». В Либаву направлялись броненосец «Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин», а также броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Новые миноносцы производили пробы машин в Финском заливе. Суда в Либаве готовились к походу – проверяли и ремонтировали агрегаты и механизмы, запасались боевыми и жизненными припасами, доукомплектовывались личным составом. В Петербурге форсировали также работы по достройке крейсера 1-го ранга «Олег». Питали надежды управиться с этой задачей в месяц, несмотря на то что все производственные мощности оказались до крайности перегруженными. В Ревеле собирались к дальнему походу также спешно переоборудованные из океанских пароходов во вспомогательные суда новоиспеченные крейсера «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек». Помимо этого, все русские военные порты и базы в течение августа 1903 года оказались заполнены множеством транспортных судов с океанскими мореходными качествами. На транспорты грузили снаряды, провизию, запасные части узлов и механизмов для новых кораблей. В первых числах августа было официально объявлено о формировании 1-й Дальневосточной эскадры. Она демонстративно собиралась выступить на Дальний Восток для усиления русского Тихоокеанского флота. Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Фелькерзам. Вскоре в Либаве на крейсере «Адмирал Нахимов» поднял свой флаг младший флагман контр-адмирал Вирениус. Выход эскадры в поход предполагался до наступления осени 1903 года.

Организационно эскадра оформлялась в два броненосных и два крейсерских отряда. В первый броненосный отряд, составивший главные силы, вошли эскадренные броненосцы «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и «Николай I». Во второй броненосный отряд вошли три броненосца береговой обороны – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин».

Первый крейсерский отряд возглавлял крейсер с гвардейским экипажем «Адмирал Нахимов» (под флагом контр-адмирала Вирениуса). В отряд входили также крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Второй крейсерский отряд составляли «Аврора», четыре вспомогательных крейсера и, как надеялись оптимисты, успевающий вступить в строй «Олег». К эскадре присоединялись также девять новых миноносцев, транспорты и госпитальное судно «Кострома». При крайнем напряжении всех сил, средств и производственных мощностей это оказался максимум кораблей, который была в состоянии снарядить и отправить Россия на Дальний Восток к концу лета 1903 года.

В середине августа со своими штабами на Дальний Восток выехали адмиралы Макаров и Скрыдлов. Первый – в Порт-Артур, второй – во Владивосток. Следом за адмиралами транзитом через Россию и Сибирь вышли два литерных эшелона, под завязку забитые грузами со складов морского ведомства. Содержимое эшелонов комплектовалось под личным надзором Макарова и Скрыдлова. Двери были опломбированы, на площадках дежурили матросы с винтовками. В каждом эшелоне – вагоны для офицеров и караульной команды.

Непосредственно перед началом мероприятий по подготовке к отправке на Тихий океан 1-й Дальневосточной эскадры в русском МИДе была получена японская дипломатическая нота. В ноте настойчиво предлагалось пересмотреть русско-японские соглашения по Дальневосточному региону, а также договоры с Китаем и Кореей. Японское правительство представило проект соответствующих изменений. Между строк недвусмысленно читалось стремление Японии к полному господству в Корее и к вытеснению России не только из «Страны утренней свежести», но и из Маньчжурии вовсе. Неожиданно в последних числах июля 1903 года суть японских предложений была опубликована в официальной русской прессе. Там же им публично была дана чрезвычайно негативная официальная оценка. Как только стало широко известно о задержке отряда Вирениуса и подготовке к выходу на Дальний Восток целой русской эскадры, в зарубежной прессе прокатилась волна статей о том, что Петербург открыто взял курс на войну с Японией, «бряцает оружием» и «играет мускулами». Реакция России в виде подготовки военных кораблей на Балтике для отправки в Тихий океан последовала настолько мгновенно, а темпы этой подготовки были столь велики, что поначалу опешили все, даже японцы. Потом разглядели, что большинством из балтийских кораблей их уже пугали лет десять назад. Дипломаты очень быстро поняли, что им отведена роль статистов, лишь заполняющих время до наступления часа икс. Международная пресса моментально сделала основной темой стремительное обострение отношений между Россией и Японией. Ожидаемым часом икс, по всеобщему мнению, неизбежно должно было стать начало войны. Очень быстро сориентировавшиеся в обстановке японцы, всегда с ходу учившиеся всему у западной цивилизации, принялись изображать из себя отвергнутых миротворцев. Что не помешало им благополучно приобрести у Аргентины два новейших броненосных крейсера. Под именами «Ниссин» и «Кассуга» их спешно готовились гнать в Японию. Токио и Петербург еще некоторое время обменивались нотами, впрочем, уже достаточно вялыми. Их содержание сводилось к перекидыванию друг другу ничего не значащих по сути формулировок вроде «одна сторона готова обсудить, в случае если…» и, конечно же, это «если» является «принципиальным условием, при соблюдении которого только и может состояться…» Бессодержательность этих нот регулярно освещалось прессой. Отчего практически всем становилось ясно, что на далекий восточный регион надвигается большая война.

10

– Они собрались! – таким тоном, будто речь шла о готовящемся полете на Луну при помощи воздушного шара, произнес Семен Семенович Цибулевич-Панченко. Недовольно отшвырнул газету на свободный край стола. Подцепил вилкой приличный кусок перламутрового балыка. Долго двигал челюстями, глядя куда-то в сторону. Прожевал. Повернулся к собеседнику:

– Вы хоть представляете, ротмистр, из какого старого барахла состоит эта эскадра?

Хлебников отложил в сторону августовский номер «Русского инвалида». Аккуратно отправил в рот овальчик розовой ветчины с белыми слоями жира. Причмокнув, произнес:

– Пишут, четыре эскадренных броненосца. Я так разумею, это большие корабли. Э-э… с пушками.

– Это барахло! – повторил Цибулевич-Панченко. И пустился в подробные объяснения:

– Я в силу своей профессии вхож в кое-какие круги. И уж поверьте, знаю больше, чем плац-парадная сторона дела. Вот давайте разберемся…

Зал ресторана «Палкин» был по обыкновению в этот час полупустынен. По уже установившейся традиции Цибулевич-Панченко и Хлебников обедали вместе. Им удавалось пересекаться по нескольку раз на неделе. Оба имели дела в центре. Оба оказались интересными собеседниками. Со второй встречи уговорились приходить обедать в «Палкин» к определенному часу. И, как правило, заставали там друг друга. Семен Семенович уже не помнил, кто из них это предложил, но получилось обоюдоинтересно. С обострением русско-японских отношений и подготовкой дальневосточной эскадры оба собеседника стали прихватывать с собой русские и зарубежные газеты. Незаметно обеды стали регулярно сопровождаться прочтением прессы. Образовался этакий клуб обсуждения назревающего конфликта между Россией и Японией.

На текущий день свежими новостями был перенос выхода 1-й Дальневосточной эскадры на Тихий океан с планировавшегося 23 августа на 1 сентября 1903 года. Последняя дата называлась окончательной.

– Так вот, что собой представляют корабли, уходящие на Дальний Восток? – рассуждал журналист. – Начнем с «Осляби». Не спорю, хороший броненосец, относительно новый, скоростной. Однако заметьте – орудия главного калибра десять дюймов против двенадцати у японцев. Это немаловажно. «Фудзи» и «Ясима» перекрывают «Ослябю» по силе залпа, хоть и равны ему по водоизмещению. Так же как и перекрывают находящиеся в Порт-Артуре «Победу» и «Пересвет» – близнецов-братьев «Осляби». А против новейших японских броненосцев типа «Микасы» им вообще придется крайне туго. Поверьте, с японскими главными силами могут сражаться на равных только наши броненосцы проекта «Бородино». А из них к концу года на Тихий океан успевает один только «Цесаревич».

11

Хлебников слушал внимательно.

– Далее, – продолжал Цибулевич-Панченко. – «Сисой», «Наварин», «Николай I». Старые. Тихоходные. Водоизмещением на треть меньше «Микасы». Каждый намотал десятки тысяч морских миль. Отремонтировали их весьма посредственно. Кроме того, – Семен Семенович доверительно наклонился через стол к Хлебникову, – на двух последних артиллерия главного калибра стреляет дымным порохом. Не успели заменить. И представьте – всего на сорок пять кабельтовых. Раза в полтора дальность стрельбы меньше, чем у японских двенадцатидюймовок. Каково! – Журналист бросил салфетку и торжественно откинулся на спинку стула.

– Шума и грохота будет много, а толку мало. Плюс ползут как черепахи, – проговорил Хлебников и поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая в уме.

– Ну а крейсера, это вообще курам на смех, – продолжал шокировать собеседника Семен Семенович. – На «Нахимове» разве что только экипаж бравый. Как же, гвардия! А сам крейсер – груда старого ржавого железа. «Мономах» с «Донским» – та же история. Правда, артиллерию на них обновили.

– Ну а эти, как их… – Хлебников защелкал пальцами. – Броненосцы береговой обороны?

– Эти речные трамвайчики? – закатил глаза Цибулевич-Панченко. – С высотой надводного борта в три метра? Я очень удивлюсь, если они вообще дойдут до Дальнего Востока. Наверняка потонут по дороге. Тащить их через три океана – просто жест отчаяния.

Хлебников молчал, в задумчивости потирая ус.

– Вот вам, ротмистр, и эскадра. Инвалидная команда! С одним поводырем.

Пропустили по рюмке хереса. Закусили бужениной.

– Есть еще «Аврора» и новые миноносцы. Но миноносцы постоянно ломаются, скажу я вам, – вновь заговорил после паузы Цибулевич-Панченко. – Ничего не попишешь – отечественная сборка! Да-с. Низкое качество российской продукции – это просто бич какой-то!

– Дотащат. Возьмут на буксир, – предположил Хлебников.

– Скорее всего, так и сделают, – закивал Семен Семенович. – Крейсер же «Аврора» тоже, сообщу я вам, ни рыба ни мясо. Бронирование слабое, ход в двадцать узлов для современного крейсера уже маловато. Орудия установлены совершенно по-идиотски. Не в башнях, а так, за щитками. В серьезном бою три комплекта орудийной прислуги изведут-покромсают. И окажется мало. Этим, кстати, многие наши крейсера страдают. «Олег» – другое дело. Но он не успеет.

– Не успеет? – переспросил Хлебников.

Вместо ответа Семен Семенович извлек из кипы на столе очередную газету. Нашел нужную страницу. Вскрыл, протянул ротмистру.

– «Подарок магната», – прочитал заголовок Хлебников. Быстро пробежал глазами содержание. – Ого! Господин Шишкин на личные средства выкупил в Германии пароход, переделал его во вспомогательный крейсер и передал эскадре Фелькерзама! Я всегда был убежден, что Матвей Игнатьич – настоящий патриот.

– Да, – махнул рукой Цибулевич-Панченко. – Выкупил здоровенную дуру. Бывшая немецкая «Мария-Терезия». Десять тысяч тонн водоизмещением. Переименовали в крейсер «Урал». Такая же туфта, как «Днепр», «Кубань»… и что там еще?

– «Рион» и «Терек», – быстро подсказал Хлебников.

– Вот-вот. Пойдут ко дну от одного попадания снаряда главного калибра. Правда, запас хода океанский.

– Я считаю, Матвей Игнатьич совершил в высшей степени уважительный поступок, – серьезно заявил Хлебников.

– Да, совершил, совершил, – отозвался Цибулевич-Панченко. – Но я сейчас не про эти пароходы. Кстати, статью я написал.

Ротмистр склонился в легком полупоклоне.

– Полноте, работа такая. Так вот, я с Шишкиным встречался. Он мне доверительно сообщил, что еще денег на срочную достройку «Олега» отвалил. Но к сентябрю все равно закончить не успеют. Возможно, «Олег» нагонит эскадру в пути…

Семен Семенович опять откинулся на спинку стула. Внимательно поглядел на Хлебникова. Серьезно заявил:

– Это все, ротмистр, как вы понимаете, разговоры сугубо приватные. Я вам сообщаю, так сказать, как один глубочайший русский патриот другому русскому патриоту…

– Семен Семенович… – Хлебников обозначил попытку подняться со своего стула.

– Ну что вы, голубчик, я не сомневаюсь, – жестом остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. Завертел головой в поисках обслуги. – Однако же пора переходить к десерту…

11

Петя Веточкин шагал по 1-й линии Васильевского острова в сторону Невы. Под мышкой у него была увесистая стопка книг. Скоро начнется осень. А вместе с ней возобновятся занятия в Университете. Усидчивый Веточкин кое-что решил начать освежать в памяти прямо сейчас.

Погруженный в свои заботы, не глядя по сторонам, Петя дошел до Румянцевского садика. Из проезда рядом выкатилась ватага матросов. На всю округу раздался громкий голос:

– Нет, братцы, вы прочтите: «Собакам и нижним чинам вход в сад воспрещен». Это как же вам нравится, а, братцы?

– Да ладно, Егор, – послышался другой голос, поспокойнее, – ну не пущают и ладно. Сдались они нам.

– Ну и давайте штоф прямо здесь бабахнем, – советовал третий голос. – Всего делов-то. Один залп главным калибром…

– Нет, – упорствовал первый с пьяной настойчивостью. – Меня прямо в душу обидели. Собакам и нижним чинам… Нижний чин – собака? Я, выходит, собака, пес подзаборный?

Развернувшись и отмахиваясь от своих товарищей, возмутившийся матрос заехал локтем по плечу проходившему как раз у него за спиной Веточкину. Петя отлетел в сторону, но на ногах устоял. Книги посыпались на бульвар.

– Я, значит, собака, – повторил матрос. Приблизился к остолбеневшему от неожиданности Веточкину вплотную, дыша в лицо крепчайшим перегаром. Несколько секунд буравил его мутным взглядом. Пробормотал «Я собака» и вдруг рявкнул Пете прямо в уши:

– Гав!

Их окружили остальные матросы. У всех на ленточках бескозырок было выведено золотыми буквами «Наварин». Веточкин присел, начал собирать рассыпавшиеся книги. Матрос, пошатываясь, согнулся пополам и, норовя заглянуть Веточкину в лицо, принялся выступать дальше:

– А ты умный, да? Значит, книги читаешь и умный. Такой вот весь…

– Егор, отстань от человека, – послышались голоса.

– А где очки? – вдруг заявил Егор, хватая Веточкина за плечо. – Эй, где очки? Все умные в очках должны быть!

Веточкин собрал книги, выпрямился. Он определенно не знал, что делать. Ситуацию разрешили остальные матросы. Они оттащили буяна, взяли под руки, увлекая с собой. Но он, озираясь на Веточкина, продолжал бессвязно выкрикивать:

– В сад нельзя, а на войну можно! Ты умный, у тебя книжки… Ты прочитал и я прочитал! Мне нельзя, а на войну можно…

И вдруг, вырвавшись от товарищей, бегом вернулся к Пете. Веточкин машинально прижал книги к груди. Матрос бухнулся перед ним на колени. Заговорил быстро:

– Ты прости! Мы уходим. Совсем скоро. Поставь свечку, зайди в храм Божий. Поставь. За раба Божьего Егора. Шолов моя фамилия. Сделай милость, что тебе стоит.

Через несколько секунд товарищи опять волокли матроса от Веточкина прочь. А тот все оглядывался на Петю, повторяя:

– Поставь. Егор Шолов! Слышь, запомни! Чего тебе стоит…

Веточкин постоял еще некоторое время. Потер переносицу. Как-будто на ней должны были быть очки. Таковых там не наблюдалось по причине абсолютного зрения. Петя поправил под мышкой стопку книг и зашагал дальше к набережной.

12

1 сентября 1903 года из Кронштадта уходили на Дальний Восток русские корабли: броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а также миноносцы. Чуть позже в Балтийском море к ним должны будут присоединиться суда, вышедшие из Либавы и Ревеля. В сопровождении многочисленных транспортов 1-я Дальневосточная эскадра начинала свой далекий путь.

Ключевский появился в Кронштадте, когда уже отгремели банкеты в честь выступающих в поход кораблей. На площади перед причалом народу было много. Сергей Платонович пробирался в сторону стоявшего у стенки флагманского «Осляби». Уже исчез в толпе с двумя объемистыми баулами здоровенный Дедушкин. Ключевский отослал его от себя вперед. Сам двигался налегке. Прийти провожать его было некому. Да и к чему это? Поэтому раздавшийся прямо за спиной удивленный голос заставил остановиться и резко обернуться:

12

– Сергей Платонович, вы ли это?

Позади Ключевского возник штабс-ротмистр Хлебников.

– Вы позволите, столько народу. – Хлебников любезно взял Сергея Платоновича за локоток. Заговорил, наклоняясь к самому уху: – Мыслимое ли дело, вы – лейтенант императорского флота! Вот уж не ожидал. Каким образом? Ведь еще совсем недавно вы занимались научными исследованиями, даже диссертацию собирались писать, если мне память не изменяет.

Оправившийся от неожиданности Сергей Платонович отвечал спокойно, но твердо:

– Диссертация подождет. Для Родины могут наступить суровые времена. Счел своим долгом вернуться на службу, которую, думалось, оставил насовсем. Но пока придется научную карьеру ненадолго отложить.

– Да, да, как я вас понимаю! – горячо воскликнул Хлебников. – Как патриот патриота…

– Будет война, – прямо глядя на ротмистра, заявил Сергей Платонович. – Я обязан быть в строю. На броненосцах был некомплект, меня восстановили и зачислили чрезвычайно быстро.

– Искренне преклоняюсь и уважаю вас и вам подобных, – заявил Хлебников, продолжая удерживать Ключевского за локоть и следуя рядом с ним.

Пока они с ротмистром шли, в голове у Сергея Платоновича крутились отчего-то совсем неблагозвучные мысли.

«Вот некстати ж я его встретил, – думалось Ключевскому. – За пять минут всего до посадки на «Ослябю». Хоть Хлебников по путешествии на «Валахии» и оставил о себе весьма приятное впечатление, в душе Сергея Платоновича закопошился червячок смутного беспокойства. Подумалось, а видел ли он Дедушкина? На всякий случай захотелось, чтобы не видел. Но этого определить уже было нельзя. Эх, надо было садиться ночью, да все дела…

– А я вот, знаете, пришел проводить, – продолжал вещать Хлебников. – Душой болею за наши дела на Дальнем Востоке. Да что там душой! И телом, Сергей Платонович, телом тоже! До сих пор от ранения поправляюсь. Ну я вам рассказывал… Но будьте покойны! Как только начнется, – ротмистр заговорщицки подмигнул Ключевскому, – уж я там тоже непременно буду. Позволит здоровье или нет – без разницы. Это я вам как патриот патриоту…

– Мне пора, – коротко произнес Сергей Платонович на краю площади.

– Удачи вам, удачи! – затряс его руку Хлебников. – Во всех ваших делах и начинаниях…

Над Кронштадтом заморосил мелкий, еще по-летнему теплый дождик. Народ разошелся. Корабли строились в кильватерную колонну, вытягиваясь с рейда.

– Дождь перед дорогой, это хорошо, – произнес адмирал Фелькерзам, стоя на мостике «Осляби». Стоявшие рядом офицеры закивали, улыбаясь. Командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр сквозь легкую усмешку выдохнул облако дыма от неизменной папиросы. Сергей Платонович глядел на уменьшающийся в размерах и остающийся уже где-то сбоку Кронштадт. Лейтенант Ключевский был зачислен в штаб флагмана 1-й Дальневосточной эскадры.

13

Адмирал Хейхатиро Того не любил дождь. Мелкий, противный, моросящий, он наводил на него тоскливые чувства. Приходилось тратить значительные внутренние усилия, чтобы убедить себя в естественности и органичности любых природных проявлений. Только тогда возвращалось душевное спокойствие. А значит, и ясность мысли. Но на это уходило время. Получалось, моросящий дождь оказывался контрпродуктивен. Даже с точки зрения чистого разума. Уж лучше быстрый ливень. Впрочем, любые обстоятельства ниспосланы нам для сопроживания. В них. С ними. Над ними…

Того улыбнулся в темноту. В руки удалось себя взять как всегда быстро. Словно испытывая собственный внутренний настрой, адмирал постоял еще некоторое время у борта на корме, держась за леерное ограждение. Видимость была практически нулевая. По-прежнему моросило. Зато море было спокойным. «Хатсусе» – один из новейших японских броненосцев, – казалось, застыл в невесомости. Будто бы вне времени и пространства. Но так лишь казалось.

Было начало октября 1903 года. Крупный отряд японских кораблей пару дней назад вышел из военно-морской базы Сасебо в Желтое море. После плавания по Печилийскому заливу корабли расположились вблизи группы островов Эллиот. Эти места были удобны для якорной стоянки. До русского Порт-Артура отсюда было порядка семидесяти морских миль.

Того прошел в адмиральские помещения броненосца. Они выглядели нежилыми. Впрочем, это нисколько не беспокоило Хейхатиро. Крайне скромно было обставлено и его жилище на «Микасе». У этого броненосца, который адмирал выбрал в качестве флагмана Объединенного японского флота, во время недавних боевых стрельб разорвало ствол одного из орудий в кормовой башне главного калибра. Досадно. Пришлось срочно увести броненосец на ремонт. Впрочем, слава богам, это произошло на учениях, а не в бою.

Однако флот должен непрерывно совершенствоваться в своей подготовке. Того без колебаний перенес свой флаг на «Хатсусе», еще не до конца испытавший все свои узлы и механизмы. К тому же чем больше технических дефектов на новых кораблях выявится сейчас, тем лучше. В военное время адмиралу понадобятся в исправности все его боевые единицы.

Последние несколько месяцев японский флот выходил в море очень часто. Регулярно следовали упражнения в артиллерийской и минной стрельбе. Отрабатывалось взаимодействие между кораблями всех классов, по-разному группировали боевые отряды. Находясь подолгу в море, судовые команды приобретали практику, столь необходимую для ведения боевых действий.

Но этот выход адмирал Того подсознательно считал особенным. Так считать он не хотел. Убеждал себя, что все развивается обычным порядком. Даже русские уже привыкли, что флот Того постоянно маячит в Японском и Желтом морях, совершая всевозможные эволюции. Неоднократно русские крейсера проходили достаточно близко от японцев. Впрочем, направлялись они явно по своим делам и специально наблюдения за кораблями Того не вели. Несколько раз сигнальщики сообщали, что на горизонте видны многочисленные дымы. А однажды в ясный сентябрьский день с японских крейсеров охранения сообщили, что видят в море основные силы Тихоокеанского флота русских. Чем они занимались, долго гадать не приходилось. Тем же, чем и японцы, вели усиленную боевую подготовку, одновременно со своим вероятным противником «обживая» потенциальный театр боевых действий. При последнем визите к островам Эллиот там были обнаружены два русских миноносца. Демонстративно отсалютовав японской армаде, они отбыли в сторону Порт-Артура.

Так вот, в этот выход, стоя сейчас на борту «Хатсусе», адмирал Того ждал прохождения вполне определенных русских судов. Он даже разослал по Печилийскому заливу два десятка своих крейсеров, приказав им курсировать на возможных маршрутах движения русских и вести усиленное наблюдение. На «Хатсусе» постоянно работал аппарат беспроволочного телеграфа, принимая одно сообщение за другим. Два дня назад адмиралом Того были получены агентурные сведения, что в первых числах октября Желтым морем пройдут русские суда: броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян». Построенные во Франции, эти корабли спешно перебрасывались на Тихий океан. О намерениях русских Того, разумеется, знал. Но по прежним разведданным прибытие «Цесаревича» и «Баяна» в Порт-Артур ожидалось не ранее середины ноября. Теперь же русские проявляли удивительную активность. Вот и корабли из Тулона погнали, едва успев принять их у французов. К тому же балтийская эскадра адмирала Фелькерзама уже прошла Гибралтар и стоит в Танжере. Готовится к переходу через Средиземное море. А там Суэцкий канал, море Красное, Индийский океан… На события, развитие которых так торопили японцы, в последние месяцы стала следовать чересчур уж быстрая реакция русских. Это вызывало настороженность.

…У себя в помещениях Того снял адмиральский мундир европейского образца. Переоделся в кимоно, удобно расположился на циновках. Принесли простой ужин. Адмирал потрогал палочками рис. Есть не хотелось. Хейхатиро погрузился в размышления о сложившейся ситуации.

Итак, русские в последнее время заметно активизировались. Разумно с их стороны. В истекшие несколько лет они развили бурную деятельность по воздвижению всевозможных коммерческих сооружений в Дальневосточном регионе. На Ляодунском полуострове возник первоклассный город-порт Дальний. Венец для их Великого сибирского пути. Портом Дальним можно пользоваться круглый год. Без него вся железная дорога через Сибирь выглядела грандиозным тупиком. Но защите своих коммерческих интересов, защите своего присутствия в этих краях Россия уделяла внимание явно недостаточное. Не считалась ли она с возможностью войны, недооценивала ли Японию – это уже не важно. Есть факт – на данный момент японцы здесь сильнее русских. Именно сейчас. Ни годом раньше и уж тем более ни годом позже такого не было и не будет. Если начинать войну против России, то в ближайшие несколько месяцев. Сейчас именно та точка, до которой время работало на восточного императора. После ее прохождения время начнет работать на императора западного.

13

Хейхатиро поднял глаза вверх. Посмотрел в темный иллюминатор адмиральского салона «Хатсусе». Припомнилась недавняя японо-китайская война, его победа над китайским адмиралом Тингом. Тогда, в 1895-м, казалось, что Япония достигла поставленных на азиатском континетне задач. Китай лежал поверженным. Его флот уничтожен или захвачен. Армия разбежалась. Японская пехота маршировала по дорогам Кореи и Южной Маньчжурии. Порт-Артур (или Люйшунькоу, база северной китайской Бэй-Яньской эскадры) был взят японцами играючи. Потери победителей составили всего несколько десятков человек. А в качестве трофея им досталась современная военно-морская база, созданная по заказу Китая европейскими инженерами.

Но вмешались державы запада – Германия, Франция, а прежде всего Россия. Они не пожелали усиления Японии. Они пресекли дальнейшее развитие нации Ямато, стремясь заточить ее на островах, которые к тому времени уже стали слишком тесны. Японская победа была украдена.

Хейхатиро Того вспомнил, как по стране прокатилась тогда волна патриотических выступлений против ущемляющего интересы Японии Симоносекского мира, навязанного ей под жерлами орудий европейских кораблей. И прежде всего кораблей русских. Тогда всего лишь несколько русских военных судов были сильнее всего японского флота. А ведь было время – мы давали русским морякам приют в портах Японии! В знак протеста против ненавистного мирного договора десятки японских офицеров покончили с собой. Их кровь – кровь лучших сынов Японии – пала прежде всего на Россию! Хейхатиро до сих пор не мог вспоминать то время без тихой ярости. Но мудрый Микадо приказал стерпеть. Сглотнуть горькую пилюлю, как говорят на Западе, и ковать новый меч для решающей схватки. Японский солдат ушел из Порт-Артура. Город стал базой русского Тихоокеанского флота. На другой оконечности Ляодунского полуострова русские воздвигли коммерческий порт Дальний. Они соединили его со своей Транссибирской железной дорогой. И теперь Японии оставалось смотреть, как Россия реализует на собственное благо представившиеся ей блестящие перспективы. На землях, которые по предначертанию богов должны отойти Стране восходящего солнца. Всем и каждому должно быть ясно, что такая ситуация не может продлиться долго.

Япония бросила все силы, чтобы выковать этот новый меч. Каждый отдавал для страны все, что мог. В короткий срок была увеличена и модернизирована сухопутная армия. Но самая большая гордость и главная надежда островной нации – это флот. К концу 1903 года японская судостроительная программа была практически завершена. Соединенный японский флот получил новейшие броненосцы, миноносцы, крейсера. Теперь он имеет больше шансов на победу в борьбе за морское господство, чем русские. Россия использовала отпущенное ей время недостаточно эффективно. Может быть, русские надеялись, что войны удастся избежать? Теперь это заблуждение – их проблема…

«Хотя все будет непросто, – думал Того, пытаясь проникнуть взглядом в серую муть за иллюминатором, – весьма непросто. Все даже сейчас очень неоднозначно. Особенно в последние дни…»

Адмирал внимательно следил, какими кораблями и в какие сроки усиливает Россия свой флот на Дальнем Востоке. До последнего момента против шести новейших японских броненосцев здесь было шесть броненосцев русских. Последние базировались на Порт-Артур. Они были во всех отношениях слабее главных японских сил. Не очень существенно, но слабее. По числу крейсеров и миноносцев японский Объединенный флот превосходил своего противника весьма значительно. Теперь в Артур спешил броненосец «Цесаревич». Следом через пол земного шара тянулась эскадра Фелькерзама. И если о выходе «Осляби» было известно, то возвращение «Сисоя Великого», «Наварина» и «Николая I» явилось для Того неприятным сюрпризом. Столь спешное возвращение. Впрочем, русские выигрывали скорее в количестве, чем в качестве. В сражении главных сил их новейшие броненосцы будут вынуждены ориентироваться на тихий ход и небольшую дальность стрельбы своих устаревших собратьев. Союзниками же японского адмирала будут скорость и дальние дистанции, с которых могут вести огневую дуэль его линейные корабли. Кроме того, в общую линию Того всегда сможет поставить и шесть своих броненосных крейсеров. Они вполне сгодятся против устаревших русских броненосцев. А совсем скоро к японскому флоту присоединятся еще два новейших броненосных крейсера, купленные в Южной Америке – уже переименованные в «Ниссин» и «Кассугу». Конечно, в морских сражениях придется нелегко, но все равно больше шансов на окончательную победу будет у японской стороны.

«Кроме того, – Хейхатиро улыбнулся своим мыслям, – есть еще некоторые специальные методы борьбы, разработанные в японском морском главном штабе. Они должны облегчить достижение победы. Вот если бы русские успели достроить и привести до начала войны сюда свои броненосцы проекта «Бородино»… – тут лицо адмирала помрачнело помимо его воли, – тогда… Тогда войну лучше не начинать вовсе…»

Но война будет. Это адмирал Того знал совершенно точно. И его задача – нейтрализовать и уничтожить тихоокеанский флот русских в кратчайшие сроки. Точно так же, как задача маршала Ойямы на суше – навязать русским крупное сражение и разбить их войска до подхода подкреплений из России. Долгую войну Япония не вытянет. Даже при полном напряжении сил…

Хейхатиро вспомнилось последнее совещание у императора. Адмирал поднялся с циновок, подошел к переборке, на которой висел портрет Муцухито. И хотя в помещении он был совершенно один, благоговейно склонил перед портретом голову.

«Скоро, совсем скоро, – сказал им с Ойямой тогда император, – я дам вам разрешение начать войну. После этого вам останется лишь оповестить меня, что подходящий момент настал. Действуйте согласно».

Хейхатиро кожей чувствовал, что ждать разрешения остается совсем недолго…

Сон пришел сразу, как только его пригласили. Разбудил адмирала Того адъютант. Хейхатиро раскрыл глаза, быстро поднялся, распахнул настежь дверь каюты.

– Они идут, – коротко произнес адъютант и поклонился.

Убеждение, что этот выход в море особенный, тут же вернулось вновь и завладело японским адмиралом окончательно. С мостика «Хатсусе» Того осматривал в бинокль горизонт. Крейсера разведки уже больше часа вели русские корабли. Их курс и скорость были хорошо известны. Сам еще не осознавая до конца своего замысла, Того приказал броненосцам «Фудзи» и «Ясиме» резко увеличить ход и идти в сторону Порт-Артура. Туда же перекрыть дорогу русским были отправлены броненосные крейсера «Асама», «Токива» и «Якумо». Сам Того склонился вправо. В кильватер «Хатсусе» следовали броненосцы «Асахи» и «Сикисима». В зоне визуального контакта строем пеленга двигались оставшиеся три японских броненосных крейсера – «Идзумо», «Ивате» и «Адзума».

«Перекрыть дорогу», – оформилась мысль в голове Хейхатиро.

Над утренним морем поплыли, спутываясь, огромные шлейфы черных дымов. Японские главные силы маневрировали таким образом, что русские попадали в огромный «мешок», простреливаемый со всех сторон на дальних дистанциях.

Первым в «мешок» влетел крейсер «Баян». Через минуту его мачты запестрели сигналами. Разобрать сигналы могли только с шедшего за «Баяном» броненосца «Цесаревич». Для японских марсовых расстояние было слишком велико. Но адмиралу Того и так было ясно – русские обсуждают обнаружившуюся ситуацию и ее возможное развитие. Через несколько минут «Баян» сбавил ход, пропуская вперед «Цесаревича». Русский крейсер повернул на четыре румба влево, оказавшись сбоку и чуть сзади своего броненосца. В таком построении оба судна продолжили свое движение прежним курсом.

Адмиралу Того уже невооруженным глазом было видно, что по русским можно стрелять. Правда, пока с предельной дистанции, но можно.

«Можно стрелять», – Хейхатиро беззвучно пошевелил губами, словно пробуя эту фразу на вкус, примеряясь и привыкая к ней.

Русские между тем входили в центр японского «мешка». Теперь их могли достать огнем и с ушедших вперед на пересечку их курсу броненосцев «Фудзи» и «Ясимы». Расстрел получился бы идеальный, со всех сторон. Японцам можно было бы не опасаться собственных перелетов. При необходимости всегда можно удлинить стороны «мешка». Расстояние между японскими и русскими кораблями быстро сокращалось. Несколько коротких гортанных команд с мостика «Хатсусе» – и башни трех японских броненосцев развернулись влево, ловя в прицелы уже заранее хорошо изученные силуэты двух новейших русских судов. Адмирал Того внешне был совершенно спокоен. Но в голове его мысль работала с бешеной скоростью.

14

«А что, если и вправду сейчас, – стучало в висках у Хейхатиро. – Мы утопим их с гарантией. Они не смогут нам причинить почти никакого вреда. Любой поврежденный их огнем корабль я просто тотчас выведу из боя и продолжу избиение русских остальными».

Война прямо сейчас. Соблазнительный момент. Артурская эскадра не услышит отсюда даже отдаленного грохота артиллерийской канонады. От Эллиота до Ляодуна других русских в море сейчас не наблюдается. А потом сразу атаковать Порт-Артур миноносцами. С наступлением ночи. Внезапно. Как и планировалось. Они еще ничего не будут знать. Официально войну им объявят на следующий день. Преступно пренебрегать такой простой и эффективной военной хитростью. Артур будет блокирован с моря. С идущим туда Фелькерзамом Хейхатиро справится и небольшой частью своих главных сил. Если тот вообще, узнав о случившемся, не повернет обратно…

С «Цесаревича» японцам засигналили приветствие по международному своду. От него до «Хатсусе» теперь было менее тридцати кабельтовых. Того видел, что орудия главного калибра на русском броненосце расчехлены. Башни двенадцатидюймовок развернуты на японцев – носовая влево, а кормовая вправо. На полном ходу русские корабли резали японский «мешок» по диагонали.

«Еще нет разрешения императора, – проносилось в голове Хейхатиро. – Еще не все до конца согласовано с Ойямой. Выйдет опрометчиво. Никто не предупрежден. Момент пока не настал».

Русские быстро отдалялись. Вдалеке «Фудзи» и «Ясима» расходились в стороны, уступая им дорогу. На стеньгах «Хатсусе» колыхался сигнал по международному своду: «Счастливого пути».

Адмирал Того спустился к себе. Он сделал все так, как и предусматривалось планом. Порт-Артур в любом случае мышеловка для русских. А Японии еще надо немного времени на подготовку. Самую малость. Так что можно с легким сердцем сказать – все идет по плану. Только четкий план Того считал уж если не идеальным, то по крайней мере единственно надежным способом действий. Не надо экспромтов. В штабных играх все давно отработано до мелочей. Незачем путать карты самому себе.

Но Хейхатиро все же что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, будто он перестает владеть ситуацией. Хотя с виду все события и развиваются по японскому сценарию. Такое предчувствие возникло у Хейхатиро совсем недавно. Еще несколько месяцев назад он был абсолютно уверен, что задает темп игре. Теперь на него периодически накатывало сомнение в этом. Как прибой на волнорезы в Сасебо.

Склонив голову перед портретом императора, адмирал Того вдруг подумал, что, быть может, сегодня он только что совершил роковую ошибку…

14

Адмирал Фелькерзам очень спешил. Суда его эскадры выжимали максимум из своих по большей части изношенных котлов и механизмов. На стоянках в режиме аврала грузили уголь. Им забивали угольные ямы кораблей до предела. Уголь складывали прямо на палубах. Матросы ходили черные. Угольная крошка въедалась в их руки и лица. Мытье помогало мало.

Вскоре на кораблях начались поломки. Три дня задерживал эскадру в Киле броненосец «Наварин». На нем ремонтировали машину. Управились в рекордные сроки – «Наварина» бросать было никак нельзя.

– Черт бы побрал эту проклятую посудину, – отчаянно ругался во чреве броненосца кочегар Егор Шолов. Перепачканный с ног до головы, похожий на мавра, он, однако, усердно закидывал немецкий уголь в топку разводящего пары родного броненосца. Густо дымя своими четырьмя трубами, «Наварин» исправно выползал на внешний рейд к ожидавшей его русской эскадре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

15

Александр Лысёв

«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.

Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.

Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.

Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…

Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»

А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.

Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.

Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.

К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.

Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.

1

– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.

Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.

Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…

Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…

Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.

Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.

Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:

– Еремеев, останешься коноводить.

– Слушаю, вашбродь.

Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.

– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:

– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…

Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:

– Эй, Митрич! Встречай гостей!

Тишина.

– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.

Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:

– Здорово, Митрич!

Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.

– От те раз… – оторопел казак.

В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.

Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.

– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.

– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.

– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…

На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.

– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.

Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…

Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.

На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.

– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.

Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:

– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…

И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.

2

– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!

Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:

– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.

Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.

– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…

– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:

– Здесь вам не Баден-Баден.

По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.

Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.

Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.

– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.

– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!

Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:

– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!

– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?

– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.

– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.

– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…

Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.

– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.

– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?

– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…

– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?

– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.

Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:

– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.

– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…

– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.

– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.

Мигунин с Шишкиным переглянулись.

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.

– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.

Веточкин стоял пунцовый.

– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.

– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.

3

– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.

– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?

– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.

– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.

– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.

Мигунин ответил просто:

– Думать всегда рекомендовано.

– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.

– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.

– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…

С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.

– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?

Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.

Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?

– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.

В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.

– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.

Мигунин бросил салфетку на стол:

– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…

– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.

– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…

– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.

– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.

– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?

– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:

– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…

– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.

Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.

– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!

– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.

– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.

Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…

А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…

Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.

– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.

– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…

Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.

…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:

– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?

– Да, Василий. Спасибо. Едем.

Под мерное цоканье лошадки Ключевский с рассеянным видом наблюдал из коляски улицы столицы. На коленях его разместился объемистый саквояж. Дома хорошо. Правда, некоторые дни летом в Питере случаются душноватыми…

3

«Душно, душно. Не иначе быть грозе».

Николай поднял глаза к небу. Наступающий вечер заволакивало сизой хмарью. Захотелось расстегнуть крючки на воротнике мундира. Отстегнул верхний, вздохнул поглубже. Еще раз оглядел внутренний дворик Зимнего дворца. Остановился напротив арки. Через закрытые ворота была видна безлюдная в этот час Дворцовая площадь. Литые украшения на воротах подобно сказочной аппликации накладывались на громаду Александрийского столпа. Из-за него на площадь вырывалась колесница. Царь сделал навстречу ей еще несколько шагов. Впереди замаячили неподвижные фигуры караула Семеновского полка. Рука машинально застегнула верхний крючок. Николай беззвучно усмехнулся и тихо отступил назад…

Только сегодня император вернулся в Петербург. Аликс и дочери тут же отбыли в Царское. Так будет лучше всего, в городе хорошо не отдохнешь. Особенно после такой поездки. Впрочем, последнее относилось больше всего непосредственно к нему, Николаю II, самодержцу Всероссийскому.

Жарким июльским днем 1903 года царский поезд выходил из Петергофа в Арзамас. 17-го уже были в Сарове на торжествах, посвященных канонизации преподобного Серафима. Такого скопления народа Николай не видел со времен Ходынки. Но, слава богу, повторения последней не случилось. Правда, досталось бедняге Фредериксу. Он споткнулся в толпе, сопровождавшей императора, и кто-то наступил ему на лицо. К счастью, отделался пустяками. Вообще, тамошний губернатор Лауниц молодец. Не то что дядя Сергей в Москве при коронации…

4

От вторичного воспоминания о Ходынке Николая даже передернуло. Он поспешил перенестись мыслями в приятное. Перед глазами проплыло совсем недавнее: колокольный звон, духовенство в парадных одеяниях. И куда ни кинь глаз – огромное количество народа. А потом шоссе вдоль речки Саровки. Несмотря на совсем тонкую цепочку солдат вдоль маршрута движения, обошлось без эксцессов. Вот только Фредерикс…

А после древняя обитель на горе в лучах заходящего солнца, вечерня с дивным синодальным хором. Купание царицы у скита Преподобного. Он, конечно, обожает дочек. Но как хочется наследника! Николай улыбнулся: «Ничего, попробуем еще раз. Бог даст, будет сын…»

После отъезда Александры в Дивеевский монастырь Николай задержался на подворье. Старец подошел к нему сам. Взглянул в глаза. Сказал одно только слово: «Пойдем». Свита опешила. Монахи замерли, благоговейно склонив головы перед старцем. А тот, больше не глядя на Николая, не ожидая никого, медленно уходил от всех в отдаленную часть подворья. Отворил неприметную дверь, прошел, оставив дверь приоткрытой. Как бы приглашая, но оставляя выбор…

Царь, жестом остановив всех на своих местах, вошел вслед за старцем. Один. Для описания своего состояния тогда Николай так и не смог найти подходящих слов. Не находит он их и сейчас… С выездом из Сарова задержались на четыре часа. Торжественные мероприятия закончили без участия императора. Выйдя на закате из подворья, Николай приказал кортежу ехать на платформу. Царский поезд полным ходом проследовал на север. 19 июля уже были в Москве, а на следующий день в Петербурге…

На сегодняшний вечер оставалось сделать лишь несколько распоряжений. Николай дал их лично генерал-лейтенанту Мосолову, начальнику канцелярии Министерства императорского двора. Еще возвращаясь с прогулки, Николай уже знал, что сегодня же уедет из столицы вновь. Пусть семья отдыхает в Царском Селе. Он им телеграфирует. А сегодня пока не поздно – уехать в Гатчину.

В девять вечера в Александровской еще было светло. От императорского поезда отцепили половину вагонов. Со стороны города надвигалась гроза. Николая ждал экипаж. Вокруг гарцевал конвой. Царь докурил на перроне папиросу. Последнюю из второй за сегодня коробки. Да, Аликс он телеграфирует завтра. Пусть отдохнет с детьми несколько дней.

Николай вернулся в свой салон-вагон. Через четверть часа поезд, слегка дернувшись, медленно выплывал со станции Александровская. У перрона остался стоять пустой экипаж.

В Гатчине оказались задолго до одиннадцати. Императорский поезд прибыл неожиданно, ломая все давно устоявшиеся церемониалы. На лицах немногих встречающих чинов в сей неурочный час запечатлелись недоумение и тревога. Все это резко контрастировало с обычной обстоятельной манерой проведения всех придворных поездок и мероприятий, установившейся в текущее царствование. Только гвардейцы конвоя были спокойны и невозмутимы.

Николай вышел, коротко поздоровался с присутствующими. Вместо приготовленного экипажа приказал подать себе коня. Легко вспрыгнул в седло. Поглядел в северном направлении. По-видимому, гроза уже шла над Александровской. Небо на горизонте беззвучно прочерчивали яркие всполохи.

Смеркалось. Подъезжали к Гатчинскому дворцу. Голова конвоя уже заворачивала к парадному подъезду, когда царь вдруг неожиданно дал шпоры коню, пустив его галопом по парку. Повинуясь короткому жесту начальника конвоя, его чины веером рассыпались вслед за императором, поскакали на незначительном отдалении.

Николай гнал коня по знакомым с детства павловским охотничьим просекам. Слева и справа параллельными тропинками неслись конвойцы, не опережая царя, но и не отставая. Николай поддал еще и без того бешено несущемуся жеребцу, забирая в дальнюю, самую глухую и дикую часть парка. Усмотрев издалека просвет между деревьями, натянул поводья. Поднял коня на дыбы, перепрыгивая через упавшую сосну. Продрался сквозь бурелом, потерял фуражку. Выехал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон деревьями. Остановился, переводя дыхание.

«Господи, ну почему мне? – проносилось в голове. – Ведь отцу было бы сейчас всего пятьдесят восемь, не так уж и много… Да и до сего момента ведь все было вроде хорошо. Могло бы и дальше…»

Николай вытер ладонью взмокшее лицо. Перед глазами в который раз опять встал Саров, монастырь, услышанное…

Пошарил по карманам в поисках папирос. Папирос не было. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

«Все хорошо, все, – почти прошептал, шевеля губами. – Так надо».

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» – Слова молитвы падали каплями умиротворения…

Хрустнула ветка. Царь обернулся. На поляну въехал офицер конвоя. Спешился, подошел, протягивая потерянную Николаем фуражку:

– Ваше Величество…

Николай надел фуражку, пристегнул подбородочный ремень. На поляну въехало еще несколько человек. Царь обвел их спокойным взглядом. Потом еще раз вытер ладонью лицо. Оно было все мокрое. Сверху беззвучно уже несколько минут капали крупные капли докатившейся до Гатчины грозы.

– Все, братцы. Спасибо. Домой, домой…

4

Июльским вечером, когда на улице было особенно душно, в квартиру на Гороховой к Сергею Платоновичу Ключевскому позвонили. Собиравшаяся уже уходить горничная вернулась из прихожей обратно. Постучалась в дверь кабинета.

– Да-да!

– Сергей Платонович, к вам визитер. Представился господином Выриным.

Ключевский нашарил ногами под письменным столом тапки. Поднялся, запахивая полы халата. Отхлебнул из стакана в серебряном подстаканнике глоток остывшего чая.

После того как он утром сошел с борта «Валахии», весь сегодняшний день Сергей Платонович провел в трудах и заботах. Пришлось сделать несколько визитов в некоторые учреждения и разным лицам. Почти полуторагодовое отсутствие в столице – дело не шуточное! Под вечер он смертельно устал. Однако, услышав фамилию Вырина, бодро вышел в коридор:

– Ступайте, Глаша. Завтра как обычно.

Горничная изобразила книксен и юркнула между господами в незатворенную входную дверь. Ключевский прошагал до конца коридора, захлопнул дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Повернулся к гостю:

– Здравствуйте, Афанасий Николаевич.

Вырин протянул руку, потряс протянутую в ответ ладонь Ключевского:

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.

Ключевский распахнул двери в гостиную:

– Проходите, Афанасий Николаевич.

Пока Вырин располагался, хозяин достал бутылку коньяка. Легонько потряс ей в воздухе:

– Полуторалетнюю выдержку гарантирую точно…

Проговорили долго. За окном стало темнеть. Как-то уж слишком резко.

Вырин оперся о подоконник:

– Гроза собирается.

Прошелся по комнате. Еще раз покосился на стоящий рядом с коньячной бутылкой прямо на столе саквояж. Посмотрел на Ключевского:

– Слушай, а ты что, и вправду бабочек с Новой Гвинеи привез?

Ключевский усмехнулся:

– Было дело. Только чуть северо-западнее.

– Когда ж ты успел, милый человек?

– Выпадало время между нашими заботами. Там кроме бабочек еще кое-что интересное водится. Сдал сегодня экспонаты на хранение при Академии наук. Там своя специфика, особые условия хранения нужны…

По всему было видать, что Сергей Платонович готов пуститься в подробные разъяснения об объектах своей научной деятельности. Вырин недоуменно потряс головой:

– Погоди, погоди. Так твои сундуки, что ты сегодня в Академию привез, и вправду научную ценность представляют?

– Обижаете, Афанасий Николаевич. – Ключевский откинулся в кресле и даже, как показалось Вырину, досадливо оттопырил губу. – Мне, между прочим, диссертацию писать предлагали. Может, и напишу… на старости лет.

– То-то я смотрю, ты первым делом в Академию поехал.

– Ну не в Адмиралтейство же у всех на виду, – ухмыльнулся в бороду Ключевский.

За окном прогрохотало. На мостовую упали первые капли воды. Через минуту дождь шел сплошной стеной.

Вырин стоял в дверях с саквояжем в руках:

5

– Не вымокнет?

– Нет. Он непромокаемый, – ответил Ключевский. – Вы вот так один и пойдете?

Вырин кивнул:

– Возьму извозчика.

– Такой ливень. Я дам вам Дедушкина.

Сергей Платонович ушел в глубину квартиры. Через минуту вышел вместе со своим помощником по экспедиции, человеком весьма внушительной физической комплекции.

– Дедушкин, поступаете в распоряжение капитана второго ранга Вырина.

– Есть!

Дедушкин вытянулся во фронт и так щелкнул каблуками, что эхо разнеслось по всем закоулкам огромной квартиры.

– Тихо, тихо, – улыбнулся Вырин.

Лицо Дедушкина расплылось в ответной улыбке:

– Завсегда вами весьма довольны, Афанасий Николаевич.

5

– Ну и что ты по поводу всего этого скажешь, Степа? – спросил один заслуженный адмирал другого не менее заслуженного адмирала.

Адмиралы возвращались поездом из Гатчины в Петербург. Небольшой столик был уставлен стаканами с чаем и весьма скромной снедью, прихваченной на скорую руку из вокзального буфета. В купе стоял крепкий аромат гаванских сигар. Беспрерывно выпускаемые то одним, то другим адмиралом кольца дыма уносились в приоткрытое окно вагона. Больше в купе никого не было.

– Вот мы с тобой тут как испанцы дымим табачком кубинским. А ведь они свою войну плохо кончили…

– Да и начали неважнецки.

– Ладно, не ворчи…

– Предстоит большая работа, Зиновий, – отвечал другой адмирал. В очередной раз пыхнул сигарой. – Причем в кратчайшие сроки…

Накануне вечером на петербургские квартиры адмиралов нарочными были доставлены пакеты из канцелярии Министерства императорского двора. По личному распоряжению Государя каждому адмиралу надлежало явиться 21 июля к 10 часам утра в гатчинскую резиденцию. Рано утром за каждым из адмиралов были высланы экипажи, отвезшие их на один вокзал. На этом вокзале адмиралы сели на один поезд. Правда, о том, что ехали вместе, узнали, только сойдя в Гатчине. Успев друг друга лишь поприветствовать, отправились на заранее высланных колясках в императорский дворец.

Ровно в десять Зиновий Петрович Рожественский и Степан Осипович Макаров стояли в приемной перед дверью царского кабинета. Обменялись выжидательными взглядами. Поговорить так и не успели. Распахнулись створки дверей…

Николай недавно вернулся с пешей прогулки по гатчинскому парку. Выглядел отдохнувшим, держался спокойно и уверенно. Сразу поднялся из-за стола, пожал вошедшим руки. Предложением обсудить дальневосточную тему не удивил…

Беседа с царем продолжалась несколько часов. Николай с первых минут попросил обрисовать возможные, по мнению адмиралов, варианты развития событий в случае конфликта с Японией. Попросил высказаться с предельной откровенностью.

Макаров с Рожественским излагали поочередно. Не сговариваясь, дополняли друг друга. Царь почти все время только внимательно слушал.

Картинка, которую, справедливости ради следует отметить, уже затрагивалась в большем или меньшем приближении на разных совещаниях у царя, в общих чертах вырисовывалась следующая. Японский флот окончательно завершит все приготовления к войне к концу текущего, 1903 года. До этого момента начало боевых действий маловероятно. Задача японцев – захватить господство на море. Это им необходимо, чтобы высадить на материк свою сухопутную армию и обеспечивать ее снабжение с Японских островов. Господство на море – основное условие для достижения японцами победы. При соблюдении этого условия Япония может беспрепятственно наращивать свои сухопутные силы в любой точке Дальнего Востока. Вероятнее всего, это будут Корея, Маньчжурия, Ляодунский полуостров, возможно Приморье. Операционные линии японской армии на континенте окажутся очень короткими. Это позволит японскому сухопутному командованию в кратчайшие сроки после начала войны сосредоточить на театре боевых действий огромное количество сил и средств. Практически такое, какое может быть ограничено только ресурсами самой Японии. А это для дальневосточного театра очень внушительная цифра.

Разумеется, первейшей задачей Японского флота является ликвидация фактора нашей морской угрозы в восточных морях. Японское военно-морское командование не остановится ни перед какими средствами для решения этой задачи. К числу таковых средств можно отнести блокирование нашего флота в его основной базе Порт-Артуре, а также эскадренный бой. Скорее всего, японская сторона будет до последней возможности затягивать блокаду, ослабляя всеми способами нашу тихоокеанскую эскадру. Эскадренного боя японское командование по собственной инициативе на первом этапе войны искать не будет. Но в случае наших решительных действий, могущих поставить под угрозу морские коммуникации японской армии на материке, японцы эскадренный бой, безусловно, примут. Скорее всего, к моменту эскадренного боя наш флот на Дальнем Востоке, который сейчас объективно слабее японского, будет ослаблен еще больше. Японцы имеют все шансы на успех в генеральном морском сражении. Вместе с тем резонно предположить, что даже в случае нашего морского поражения или полного истребления наших кораблей, находящихся на данный момент в восточных морях, противник также понесет потери во всех основных классах своих боевых судов. Мы имеем возможность послать на Дальний Восток еще один флот. Основной костяк его составят новейшие броненосцы. Их готовности предполагается достичь к лету 1904 года. Несколько месяцев займет переход второй эскадры на театр боевых действий. Ее можно будет усилить всеми имеющимися у нас свободными силами. Вторая эскадра в восточных морях соединится с первой, либо с ее остатками, либо будет добиваться господства на море самостоятельно.

– Что мешает послать все имеющиеся у нас свободные корабли на Дальний Восток прямо сейчас? – задал вопрос Николай.

– Это будет означать, что мы открыто взяли курс на войну прямо сейчас. А мы к ней, как известно Вашему Величеству, будем готовы почти на год позже Японии, к концу 1904-го – началу 1905 года.

– Пусть война! – заявил царь.

Это было ново в его позиции.

– К тому же, Ваше Величество, как справедливо отмечал военный министр, сосредоточение нашей армии в силах, достаточных для достижения победы над японскими войсками на суше, займет чрезвычайно длительный период. Японцы будут сильнее нас на сухопутном фронте как минимум первые полгода с начала конфликта. Тут ничего не поделаешь. Пропускная способность нашей единственной железной дороги очень мала. Куропаткин обречен отступать и накапливать силы. Это единственный способ действий.

– Да, да, – царь закивал. – Мы еще непременно обсудим все наши совместные действия с Алексеем Николаевичем.

Царь прошелся по кабинету:

– Получается пляска под японскую дудку. Торопимся, хотя заранее знаем, что не успеем. Черноморский флот на Дальний Восток я отправить не могу – это затруднительно по международным соглашениям, да и, боюсь, в складывающейся обстановке вообще невозможно. Отправить прямо сейчас сильную эскадру с Балтики… Это сделает нас хозяевами положения на Тихом океане? До конца года корабли успеют прийти в Порт-Артур.

Макаров покачал головой:

– Корабли в Артур придут. Но это все, Ваше Величество, суда устаревшие.

– Без новейших броненосцев нам не обойтись, – твердо заявил Рожественский.

– Нам нужно время, – продолжали адмиралы. Даже если Тихоокеанский флот погибнет весь, даже если потерпит неудачу вторая эскадра, даже если предположить чудовищную мысль, что японцы уничтожат все посланные нами на Дальний Восток корабли (ну только предположим самое худшее и невероятное), а Куропаткин отступит за Харбин или даже в Сибирь – мы все равно выиграем войну с Японией. Пусть период отступлений продолжится год-полтора, пусть обществу придется пережить горькие разочарования и испытания – мы все равно обречены на победу. В войну включится фактор ресурсов. В этом поединке у Японии нет шансов. К исходу второго года войны, даже если для нас на море все сложится фатально неудачно (что уж совсем мало правдоподобно, почти хором проговорили адмиралы), вопрос будет заключаться лишь в том, сможем ли мы высадиться в Токио сразу или для этого потребуется еще некоторое время. Весь континент – Маньчжурия, Корея, Ляодун – будет за нами. Даже если Япония продолжит сопротивление, задачи войны будут нами успешно решены. Японцам останутся их собственные острова, измотанные и истощенные неравным состязанием, которое закончилось не в их пользу. Возможно, они осознают это еще раньше и предложат мир сами.

6

– Военный министр Куропаткин, Ваше Величество, назвал главный залог нашего успеха, – проговорил Рожественский. – Это терпение и планомерные усилия.

– Ну и фактор времени, конечно, – добавил Макаров.

Николай подошел к окну. В парке шумели вековые деревья-исполины. Повернулся к собеседникам. Произнес тихо и внятно:

– Нет у нас времени, господа.

Адмиралы переглянулись.

– Давайте прогуляемся, – предложил царь.

Ходили по берегу озера. По посыпанным песком дорожкам. Перешли изогнутый мостик. После ночной грозы было свежо и чисто.

– Люблю Гатчину, – проговорил Николай. – В последние годы редко сюда приезжал. Очень жаль. Большущий кусок детства здесь провел…

Николая в очередной раз схватило странное желание, чтобы никакой войны вообще не было. Ведь у батюшки-то получалось столько лет подряд… Поднял глаза к небу, в котором жило вечное Неизбежное. Парадоксально, когда оно вдруг предоставляет тебе выбор…

Разговор продолжали в царском кабинете. Жестом усадив адмиралов в кресло, Николай прохаживался от стола к окну и обратно:

– Я хочу, чтобы вы исходили из сроков начала войны с Японией, приходящихся на конец этого года – самое начало следующего. Сосредоточьтесь всецело на делах военно-морских. Раньше японцы не начнут. Промедлят – нам на руку. Но последнее вряд ли.

А теперь главное. Войну надо выиграть за первый же год. Выиграть убедительно и однозначно. А еще лучше – меньше чем за год.

Перехватив выражение глаз адмиралов, царь добавил:

– Нужны соображения в таком вот направлении. Считайте это моей монаршей волей…

Теперь поднялись Макаров с Рожественским. Николай замер у своего письменного стола. Адмиралы походили, встретились глазами.

– Соображения-то, конечно, есть, Ваше Величество.

– По долгу службы… – замялся Рожественский.

– Зиновий Петрович как начальник Главного морского штаба… – протянул Макаров.

Сейчас в адмиралах промелькнуло что-то от тех двух молодых авантюрных офицеров, каковыми они были во время последней Русско-турецкой войны. Тогда тоже казалось, что стоящую на Черном море задачу не решить. Но видимая нерешаемость задачи лишь только раззадоривала искать оригинальные и непредсказуемые варианты. Николаю показалось, что первый изложенный сценарий войны с Японией отнюдь не единственное, над чем работали эти лучшие в своем времени умы российского флота. Царь не ошибся.

– Ваше Величество, в самом общем приближении это выглядит следующим образом… – начал излагать Макаров.

Через весьма продолжительное время его сменил Рожественский:

– Вместе с тем для обеспечения такого варианта были предприняты следующие конкретные шаги…

Вторая аудиенция была назначена царем через три дня. Здесь же, в Гатчине. При полном соблюдении секретности…

– Да, Степа. – Рожественский выпустил в потолок вагона струйку дыма. – Куропаткин недоволен будет. Авантюру мы предложили порядочную.

– Алексею Николаевичу и вправду деваться некуда. Сколько ни фантазируй, все мысли вдоль железки вытянуты будут. Он девятнадцать раз план отступления на Харбин переделывал. В корне ничего не поменять, хоть ты тресни.

– И я с ним согласен. – Рожественский затушил сигару в пепельнице. Помолчал. – А у нас если проработать все детали, да отшлифовать…

– Многоходовая комбинация. – В Макарове уже вовсю рассуждал стратег. – Очень многое нужно заставить сложиться на разных этапах. Правильно сложиться. Хотя, если вдуматься, риск не так уж и велик. Подстраховочные варианты есть. Почти на каждом этапе. Ты главное-то уловил, Зиновий?

– Руки у нас развязаны. Почитай, по большому счету, почти впервые за восемь лет опять солировать можем.

Макаров закивал, довольный:

– Ну и в конце концов, флот мы или кот пометил? Нам главное японцев на море разделать. Тогда и Куропаткину расстраиваться не придется. Ну а уж если что – ему и карты в руки… Оставшиеся.

6

Семен Семенович Цибулевич-Панченко с комфортом расположился в банкетном зале ресторана «Палкин», гостеприимно распахнувшего свои двери на углу Невского и Владимирского проспектов. В этот жаркий июльский день посетителей практически не было. Семен Семенович выбрал уютный столик, из-за которого была видна вся почти пустая ресторация. Несмотря на ранний для обеда час, заказанные Семеном Семеновичем блюда отличались размахом и разнообразием. Цибулевич-Панченко уже откушал бульона со слоеными пирожками. Перед ним красовался опустошенный бокал мадеры. Недоеденную тарелку с форелью под белым голландским соусом уважаемый посетитель отставил на середину стола. Теперь он неторопливо смаковал белое сухое вино. Принесли спаржу и артишоки в сухарях и в масле. Семен Семенович ожидал индейку.

Обед протекал в лучших столичных традициях, от которых Цибулевич-Панченко не успел отвыкнуть за время своего годичного путешествия по русскому Дальнему Востоку. Но некоторые обстоятельства досточтимого Семена Семеновича несколько смущали и даже озадачивали. Известный гурман, он не раз представлял свой первый после длительного отсутствия обед в одном из лучших заведений Петербурга. Представлял безупречное качество блюд и обслуживания. А самое главное, почти физически заранее ощущал то эстетическое удовольствие, которое он получит от такой трапезы. Теперь Семен Семенович слегка недоумевал. Нет-нет, разумеется, все было безупречно, вкусно и эстетично. Но ощущения, что так может быть только в Петербурге и нигде больше, Цибулевич-Панченко поймать так и не мог.

Принесли индейку. Она распространяла божественный запах, вся поблескивала, облитая собственным золотистым соком. Смазанные куриной печенкой, вокруг индейки красовались на хрустящих гренках жареные перепела. На столе появилась вазочка с зеленым салатом ромен. В блестящем ведерке со льдом возникла бутылка шампанского.

Семен Семенович глубоко вздохнул и продолжил трапезу. Любивший вкусно покушать, Цибулевич-Панченко наконец осознал, почему он не испытывает чувства ностальгии при визите без преувеличения в лучший столичный ресторан. Дело в том, что многие заведения Дальнего Востока, которые Семен Семенович имел, прямо скажем, удовольствие посещать, могли составить достойную конкуренцию петербургским. Заведения встречались, конечно, разные на пути следования Цибулевича-Панченко. Буфеты Транссибирской магистрали вызывали у Семена Семеновича изжогу. В Маньчжурии – Харбине, Мукдене, Ляояне – кормили значительно лучше. Во Владивостоке он был приятно удивлен изысканностью меню в тамошних ресторациях. Но окончательно сразил его Порт-Артур, непосредственно из которого Семен Семенович возвращался в Россию. Приехав в Артур этой весной, Цибулевич-Панченко был поражен европейским видом города на самой дальней окраине империи. Прошлый раз Семен Семенович бывал в Артуре в конце минувшего столетия, вскоре после того, как он был арендован Россией у Китая. Тогда в плане бытовых удобств это был весьма неопрятный китайский городишко. Теперь же на Ляодунском полуострове возник совершенно новый город. Во всех отношениях город европейский. С прямыми и широкими улицами. С жилыми домами, магазинами, гостиницами, ресторанами. Ассортимент предлагаемых в Артуре товаров и услуг ничуть не уступал петербургскому. Что-то стоило подороже. Так ведь что-то и подешевле! А воспоминания об обедах в лучшем порт-артурском ресторане «Саратов» вызывали до сих пор у Семена Семеновича благоутробное слюноотделение. Только вот сюрприза с приятным ностальгическим обедом в столице не получилось. Обед выходил просто приятным…

Фигуру высокого статного военного Цибулевич-Панченко заметил сразу, лишь тот вошел в «Палкин». И сразу же узнал, несмотря на достаточно поверхностное знакомство, состоявшееся пару дней назад в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Вхож был Семен Семенович во многие заведения, прямо скажем, закрытые для лиц гражданских. А этого офицера ему представил… А кто ж представил? Вот те раз – и не вспомнить. Сам он Цибулевичу, что ли, навязался? Да нет, чепуха – там люди серьезные, с бумагами да предписаниями. Вот и офицер этот какие-то документы нес, схемы. Ладно, не важно. Они тогда так интересно и душевно побеседовали. Общих знакомых поминали. Раз Генштаб – значит, дело проверенное. Как же его?..

7

Профессиональная журналистская память тут же подсказала имя офицера.

– Господин Хлебников! – громко произнес Цибулевич-Панченко.

Военный обвел взглядом зал, быстро нашел говорившего, который к тому же приветственно и неторопливо махал ему рукой. Несколько секунд смотрел чуть недоуменно. Потом расплылся в улыбке, от чего кошачьи усы поползли в стороны. И прямиком зашагал к столику Цибулевича-Панченко:

– Здравствуйте, уважаемый Семен Семенович!

– Позвольте, ротмистр, пригласить вас за мой столик. – Цибулевич-Панченко слегка обозначил, что он привстал со своего стула.

– Премного благодарен, – охотно согласился Хлебников. И пока он усаживался, Цибулевич-Панченко уже властно щелкал пальцами спешащему к их столику одетому в белоснежное служителю.

– Разрешите вас угостить, ротмистр.

– Ну, мне право…

– Полноте-полноте… – уже вовсю барствовал Цибулевич.

Как уже отмечалось, Хлебников и Цибулевич-Панченко близкими знакомыми не являлись. Но сейчас, недавно вернувшись в столицу, оба были рады обменяться впечатлениями о своих поездках. При прошлой их встрече Хлебников рассказывал о боксерском восстании в Китае. Как их на эту тему занесло – уже и не упомнишь. Рассказчиком Хлебников оказался замечательным. И опыта боевого имел немало, судя по его словам. Вот и сегодня, в продолжение прежней темы, с ходу возобновил прерванный делами на Дворцовой разговор про немцев, которые устроили в Китае во время подавления восстания Большого Кулака настоящую резню.

– Миротворческий контингент, понимаете ли! Европа, понимаете ли! – восклицал ротмистр.

С гордостью отмечал, что русские войска тогда вели себя гуманнее всех европейских военных. Да и по сей день находятся на должной высоте. Цибулевич-Панченко напомнил, какой резонанс вызвали во всем мире слова германского кайзера Вильгельма II, сказанные своим солдатам перед отправкой на Дальний Восток:

– «Будьте вторыми гуннами». Это же им кайзер говорит!

– А знаете, я его понимаю, – вдруг неожиданно горячо согласился с кайзером ротмистр. – Мы жалели этих китайских мерзавцев, а они громят нашу дорогу в Маньчжурии.

– Ну, это хунхузы, разбойники… – наводил разговор Цибулевич-Панченко. – Отдельные инциденты.

– Хорошенькое дело, Семен Семенович, – возмущался Хлебников. – Эти хунхузы меня чуть напрочь не ухлопали. Получил пулю в плечо, аж сознания лишился. Спасибо казакам, не бросили, вытащили. Насилу отбились от них тогда.

– Я ездил. На дороге стало гораздо спокойнее, – заметил журналист.

– Ну, боремся, конечно. Охрану усилили. Только я бы без всякого сожаления любого попавшегося у дороги с оружием вешал бы. На веревке или на собственной косе, если таковая имеется. А то представьте, и с фальшивыми косами экземпляры попадались.

– Это дело китайского правительства, – заметил Цибулевич-Панченко.

Принесли десерт – сбитые сливки с ананасным ликером, украшенные сахарными розами и карамелью. Семен Семенович заказал еще кофе с коньяком, а также фрукты и после долгих и мучительных раздумий сразу три вида сыров – рокфор, бри и швейцарский. Трудная это штука – выбор…

– А на меня Порт-Артур очень сильное впечатление произвел, – продолжил журналист, когда служитель в белоснежном умчался выполнять заказ. Семен Семенович неспеша, солидно и с расстановкой вещал о своей последней поездке по Дальнему Востоку. О сотрудничестве с ведущими периодическими изданиями, в которых он публиковал свои путевые заметки.

– Да, да, читал, читал, – закивал Хлебников, – очень ярко. Я бы сказал, хлестко, убедительно, со знанием предмета.

Семен Семенович лениво повел плечами, всем своим видом показывая, что иначе он написать и не может. В продолжение отметил, что собирается опубликовать книгу, сведя все заметки воедино.

– Не сомневаюсь, выйдет здорово. – Хлебников салфеткой стер с усов сбитые сливки. – Уж зная вас… А что вы там говорите Порт-Артур?

– Очень сильно прибавил, – отвечал Цибулевич-Панченко.

– Морские батареи или сухопутные форты? – быстро осведомился ротмистр. – Или… все уже почти отстроили?

– Да это… – махнул рукой собеседник. – Я вас умоляю! На большинстве военных объектов там еще и конь не валялся.

Хлебников едва заметно усмехнулся.

– Но сам город! – продолжал Цибулевич-Панченко. – Вы не представляете, ротмистр. Это уголок Европы на краю света! А по соседству на Ляодуне город Дальний! Это же наши экономические ворота на востоке. Пристани, склады, пакгаузы, все коммуникации. Дальний в короткий срок стал первоклассным коммерческим портом. Мы еще раскачаем железную дорогу, которую вы так доблестно защищаете.

Ротмистр охотно покивал.

– Вы представляете, в Порт-Артуре будет трамвай ходить! – Семен Семенович заметно оживился.

Хлебников вздернул бровь. Его это искренне удивило.

– Да у нас в Петербурге трамвая нет, – покачал головой ротмистр. – Конка в Артуре…

– Да какая конка! – воскликнул Семен Семенович. – Настоящий электрический трамвай. Как в Киеве. Будет электрическое освещение улиц, крытые павильоны для пассажиров, вагоны двух классов, да еще китайский вагон. Купец первой гильдии Моисей Акимович Гинзбург проект осуществляет. Говорят, – Цибулевич-Панченко чуть понизил голос, – говорят, у самого Шишкина по конкурсу выиграл.

Допивая кофе, Хлебников рассказал, как возвращался вместе с Шишкиным на «Валахии» из Гамбурга. Журналист заинтересовался фигурой магната вблизи.

– Он без лишних церемоний, – охарактеризовал Шишкина ротмистр, – очень приятный собеседник.

Вынул часы, откинул крышку циферблата:

– Извините, Семен Семенович. Служба. Необходимо явиться…

– Понимаю, – остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. – Я обычно обедаю в «Палкине». Всегда буду рад, если вы ко мне сможете присоединиться.

– Благодарю. – Хлебников поднялся. Улыбнулся. – Я еще некоторое время буду болтаться между колесницей на Дворцовой и съемной квартирой. Взял, знаете ли, меблированные комнаты на Лиговке… До окончательного излечения. Далековато, но… Ничего-ничего! Затем, надеюсь, вернусь в полк. Полагаю, Семен Семенович, у меня будет возможность угостить обедом вас?

– Считайте, что договорились.

7

Второе совещание в Гатчине проходило поздно вечером 23 июля 1903 года. Николай только что прибыл из Царского Села. Эти три дня он провел с семьей. Выглядел спокойным, отдохнувшим. Государственными делами занимался менее обычного. Махина имперской управленческой машины вращалась согласно заведенным распорядкам. Несколько раз в Царское с докладами приезжали министры. Несколько раз к начальнику канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенанту Мосолову прибывали фельдъегери с пакетами. Иногда их отпускали тут же. Иногда им приходилось подолгу ждать на удобных кожаных креслах в приемной. Мосолов выходил от императора, выносил запечатанные сургучом конверты. Получая их, фельдъегери исчезали так же неприметно, как и появлялись. В общем, с виду все шло своим чередом.

Этим вечером в приемной гатчинского кабинета императора дожидались несколько виднейших персон из числа военно-морского руководства. Все при папках невероятных размеров. Преобладали военные моряки – адмиралы Макаров, Рожественский, Скрыдлов, Фелькерзам. И лишь последним, приехавшим прямо перед царем, был военный министр генерал Куропаткин. И все. Никаких адъютантов. В Гатчину все прибыль врозь.

Ровно в назначенное время в пустых коридорах павловского дворца послышались шаги. Все поднялись со своих мест. В круг неяркого света вступил император. Пожал каждому руку, негромко поздоровался. Распахнул двери своего кабинета, жестом приглашая всех остальных следовать за ним.

На первый взгляд совещание у царя напоминало обычный разбор стратегических действий в случае войны с Японией. Такие разборы с привлечением представителей от военного и морского министерств Николай в последнее время устраивал уже неоднократно. Однако сегодня что-то подсказывало всем присутствующим, что они будут посвящены в нечто необычное.

8

Первым, как уже повелось, выступал военный министр Куропаткин. И, разумеется, не был оригинален. Исходя из заданного царем расчетного времени начала войны с Японией, приходящегося на конец 1903-го – начало 1904 года, Куропаткин бодро рапортовал, что основная его стратегия первые три месяца конфликта будет заключаться в действиях отступательного характера.

– И вторые три месяца, Ваше Величество, я также буду отступать, – твердо заявил военный министр, обведя взглядом всех присутствующих.

Ему никто не возражал. Потому что он был абсолютно прав. Всем было слишком хорошо известно, что пока мы перевезем на Дальний Восток по единственной железной дороге один батальон, японцы успеют высадить на театре боевых действий полнокровную дивизию. Где им вздумается.

Куропаткин тем не менее в силу свойственной ему основательности пустился очередной раз в объяснения своей позиции.

– Как минимум полгода я буду избегать больших сражений и вести арьергардные бои. Цель их – лишь задать определенный темп продвижению японцев вперед. Но никак не воспрепятствовать этому продвижению. Более того, любую упорную оборону до накопления достаточных резервов я считаю безответственной и преступной.

– А флот? А его база Порт-Артур? – задали свои обычные вопросы адмиралы. – Где нам базироваться?

– Оборону Квантунского укрепленного района и крепости Порт-Артура я считаю необходимым вести до последней возможности, – заявил Куропаткин.

– Достаточно ли там сил? – осведомился царь.

– Гарнизон Порт-Артура весьма силен, – отвечал военный министр. – Усиливать его за счет разворачивающейся в Маньчжурии полевой армии я не считаю целесообразным.

– Отчего ж? – поинтересовался Фелькерзам.

– Это сделает Порт-Артур центром приложения усилий японской армии. Мы будем лишены возможности создавать противнику угрозу из Маньчжурии. Ваш флот будет уничтожен очень быстро с суши.

При последних словах военного министра все адмиралы, не сговариваясь, грозно на него зыркнули.

– Наш флот, – мягко поправил царь.

– Разумеется, Ваше Величество, – одернул мундир Куропаткин.

– Порт-Артур и так станет центром приложения усилий японцев на суше. База флота будет им как кость в горле, – проговорил Скрыдлов.

– Это при условии, если флот позволит себя там запереть, – вежливо парировал военный министр.

– Надо признать, что сейчас мы на море слабее японцев, – констатировал Фелькерзам.

Рожественский с Макаровым молчали.

– Впрочем, мы можем действовать на их коммуникациях из Артура и Владивостока, – признал Скрыдлов.

– Что замедлит темп их продвижения по Маньчжурии, даст нам возможность беспокоить их с севера на артурском направлении, тем самым ослабляя давление на крепость с суши, – подхватил Куропаткин. – Накопив достаточно сил, мы перейдем в контрнаступление и деблокируем базу флота.

– К тому времени на театр боевых действий подойдет наша балтийская эскадра, в состав которой войдут новейшие броненосцы, – уверенно развивал уже не раз обсуждавшуюся идею Фелькерзам. – Она соединится с порт-артурской, что окончательно обеспечит нам господство на море.

– Все так, все так, – задумчиво покивал царь уже не раз звучавшим в его присутствии планам.

– Конечно, это потребует времени, – словно угадав ход мыслей императора, продолжил разговор военный министр. – Громких побед поначалу не ждите. На первом этапе, даже если мне представится возможность нанести сильные потери японцам, даже выиграть несколько сражений, но при этом потерять значительную часть нашей армии, я от такого откажусь сознательно. Будет команда на отход. Однозначно.

– Так-так, – опять задумчиво покивал царь.

Николай прошелся по кабинету, резко развернулся на каблуках. Оглядел всех присутствующих:

– Большое спасибо, Алексей Николаевич, – кивнул Куропаткину. Посмотрел на адмиралов. – Спасибо, господа. А теперь я прошу вас выслушать Степана Осиповича. Считайте все сказанное им непосредственным руководством к действию.

Поднялся адмирал Макаров. Положил на стол папку, не открывая ее. Заговорил тоном, не терпящим возражений.

Выходило следующее. В ближайшее время на Тихий океан срочно отправляется 1-я Дальневосточная эскадра. В ее состав входят все суда Балтийского флота, готовые отправиться в дальний поход незамедлительно. Командующим назначается контр-адмирал Фелькерзам. Выход – не позднее третьей недели августа 1903 года. Все соответствующие распоряжения будут даны морскому министру Авелану и командирам портов снабжения в Кронштадте и Либаве. Расчетное время прибытия 1-й Дальневосточной эскадры в Порт-Артур – конец ноября – начало декабря 1903 года. К этому времени в Артур должны прийти все корабли, строящиеся для Тихоокеанского флота. В первую очередь речь идет о броненосце «Цесаревич», достраивавшемся в Тулоне.

Адмирал Макаров немедленно отправляется по железной дороге в Порт-Артур. Там он вступает в командование Тихоокеанским флотом, усиленным 1-й Дальневосточной эскадрой.

Из числа кораблей Тихоокеанского флота выделяется сильный отряд крейсеров. Они будут базироваться на Владивосток. Боевая задача – действия на коммуникациях японских войск. Командующий отрядом – адмирал Скрыдлов. Выезжает во Владивосток по железной дороге также незамедлительно.

После выхода 1-й Дальневосточной эскадры все заводские и портовые мощности срочно переориентируются на подготовку к выходу 2-й Дальневосточной эскадры. В ее состав должны войти новейшие броненосцы типа «Бородино». Командующий 2-й Дальневосточной эскадрой – контр-адмирал Рожественский. По мере готовности всех кораблей проекта Рожественский отправляется с ними на Дальний Восток. Вне зависимости, разразится к тому времени война с Японией или нет.

План действия сухопутных войск остается без изменений. Особое внимание уделяется удержанию Квантунского укрепленного района и базы Тихоокеанского флота – Порт-Артура. В качестве дополнения можно начинать переброску воинских контингентов в Маньчжурию прямо сейчас. Все наши военные и морские приготовления к войне с этого момента будут происходить совершенно открыто.

– О политических последствиях наших приготовлений не беспокойтесь, – вмешался император. – Всю ответственность я беру на себя.

И, обведя собравшихся пристальным взглядом, Николай твердо заявил:

– Будет война, господа. И очень скоро.

Поблагодарив Макарова, царь предоставил слово Рожественскому. Предварил он выступление начальника главного морского штаба так:

– Прежде чем вы услышите некоторые детали от Зиновия Петровича, хочу напомнить вам о недопустимости обсуждать их ни с кем, кроме как с присутствующими в этой комнате. Запомните, господа, ни с кем!

Царь вышел на середину кабинета. Все вытянулись и замерли в абсолютном молчании. После чего Зиновий Петрович Рожественский открыл папку с картами далеких морей и океанов…

8

Вырин приехал на Гороховую в шесть вечера, как и условились. Извозчика отпускать не стал. Бодро взбежал по ступенькам парадной лестницы на третий этаж. Остановился перед дубовой дверью. Позвонил в электрический звонок.

Дедушкин принял у гостя плащ, повесил его на вешалку в просторной прихожей и утопал в дальнюю комнату. Вырин вошел в гостиную. Поглядел на вышедшего к нему Сергея Платоновича Ключевского, усмехнулся:

– Хорош, ничего не скажешь.

Сергей Платонович сегодня сбрил бороду, отпущенную за время путешествия в дальних странах. Оставил только усы на английский манер. В светло-серых глазах блеснула усмешка собственному отражению в зеркале. Свежевыбритые щеки и подбородок Ключевского были заметно бледнее всего остального загорелого лица. Сразу стало видно, что Сергею Платоновичу навряд ли больше тридцати лет. Час назад Ключевский облачился во флотский сюртук с эполетами лейтенанта. Да так и остался бродить в нем по квартире. Привыкать после долгого перерыва к наутюженной форме. К приезду Афанасия Николаевича привык вполне.

9

– Едем, – коротко произнес Вырин. И, выразительно подняв глаза к потолку, весомо добавил: – Ждут. Сегодня.

По настоянию Вырина Сергей Платонович, как и его спутник, накинул поверх мундира цивильный плащ. Фуражек не взяли вовсе. Получалось ни то ни се, но Вырин убедил, что так оно и нужно. Показаться им придется только во внутренних покоях. А светиться в форме Ключевскому пока незачем. К Государю Сергей Платонович ехал впервые…

В Гатчину прибыли вечерним поездом. До назначенного часа еще оставалась уйма времени. Вырин специально взял с большим запасом. Пошли бродить почти безлюдными улочками тихого спокойного города. В закатных лучах солнца между домами купались полоски света. Вдвоем не спеша спускались вниз по Соборной улице.

– Круг посвященных ограничен чрезвычайно, – негромко говорил Вырин. – Это буквально несколько человек. В их числе и мы, Сережа.

Ключевский слушал внимательно, но на собеседника не смотрел.

– В ближайшее время почти все окажутся очень далеко от столицы. Кроме меня и… – Вырин улыбнулся уголком рта. – Вот и хотят побеседовать с каждым. Лично. Не думаю, что это займет много времени. Что требуется от тебя, мы уже обсуждали. Ты свою задачу знаешь.

– Да, Афанасий Николаевич, – кивнул Ключевский.

Дошли до проспекта Павла I. Но свернули не налево, в сторону парка и дворца, а направо. Не торопясь зашагали в направлении Красных казарм.

– Я вот все думаю, Афанасий Николаевич, – заговорил Ключевский. – Как мое возвращение вовремя пришлось. Просто удивительно.

– Да, Сережа. Попал ты, прямо скажем, с корабля на бал.

– А мы ведь когда этот вариант считали, думали не понадобится он никогда. Это ведь рискованный вариант. – Сергей Платонович пристально поглядел на собеседника.

– Да и я тебе честно скажу, Сережа. Не ожидал, что эту затею выберут. Во всех… – Вырин сделал слабый винтообразный взмах рукой. – Во всех инстанциях.

– Это окончательно?

– Да, – твердо заявил Вырин. – Обратно не отыграют. Сто процентов.

– Значит, играем, – вздохнул Ключевский.

Помолчали.

– Но Афанасий Николаевич, с военной точки зрения имеются варианты более надежные.

Вырин долго не отвечал. Молча шел рядом. Наконец заговорил:

– Видишь ли, Сережа, тут надо учитывать вариант не только военный. Тебя долго не было. У нас уже вовсю в государственных людей бомбами швыряются. Мы, конечно, у Зиновия Петровича при отделе картографии числимся… – Вырин опять усмехнулся уголком рта. – Только по ряду сведений, к которым у меня служебный доступ имеется, бомбами швыряться в ближайшее время не перестанут. А как раз наоборот.

– При чем тут японцы и война на Дальнем Востоке?

– На первый взгляд ни при чем. Но сдается мне, Сережа, на карту поставлено много больше, чем военный конфликт на окраине империи.

По Ключевскому было не понять, любуется ли он закатом или обдумывает услышанное. Возможно, и то и другое вместе. Дошли до северных ворот. За ними открывался тракт на Павловск.

– Россия четверть века живет без войн, – продолжал Вырин. – Представляешь, какой созидательный потенциал мы накопили. Перед нами в наступившем столетии открываются блестящие перспективы. Я читал в одном иностранном журнале, что если мы проживем без потрясений еще столько же, то население нашей страны удвоится. А экономика наша настолько разовьется, что будет ставить в зависимость от себя экономику ведущих европейских держав.

– Действительно, блестящие перспективы, – просто отозвался Ключевский.

– Однако неудачная война нам очень сильно повредит.

– Отчего ж неудачная? – удивился Ключевский. – Легкой прогулки, конечно, не будет. Но Японию мы одолеем непременно. Только дайте срок.

– Вот срок-то нас, похоже, и подпирает, – тихо произнес Вырин.

Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. Развернулись в обратную сторону. Снова пошли мимо Красных казарм. Теперь уже в сторону парка и дворца.

– Ты себе особо голову не забивай. Наше дело военное. Все не так просто и гладко, как кажется на первый взгляд, – говорил Вырин. – Запомни главное – нам надо обязательно выиграть войну. И чем быстрее, тем лучше…

Общение с Государем оставило у Сергея Платоновича очень приятное впечатление. Было далеко за полночь, когда Николай принял их с Выриным. На столе у императора лежали хорошо знакомые Ключевскому карты далеких морей. Обсуждали детали предстоящих морских операций. А потом пили чай. Как-то совсем запросто, по-домашнему. Офицеров оставили ночевать во дворце. Рано утром они уже ехали обратно в Петербург. В то утро Сергей Платонович как-то по-особому ощущал в себе желание защищать империю и все, что ему было дорого.

9

У управляющего морским министерством адмирала Федорова Карловича Авелана неожиданно в конце июля 1903 года резко прибавилось забот. Раза в два. Да что там в два! Раза в четыре, а то и в пять. Всю первую половину года Федор Карлович тщательно готовил отряд кораблей для усиления нашего флота на Тихом океане. К лету все отпущенные от казны на это благое дело средства были практически освоены. Надо признать, освоены педантично и добросовестно. Уж за это Федор Карлович мог ручаться со всей своей немецкой аккуратностью. В итоге к далекому плаванию был подготовлен отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса. Флагман – высокобортный трехтрубный красавец – броненосец «Ослябя», вполне еще недавней постройки, полностью прошедший плановые профилактические работы. Крейсер 1-го ранга «Аврора», пожалуй, что бы там ни говорили, лучший среди своих сестер-богинь, «Паллады» и «Дианы», уже находившихся на Дальнем Востоке. Крейсера-ветераны «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Пусть им без малого по двадцать лет каждому. Пусть ход дать могут всего узлов четырнадцать-пятнадцать. Зато полностью прошли артиллерийское перевооружение. Нынче на Дальнем Востоке любая военно-морская единица в счет будет. К этому стоит добавить девять новейших миноносцев, отстроенных в кратчайшие сроки на отечественных верфях. Определенно, Федор Карлович заслуженно чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Не гордость, он человек скромный и состоит на службе. Но глубокое удовлетворение.

Правда, из Порт-Артура пришли ремонтироваться на Балтику два эскадренных броненосца: «Сисой Великий» и «Наварин». Еще раньше покинул Дальний Восток по тем же соображениям броненосец «Николай I». Это, конечно, ослабило наш Тихоокеанский флот. Но ведь как же без ремонта? Без ремонта никак нельзя. А на окраине империи необходимых производственных мощностей не имеется…

И тут, когда Вирениус уже готов был отправиться в плавание, а Федор Карлович продолжить свои усердные труды на благо отечества, поступило распоряжение все остановить и переиграть. Распоряжение исходило лично от императора. От его имени в кабинет Авелана явились адмиралы Макаров, Рожественский и Фелькерзам. Федор Карлович господ этих, безусловно, уважал, а с Дмитрием Густавовичем Фелькерзамом был даже дружен. Но та энергия, которую развили в считаные дни Макаров с Рожественским, совершенно не вязалась со стилем работы Федора Карловича. Да и потом, было совершенно очевидно, что качественно выполнить весь заявленный адмиралами объем работ в установленные сроки вряд ли представляется возможным. Похоже, однако, что эти здравые аргументы Степана Осиповича интересовали мало. Он засел в своем кабинете в Морском министерстве, весь обложился схемами, таблицами, справочниками, ежечасно вызывал начальников всех служб флота, которые после разговора с Макаровым отправлялись выполнять данные адмиралом распоряжения чуть ли не бегом. А Зиновий Петрович и сам нередко носился по коридорам министерства. Его зычный и весьма раздраженный голос был слышен то тут, то там. Фелькерзам никуда не бегал. Успокаивал Федора Карловича, которому начинало казаться, что он вдруг перестал быть у себя в ведомстве хозяином:

– Это дело нужное, полезное. Вы не беспокойтесь.

А потом отбыл к Вирениусу на «Ослябю».

10

Реализация «нужного и полезного дела» заключалась в следующих мероприятиях. Отряд Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» переводился в Кронштадт. Им предоставлялся месяц для совершенствования боевой подготовки личного состава, проведения эволюций и стрельб. В течение этого месяца в Петербурге на Балтийском заводе усиленными темпами ремонтировались броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин». В Либаву направлялись броненосец «Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин», а также броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Новые миноносцы производили пробы машин в Финском заливе. Суда в Либаве готовились к походу – проверяли и ремонтировали агрегаты и механизмы, запасались боевыми и жизненными припасами, доукомплектовывались личным составом. В Петербурге форсировали также работы по достройке крейсера 1-го ранга «Олег». Питали надежды управиться с этой задачей в месяц, несмотря на то что все производственные мощности оказались до крайности перегруженными. В Ревеле собирались к дальнему походу также спешно переоборудованные из океанских пароходов во вспомогательные суда новоиспеченные крейсера «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек». Помимо этого, все русские военные порты и базы в течение августа 1903 года оказались заполнены множеством транспортных судов с океанскими мореходными качествами. На транспорты грузили снаряды, провизию, запасные части узлов и механизмов для новых кораблей. В первых числах августа было официально объявлено о формировании 1-й Дальневосточной эскадры. Она демонстративно собиралась выступить на Дальний Восток для усиления русского Тихоокеанского флота. Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Фелькерзам. Вскоре в Либаве на крейсере «Адмирал Нахимов» поднял свой флаг младший флагман контр-адмирал Вирениус. Выход эскадры в поход предполагался до наступления осени 1903 года.

Организационно эскадра оформлялась в два броненосных и два крейсерских отряда. В первый броненосный отряд, составивший главные силы, вошли эскадренные броненосцы «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и «Николай I». Во второй броненосный отряд вошли три броненосца береговой обороны – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин».

Первый крейсерский отряд возглавлял крейсер с гвардейским экипажем «Адмирал Нахимов» (под флагом контр-адмирала Вирениуса). В отряд входили также крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Второй крейсерский отряд составляли «Аврора», четыре вспомогательных крейсера и, как надеялись оптимисты, успевающий вступить в строй «Олег». К эскадре присоединялись также девять новых миноносцев, транспорты и госпитальное судно «Кострома». При крайнем напряжении всех сил, средств и производственных мощностей это оказался максимум кораблей, который была в состоянии снарядить и отправить Россия на Дальний Восток к концу лета 1903 года.

В середине августа со своими штабами на Дальний Восток выехали адмиралы Макаров и Скрыдлов. Первый – в Порт-Артур, второй – во Владивосток. Следом за адмиралами транзитом через Россию и Сибирь вышли два литерных эшелона, под завязку забитые грузами со складов морского ведомства. Содержимое эшелонов комплектовалось под личным надзором Макарова и Скрыдлова. Двери были опломбированы, на площадках дежурили матросы с винтовками. В каждом эшелоне – вагоны для офицеров и караульной команды.

Непосредственно перед началом мероприятий по подготовке к отправке на Тихий океан 1-й Дальневосточной эскадры в русском МИДе была получена японская дипломатическая нота. В ноте настойчиво предлагалось пересмотреть русско-японские соглашения по Дальневосточному региону, а также договоры с Китаем и Кореей. Японское правительство представило проект соответствующих изменений. Между строк недвусмысленно читалось стремление Японии к полному господству в Корее и к вытеснению России не только из «Страны утренней свежести», но и из Маньчжурии вовсе. Неожиданно в последних числах июля 1903 года суть японских предложений была опубликована в официальной русской прессе. Там же им публично была дана чрезвычайно негативная официальная оценка. Как только стало широко известно о задержке отряда Вирениуса и подготовке к выходу на Дальний Восток целой русской эскадры, в зарубежной прессе прокатилась волна статей о том, что Петербург открыто взял курс на войну с Японией, «бряцает оружием» и «играет мускулами». Реакция России в виде подготовки военных кораблей на Балтике для отправки в Тихий океан последовала настолько мгновенно, а темпы этой подготовки были столь велики, что поначалу опешили все, даже японцы. Потом разглядели, что большинством из балтийских кораблей их уже пугали лет десять назад. Дипломаты очень быстро поняли, что им отведена роль статистов, лишь заполняющих время до наступления часа икс. Международная пресса моментально сделала основной темой стремительное обострение отношений между Россией и Японией. Ожидаемым часом икс, по всеобщему мнению, неизбежно должно было стать начало войны. Очень быстро сориентировавшиеся в обстановке японцы, всегда с ходу учившиеся всему у западной цивилизации, принялись изображать из себя отвергнутых миротворцев. Что не помешало им благополучно приобрести у Аргентины два новейших броненосных крейсера. Под именами «Ниссин» и «Кассуга» их спешно готовились гнать в Японию. Токио и Петербург еще некоторое время обменивались нотами, впрочем, уже достаточно вялыми. Их содержание сводилось к перекидыванию друг другу ничего не значащих по сути формулировок вроде «одна сторона готова обсудить, в случае если…» и, конечно же, это «если» является «принципиальным условием, при соблюдении которого только и может состояться…» Бессодержательность этих нот регулярно освещалось прессой. Отчего практически всем становилось ясно, что на далекий восточный регион надвигается большая война.

10

– Они собрались! – таким тоном, будто речь шла о готовящемся полете на Луну при помощи воздушного шара, произнес Семен Семенович Цибулевич-Панченко. Недовольно отшвырнул газету на свободный край стола. Подцепил вилкой приличный кусок перламутрового балыка. Долго двигал челюстями, глядя куда-то в сторону. Прожевал. Повернулся к собеседнику:

– Вы хоть представляете, ротмистр, из какого старого барахла состоит эта эскадра?

Хлебников отложил в сторону августовский номер «Русского инвалида». Аккуратно отправил в рот овальчик розовой ветчины с белыми слоями жира. Причмокнув, произнес:

– Пишут, четыре эскадренных броненосца. Я так разумею, это большие корабли. Э-э… с пушками.

– Это барахло! – повторил Цибулевич-Панченко. И пустился в подробные объяснения:

– Я в силу своей профессии вхож в кое-какие круги. И уж поверьте, знаю больше, чем плац-парадная сторона дела. Вот давайте разберемся…

Зал ресторана «Палкин» был по обыкновению в этот час полупустынен. По уже установившейся традиции Цибулевич-Панченко и Хлебников обедали вместе. Им удавалось пересекаться по нескольку раз на неделе. Оба имели дела в центре. Оба оказались интересными собеседниками. Со второй встречи уговорились приходить обедать в «Палкин» к определенному часу. И, как правило, заставали там друг друга. Семен Семенович уже не помнил, кто из них это предложил, но получилось обоюдоинтересно. С обострением русско-японских отношений и подготовкой дальневосточной эскадры оба собеседника стали прихватывать с собой русские и зарубежные газеты. Незаметно обеды стали регулярно сопровождаться прочтением прессы. Образовался этакий клуб обсуждения назревающего конфликта между Россией и Японией.

На текущий день свежими новостями был перенос выхода 1-й Дальневосточной эскадры на Тихий океан с планировавшегося 23 августа на 1 сентября 1903 года. Последняя дата называлась окончательной.

– Так вот, что собой представляют корабли, уходящие на Дальний Восток? – рассуждал журналист. – Начнем с «Осляби». Не спорю, хороший броненосец, относительно новый, скоростной. Однако заметьте – орудия главного калибра десять дюймов против двенадцати у японцев. Это немаловажно. «Фудзи» и «Ясима» перекрывают «Ослябю» по силе залпа, хоть и равны ему по водоизмещению. Так же как и перекрывают находящиеся в Порт-Артуре «Победу» и «Пересвет» – близнецов-братьев «Осляби». А против новейших японских броненосцев типа «Микасы» им вообще придется крайне туго. Поверьте, с японскими главными силами могут сражаться на равных только наши броненосцы проекта «Бородино». А из них к концу года на Тихий океан успевает один только «Цесаревич».

11

Хлебников слушал внимательно.

– Далее, – продолжал Цибулевич-Панченко. – «Сисой», «Наварин», «Николай I». Старые. Тихоходные. Водоизмещением на треть меньше «Микасы». Каждый намотал десятки тысяч морских миль. Отремонтировали их весьма посредственно. Кроме того, – Семен Семенович доверительно наклонился через стол к Хлебникову, – на двух последних артиллерия главного калибра стреляет дымным порохом. Не успели заменить. И представьте – всего на сорок пять кабельтовых. Раза в полтора дальность стрельбы меньше, чем у японских двенадцатидюймовок. Каково! – Журналист бросил салфетку и торжественно откинулся на спинку стула.

– Шума и грохота будет много, а толку мало. Плюс ползут как черепахи, – проговорил Хлебников и поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая в уме.

– Ну а крейсера, это вообще курам на смех, – продолжал шокировать собеседника Семен Семенович. – На «Нахимове» разве что только экипаж бравый. Как же, гвардия! А сам крейсер – груда старого ржавого железа. «Мономах» с «Донским» – та же история. Правда, артиллерию на них обновили.

– Ну а эти, как их… – Хлебников защелкал пальцами. – Броненосцы береговой обороны?

– Эти речные трамвайчики? – закатил глаза Цибулевич-Панченко. – С высотой надводного борта в три метра? Я очень удивлюсь, если они вообще дойдут до Дальнего Востока. Наверняка потонут по дороге. Тащить их через три океана – просто жест отчаяния.

Хлебников молчал, в задумчивости потирая ус.

– Вот вам, ротмистр, и эскадра. Инвалидная команда! С одним поводырем.

Пропустили по рюмке хереса. Закусили бужениной.

– Есть еще «Аврора» и новые миноносцы. Но миноносцы постоянно ломаются, скажу я вам, – вновь заговорил после паузы Цибулевич-Панченко. – Ничего не попишешь – отечественная сборка! Да-с. Низкое качество российской продукции – это просто бич какой-то!

– Дотащат. Возьмут на буксир, – предположил Хлебников.

– Скорее всего, так и сделают, – закивал Семен Семенович. – Крейсер же «Аврора» тоже, сообщу я вам, ни рыба ни мясо. Бронирование слабое, ход в двадцать узлов для современного крейсера уже маловато. Орудия установлены совершенно по-идиотски. Не в башнях, а так, за щитками. В серьезном бою три комплекта орудийной прислуги изведут-покромсают. И окажется мало. Этим, кстати, многие наши крейсера страдают. «Олег» – другое дело. Но он не успеет.

– Не успеет? – переспросил Хлебников.

Вместо ответа Семен Семенович извлек из кипы на столе очередную газету. Нашел нужную страницу. Вскрыл, протянул ротмистру.

– «Подарок магната», – прочитал заголовок Хлебников. Быстро пробежал глазами содержание. – Ого! Господин Шишкин на личные средства выкупил в Германии пароход, переделал его во вспомогательный крейсер и передал эскадре Фелькерзама! Я всегда был убежден, что Матвей Игнатьич – настоящий патриот.

– Да, – махнул рукой Цибулевич-Панченко. – Выкупил здоровенную дуру. Бывшая немецкая «Мария-Терезия». Десять тысяч тонн водоизмещением. Переименовали в крейсер «Урал». Такая же туфта, как «Днепр», «Кубань»… и что там еще?

– «Рион» и «Терек», – быстро подсказал Хлебников.

– Вот-вот. Пойдут ко дну от одного попадания снаряда главного калибра. Правда, запас хода океанский.

– Я считаю, Матвей Игнатьич совершил в высшей степени уважительный поступок, – серьезно заявил Хлебников.

– Да, совершил, совершил, – отозвался Цибулевич-Панченко. – Но я сейчас не про эти пароходы. Кстати, статью я написал.

Ротмистр склонился в легком полупоклоне.

– Полноте, работа такая. Так вот, я с Шишкиным встречался. Он мне доверительно сообщил, что еще денег на срочную достройку «Олега» отвалил. Но к сентябрю все равно закончить не успеют. Возможно, «Олег» нагонит эскадру в пути…

Семен Семенович опять откинулся на спинку стула. Внимательно поглядел на Хлебникова. Серьезно заявил:

– Это все, ротмистр, как вы понимаете, разговоры сугубо приватные. Я вам сообщаю, так сказать, как один глубочайший русский патриот другому русскому патриоту…

– Семен Семенович… – Хлебников обозначил попытку подняться со своего стула.

– Ну что вы, голубчик, я не сомневаюсь, – жестом остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. Завертел головой в поисках обслуги. – Однако же пора переходить к десерту…

11

Петя Веточкин шагал по 1-й линии Васильевского острова в сторону Невы. Под мышкой у него была увесистая стопка книг. Скоро начнется осень. А вместе с ней возобновятся занятия в Университете. Усидчивый Веточкин кое-что решил начать освежать в памяти прямо сейчас.

Погруженный в свои заботы, не глядя по сторонам, Петя дошел до Румянцевского садика. Из проезда рядом выкатилась ватага матросов. На всю округу раздался громкий голос:

– Нет, братцы, вы прочтите: «Собакам и нижним чинам вход в сад воспрещен». Это как же вам нравится, а, братцы?

– Да ладно, Егор, – послышался другой голос, поспокойнее, – ну не пущают и ладно. Сдались они нам.

– Ну и давайте штоф прямо здесь бабахнем, – советовал третий голос. – Всего делов-то. Один залп главным калибром…

– Нет, – упорствовал первый с пьяной настойчивостью. – Меня прямо в душу обидели. Собакам и нижним чинам… Нижний чин – собака? Я, выходит, собака, пес подзаборный?

Развернувшись и отмахиваясь от своих товарищей, возмутившийся матрос заехал локтем по плечу проходившему как раз у него за спиной Веточкину. Петя отлетел в сторону, но на ногах устоял. Книги посыпались на бульвар.

– Я, значит, собака, – повторил матрос. Приблизился к остолбеневшему от неожиданности Веточкину вплотную, дыша в лицо крепчайшим перегаром. Несколько секунд буравил его мутным взглядом. Пробормотал «Я собака» и вдруг рявкнул Пете прямо в уши:

– Гав!

Их окружили остальные матросы. У всех на ленточках бескозырок было выведено золотыми буквами «Наварин». Веточкин присел, начал собирать рассыпавшиеся книги. Матрос, пошатываясь, согнулся пополам и, норовя заглянуть Веточкину в лицо, принялся выступать дальше:

– А ты умный, да? Значит, книги читаешь и умный. Такой вот весь…

– Егор, отстань от человека, – послышались голоса.

– А где очки? – вдруг заявил Егор, хватая Веточкина за плечо. – Эй, где очки? Все умные в очках должны быть!

Веточкин собрал книги, выпрямился. Он определенно не знал, что делать. Ситуацию разрешили остальные матросы. Они оттащили буяна, взяли под руки, увлекая с собой. Но он, озираясь на Веточкина, продолжал бессвязно выкрикивать:

– В сад нельзя, а на войну можно! Ты умный, у тебя книжки… Ты прочитал и я прочитал! Мне нельзя, а на войну можно…

И вдруг, вырвавшись от товарищей, бегом вернулся к Пете. Веточкин машинально прижал книги к груди. Матрос бухнулся перед ним на колени. Заговорил быстро:

– Ты прости! Мы уходим. Совсем скоро. Поставь свечку, зайди в храм Божий. Поставь. За раба Божьего Егора. Шолов моя фамилия. Сделай милость, что тебе стоит.

Через несколько секунд товарищи опять волокли матроса от Веточкина прочь. А тот все оглядывался на Петю, повторяя:

– Поставь. Егор Шолов! Слышь, запомни! Чего тебе стоит…

Веточкин постоял еще некоторое время. Потер переносицу. Как-будто на ней должны были быть очки. Таковых там не наблюдалось по причине абсолютного зрения. Петя поправил под мышкой стопку книг и зашагал дальше к набережной.

12

1 сентября 1903 года из Кронштадта уходили на Дальний Восток русские корабли: броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а также миноносцы. Чуть позже в Балтийском море к ним должны будут присоединиться суда, вышедшие из Либавы и Ревеля. В сопровождении многочисленных транспортов 1-я Дальневосточная эскадра начинала свой далекий путь.

Ключевский появился в Кронштадте, когда уже отгремели банкеты в честь выступающих в поход кораблей. На площади перед причалом народу было много. Сергей Платонович пробирался в сторону стоявшего у стенки флагманского «Осляби». Уже исчез в толпе с двумя объемистыми баулами здоровенный Дедушкин. Ключевский отослал его от себя вперед. Сам двигался налегке. Прийти провожать его было некому. Да и к чему это? Поэтому раздавшийся прямо за спиной удивленный голос заставил остановиться и резко обернуться:

12

– Сергей Платонович, вы ли это?

Позади Ключевского возник штабс-ротмистр Хлебников.

– Вы позволите, столько народу. – Хлебников любезно взял Сергея Платоновича за локоток. Заговорил, наклоняясь к самому уху: – Мыслимое ли дело, вы – лейтенант императорского флота! Вот уж не ожидал. Каким образом? Ведь еще совсем недавно вы занимались научными исследованиями, даже диссертацию собирались писать, если мне память не изменяет.

Оправившийся от неожиданности Сергей Платонович отвечал спокойно, но твердо:

– Диссертация подождет. Для Родины могут наступить суровые времена. Счел своим долгом вернуться на службу, которую, думалось, оставил насовсем. Но пока придется научную карьеру ненадолго отложить.

– Да, да, как я вас понимаю! – горячо воскликнул Хлебников. – Как патриот патриота…

– Будет война, – прямо глядя на ротмистра, заявил Сергей Платонович. – Я обязан быть в строю. На броненосцах был некомплект, меня восстановили и зачислили чрезвычайно быстро.

– Искренне преклоняюсь и уважаю вас и вам подобных, – заявил Хлебников, продолжая удерживать Ключевского за локоть и следуя рядом с ним.

Пока они с ротмистром шли, в голове у Сергея Платоновича крутились отчего-то совсем неблагозвучные мысли.

«Вот некстати ж я его встретил, – думалось Ключевскому. – За пять минут всего до посадки на «Ослябю». Хоть Хлебников по путешествии на «Валахии» и оставил о себе весьма приятное впечатление, в душе Сергея Платоновича закопошился червячок смутного беспокойства. Подумалось, а видел ли он Дедушкина? На всякий случай захотелось, чтобы не видел. Но этого определить уже было нельзя. Эх, надо было садиться ночью, да все дела…

– А я вот, знаете, пришел проводить, – продолжал вещать Хлебников. – Душой болею за наши дела на Дальнем Востоке. Да что там душой! И телом, Сергей Платонович, телом тоже! До сих пор от ранения поправляюсь. Ну я вам рассказывал… Но будьте покойны! Как только начнется, – ротмистр заговорщицки подмигнул Ключевскому, – уж я там тоже непременно буду. Позволит здоровье или нет – без разницы. Это я вам как патриот патриоту…

– Мне пора, – коротко произнес Сергей Платонович на краю площади.

– Удачи вам, удачи! – затряс его руку Хлебников. – Во всех ваших делах и начинаниях…

Над Кронштадтом заморосил мелкий, еще по-летнему теплый дождик. Народ разошелся. Корабли строились в кильватерную колонну, вытягиваясь с рейда.

– Дождь перед дорогой, это хорошо, – произнес адмирал Фелькерзам, стоя на мостике «Осляби». Стоявшие рядом офицеры закивали, улыбаясь. Командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр сквозь легкую усмешку выдохнул облако дыма от неизменной папиросы. Сергей Платонович глядел на уменьшающийся в размерах и остающийся уже где-то сбоку Кронштадт. Лейтенант Ключевский был зачислен в штаб флагмана 1-й Дальневосточной эскадры.

13

Адмирал Хейхатиро Того не любил дождь. Мелкий, противный, моросящий, он наводил на него тоскливые чувства. Приходилось тратить значительные внутренние усилия, чтобы убедить себя в естественности и органичности любых природных проявлений. Только тогда возвращалось душевное спокойствие. А значит, и ясность мысли. Но на это уходило время. Получалось, моросящий дождь оказывался контрпродуктивен. Даже с точки зрения чистого разума. Уж лучше быстрый ливень. Впрочем, любые обстоятельства ниспосланы нам для сопроживания. В них. С ними. Над ними…

Того улыбнулся в темноту. В руки удалось себя взять как всегда быстро. Словно испытывая собственный внутренний настрой, адмирал постоял еще некоторое время у борта на корме, держась за леерное ограждение. Видимость была практически нулевая. По-прежнему моросило. Зато море было спокойным. «Хатсусе» – один из новейших японских броненосцев, – казалось, застыл в невесомости. Будто бы вне времени и пространства. Но так лишь казалось.

Было начало октября 1903 года. Крупный отряд японских кораблей пару дней назад вышел из военно-морской базы Сасебо в Желтое море. После плавания по Печилийскому заливу корабли расположились вблизи группы островов Эллиот. Эти места были удобны для якорной стоянки. До русского Порт-Артура отсюда было порядка семидесяти морских миль.

Того прошел в адмиральские помещения броненосца. Они выглядели нежилыми. Впрочем, это нисколько не беспокоило Хейхатиро. Крайне скромно было обставлено и его жилище на «Микасе». У этого броненосца, который адмирал выбрал в качестве флагмана Объединенного японского флота, во время недавних боевых стрельб разорвало ствол одного из орудий в кормовой башне главного калибра. Досадно. Пришлось срочно увести броненосец на ремонт. Впрочем, слава богам, это произошло на учениях, а не в бою.

Однако флот должен непрерывно совершенствоваться в своей подготовке. Того без колебаний перенес свой флаг на «Хатсусе», еще не до конца испытавший все свои узлы и механизмы. К тому же чем больше технических дефектов на новых кораблях выявится сейчас, тем лучше. В военное время адмиралу понадобятся в исправности все его боевые единицы.

Последние несколько месяцев японский флот выходил в море очень часто. Регулярно следовали упражнения в артиллерийской и минной стрельбе. Отрабатывалось взаимодействие между кораблями всех классов, по-разному группировали боевые отряды. Находясь подолгу в море, судовые команды приобретали практику, столь необходимую для ведения боевых действий.

Но этот выход адмирал Того подсознательно считал особенным. Так считать он не хотел. Убеждал себя, что все развивается обычным порядком. Даже русские уже привыкли, что флот Того постоянно маячит в Японском и Желтом морях, совершая всевозможные эволюции. Неоднократно русские крейсера проходили достаточно близко от японцев. Впрочем, направлялись они явно по своим делам и специально наблюдения за кораблями Того не вели. Несколько раз сигнальщики сообщали, что на горизонте видны многочисленные дымы. А однажды в ясный сентябрьский день с японских крейсеров охранения сообщили, что видят в море основные силы Тихоокеанского флота русских. Чем они занимались, долго гадать не приходилось. Тем же, чем и японцы, вели усиленную боевую подготовку, одновременно со своим вероятным противником «обживая» потенциальный театр боевых действий. При последнем визите к островам Эллиот там были обнаружены два русских миноносца. Демонстративно отсалютовав японской армаде, они отбыли в сторону Порт-Артура.

Так вот, в этот выход, стоя сейчас на борту «Хатсусе», адмирал Того ждал прохождения вполне определенных русских судов. Он даже разослал по Печилийскому заливу два десятка своих крейсеров, приказав им курсировать на возможных маршрутах движения русских и вести усиленное наблюдение. На «Хатсусе» постоянно работал аппарат беспроволочного телеграфа, принимая одно сообщение за другим. Два дня назад адмиралом Того были получены агентурные сведения, что в первых числах октября Желтым морем пройдут русские суда: броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян». Построенные во Франции, эти корабли спешно перебрасывались на Тихий океан. О намерениях русских Того, разумеется, знал. Но по прежним разведданным прибытие «Цесаревича» и «Баяна» в Порт-Артур ожидалось не ранее середины ноября. Теперь же русские проявляли удивительную активность. Вот и корабли из Тулона погнали, едва успев принять их у французов. К тому же балтийская эскадра адмирала Фелькерзама уже прошла Гибралтар и стоит в Танжере. Готовится к переходу через Средиземное море. А там Суэцкий канал, море Красное, Индийский океан… На события, развитие которых так торопили японцы, в последние месяцы стала следовать чересчур уж быстрая реакция русских. Это вызывало настороженность.

…У себя в помещениях Того снял адмиральский мундир европейского образца. Переоделся в кимоно, удобно расположился на циновках. Принесли простой ужин. Адмирал потрогал палочками рис. Есть не хотелось. Хейхатиро погрузился в размышления о сложившейся ситуации.

Итак, русские в последнее время заметно активизировались. Разумно с их стороны. В истекшие несколько лет они развили бурную деятельность по воздвижению всевозможных коммерческих сооружений в Дальневосточном регионе. На Ляодунском полуострове возник первоклассный город-порт Дальний. Венец для их Великого сибирского пути. Портом Дальним можно пользоваться круглый год. Без него вся железная дорога через Сибирь выглядела грандиозным тупиком. Но защите своих коммерческих интересов, защите своего присутствия в этих краях Россия уделяла внимание явно недостаточное. Не считалась ли она с возможностью войны, недооценивала ли Японию – это уже не важно. Есть факт – на данный момент японцы здесь сильнее русских. Именно сейчас. Ни годом раньше и уж тем более ни годом позже такого не было и не будет. Если начинать войну против России, то в ближайшие несколько месяцев. Сейчас именно та точка, до которой время работало на восточного императора. После ее прохождения время начнет работать на императора западного.

13

Хейхатиро поднял глаза вверх. Посмотрел в темный иллюминатор адмиральского салона «Хатсусе». Припомнилась недавняя японо-китайская война, его победа над китайским адмиралом Тингом. Тогда, в 1895-м, казалось, что Япония достигла поставленных на азиатском континетне задач. Китай лежал поверженным. Его флот уничтожен или захвачен. Армия разбежалась. Японская пехота маршировала по дорогам Кореи и Южной Маньчжурии. Порт-Артур (или Люйшунькоу, база северной китайской Бэй-Яньской эскадры) был взят японцами играючи. Потери победителей составили всего несколько десятков человек. А в качестве трофея им досталась современная военно-морская база, созданная по заказу Китая европейскими инженерами.

Но вмешались державы запада – Германия, Франция, а прежде всего Россия. Они не пожелали усиления Японии. Они пресекли дальнейшее развитие нации Ямато, стремясь заточить ее на островах, которые к тому времени уже стали слишком тесны. Японская победа была украдена.

Хейхатиро Того вспомнил, как по стране прокатилась тогда волна патриотических выступлений против ущемляющего интересы Японии Симоносекского мира, навязанного ей под жерлами орудий европейских кораблей. И прежде всего кораблей русских. Тогда всего лишь несколько русских военных судов были сильнее всего японского флота. А ведь было время – мы давали русским морякам приют в портах Японии! В знак протеста против ненавистного мирного договора десятки японских офицеров покончили с собой. Их кровь – кровь лучших сынов Японии – пала прежде всего на Россию! Хейхатиро до сих пор не мог вспоминать то время без тихой ярости. Но мудрый Микадо приказал стерпеть. Сглотнуть горькую пилюлю, как говорят на Западе, и ковать новый меч для решающей схватки. Японский солдат ушел из Порт-Артура. Город стал базой русского Тихоокеанского флота. На другой оконечности Ляодунского полуострова русские воздвигли коммерческий порт Дальний. Они соединили его со своей Транссибирской железной дорогой. И теперь Японии оставалось смотреть, как Россия реализует на собственное благо представившиеся ей блестящие перспективы. На землях, которые по предначертанию богов должны отойти Стране восходящего солнца. Всем и каждому должно быть ясно, что такая ситуация не может продлиться долго.

Япония бросила все силы, чтобы выковать этот новый меч. Каждый отдавал для страны все, что мог. В короткий срок была увеличена и модернизирована сухопутная армия. Но самая большая гордость и главная надежда островной нации – это флот. К концу 1903 года японская судостроительная программа была практически завершена. Соединенный японский флот получил новейшие броненосцы, миноносцы, крейсера. Теперь он имеет больше шансов на победу в борьбе за морское господство, чем русские. Россия использовала отпущенное ей время недостаточно эффективно. Может быть, русские надеялись, что войны удастся избежать? Теперь это заблуждение – их проблема…

«Хотя все будет непросто, – думал Того, пытаясь проникнуть взглядом в серую муть за иллюминатором, – весьма непросто. Все даже сейчас очень неоднозначно. Особенно в последние дни…»

Адмирал внимательно следил, какими кораблями и в какие сроки усиливает Россия свой флот на Дальнем Востоке. До последнего момента против шести новейших японских броненосцев здесь было шесть броненосцев русских. Последние базировались на Порт-Артур. Они были во всех отношениях слабее главных японских сил. Не очень существенно, но слабее. По числу крейсеров и миноносцев японский Объединенный флот превосходил своего противника весьма значительно. Теперь в Артур спешил броненосец «Цесаревич». Следом через пол земного шара тянулась эскадра Фелькерзама. И если о выходе «Осляби» было известно, то возвращение «Сисоя Великого», «Наварина» и «Николая I» явилось для Того неприятным сюрпризом. Столь спешное возвращение. Впрочем, русские выигрывали скорее в количестве, чем в качестве. В сражении главных сил их новейшие броненосцы будут вынуждены ориентироваться на тихий ход и небольшую дальность стрельбы своих устаревших собратьев. Союзниками же японского адмирала будут скорость и дальние дистанции, с которых могут вести огневую дуэль его линейные корабли. Кроме того, в общую линию Того всегда сможет поставить и шесть своих броненосных крейсеров. Они вполне сгодятся против устаревших русских броненосцев. А совсем скоро к японскому флоту присоединятся еще два новейших броненосных крейсера, купленные в Южной Америке – уже переименованные в «Ниссин» и «Кассугу». Конечно, в морских сражениях придется нелегко, но все равно больше шансов на окончательную победу будет у японской стороны.

«Кроме того, – Хейхатиро улыбнулся своим мыслям, – есть еще некоторые специальные методы борьбы, разработанные в японском морском главном штабе. Они должны облегчить достижение победы. Вот если бы русские успели достроить и привести до начала войны сюда свои броненосцы проекта «Бородино»… – тут лицо адмирала помрачнело помимо его воли, – тогда… Тогда войну лучше не начинать вовсе…»

Но война будет. Это адмирал Того знал совершенно точно. И его задача – нейтрализовать и уничтожить тихоокеанский флот русских в кратчайшие сроки. Точно так же, как задача маршала Ойямы на суше – навязать русским крупное сражение и разбить их войска до подхода подкреплений из России. Долгую войну Япония не вытянет. Даже при полном напряжении сил…

Хейхатиро вспомнилось последнее совещание у императора. Адмирал поднялся с циновок, подошел к переборке, на которой висел портрет Муцухито. И хотя в помещении он был совершенно один, благоговейно склонил перед портретом голову.

«Скоро, совсем скоро, – сказал им с Ойямой тогда император, – я дам вам разрешение начать войну. После этого вам останется лишь оповестить меня, что подходящий момент настал. Действуйте согласно».

Хейхатиро кожей чувствовал, что ждать разрешения остается совсем недолго…

Сон пришел сразу, как только его пригласили. Разбудил адмирала Того адъютант. Хейхатиро раскрыл глаза, быстро поднялся, распахнул настежь дверь каюты.

– Они идут, – коротко произнес адъютант и поклонился.

Убеждение, что этот выход в море особенный, тут же вернулось вновь и завладело японским адмиралом окончательно. С мостика «Хатсусе» Того осматривал в бинокль горизонт. Крейсера разведки уже больше часа вели русские корабли. Их курс и скорость были хорошо известны. Сам еще не осознавая до конца своего замысла, Того приказал броненосцам «Фудзи» и «Ясиме» резко увеличить ход и идти в сторону Порт-Артура. Туда же перекрыть дорогу русским были отправлены броненосные крейсера «Асама», «Токива» и «Якумо». Сам Того склонился вправо. В кильватер «Хатсусе» следовали броненосцы «Асахи» и «Сикисима». В зоне визуального контакта строем пеленга двигались оставшиеся три японских броненосных крейсера – «Идзумо», «Ивате» и «Адзума».

«Перекрыть дорогу», – оформилась мысль в голове Хейхатиро.

Над утренним морем поплыли, спутываясь, огромные шлейфы черных дымов. Японские главные силы маневрировали таким образом, что русские попадали в огромный «мешок», простреливаемый со всех сторон на дальних дистанциях.

Первым в «мешок» влетел крейсер «Баян». Через минуту его мачты запестрели сигналами. Разобрать сигналы могли только с шедшего за «Баяном» броненосца «Цесаревич». Для японских марсовых расстояние было слишком велико. Но адмиралу Того и так было ясно – русские обсуждают обнаружившуюся ситуацию и ее возможное развитие. Через несколько минут «Баян» сбавил ход, пропуская вперед «Цесаревича». Русский крейсер повернул на четыре румба влево, оказавшись сбоку и чуть сзади своего броненосца. В таком построении оба судна продолжили свое движение прежним курсом.

Адмиралу Того уже невооруженным глазом было видно, что по русским можно стрелять. Правда, пока с предельной дистанции, но можно.

«Можно стрелять», – Хейхатиро беззвучно пошевелил губами, словно пробуя эту фразу на вкус, примеряясь и привыкая к ней.

Русские между тем входили в центр японского «мешка». Теперь их могли достать огнем и с ушедших вперед на пересечку их курсу броненосцев «Фудзи» и «Ясимы». Расстрел получился бы идеальный, со всех сторон. Японцам можно было бы не опасаться собственных перелетов. При необходимости всегда можно удлинить стороны «мешка». Расстояние между японскими и русскими кораблями быстро сокращалось. Несколько коротких гортанных команд с мостика «Хатсусе» – и башни трех японских броненосцев развернулись влево, ловя в прицелы уже заранее хорошо изученные силуэты двух новейших русских судов. Адмирал Того внешне был совершенно спокоен. Но в голове его мысль работала с бешеной скоростью.

14

«А что, если и вправду сейчас, – стучало в висках у Хейхатиро. – Мы утопим их с гарантией. Они не смогут нам причинить почти никакого вреда. Любой поврежденный их огнем корабль я просто тотчас выведу из боя и продолжу избиение русских остальными».

Война прямо сейчас. Соблазнительный момент. Артурская эскадра не услышит отсюда даже отдаленного грохота артиллерийской канонады. От Эллиота до Ляодуна других русских в море сейчас не наблюдается. А потом сразу атаковать Порт-Артур миноносцами. С наступлением ночи. Внезапно. Как и планировалось. Они еще ничего не будут знать. Официально войну им объявят на следующий день. Преступно пренебрегать такой простой и эффективной военной хитростью. Артур будет блокирован с моря. С идущим туда Фелькерзамом Хейхатиро справится и небольшой частью своих главных сил. Если тот вообще, узнав о случившемся, не повернет обратно…

С «Цесаревича» японцам засигналили приветствие по международному своду. От него до «Хатсусе» теперь было менее тридцати кабельтовых. Того видел, что орудия главного калибра на русском броненосце расчехлены. Башни двенадцатидюймовок развернуты на японцев – носовая влево, а кормовая вправо. На полном ходу русские корабли резали японский «мешок» по диагонали.

«Еще нет разрешения императора, – проносилось в голове Хейхатиро. – Еще не все до конца согласовано с Ойямой. Выйдет опрометчиво. Никто не предупрежден. Момент пока не настал».

Русские быстро отдалялись. Вдалеке «Фудзи» и «Ясима» расходились в стороны, уступая им дорогу. На стеньгах «Хатсусе» колыхался сигнал по международному своду: «Счастливого пути».

Адмирал Того спустился к себе. Он сделал все так, как и предусматривалось планом. Порт-Артур в любом случае мышеловка для русских. А Японии еще надо немного времени на подготовку. Самую малость. Так что можно с легким сердцем сказать – все идет по плану. Только четкий план Того считал уж если не идеальным, то по крайней мере единственно надежным способом действий. Не надо экспромтов. В штабных играх все давно отработано до мелочей. Незачем путать карты самому себе.

Но Хейхатиро все же что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, будто он перестает владеть ситуацией. Хотя с виду все события и развиваются по японскому сценарию. Такое предчувствие возникло у Хейхатиро совсем недавно. Еще несколько месяцев назад он был абсолютно уверен, что задает темп игре. Теперь на него периодически накатывало сомнение в этом. Как прибой на волнорезы в Сасебо.

Склонив голову перед портретом императора, адмирал Того вдруг подумал, что, быть может, сегодня он только что совершил роковую ошибку…

14

Адмирал Фелькерзам очень спешил. Суда его эскадры выжимали максимум из своих по большей части изношенных котлов и механизмов. На стоянках в режиме аврала грузили уголь. Им забивали угольные ямы кораблей до предела. Уголь складывали прямо на палубах. Матросы ходили черные. Угольная крошка въедалась в их руки и лица. Мытье помогало мало.

Вскоре на кораблях начались поломки. Три дня задерживал эскадру в Киле броненосец «Наварин». На нем ремонтировали машину. Управились в рекордные сроки – «Наварина» бросать было никак нельзя.

– Черт бы побрал эту проклятую посудину, – отчаянно ругался во чреве броненосца кочегар Егор Шолов. Перепачканный с ног до головы, похожий на мавра, он, однако, усердно закидывал немецкий уголь в топку разводящего пары родного броненосца. Густо дымя своими четырьмя трубами, «Наварин» исправно выползал на внешний рейд к ожидавшей его русской эскадре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

15

Александр Лысёв

«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.

Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.

Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.

Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…

Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»

А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.

Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.

Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.

К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.

Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.

1

– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.

Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.

Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…

Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…

Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.

Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.

Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:

– Еремеев, останешься коноводить.

– Слушаю, вашбродь.

Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.

– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:

– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…

Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:

– Эй, Митрич! Встречай гостей!

Тишина.

– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.

Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:

– Здорово, Митрич!

Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.

– От те раз… – оторопел казак.

В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.

Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.

– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.

– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.

– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…

На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.

– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.

Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…

Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.

На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.

– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.

Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:

– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…

И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.

2

– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!

Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:

– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.

Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.

– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…

– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:

– Здесь вам не Баден-Баден.

По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.

Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.

Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.

– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.

– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!

Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:

– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!

– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?

– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.

– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.

– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…

Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.

– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.

– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?

– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…

– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?

– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.

Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:

– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.

– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…

– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.

– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.

Мигунин с Шишкиным переглянулись.

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.

– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.

Веточкин стоял пунцовый.

– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.

– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.

3

– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.

– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?

– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.

– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.

– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.

Мигунин ответил просто:

– Думать всегда рекомендовано.

– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.

– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.

– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…

С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.

– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?

Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.

Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?

– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.

В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.

– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.

Мигунин бросил салфетку на стол:

– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…

– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.

– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…

– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.

– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.

– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?

– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:

– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…

– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.

Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.

– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!

– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.

– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.

Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…

А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…

Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.

– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.

– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…

Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.

…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:

– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?

– Да, Василий. Спасибо. Едем.

Под мерное цоканье лошадки Ключевский с рассеянным видом наблюдал из коляски улицы столицы. На коленях его разместился объемистый саквояж. Дома хорошо. Правда, некоторые дни летом в Питере случаются душноватыми…

3

«Душно, душно. Не иначе быть грозе».

Николай поднял глаза к небу. Наступающий вечер заволакивало сизой хмарью. Захотелось расстегнуть крючки на воротнике мундира. Отстегнул верхний, вздохнул поглубже. Еще раз оглядел внутренний дворик Зимнего дворца. Остановился напротив арки. Через закрытые ворота была видна безлюдная в этот час Дворцовая площадь. Литые украшения на воротах подобно сказочной аппликации накладывались на громаду Александрийского столпа. Из-за него на площадь вырывалась колесница. Царь сделал навстречу ей еще несколько шагов. Впереди замаячили неподвижные фигуры караула Семеновского полка. Рука машинально застегнула верхний крючок. Николай беззвучно усмехнулся и тихо отступил назад…

Только сегодня император вернулся в Петербург. Аликс и дочери тут же отбыли в Царское. Так будет лучше всего, в городе хорошо не отдохнешь. Особенно после такой поездки. Впрочем, последнее относилось больше всего непосредственно к нему, Николаю II, самодержцу Всероссийскому.

Жарким июльским днем 1903 года царский поезд выходил из Петергофа в Арзамас. 17-го уже были в Сарове на торжествах, посвященных канонизации преподобного Серафима. Такого скопления народа Николай не видел со времен Ходынки. Но, слава богу, повторения последней не случилось. Правда, досталось бедняге Фредериксу. Он споткнулся в толпе, сопровождавшей императора, и кто-то наступил ему на лицо. К счастью, отделался пустяками. Вообще, тамошний губернатор Лауниц молодец. Не то что дядя Сергей в Москве при коронации…

4

От вторичного воспоминания о Ходынке Николая даже передернуло. Он поспешил перенестись мыслями в приятное. Перед глазами проплыло совсем недавнее: колокольный звон, духовенство в парадных одеяниях. И куда ни кинь глаз – огромное количество народа. А потом шоссе вдоль речки Саровки. Несмотря на совсем тонкую цепочку солдат вдоль маршрута движения, обошлось без эксцессов. Вот только Фредерикс…

А после древняя обитель на горе в лучах заходящего солнца, вечерня с дивным синодальным хором. Купание царицы у скита Преподобного. Он, конечно, обожает дочек. Но как хочется наследника! Николай улыбнулся: «Ничего, попробуем еще раз. Бог даст, будет сын…»

После отъезда Александры в Дивеевский монастырь Николай задержался на подворье. Старец подошел к нему сам. Взглянул в глаза. Сказал одно только слово: «Пойдем». Свита опешила. Монахи замерли, благоговейно склонив головы перед старцем. А тот, больше не глядя на Николая, не ожидая никого, медленно уходил от всех в отдаленную часть подворья. Отворил неприметную дверь, прошел, оставив дверь приоткрытой. Как бы приглашая, но оставляя выбор…

Царь, жестом остановив всех на своих местах, вошел вслед за старцем. Один. Для описания своего состояния тогда Николай так и не смог найти подходящих слов. Не находит он их и сейчас… С выездом из Сарова задержались на четыре часа. Торжественные мероприятия закончили без участия императора. Выйдя на закате из подворья, Николай приказал кортежу ехать на платформу. Царский поезд полным ходом проследовал на север. 19 июля уже были в Москве, а на следующий день в Петербурге…

На сегодняшний вечер оставалось сделать лишь несколько распоряжений. Николай дал их лично генерал-лейтенанту Мосолову, начальнику канцелярии Министерства императорского двора. Еще возвращаясь с прогулки, Николай уже знал, что сегодня же уедет из столицы вновь. Пусть семья отдыхает в Царском Селе. Он им телеграфирует. А сегодня пока не поздно – уехать в Гатчину.

В девять вечера в Александровской еще было светло. От императорского поезда отцепили половину вагонов. Со стороны города надвигалась гроза. Николая ждал экипаж. Вокруг гарцевал конвой. Царь докурил на перроне папиросу. Последнюю из второй за сегодня коробки. Да, Аликс он телеграфирует завтра. Пусть отдохнет с детьми несколько дней.

Николай вернулся в свой салон-вагон. Через четверть часа поезд, слегка дернувшись, медленно выплывал со станции Александровская. У перрона остался стоять пустой экипаж.

В Гатчине оказались задолго до одиннадцати. Императорский поезд прибыл неожиданно, ломая все давно устоявшиеся церемониалы. На лицах немногих встречающих чинов в сей неурочный час запечатлелись недоумение и тревога. Все это резко контрастировало с обычной обстоятельной манерой проведения всех придворных поездок и мероприятий, установившейся в текущее царствование. Только гвардейцы конвоя были спокойны и невозмутимы.

Николай вышел, коротко поздоровался с присутствующими. Вместо приготовленного экипажа приказал подать себе коня. Легко вспрыгнул в седло. Поглядел в северном направлении. По-видимому, гроза уже шла над Александровской. Небо на горизонте беззвучно прочерчивали яркие всполохи.

Смеркалось. Подъезжали к Гатчинскому дворцу. Голова конвоя уже заворачивала к парадному подъезду, когда царь вдруг неожиданно дал шпоры коню, пустив его галопом по парку. Повинуясь короткому жесту начальника конвоя, его чины веером рассыпались вслед за императором, поскакали на незначительном отдалении.

Николай гнал коня по знакомым с детства павловским охотничьим просекам. Слева и справа параллельными тропинками неслись конвойцы, не опережая царя, но и не отставая. Николай поддал еще и без того бешено несущемуся жеребцу, забирая в дальнюю, самую глухую и дикую часть парка. Усмотрев издалека просвет между деревьями, натянул поводья. Поднял коня на дыбы, перепрыгивая через упавшую сосну. Продрался сквозь бурелом, потерял фуражку. Выехал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон деревьями. Остановился, переводя дыхание.

«Господи, ну почему мне? – проносилось в голове. – Ведь отцу было бы сейчас всего пятьдесят восемь, не так уж и много… Да и до сего момента ведь все было вроде хорошо. Могло бы и дальше…»

Николай вытер ладонью взмокшее лицо. Перед глазами в который раз опять встал Саров, монастырь, услышанное…

Пошарил по карманам в поисках папирос. Папирос не было. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

«Все хорошо, все, – почти прошептал, шевеля губами. – Так надо».

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» – Слова молитвы падали каплями умиротворения…

Хрустнула ветка. Царь обернулся. На поляну въехал офицер конвоя. Спешился, подошел, протягивая потерянную Николаем фуражку:

– Ваше Величество…

Николай надел фуражку, пристегнул подбородочный ремень. На поляну въехало еще несколько человек. Царь обвел их спокойным взглядом. Потом еще раз вытер ладонью лицо. Оно было все мокрое. Сверху беззвучно уже несколько минут капали крупные капли докатившейся до Гатчины грозы.

– Все, братцы. Спасибо. Домой, домой…

4

Июльским вечером, когда на улице было особенно душно, в квартиру на Гороховой к Сергею Платоновичу Ключевскому позвонили. Собиравшаяся уже уходить горничная вернулась из прихожей обратно. Постучалась в дверь кабинета.

– Да-да!

– Сергей Платонович, к вам визитер. Представился господином Выриным.

Ключевский нашарил ногами под письменным столом тапки. Поднялся, запахивая полы халата. Отхлебнул из стакана в серебряном подстаканнике глоток остывшего чая.

После того как он утром сошел с борта «Валахии», весь сегодняшний день Сергей Платонович провел в трудах и заботах. Пришлось сделать несколько визитов в некоторые учреждения и разным лицам. Почти полуторагодовое отсутствие в столице – дело не шуточное! Под вечер он смертельно устал. Однако, услышав фамилию Вырина, бодро вышел в коридор:

– Ступайте, Глаша. Завтра как обычно.

Горничная изобразила книксен и юркнула между господами в незатворенную входную дверь. Ключевский прошагал до конца коридора, захлопнул дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Повернулся к гостю:

– Здравствуйте, Афанасий Николаевич.

Вырин протянул руку, потряс протянутую в ответ ладонь Ключевского:

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.

Ключевский распахнул двери в гостиную:

– Проходите, Афанасий Николаевич.

Пока Вырин располагался, хозяин достал бутылку коньяка. Легонько потряс ей в воздухе:

– Полуторалетнюю выдержку гарантирую точно…

Проговорили долго. За окном стало темнеть. Как-то уж слишком резко.

Вырин оперся о подоконник:

– Гроза собирается.

Прошелся по комнате. Еще раз покосился на стоящий рядом с коньячной бутылкой прямо на столе саквояж. Посмотрел на Ключевского:

– Слушай, а ты что, и вправду бабочек с Новой Гвинеи привез?

Ключевский усмехнулся:

– Было дело. Только чуть северо-западнее.

– Когда ж ты успел, милый человек?

– Выпадало время между нашими заботами. Там кроме бабочек еще кое-что интересное водится. Сдал сегодня экспонаты на хранение при Академии наук. Там своя специфика, особые условия хранения нужны…

По всему было видать, что Сергей Платонович готов пуститься в подробные разъяснения об объектах своей научной деятельности. Вырин недоуменно потряс головой:

– Погоди, погоди. Так твои сундуки, что ты сегодня в Академию привез, и вправду научную ценность представляют?

– Обижаете, Афанасий Николаевич. – Ключевский откинулся в кресле и даже, как показалось Вырину, досадливо оттопырил губу. – Мне, между прочим, диссертацию писать предлагали. Может, и напишу… на старости лет.

– То-то я смотрю, ты первым делом в Академию поехал.

– Ну не в Адмиралтейство же у всех на виду, – ухмыльнулся в бороду Ключевский.

За окном прогрохотало. На мостовую упали первые капли воды. Через минуту дождь шел сплошной стеной.

Вырин стоял в дверях с саквояжем в руках:

5

– Не вымокнет?

– Нет. Он непромокаемый, – ответил Ключевский. – Вы вот так один и пойдете?

Вырин кивнул:

– Возьму извозчика.

– Такой ливень. Я дам вам Дедушкина.

Сергей Платонович ушел в глубину квартиры. Через минуту вышел вместе со своим помощником по экспедиции, человеком весьма внушительной физической комплекции.

– Дедушкин, поступаете в распоряжение капитана второго ранга Вырина.

– Есть!

Дедушкин вытянулся во фронт и так щелкнул каблуками, что эхо разнеслось по всем закоулкам огромной квартиры.

– Тихо, тихо, – улыбнулся Вырин.

Лицо Дедушкина расплылось в ответной улыбке:

– Завсегда вами весьма довольны, Афанасий Николаевич.

5

– Ну и что ты по поводу всего этого скажешь, Степа? – спросил один заслуженный адмирал другого не менее заслуженного адмирала.

Адмиралы возвращались поездом из Гатчины в Петербург. Небольшой столик был уставлен стаканами с чаем и весьма скромной снедью, прихваченной на скорую руку из вокзального буфета. В купе стоял крепкий аромат гаванских сигар. Беспрерывно выпускаемые то одним, то другим адмиралом кольца дыма уносились в приоткрытое окно вагона. Больше в купе никого не было.

– Вот мы с тобой тут как испанцы дымим табачком кубинским. А ведь они свою войну плохо кончили…

– Да и начали неважнецки.

– Ладно, не ворчи…

– Предстоит большая работа, Зиновий, – отвечал другой адмирал. В очередной раз пыхнул сигарой. – Причем в кратчайшие сроки…

Накануне вечером на петербургские квартиры адмиралов нарочными были доставлены пакеты из канцелярии Министерства императорского двора. По личному распоряжению Государя каждому адмиралу надлежало явиться 21 июля к 10 часам утра в гатчинскую резиденцию. Рано утром за каждым из адмиралов были высланы экипажи, отвезшие их на один вокзал. На этом вокзале адмиралы сели на один поезд. Правда, о том, что ехали вместе, узнали, только сойдя в Гатчине. Успев друг друга лишь поприветствовать, отправились на заранее высланных колясках в императорский дворец.

Ровно в десять Зиновий Петрович Рожественский и Степан Осипович Макаров стояли в приемной перед дверью царского кабинета. Обменялись выжидательными взглядами. Поговорить так и не успели. Распахнулись створки дверей…

Николай недавно вернулся с пешей прогулки по гатчинскому парку. Выглядел отдохнувшим, держался спокойно и уверенно. Сразу поднялся из-за стола, пожал вошедшим руки. Предложением обсудить дальневосточную тему не удивил…

Беседа с царем продолжалась несколько часов. Николай с первых минут попросил обрисовать возможные, по мнению адмиралов, варианты развития событий в случае конфликта с Японией. Попросил высказаться с предельной откровенностью.

Макаров с Рожественским излагали поочередно. Не сговариваясь, дополняли друг друга. Царь почти все время только внимательно слушал.

Картинка, которую, справедливости ради следует отметить, уже затрагивалась в большем или меньшем приближении на разных совещаниях у царя, в общих чертах вырисовывалась следующая. Японский флот окончательно завершит все приготовления к войне к концу текущего, 1903 года. До этого момента начало боевых действий маловероятно. Задача японцев – захватить господство на море. Это им необходимо, чтобы высадить на материк свою сухопутную армию и обеспечивать ее снабжение с Японских островов. Господство на море – основное условие для достижения японцами победы. При соблюдении этого условия Япония может беспрепятственно наращивать свои сухопутные силы в любой точке Дальнего Востока. Вероятнее всего, это будут Корея, Маньчжурия, Ляодунский полуостров, возможно Приморье. Операционные линии японской армии на континенте окажутся очень короткими. Это позволит японскому сухопутному командованию в кратчайшие сроки после начала войны сосредоточить на театре боевых действий огромное количество сил и средств. Практически такое, какое может быть ограничено только ресурсами самой Японии. А это для дальневосточного театра очень внушительная цифра.

Разумеется, первейшей задачей Японского флота является ликвидация фактора нашей морской угрозы в восточных морях. Японское военно-морское командование не остановится ни перед какими средствами для решения этой задачи. К числу таковых средств можно отнести блокирование нашего флота в его основной базе Порт-Артуре, а также эскадренный бой. Скорее всего, японская сторона будет до последней возможности затягивать блокаду, ослабляя всеми способами нашу тихоокеанскую эскадру. Эскадренного боя японское командование по собственной инициативе на первом этапе войны искать не будет. Но в случае наших решительных действий, могущих поставить под угрозу морские коммуникации японской армии на материке, японцы эскадренный бой, безусловно, примут. Скорее всего, к моменту эскадренного боя наш флот на Дальнем Востоке, который сейчас объективно слабее японского, будет ослаблен еще больше. Японцы имеют все шансы на успех в генеральном морском сражении. Вместе с тем резонно предположить, что даже в случае нашего морского поражения или полного истребления наших кораблей, находящихся на данный момент в восточных морях, противник также понесет потери во всех основных классах своих боевых судов. Мы имеем возможность послать на Дальний Восток еще один флот. Основной костяк его составят новейшие броненосцы. Их готовности предполагается достичь к лету 1904 года. Несколько месяцев займет переход второй эскадры на театр боевых действий. Ее можно будет усилить всеми имеющимися у нас свободными силами. Вторая эскадра в восточных морях соединится с первой, либо с ее остатками, либо будет добиваться господства на море самостоятельно.

– Что мешает послать все имеющиеся у нас свободные корабли на Дальний Восток прямо сейчас? – задал вопрос Николай.

– Это будет означать, что мы открыто взяли курс на войну прямо сейчас. А мы к ней, как известно Вашему Величеству, будем готовы почти на год позже Японии, к концу 1904-го – началу 1905 года.

– Пусть война! – заявил царь.

Это было ново в его позиции.

– К тому же, Ваше Величество, как справедливо отмечал военный министр, сосредоточение нашей армии в силах, достаточных для достижения победы над японскими войсками на суше, займет чрезвычайно длительный период. Японцы будут сильнее нас на сухопутном фронте как минимум первые полгода с начала конфликта. Тут ничего не поделаешь. Пропускная способность нашей единственной железной дороги очень мала. Куропаткин обречен отступать и накапливать силы. Это единственный способ действий.

– Да, да, – царь закивал. – Мы еще непременно обсудим все наши совместные действия с Алексеем Николаевичем.

Царь прошелся по кабинету:

– Получается пляска под японскую дудку. Торопимся, хотя заранее знаем, что не успеем. Черноморский флот на Дальний Восток я отправить не могу – это затруднительно по международным соглашениям, да и, боюсь, в складывающейся обстановке вообще невозможно. Отправить прямо сейчас сильную эскадру с Балтики… Это сделает нас хозяевами положения на Тихом океане? До конца года корабли успеют прийти в Порт-Артур.

Макаров покачал головой:

– Корабли в Артур придут. Но это все, Ваше Величество, суда устаревшие.

– Без новейших броненосцев нам не обойтись, – твердо заявил Рожественский.

– Нам нужно время, – продолжали адмиралы. Даже если Тихоокеанский флот погибнет весь, даже если потерпит неудачу вторая эскадра, даже если предположить чудовищную мысль, что японцы уничтожат все посланные нами на Дальний Восток корабли (ну только предположим самое худшее и невероятное), а Куропаткин отступит за Харбин или даже в Сибирь – мы все равно выиграем войну с Японией. Пусть период отступлений продолжится год-полтора, пусть обществу придется пережить горькие разочарования и испытания – мы все равно обречены на победу. В войну включится фактор ресурсов. В этом поединке у Японии нет шансов. К исходу второго года войны, даже если для нас на море все сложится фатально неудачно (что уж совсем мало правдоподобно, почти хором проговорили адмиралы), вопрос будет заключаться лишь в том, сможем ли мы высадиться в Токио сразу или для этого потребуется еще некоторое время. Весь континент – Маньчжурия, Корея, Ляодун – будет за нами. Даже если Япония продолжит сопротивление, задачи войны будут нами успешно решены. Японцам останутся их собственные острова, измотанные и истощенные неравным состязанием, которое закончилось не в их пользу. Возможно, они осознают это еще раньше и предложат мир сами.

6

– Военный министр Куропаткин, Ваше Величество, назвал главный залог нашего успеха, – проговорил Рожественский. – Это терпение и планомерные усилия.

– Ну и фактор времени, конечно, – добавил Макаров.

Николай подошел к окну. В парке шумели вековые деревья-исполины. Повернулся к собеседникам. Произнес тихо и внятно:

– Нет у нас времени, господа.

Адмиралы переглянулись.

– Давайте прогуляемся, – предложил царь.

Ходили по берегу озера. По посыпанным песком дорожкам. Перешли изогнутый мостик. После ночной грозы было свежо и чисто.

– Люблю Гатчину, – проговорил Николай. – В последние годы редко сюда приезжал. Очень жаль. Большущий кусок детства здесь провел…

Николая в очередной раз схватило странное желание, чтобы никакой войны вообще не было. Ведь у батюшки-то получалось столько лет подряд… Поднял глаза к небу, в котором жило вечное Неизбежное. Парадоксально, когда оно вдруг предоставляет тебе выбор…

Разговор продолжали в царском кабинете. Жестом усадив адмиралов в кресло, Николай прохаживался от стола к окну и обратно:

– Я хочу, чтобы вы исходили из сроков начала войны с Японией, приходящихся на конец этого года – самое начало следующего. Сосредоточьтесь всецело на делах военно-морских. Раньше японцы не начнут. Промедлят – нам на руку. Но последнее вряд ли.

А теперь главное. Войну надо выиграть за первый же год. Выиграть убедительно и однозначно. А еще лучше – меньше чем за год.

Перехватив выражение глаз адмиралов, царь добавил:

– Нужны соображения в таком вот направлении. Считайте это моей монаршей волей…

Теперь поднялись Макаров с Рожественским. Николай замер у своего письменного стола. Адмиралы походили, встретились глазами.

– Соображения-то, конечно, есть, Ваше Величество.

– По долгу службы… – замялся Рожественский.

– Зиновий Петрович как начальник Главного морского штаба… – протянул Макаров.

Сейчас в адмиралах промелькнуло что-то от тех двух молодых авантюрных офицеров, каковыми они были во время последней Русско-турецкой войны. Тогда тоже казалось, что стоящую на Черном море задачу не решить. Но видимая нерешаемость задачи лишь только раззадоривала искать оригинальные и непредсказуемые варианты. Николаю показалось, что первый изложенный сценарий войны с Японией отнюдь не единственное, над чем работали эти лучшие в своем времени умы российского флота. Царь не ошибся.

– Ваше Величество, в самом общем приближении это выглядит следующим образом… – начал излагать Макаров.

Через весьма продолжительное время его сменил Рожественский:

– Вместе с тем для обеспечения такого варианта были предприняты следующие конкретные шаги…

Вторая аудиенция была назначена царем через три дня. Здесь же, в Гатчине. При полном соблюдении секретности…

– Да, Степа. – Рожественский выпустил в потолок вагона струйку дыма. – Куропаткин недоволен будет. Авантюру мы предложили порядочную.

– Алексею Николаевичу и вправду деваться некуда. Сколько ни фантазируй, все мысли вдоль железки вытянуты будут. Он девятнадцать раз план отступления на Харбин переделывал. В корне ничего не поменять, хоть ты тресни.

– И я с ним согласен. – Рожественский затушил сигару в пепельнице. Помолчал. – А у нас если проработать все детали, да отшлифовать…

– Многоходовая комбинация. – В Макарове уже вовсю рассуждал стратег. – Очень многое нужно заставить сложиться на разных этапах. Правильно сложиться. Хотя, если вдуматься, риск не так уж и велик. Подстраховочные варианты есть. Почти на каждом этапе. Ты главное-то уловил, Зиновий?

– Руки у нас развязаны. Почитай, по большому счету, почти впервые за восемь лет опять солировать можем.

Макаров закивал, довольный:

– Ну и в конце концов, флот мы или кот пометил? Нам главное японцев на море разделать. Тогда и Куропаткину расстраиваться не придется. Ну а уж если что – ему и карты в руки… Оставшиеся.

6

Семен Семенович Цибулевич-Панченко с комфортом расположился в банкетном зале ресторана «Палкин», гостеприимно распахнувшего свои двери на углу Невского и Владимирского проспектов. В этот жаркий июльский день посетителей практически не было. Семен Семенович выбрал уютный столик, из-за которого была видна вся почти пустая ресторация. Несмотря на ранний для обеда час, заказанные Семеном Семеновичем блюда отличались размахом и разнообразием. Цибулевич-Панченко уже откушал бульона со слоеными пирожками. Перед ним красовался опустошенный бокал мадеры. Недоеденную тарелку с форелью под белым голландским соусом уважаемый посетитель отставил на середину стола. Теперь он неторопливо смаковал белое сухое вино. Принесли спаржу и артишоки в сухарях и в масле. Семен Семенович ожидал индейку.

Обед протекал в лучших столичных традициях, от которых Цибулевич-Панченко не успел отвыкнуть за время своего годичного путешествия по русскому Дальнему Востоку. Но некоторые обстоятельства досточтимого Семена Семеновича несколько смущали и даже озадачивали. Известный гурман, он не раз представлял свой первый после длительного отсутствия обед в одном из лучших заведений Петербурга. Представлял безупречное качество блюд и обслуживания. А самое главное, почти физически заранее ощущал то эстетическое удовольствие, которое он получит от такой трапезы. Теперь Семен Семенович слегка недоумевал. Нет-нет, разумеется, все было безупречно, вкусно и эстетично. Но ощущения, что так может быть только в Петербурге и нигде больше, Цибулевич-Панченко поймать так и не мог.

Принесли индейку. Она распространяла божественный запах, вся поблескивала, облитая собственным золотистым соком. Смазанные куриной печенкой, вокруг индейки красовались на хрустящих гренках жареные перепела. На столе появилась вазочка с зеленым салатом ромен. В блестящем ведерке со льдом возникла бутылка шампанского.

Семен Семенович глубоко вздохнул и продолжил трапезу. Любивший вкусно покушать, Цибулевич-Панченко наконец осознал, почему он не испытывает чувства ностальгии при визите без преувеличения в лучший столичный ресторан. Дело в том, что многие заведения Дальнего Востока, которые Семен Семенович имел, прямо скажем, удовольствие посещать, могли составить достойную конкуренцию петербургским. Заведения встречались, конечно, разные на пути следования Цибулевича-Панченко. Буфеты Транссибирской магистрали вызывали у Семена Семеновича изжогу. В Маньчжурии – Харбине, Мукдене, Ляояне – кормили значительно лучше. Во Владивостоке он был приятно удивлен изысканностью меню в тамошних ресторациях. Но окончательно сразил его Порт-Артур, непосредственно из которого Семен Семенович возвращался в Россию. Приехав в Артур этой весной, Цибулевич-Панченко был поражен европейским видом города на самой дальней окраине империи. Прошлый раз Семен Семенович бывал в Артуре в конце минувшего столетия, вскоре после того, как он был арендован Россией у Китая. Тогда в плане бытовых удобств это был весьма неопрятный китайский городишко. Теперь же на Ляодунском полуострове возник совершенно новый город. Во всех отношениях город европейский. С прямыми и широкими улицами. С жилыми домами, магазинами, гостиницами, ресторанами. Ассортимент предлагаемых в Артуре товаров и услуг ничуть не уступал петербургскому. Что-то стоило подороже. Так ведь что-то и подешевле! А воспоминания об обедах в лучшем порт-артурском ресторане «Саратов» вызывали до сих пор у Семена Семеновича благоутробное слюноотделение. Только вот сюрприза с приятным ностальгическим обедом в столице не получилось. Обед выходил просто приятным…

Фигуру высокого статного военного Цибулевич-Панченко заметил сразу, лишь тот вошел в «Палкин». И сразу же узнал, несмотря на достаточно поверхностное знакомство, состоявшееся пару дней назад в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Вхож был Семен Семенович во многие заведения, прямо скажем, закрытые для лиц гражданских. А этого офицера ему представил… А кто ж представил? Вот те раз – и не вспомнить. Сам он Цибулевичу, что ли, навязался? Да нет, чепуха – там люди серьезные, с бумагами да предписаниями. Вот и офицер этот какие-то документы нес, схемы. Ладно, не важно. Они тогда так интересно и душевно побеседовали. Общих знакомых поминали. Раз Генштаб – значит, дело проверенное. Как же его?..

7

Профессиональная журналистская память тут же подсказала имя офицера.

– Господин Хлебников! – громко произнес Цибулевич-Панченко.

Военный обвел взглядом зал, быстро нашел говорившего, который к тому же приветственно и неторопливо махал ему рукой. Несколько секунд смотрел чуть недоуменно. Потом расплылся в улыбке, от чего кошачьи усы поползли в стороны. И прямиком зашагал к столику Цибулевича-Панченко:

– Здравствуйте, уважаемый Семен Семенович!

– Позвольте, ротмистр, пригласить вас за мой столик. – Цибулевич-Панченко слегка обозначил, что он привстал со своего стула.

– Премного благодарен, – охотно согласился Хлебников. И пока он усаживался, Цибулевич-Панченко уже властно щелкал пальцами спешащему к их столику одетому в белоснежное служителю.

– Разрешите вас угостить, ротмистр.

– Ну, мне право…

– Полноте-полноте… – уже вовсю барствовал Цибулевич.

Как уже отмечалось, Хлебников и Цибулевич-Панченко близкими знакомыми не являлись. Но сейчас, недавно вернувшись в столицу, оба были рады обменяться впечатлениями о своих поездках. При прошлой их встрече Хлебников рассказывал о боксерском восстании в Китае. Как их на эту тему занесло – уже и не упомнишь. Рассказчиком Хлебников оказался замечательным. И опыта боевого имел немало, судя по его словам. Вот и сегодня, в продолжение прежней темы, с ходу возобновил прерванный делами на Дворцовой разговор про немцев, которые устроили в Китае во время подавления восстания Большого Кулака настоящую резню.

– Миротворческий контингент, понимаете ли! Европа, понимаете ли! – восклицал ротмистр.

С гордостью отмечал, что русские войска тогда вели себя гуманнее всех европейских военных. Да и по сей день находятся на должной высоте. Цибулевич-Панченко напомнил, какой резонанс вызвали во всем мире слова германского кайзера Вильгельма II, сказанные своим солдатам перед отправкой на Дальний Восток:

– «Будьте вторыми гуннами». Это же им кайзер говорит!

– А знаете, я его понимаю, – вдруг неожиданно горячо согласился с кайзером ротмистр. – Мы жалели этих китайских мерзавцев, а они громят нашу дорогу в Маньчжурии.

– Ну, это хунхузы, разбойники… – наводил разговор Цибулевич-Панченко. – Отдельные инциденты.

– Хорошенькое дело, Семен Семенович, – возмущался Хлебников. – Эти хунхузы меня чуть напрочь не ухлопали. Получил пулю в плечо, аж сознания лишился. Спасибо казакам, не бросили, вытащили. Насилу отбились от них тогда.

– Я ездил. На дороге стало гораздо спокойнее, – заметил журналист.

– Ну, боремся, конечно. Охрану усилили. Только я бы без всякого сожаления любого попавшегося у дороги с оружием вешал бы. На веревке или на собственной косе, если таковая имеется. А то представьте, и с фальшивыми косами экземпляры попадались.

– Это дело китайского правительства, – заметил Цибулевич-Панченко.

Принесли десерт – сбитые сливки с ананасным ликером, украшенные сахарными розами и карамелью. Семен Семенович заказал еще кофе с коньяком, а также фрукты и после долгих и мучительных раздумий сразу три вида сыров – рокфор, бри и швейцарский. Трудная это штука – выбор…

– А на меня Порт-Артур очень сильное впечатление произвел, – продолжил журналист, когда служитель в белоснежном умчался выполнять заказ. Семен Семенович неспеша, солидно и с расстановкой вещал о своей последней поездке по Дальнему Востоку. О сотрудничестве с ведущими периодическими изданиями, в которых он публиковал свои путевые заметки.

– Да, да, читал, читал, – закивал Хлебников, – очень ярко. Я бы сказал, хлестко, убедительно, со знанием предмета.

Семен Семенович лениво повел плечами, всем своим видом показывая, что иначе он написать и не может. В продолжение отметил, что собирается опубликовать книгу, сведя все заметки воедино.

– Не сомневаюсь, выйдет здорово. – Хлебников салфеткой стер с усов сбитые сливки. – Уж зная вас… А что вы там говорите Порт-Артур?

– Очень сильно прибавил, – отвечал Цибулевич-Панченко.

– Морские батареи или сухопутные форты? – быстро осведомился ротмистр. – Или… все уже почти отстроили?

– Да это… – махнул рукой собеседник. – Я вас умоляю! На большинстве военных объектов там еще и конь не валялся.

Хлебников едва заметно усмехнулся.

– Но сам город! – продолжал Цибулевич-Панченко. – Вы не представляете, ротмистр. Это уголок Европы на краю света! А по соседству на Ляодуне город Дальний! Это же наши экономические ворота на востоке. Пристани, склады, пакгаузы, все коммуникации. Дальний в короткий срок стал первоклассным коммерческим портом. Мы еще раскачаем железную дорогу, которую вы так доблестно защищаете.

Ротмистр охотно покивал.

– Вы представляете, в Порт-Артуре будет трамвай ходить! – Семен Семенович заметно оживился.

Хлебников вздернул бровь. Его это искренне удивило.

– Да у нас в Петербурге трамвая нет, – покачал головой ротмистр. – Конка в Артуре…

– Да какая конка! – воскликнул Семен Семенович. – Настоящий электрический трамвай. Как в Киеве. Будет электрическое освещение улиц, крытые павильоны для пассажиров, вагоны двух классов, да еще китайский вагон. Купец первой гильдии Моисей Акимович Гинзбург проект осуществляет. Говорят, – Цибулевич-Панченко чуть понизил голос, – говорят, у самого Шишкина по конкурсу выиграл.

Допивая кофе, Хлебников рассказал, как возвращался вместе с Шишкиным на «Валахии» из Гамбурга. Журналист заинтересовался фигурой магната вблизи.

– Он без лишних церемоний, – охарактеризовал Шишкина ротмистр, – очень приятный собеседник.

Вынул часы, откинул крышку циферблата:

– Извините, Семен Семенович. Служба. Необходимо явиться…

– Понимаю, – остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. – Я обычно обедаю в «Палкине». Всегда буду рад, если вы ко мне сможете присоединиться.

– Благодарю. – Хлебников поднялся. Улыбнулся. – Я еще некоторое время буду болтаться между колесницей на Дворцовой и съемной квартирой. Взял, знаете ли, меблированные комнаты на Лиговке… До окончательного излечения. Далековато, но… Ничего-ничего! Затем, надеюсь, вернусь в полк. Полагаю, Семен Семенович, у меня будет возможность угостить обедом вас?

– Считайте, что договорились.

7

Второе совещание в Гатчине проходило поздно вечером 23 июля 1903 года. Николай только что прибыл из Царского Села. Эти три дня он провел с семьей. Выглядел спокойным, отдохнувшим. Государственными делами занимался менее обычного. Махина имперской управленческой машины вращалась согласно заведенным распорядкам. Несколько раз в Царское с докладами приезжали министры. Несколько раз к начальнику канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенанту Мосолову прибывали фельдъегери с пакетами. Иногда их отпускали тут же. Иногда им приходилось подолгу ждать на удобных кожаных креслах в приемной. Мосолов выходил от императора, выносил запечатанные сургучом конверты. Получая их, фельдъегери исчезали так же неприметно, как и появлялись. В общем, с виду все шло своим чередом.

Этим вечером в приемной гатчинского кабинета императора дожидались несколько виднейших персон из числа военно-морского руководства. Все при папках невероятных размеров. Преобладали военные моряки – адмиралы Макаров, Рожественский, Скрыдлов, Фелькерзам. И лишь последним, приехавшим прямо перед царем, был военный министр генерал Куропаткин. И все. Никаких адъютантов. В Гатчину все прибыль врозь.

Ровно в назначенное время в пустых коридорах павловского дворца послышались шаги. Все поднялись со своих мест. В круг неяркого света вступил император. Пожал каждому руку, негромко поздоровался. Распахнул двери своего кабинета, жестом приглашая всех остальных следовать за ним.

На первый взгляд совещание у царя напоминало обычный разбор стратегических действий в случае войны с Японией. Такие разборы с привлечением представителей от военного и морского министерств Николай в последнее время устраивал уже неоднократно. Однако сегодня что-то подсказывало всем присутствующим, что они будут посвящены в нечто необычное.

8

Первым, как уже повелось, выступал военный министр Куропаткин. И, разумеется, не был оригинален. Исходя из заданного царем расчетного времени начала войны с Японией, приходящегося на конец 1903-го – начало 1904 года, Куропаткин бодро рапортовал, что основная его стратегия первые три месяца конфликта будет заключаться в действиях отступательного характера.

– И вторые три месяца, Ваше Величество, я также буду отступать, – твердо заявил военный министр, обведя взглядом всех присутствующих.

Ему никто не возражал. Потому что он был абсолютно прав. Всем было слишком хорошо известно, что пока мы перевезем на Дальний Восток по единственной железной дороге один батальон, японцы успеют высадить на театре боевых действий полнокровную дивизию. Где им вздумается.

Куропаткин тем не менее в силу свойственной ему основательности пустился очередной раз в объяснения своей позиции.

– Как минимум полгода я буду избегать больших сражений и вести арьергардные бои. Цель их – лишь задать определенный темп продвижению японцев вперед. Но никак не воспрепятствовать этому продвижению. Более того, любую упорную оборону до накопления достаточных резервов я считаю безответственной и преступной.

– А флот? А его база Порт-Артур? – задали свои обычные вопросы адмиралы. – Где нам базироваться?

– Оборону Квантунского укрепленного района и крепости Порт-Артура я считаю необходимым вести до последней возможности, – заявил Куропаткин.

– Достаточно ли там сил? – осведомился царь.

– Гарнизон Порт-Артура весьма силен, – отвечал военный министр. – Усиливать его за счет разворачивающейся в Маньчжурии полевой армии я не считаю целесообразным.

– Отчего ж? – поинтересовался Фелькерзам.

– Это сделает Порт-Артур центром приложения усилий японской армии. Мы будем лишены возможности создавать противнику угрозу из Маньчжурии. Ваш флот будет уничтожен очень быстро с суши.

При последних словах военного министра все адмиралы, не сговариваясь, грозно на него зыркнули.

– Наш флот, – мягко поправил царь.

– Разумеется, Ваше Величество, – одернул мундир Куропаткин.

– Порт-Артур и так станет центром приложения усилий японцев на суше. База флота будет им как кость в горле, – проговорил Скрыдлов.

– Это при условии, если флот позволит себя там запереть, – вежливо парировал военный министр.

– Надо признать, что сейчас мы на море слабее японцев, – констатировал Фелькерзам.

Рожественский с Макаровым молчали.

– Впрочем, мы можем действовать на их коммуникациях из Артура и Владивостока, – признал Скрыдлов.

– Что замедлит темп их продвижения по Маньчжурии, даст нам возможность беспокоить их с севера на артурском направлении, тем самым ослабляя давление на крепость с суши, – подхватил Куропаткин. – Накопив достаточно сил, мы перейдем в контрнаступление и деблокируем базу флота.

– К тому времени на театр боевых действий подойдет наша балтийская эскадра, в состав которой войдут новейшие броненосцы, – уверенно развивал уже не раз обсуждавшуюся идею Фелькерзам. – Она соединится с порт-артурской, что окончательно обеспечит нам господство на море.

– Все так, все так, – задумчиво покивал царь уже не раз звучавшим в его присутствии планам.

– Конечно, это потребует времени, – словно угадав ход мыслей императора, продолжил разговор военный министр. – Громких побед поначалу не ждите. На первом этапе, даже если мне представится возможность нанести сильные потери японцам, даже выиграть несколько сражений, но при этом потерять значительную часть нашей армии, я от такого откажусь сознательно. Будет команда на отход. Однозначно.

– Так-так, – опять задумчиво покивал царь.

Николай прошелся по кабинету, резко развернулся на каблуках. Оглядел всех присутствующих:

– Большое спасибо, Алексей Николаевич, – кивнул Куропаткину. Посмотрел на адмиралов. – Спасибо, господа. А теперь я прошу вас выслушать Степана Осиповича. Считайте все сказанное им непосредственным руководством к действию.

Поднялся адмирал Макаров. Положил на стол папку, не открывая ее. Заговорил тоном, не терпящим возражений.

Выходило следующее. В ближайшее время на Тихий океан срочно отправляется 1-я Дальневосточная эскадра. В ее состав входят все суда Балтийского флота, готовые отправиться в дальний поход незамедлительно. Командующим назначается контр-адмирал Фелькерзам. Выход – не позднее третьей недели августа 1903 года. Все соответствующие распоряжения будут даны морскому министру Авелану и командирам портов снабжения в Кронштадте и Либаве. Расчетное время прибытия 1-й Дальневосточной эскадры в Порт-Артур – конец ноября – начало декабря 1903 года. К этому времени в Артур должны прийти все корабли, строящиеся для Тихоокеанского флота. В первую очередь речь идет о броненосце «Цесаревич», достраивавшемся в Тулоне.

Адмирал Макаров немедленно отправляется по железной дороге в Порт-Артур. Там он вступает в командование Тихоокеанским флотом, усиленным 1-й Дальневосточной эскадрой.

Из числа кораблей Тихоокеанского флота выделяется сильный отряд крейсеров. Они будут базироваться на Владивосток. Боевая задача – действия на коммуникациях японских войск. Командующий отрядом – адмирал Скрыдлов. Выезжает во Владивосток по железной дороге также незамедлительно.

После выхода 1-й Дальневосточной эскадры все заводские и портовые мощности срочно переориентируются на подготовку к выходу 2-й Дальневосточной эскадры. В ее состав должны войти новейшие броненосцы типа «Бородино». Командующий 2-й Дальневосточной эскадрой – контр-адмирал Рожественский. По мере готовности всех кораблей проекта Рожественский отправляется с ними на Дальний Восток. Вне зависимости, разразится к тому времени война с Японией или нет.

План действия сухопутных войск остается без изменений. Особое внимание уделяется удержанию Квантунского укрепленного района и базы Тихоокеанского флота – Порт-Артура. В качестве дополнения можно начинать переброску воинских контингентов в Маньчжурию прямо сейчас. Все наши военные и морские приготовления к войне с этого момента будут происходить совершенно открыто.

– О политических последствиях наших приготовлений не беспокойтесь, – вмешался император. – Всю ответственность я беру на себя.

И, обведя собравшихся пристальным взглядом, Николай твердо заявил:

– Будет война, господа. И очень скоро.

Поблагодарив Макарова, царь предоставил слово Рожественскому. Предварил он выступление начальника главного морского штаба так:

– Прежде чем вы услышите некоторые детали от Зиновия Петровича, хочу напомнить вам о недопустимости обсуждать их ни с кем, кроме как с присутствующими в этой комнате. Запомните, господа, ни с кем!

Царь вышел на середину кабинета. Все вытянулись и замерли в абсолютном молчании. После чего Зиновий Петрович Рожественский открыл папку с картами далеких морей и океанов…

8

Вырин приехал на Гороховую в шесть вечера, как и условились. Извозчика отпускать не стал. Бодро взбежал по ступенькам парадной лестницы на третий этаж. Остановился перед дубовой дверью. Позвонил в электрический звонок.

Дедушкин принял у гостя плащ, повесил его на вешалку в просторной прихожей и утопал в дальнюю комнату. Вырин вошел в гостиную. Поглядел на вышедшего к нему Сергея Платоновича Ключевского, усмехнулся:

– Хорош, ничего не скажешь.

Сергей Платонович сегодня сбрил бороду, отпущенную за время путешествия в дальних странах. Оставил только усы на английский манер. В светло-серых глазах блеснула усмешка собственному отражению в зеркале. Свежевыбритые щеки и подбородок Ключевского были заметно бледнее всего остального загорелого лица. Сразу стало видно, что Сергею Платоновичу навряд ли больше тридцати лет. Час назад Ключевский облачился во флотский сюртук с эполетами лейтенанта. Да так и остался бродить в нем по квартире. Привыкать после долгого перерыва к наутюженной форме. К приезду Афанасия Николаевича привык вполне.

9

– Едем, – коротко произнес Вырин. И, выразительно подняв глаза к потолку, весомо добавил: – Ждут. Сегодня.

По настоянию Вырина Сергей Платонович, как и его спутник, накинул поверх мундира цивильный плащ. Фуражек не взяли вовсе. Получалось ни то ни се, но Вырин убедил, что так оно и нужно. Показаться им придется только во внутренних покоях. А светиться в форме Ключевскому пока незачем. К Государю Сергей Платонович ехал впервые…

В Гатчину прибыли вечерним поездом. До назначенного часа еще оставалась уйма времени. Вырин специально взял с большим запасом. Пошли бродить почти безлюдными улочками тихого спокойного города. В закатных лучах солнца между домами купались полоски света. Вдвоем не спеша спускались вниз по Соборной улице.

– Круг посвященных ограничен чрезвычайно, – негромко говорил Вырин. – Это буквально несколько человек. В их числе и мы, Сережа.

Ключевский слушал внимательно, но на собеседника не смотрел.

– В ближайшее время почти все окажутся очень далеко от столицы. Кроме меня и… – Вырин улыбнулся уголком рта. – Вот и хотят побеседовать с каждым. Лично. Не думаю, что это займет много времени. Что требуется от тебя, мы уже обсуждали. Ты свою задачу знаешь.

– Да, Афанасий Николаевич, – кивнул Ключевский.

Дошли до проспекта Павла I. Но свернули не налево, в сторону парка и дворца, а направо. Не торопясь зашагали в направлении Красных казарм.

– Я вот все думаю, Афанасий Николаевич, – заговорил Ключевский. – Как мое возвращение вовремя пришлось. Просто удивительно.

– Да, Сережа. Попал ты, прямо скажем, с корабля на бал.

– А мы ведь когда этот вариант считали, думали не понадобится он никогда. Это ведь рискованный вариант. – Сергей Платонович пристально поглядел на собеседника.

– Да и я тебе честно скажу, Сережа. Не ожидал, что эту затею выберут. Во всех… – Вырин сделал слабый винтообразный взмах рукой. – Во всех инстанциях.

– Это окончательно?

– Да, – твердо заявил Вырин. – Обратно не отыграют. Сто процентов.

– Значит, играем, – вздохнул Ключевский.

Помолчали.

– Но Афанасий Николаевич, с военной точки зрения имеются варианты более надежные.

Вырин долго не отвечал. Молча шел рядом. Наконец заговорил:

– Видишь ли, Сережа, тут надо учитывать вариант не только военный. Тебя долго не было. У нас уже вовсю в государственных людей бомбами швыряются. Мы, конечно, у Зиновия Петровича при отделе картографии числимся… – Вырин опять усмехнулся уголком рта. – Только по ряду сведений, к которым у меня служебный доступ имеется, бомбами швыряться в ближайшее время не перестанут. А как раз наоборот.

– При чем тут японцы и война на Дальнем Востоке?

– На первый взгляд ни при чем. Но сдается мне, Сережа, на карту поставлено много больше, чем военный конфликт на окраине империи.

По Ключевскому было не понять, любуется ли он закатом или обдумывает услышанное. Возможно, и то и другое вместе. Дошли до северных ворот. За ними открывался тракт на Павловск.

– Россия четверть века живет без войн, – продолжал Вырин. – Представляешь, какой созидательный потенциал мы накопили. Перед нами в наступившем столетии открываются блестящие перспективы. Я читал в одном иностранном журнале, что если мы проживем без потрясений еще столько же, то население нашей страны удвоится. А экономика наша настолько разовьется, что будет ставить в зависимость от себя экономику ведущих европейских держав.

– Действительно, блестящие перспективы, – просто отозвался Ключевский.

– Однако неудачная война нам очень сильно повредит.

– Отчего ж неудачная? – удивился Ключевский. – Легкой прогулки, конечно, не будет. Но Японию мы одолеем непременно. Только дайте срок.

– Вот срок-то нас, похоже, и подпирает, – тихо произнес Вырин.

Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. Развернулись в обратную сторону. Снова пошли мимо Красных казарм. Теперь уже в сторону парка и дворца.

– Ты себе особо голову не забивай. Наше дело военное. Все не так просто и гладко, как кажется на первый взгляд, – говорил Вырин. – Запомни главное – нам надо обязательно выиграть войну. И чем быстрее, тем лучше…

Общение с Государем оставило у Сергея Платоновича очень приятное впечатление. Было далеко за полночь, когда Николай принял их с Выриным. На столе у императора лежали хорошо знакомые Ключевскому карты далеких морей. Обсуждали детали предстоящих морских операций. А потом пили чай. Как-то совсем запросто, по-домашнему. Офицеров оставили ночевать во дворце. Рано утром они уже ехали обратно в Петербург. В то утро Сергей Платонович как-то по-особому ощущал в себе желание защищать империю и все, что ему было дорого.

9

У управляющего морским министерством адмирала Федорова Карловича Авелана неожиданно в конце июля 1903 года резко прибавилось забот. Раза в два. Да что там в два! Раза в четыре, а то и в пять. Всю первую половину года Федор Карлович тщательно готовил отряд кораблей для усиления нашего флота на Тихом океане. К лету все отпущенные от казны на это благое дело средства были практически освоены. Надо признать, освоены педантично и добросовестно. Уж за это Федор Карлович мог ручаться со всей своей немецкой аккуратностью. В итоге к далекому плаванию был подготовлен отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса. Флагман – высокобортный трехтрубный красавец – броненосец «Ослябя», вполне еще недавней постройки, полностью прошедший плановые профилактические работы. Крейсер 1-го ранга «Аврора», пожалуй, что бы там ни говорили, лучший среди своих сестер-богинь, «Паллады» и «Дианы», уже находившихся на Дальнем Востоке. Крейсера-ветераны «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Пусть им без малого по двадцать лет каждому. Пусть ход дать могут всего узлов четырнадцать-пятнадцать. Зато полностью прошли артиллерийское перевооружение. Нынче на Дальнем Востоке любая военно-морская единица в счет будет. К этому стоит добавить девять новейших миноносцев, отстроенных в кратчайшие сроки на отечественных верфях. Определенно, Федор Карлович заслуженно чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Не гордость, он человек скромный и состоит на службе. Но глубокое удовлетворение.

Правда, из Порт-Артура пришли ремонтироваться на Балтику два эскадренных броненосца: «Сисой Великий» и «Наварин». Еще раньше покинул Дальний Восток по тем же соображениям броненосец «Николай I». Это, конечно, ослабило наш Тихоокеанский флот. Но ведь как же без ремонта? Без ремонта никак нельзя. А на окраине империи необходимых производственных мощностей не имеется…

И тут, когда Вирениус уже готов был отправиться в плавание, а Федор Карлович продолжить свои усердные труды на благо отечества, поступило распоряжение все остановить и переиграть. Распоряжение исходило лично от императора. От его имени в кабинет Авелана явились адмиралы Макаров, Рожественский и Фелькерзам. Федор Карлович господ этих, безусловно, уважал, а с Дмитрием Густавовичем Фелькерзамом был даже дружен. Но та энергия, которую развили в считаные дни Макаров с Рожественским, совершенно не вязалась со стилем работы Федора Карловича. Да и потом, было совершенно очевидно, что качественно выполнить весь заявленный адмиралами объем работ в установленные сроки вряд ли представляется возможным. Похоже, однако, что эти здравые аргументы Степана Осиповича интересовали мало. Он засел в своем кабинете в Морском министерстве, весь обложился схемами, таблицами, справочниками, ежечасно вызывал начальников всех служб флота, которые после разговора с Макаровым отправлялись выполнять данные адмиралом распоряжения чуть ли не бегом. А Зиновий Петрович и сам нередко носился по коридорам министерства. Его зычный и весьма раздраженный голос был слышен то тут, то там. Фелькерзам никуда не бегал. Успокаивал Федора Карловича, которому начинало казаться, что он вдруг перестал быть у себя в ведомстве хозяином:

– Это дело нужное, полезное. Вы не беспокойтесь.

А потом отбыл к Вирениусу на «Ослябю».

10

Реализация «нужного и полезного дела» заключалась в следующих мероприятиях. Отряд Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» переводился в Кронштадт. Им предоставлялся месяц для совершенствования боевой подготовки личного состава, проведения эволюций и стрельб. В течение этого месяца в Петербурге на Балтийском заводе усиленными темпами ремонтировались броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин». В Либаву направлялись броненосец «Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин», а также броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Новые миноносцы производили пробы машин в Финском заливе. Суда в Либаве готовились к походу – проверяли и ремонтировали агрегаты и механизмы, запасались боевыми и жизненными припасами, доукомплектовывались личным составом. В Петербурге форсировали также работы по достройке крейсера 1-го ранга «Олег». Питали надежды управиться с этой задачей в месяц, несмотря на то что все производственные мощности оказались до крайности перегруженными. В Ревеле собирались к дальнему походу также спешно переоборудованные из океанских пароходов во вспомогательные суда новоиспеченные крейсера «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек». Помимо этого, все русские военные порты и базы в течение августа 1903 года оказались заполнены множеством транспортных судов с океанскими мореходными качествами. На транспорты грузили снаряды, провизию, запасные части узлов и механизмов для новых кораблей. В первых числах августа было официально объявлено о формировании 1-й Дальневосточной эскадры. Она демонстративно собиралась выступить на Дальний Восток для усиления русского Тихоокеанского флота. Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Фелькерзам. Вскоре в Либаве на крейсере «Адмирал Нахимов» поднял свой флаг младший флагман контр-адмирал Вирениус. Выход эскадры в поход предполагался до наступления осени 1903 года.

Организационно эскадра оформлялась в два броненосных и два крейсерских отряда. В первый броненосный отряд, составивший главные силы, вошли эскадренные броненосцы «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и «Николай I». Во второй броненосный отряд вошли три броненосца береговой обороны – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин».

Первый крейсерский отряд возглавлял крейсер с гвардейским экипажем «Адмирал Нахимов» (под флагом контр-адмирала Вирениуса). В отряд входили также крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Второй крейсерский отряд составляли «Аврора», четыре вспомогательных крейсера и, как надеялись оптимисты, успевающий вступить в строй «Олег». К эскадре присоединялись также девять новых миноносцев, транспорты и госпитальное судно «Кострома». При крайнем напряжении всех сил, средств и производственных мощностей это оказался максимум кораблей, который была в состоянии снарядить и отправить Россия на Дальний Восток к концу лета 1903 года.

В середине августа со своими штабами на Дальний Восток выехали адмиралы Макаров и Скрыдлов. Первый – в Порт-Артур, второй – во Владивосток. Следом за адмиралами транзитом через Россию и Сибирь вышли два литерных эшелона, под завязку забитые грузами со складов морского ведомства. Содержимое эшелонов комплектовалось под личным надзором Макарова и Скрыдлова. Двери были опломбированы, на площадках дежурили матросы с винтовками. В каждом эшелоне – вагоны для офицеров и караульной команды.

Непосредственно перед началом мероприятий по подготовке к отправке на Тихий океан 1-й Дальневосточной эскадры в русском МИДе была получена японская дипломатическая нота. В ноте настойчиво предлагалось пересмотреть русско-японские соглашения по Дальневосточному региону, а также договоры с Китаем и Кореей. Японское правительство представило проект соответствующих изменений. Между строк недвусмысленно читалось стремление Японии к полному господству в Корее и к вытеснению России не только из «Страны утренней свежести», но и из Маньчжурии вовсе. Неожиданно в последних числах июля 1903 года суть японских предложений была опубликована в официальной русской прессе. Там же им публично была дана чрезвычайно негативная официальная оценка. Как только стало широко известно о задержке отряда Вирениуса и подготовке к выходу на Дальний Восток целой русской эскадры, в зарубежной прессе прокатилась волна статей о том, что Петербург открыто взял курс на войну с Японией, «бряцает оружием» и «играет мускулами». Реакция России в виде подготовки военных кораблей на Балтике для отправки в Тихий океан последовала настолько мгновенно, а темпы этой подготовки были столь велики, что поначалу опешили все, даже японцы. Потом разглядели, что большинством из балтийских кораблей их уже пугали лет десять назад. Дипломаты очень быстро поняли, что им отведена роль статистов, лишь заполняющих время до наступления часа икс. Международная пресса моментально сделала основной темой стремительное обострение отношений между Россией и Японией. Ожидаемым часом икс, по всеобщему мнению, неизбежно должно было стать начало войны. Очень быстро сориентировавшиеся в обстановке японцы, всегда с ходу учившиеся всему у западной цивилизации, принялись изображать из себя отвергнутых миротворцев. Что не помешало им благополучно приобрести у Аргентины два новейших броненосных крейсера. Под именами «Ниссин» и «Кассуга» их спешно готовились гнать в Японию. Токио и Петербург еще некоторое время обменивались нотами, впрочем, уже достаточно вялыми. Их содержание сводилось к перекидыванию друг другу ничего не значащих по сути формулировок вроде «одна сторона готова обсудить, в случае если…» и, конечно же, это «если» является «принципиальным условием, при соблюдении которого только и может состояться…» Бессодержательность этих нот регулярно освещалось прессой. Отчего практически всем становилось ясно, что на далекий восточный регион надвигается большая война.

10

– Они собрались! – таким тоном, будто речь шла о готовящемся полете на Луну при помощи воздушного шара, произнес Семен Семенович Цибулевич-Панченко. Недовольно отшвырнул газету на свободный край стола. Подцепил вилкой приличный кусок перламутрового балыка. Долго двигал челюстями, глядя куда-то в сторону. Прожевал. Повернулся к собеседнику:

– Вы хоть представляете, ротмистр, из какого старого барахла состоит эта эскадра?

Хлебников отложил в сторону августовский номер «Русского инвалида». Аккуратно отправил в рот овальчик розовой ветчины с белыми слоями жира. Причмокнув, произнес:

– Пишут, четыре эскадренных броненосца. Я так разумею, это большие корабли. Э-э… с пушками.

– Это барахло! – повторил Цибулевич-Панченко. И пустился в подробные объяснения:

– Я в силу своей профессии вхож в кое-какие круги. И уж поверьте, знаю больше, чем плац-парадная сторона дела. Вот давайте разберемся…

Зал ресторана «Палкин» был по обыкновению в этот час полупустынен. По уже установившейся традиции Цибулевич-Панченко и Хлебников обедали вместе. Им удавалось пересекаться по нескольку раз на неделе. Оба имели дела в центре. Оба оказались интересными собеседниками. Со второй встречи уговорились приходить обедать в «Палкин» к определенному часу. И, как правило, заставали там друг друга. Семен Семенович уже не помнил, кто из них это предложил, но получилось обоюдоинтересно. С обострением русско-японских отношений и подготовкой дальневосточной эскадры оба собеседника стали прихватывать с собой русские и зарубежные газеты. Незаметно обеды стали регулярно сопровождаться прочтением прессы. Образовался этакий клуб обсуждения назревающего конфликта между Россией и Японией.

На текущий день свежими новостями был перенос выхода 1-й Дальневосточной эскадры на Тихий океан с планировавшегося 23 августа на 1 сентября 1903 года. Последняя дата называлась окончательной.

– Так вот, что собой представляют корабли, уходящие на Дальний Восток? – рассуждал журналист. – Начнем с «Осляби». Не спорю, хороший броненосец, относительно новый, скоростной. Однако заметьте – орудия главного калибра десять дюймов против двенадцати у японцев. Это немаловажно. «Фудзи» и «Ясима» перекрывают «Ослябю» по силе залпа, хоть и равны ему по водоизмещению. Так же как и перекрывают находящиеся в Порт-Артуре «Победу» и «Пересвет» – близнецов-братьев «Осляби». А против новейших японских броненосцев типа «Микасы» им вообще придется крайне туго. Поверьте, с японскими главными силами могут сражаться на равных только наши броненосцы проекта «Бородино». А из них к концу года на Тихий океан успевает один только «Цесаревич».

11

Хлебников слушал внимательно.

– Далее, – продолжал Цибулевич-Панченко. – «Сисой», «Наварин», «Николай I». Старые. Тихоходные. Водоизмещением на треть меньше «Микасы». Каждый намотал десятки тысяч морских миль. Отремонтировали их весьма посредственно. Кроме того, – Семен Семенович доверительно наклонился через стол к Хлебникову, – на двух последних артиллерия главного калибра стреляет дымным порохом. Не успели заменить. И представьте – всего на сорок пять кабельтовых. Раза в полтора дальность стрельбы меньше, чем у японских двенадцатидюймовок. Каково! – Журналист бросил салфетку и торжественно откинулся на спинку стула.

– Шума и грохота будет много, а толку мало. Плюс ползут как черепахи, – проговорил Хлебников и поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая в уме.

– Ну а крейсера, это вообще курам на смех, – продолжал шокировать собеседника Семен Семенович. – На «Нахимове» разве что только экипаж бравый. Как же, гвардия! А сам крейсер – груда старого ржавого железа. «Мономах» с «Донским» – та же история. Правда, артиллерию на них обновили.

– Ну а эти, как их… – Хлебников защелкал пальцами. – Броненосцы береговой обороны?

– Эти речные трамвайчики? – закатил глаза Цибулевич-Панченко. – С высотой надводного борта в три метра? Я очень удивлюсь, если они вообще дойдут до Дальнего Востока. Наверняка потонут по дороге. Тащить их через три океана – просто жест отчаяния.

Хлебников молчал, в задумчивости потирая ус.

– Вот вам, ротмистр, и эскадра. Инвалидная команда! С одним поводырем.

Пропустили по рюмке хереса. Закусили бужениной.

– Есть еще «Аврора» и новые миноносцы. Но миноносцы постоянно ломаются, скажу я вам, – вновь заговорил после паузы Цибулевич-Панченко. – Ничего не попишешь – отечественная сборка! Да-с. Низкое качество российской продукции – это просто бич какой-то!

– Дотащат. Возьмут на буксир, – предположил Хлебников.

– Скорее всего, так и сделают, – закивал Семен Семенович. – Крейсер же «Аврора» тоже, сообщу я вам, ни рыба ни мясо. Бронирование слабое, ход в двадцать узлов для современного крейсера уже маловато. Орудия установлены совершенно по-идиотски. Не в башнях, а так, за щитками. В серьезном бою три комплекта орудийной прислуги изведут-покромсают. И окажется мало. Этим, кстати, многие наши крейсера страдают. «Олег» – другое дело. Но он не успеет.

– Не успеет? – переспросил Хлебников.

Вместо ответа Семен Семенович извлек из кипы на столе очередную газету. Нашел нужную страницу. Вскрыл, протянул ротмистру.

– «Подарок магната», – прочитал заголовок Хлебников. Быстро пробежал глазами содержание. – Ого! Господин Шишкин на личные средства выкупил в Германии пароход, переделал его во вспомогательный крейсер и передал эскадре Фелькерзама! Я всегда был убежден, что Матвей Игнатьич – настоящий патриот.

– Да, – махнул рукой Цибулевич-Панченко. – Выкупил здоровенную дуру. Бывшая немецкая «Мария-Терезия». Десять тысяч тонн водоизмещением. Переименовали в крейсер «Урал». Такая же туфта, как «Днепр», «Кубань»… и что там еще?

– «Рион» и «Терек», – быстро подсказал Хлебников.

– Вот-вот. Пойдут ко дну от одного попадания снаряда главного калибра. Правда, запас хода океанский.

– Я считаю, Матвей Игнатьич совершил в высшей степени уважительный поступок, – серьезно заявил Хлебников.

– Да, совершил, совершил, – отозвался Цибулевич-Панченко. – Но я сейчас не про эти пароходы. Кстати, статью я написал.

Ротмистр склонился в легком полупоклоне.

– Полноте, работа такая. Так вот, я с Шишкиным встречался. Он мне доверительно сообщил, что еще денег на срочную достройку «Олега» отвалил. Но к сентябрю все равно закончить не успеют. Возможно, «Олег» нагонит эскадру в пути…

Семен Семенович опять откинулся на спинку стула. Внимательно поглядел на Хлебникова. Серьезно заявил:

– Это все, ротмистр, как вы понимаете, разговоры сугубо приватные. Я вам сообщаю, так сказать, как один глубочайший русский патриот другому русскому патриоту…

– Семен Семенович… – Хлебников обозначил попытку подняться со своего стула.

– Ну что вы, голубчик, я не сомневаюсь, – жестом остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. Завертел головой в поисках обслуги. – Однако же пора переходить к десерту…

11

Петя Веточкин шагал по 1-й линии Васильевского острова в сторону Невы. Под мышкой у него была увесистая стопка книг. Скоро начнется осень. А вместе с ней возобновятся занятия в Университете. Усидчивый Веточкин кое-что решил начать освежать в памяти прямо сейчас.

Погруженный в свои заботы, не глядя по сторонам, Петя дошел до Румянцевского садика. Из проезда рядом выкатилась ватага матросов. На всю округу раздался громкий голос:

– Нет, братцы, вы прочтите: «Собакам и нижним чинам вход в сад воспрещен». Это как же вам нравится, а, братцы?

– Да ладно, Егор, – послышался другой голос, поспокойнее, – ну не пущают и ладно. Сдались они нам.

– Ну и давайте штоф прямо здесь бабахнем, – советовал третий голос. – Всего делов-то. Один залп главным калибром…

– Нет, – упорствовал первый с пьяной настойчивостью. – Меня прямо в душу обидели. Собакам и нижним чинам… Нижний чин – собака? Я, выходит, собака, пес подзаборный?

Развернувшись и отмахиваясь от своих товарищей, возмутившийся матрос заехал локтем по плечу проходившему как раз у него за спиной Веточкину. Петя отлетел в сторону, но на ногах устоял. Книги посыпались на бульвар.

– Я, значит, собака, – повторил матрос. Приблизился к остолбеневшему от неожиданности Веточкину вплотную, дыша в лицо крепчайшим перегаром. Несколько секунд буравил его мутным взглядом. Пробормотал «Я собака» и вдруг рявкнул Пете прямо в уши:

– Гав!

Их окружили остальные матросы. У всех на ленточках бескозырок было выведено золотыми буквами «Наварин». Веточкин присел, начал собирать рассыпавшиеся книги. Матрос, пошатываясь, согнулся пополам и, норовя заглянуть Веточкину в лицо, принялся выступать дальше:

– А ты умный, да? Значит, книги читаешь и умный. Такой вот весь…

– Егор, отстань от человека, – послышались голоса.

– А где очки? – вдруг заявил Егор, хватая Веточкина за плечо. – Эй, где очки? Все умные в очках должны быть!

Веточкин собрал книги, выпрямился. Он определенно не знал, что делать. Ситуацию разрешили остальные матросы. Они оттащили буяна, взяли под руки, увлекая с собой. Но он, озираясь на Веточкина, продолжал бессвязно выкрикивать:

– В сад нельзя, а на войну можно! Ты умный, у тебя книжки… Ты прочитал и я прочитал! Мне нельзя, а на войну можно…

И вдруг, вырвавшись от товарищей, бегом вернулся к Пете. Веточкин машинально прижал книги к груди. Матрос бухнулся перед ним на колени. Заговорил быстро:

– Ты прости! Мы уходим. Совсем скоро. Поставь свечку, зайди в храм Божий. Поставь. За раба Божьего Егора. Шолов моя фамилия. Сделай милость, что тебе стоит.

Через несколько секунд товарищи опять волокли матроса от Веточкина прочь. А тот все оглядывался на Петю, повторяя:

– Поставь. Егор Шолов! Слышь, запомни! Чего тебе стоит…

Веточкин постоял еще некоторое время. Потер переносицу. Как-будто на ней должны были быть очки. Таковых там не наблюдалось по причине абсолютного зрения. Петя поправил под мышкой стопку книг и зашагал дальше к набережной.

12

1 сентября 1903 года из Кронштадта уходили на Дальний Восток русские корабли: броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а также миноносцы. Чуть позже в Балтийском море к ним должны будут присоединиться суда, вышедшие из Либавы и Ревеля. В сопровождении многочисленных транспортов 1-я Дальневосточная эскадра начинала свой далекий путь.

Ключевский появился в Кронштадте, когда уже отгремели банкеты в честь выступающих в поход кораблей. На площади перед причалом народу было много. Сергей Платонович пробирался в сторону стоявшего у стенки флагманского «Осляби». Уже исчез в толпе с двумя объемистыми баулами здоровенный Дедушкин. Ключевский отослал его от себя вперед. Сам двигался налегке. Прийти провожать его было некому. Да и к чему это? Поэтому раздавшийся прямо за спиной удивленный голос заставил остановиться и резко обернуться:

12

– Сергей Платонович, вы ли это?

Позади Ключевского возник штабс-ротмистр Хлебников.

– Вы позволите, столько народу. – Хлебников любезно взял Сергея Платоновича за локоток. Заговорил, наклоняясь к самому уху: – Мыслимое ли дело, вы – лейтенант императорского флота! Вот уж не ожидал. Каким образом? Ведь еще совсем недавно вы занимались научными исследованиями, даже диссертацию собирались писать, если мне память не изменяет.

Оправившийся от неожиданности Сергей Платонович отвечал спокойно, но твердо:

– Диссертация подождет. Для Родины могут наступить суровые времена. Счел своим долгом вернуться на службу, которую, думалось, оставил насовсем. Но пока придется научную карьеру ненадолго отложить.

– Да, да, как я вас понимаю! – горячо воскликнул Хлебников. – Как патриот патриота…

– Будет война, – прямо глядя на ротмистра, заявил Сергей Платонович. – Я обязан быть в строю. На броненосцах был некомплект, меня восстановили и зачислили чрезвычайно быстро.

– Искренне преклоняюсь и уважаю вас и вам подобных, – заявил Хлебников, продолжая удерживать Ключевского за локоть и следуя рядом с ним.

Пока они с ротмистром шли, в голове у Сергея Платоновича крутились отчего-то совсем неблагозвучные мысли.

«Вот некстати ж я его встретил, – думалось Ключевскому. – За пять минут всего до посадки на «Ослябю». Хоть Хлебников по путешествии на «Валахии» и оставил о себе весьма приятное впечатление, в душе Сергея Платоновича закопошился червячок смутного беспокойства. Подумалось, а видел ли он Дедушкина? На всякий случай захотелось, чтобы не видел. Но этого определить уже было нельзя. Эх, надо было садиться ночью, да все дела…

– А я вот, знаете, пришел проводить, – продолжал вещать Хлебников. – Душой болею за наши дела на Дальнем Востоке. Да что там душой! И телом, Сергей Платонович, телом тоже! До сих пор от ранения поправляюсь. Ну я вам рассказывал… Но будьте покойны! Как только начнется, – ротмистр заговорщицки подмигнул Ключевскому, – уж я там тоже непременно буду. Позволит здоровье или нет – без разницы. Это я вам как патриот патриоту…

– Мне пора, – коротко произнес Сергей Платонович на краю площади.

– Удачи вам, удачи! – затряс его руку Хлебников. – Во всех ваших делах и начинаниях…

Над Кронштадтом заморосил мелкий, еще по-летнему теплый дождик. Народ разошелся. Корабли строились в кильватерную колонну, вытягиваясь с рейда.

– Дождь перед дорогой, это хорошо, – произнес адмирал Фелькерзам, стоя на мостике «Осляби». Стоявшие рядом офицеры закивали, улыбаясь. Командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр сквозь легкую усмешку выдохнул облако дыма от неизменной папиросы. Сергей Платонович глядел на уменьшающийся в размерах и остающийся уже где-то сбоку Кронштадт. Лейтенант Ключевский был зачислен в штаб флагмана 1-й Дальневосточной эскадры.

13

Адмирал Хейхатиро Того не любил дождь. Мелкий, противный, моросящий, он наводил на него тоскливые чувства. Приходилось тратить значительные внутренние усилия, чтобы убедить себя в естественности и органичности любых природных проявлений. Только тогда возвращалось душевное спокойствие. А значит, и ясность мысли. Но на это уходило время. Получалось, моросящий дождь оказывался контрпродуктивен. Даже с точки зрения чистого разума. Уж лучше быстрый ливень. Впрочем, любые обстоятельства ниспосланы нам для сопроживания. В них. С ними. Над ними…

Того улыбнулся в темноту. В руки удалось себя взять как всегда быстро. Словно испытывая собственный внутренний настрой, адмирал постоял еще некоторое время у борта на корме, держась за леерное ограждение. Видимость была практически нулевая. По-прежнему моросило. Зато море было спокойным. «Хатсусе» – один из новейших японских броненосцев, – казалось, застыл в невесомости. Будто бы вне времени и пространства. Но так лишь казалось.

Было начало октября 1903 года. Крупный отряд японских кораблей пару дней назад вышел из военно-морской базы Сасебо в Желтое море. После плавания по Печилийскому заливу корабли расположились вблизи группы островов Эллиот. Эти места были удобны для якорной стоянки. До русского Порт-Артура отсюда было порядка семидесяти морских миль.

Того прошел в адмиральские помещения броненосца. Они выглядели нежилыми. Впрочем, это нисколько не беспокоило Хейхатиро. Крайне скромно было обставлено и его жилище на «Микасе». У этого броненосца, который адмирал выбрал в качестве флагмана Объединенного японского флота, во время недавних боевых стрельб разорвало ствол одного из орудий в кормовой башне главного калибра. Досадно. Пришлось срочно увести броненосец на ремонт. Впрочем, слава богам, это произошло на учениях, а не в бою.

Однако флот должен непрерывно совершенствоваться в своей подготовке. Того без колебаний перенес свой флаг на «Хатсусе», еще не до конца испытавший все свои узлы и механизмы. К тому же чем больше технических дефектов на новых кораблях выявится сейчас, тем лучше. В военное время адмиралу понадобятся в исправности все его боевые единицы.

Последние несколько месяцев японский флот выходил в море очень часто. Регулярно следовали упражнения в артиллерийской и минной стрельбе. Отрабатывалось взаимодействие между кораблями всех классов, по-разному группировали боевые отряды. Находясь подолгу в море, судовые команды приобретали практику, столь необходимую для ведения боевых действий.

Но этот выход адмирал Того подсознательно считал особенным. Так считать он не хотел. Убеждал себя, что все развивается обычным порядком. Даже русские уже привыкли, что флот Того постоянно маячит в Японском и Желтом морях, совершая всевозможные эволюции. Неоднократно русские крейсера проходили достаточно близко от японцев. Впрочем, направлялись они явно по своим делам и специально наблюдения за кораблями Того не вели. Несколько раз сигнальщики сообщали, что на горизонте видны многочисленные дымы. А однажды в ясный сентябрьский день с японских крейсеров охранения сообщили, что видят в море основные силы Тихоокеанского флота русских. Чем они занимались, долго гадать не приходилось. Тем же, чем и японцы, вели усиленную боевую подготовку, одновременно со своим вероятным противником «обживая» потенциальный театр боевых действий. При последнем визите к островам Эллиот там были обнаружены два русских миноносца. Демонстративно отсалютовав японской армаде, они отбыли в сторону Порт-Артура.

Так вот, в этот выход, стоя сейчас на борту «Хатсусе», адмирал Того ждал прохождения вполне определенных русских судов. Он даже разослал по Печилийскому заливу два десятка своих крейсеров, приказав им курсировать на возможных маршрутах движения русских и вести усиленное наблюдение. На «Хатсусе» постоянно работал аппарат беспроволочного телеграфа, принимая одно сообщение за другим. Два дня назад адмиралом Того были получены агентурные сведения, что в первых числах октября Желтым морем пройдут русские суда: броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян». Построенные во Франции, эти корабли спешно перебрасывались на Тихий океан. О намерениях русских Того, разумеется, знал. Но по прежним разведданным прибытие «Цесаревича» и «Баяна» в Порт-Артур ожидалось не ранее середины ноября. Теперь же русские проявляли удивительную активность. Вот и корабли из Тулона погнали, едва успев принять их у французов. К тому же балтийская эскадра адмирала Фелькерзама уже прошла Гибралтар и стоит в Танжере. Готовится к переходу через Средиземное море. А там Суэцкий канал, море Красное, Индийский океан… На события, развитие которых так торопили японцы, в последние месяцы стала следовать чересчур уж быстрая реакция русских. Это вызывало настороженность.

…У себя в помещениях Того снял адмиральский мундир европейского образца. Переоделся в кимоно, удобно расположился на циновках. Принесли простой ужин. Адмирал потрогал палочками рис. Есть не хотелось. Хейхатиро погрузился в размышления о сложившейся ситуации.

Итак, русские в последнее время заметно активизировались. Разумно с их стороны. В истекшие несколько лет они развили бурную деятельность по воздвижению всевозможных коммерческих сооружений в Дальневосточном регионе. На Ляодунском полуострове возник первоклассный город-порт Дальний. Венец для их Великого сибирского пути. Портом Дальним можно пользоваться круглый год. Без него вся железная дорога через Сибирь выглядела грандиозным тупиком. Но защите своих коммерческих интересов, защите своего присутствия в этих краях Россия уделяла внимание явно недостаточное. Не считалась ли она с возможностью войны, недооценивала ли Японию – это уже не важно. Есть факт – на данный момент японцы здесь сильнее русских. Именно сейчас. Ни годом раньше и уж тем более ни годом позже такого не было и не будет. Если начинать войну против России, то в ближайшие несколько месяцев. Сейчас именно та точка, до которой время работало на восточного императора. После ее прохождения время начнет работать на императора западного.

13

Хейхатиро поднял глаза вверх. Посмотрел в темный иллюминатор адмиральского салона «Хатсусе». Припомнилась недавняя японо-китайская война, его победа над китайским адмиралом Тингом. Тогда, в 1895-м, казалось, что Япония достигла поставленных на азиатском континетне задач. Китай лежал поверженным. Его флот уничтожен или захвачен. Армия разбежалась. Японская пехота маршировала по дорогам Кореи и Южной Маньчжурии. Порт-Артур (или Люйшунькоу, база северной китайской Бэй-Яньской эскадры) был взят японцами играючи. Потери победителей составили всего несколько десятков человек. А в качестве трофея им досталась современная военно-морская база, созданная по заказу Китая европейскими инженерами.

Но вмешались державы запада – Германия, Франция, а прежде всего Россия. Они не пожелали усиления Японии. Они пресекли дальнейшее развитие нации Ямато, стремясь заточить ее на островах, которые к тому времени уже стали слишком тесны. Японская победа была украдена.

Хейхатиро Того вспомнил, как по стране прокатилась тогда волна патриотических выступлений против ущемляющего интересы Японии Симоносекского мира, навязанного ей под жерлами орудий европейских кораблей. И прежде всего кораблей русских. Тогда всего лишь несколько русских военных судов были сильнее всего японского флота. А ведь было время – мы давали русским морякам приют в портах Японии! В знак протеста против ненавистного мирного договора десятки японских офицеров покончили с собой. Их кровь – кровь лучших сынов Японии – пала прежде всего на Россию! Хейхатиро до сих пор не мог вспоминать то время без тихой ярости. Но мудрый Микадо приказал стерпеть. Сглотнуть горькую пилюлю, как говорят на Западе, и ковать новый меч для решающей схватки. Японский солдат ушел из Порт-Артура. Город стал базой русского Тихоокеанского флота. На другой оконечности Ляодунского полуострова русские воздвигли коммерческий порт Дальний. Они соединили его со своей Транссибирской железной дорогой. И теперь Японии оставалось смотреть, как Россия реализует на собственное благо представившиеся ей блестящие перспективы. На землях, которые по предначертанию богов должны отойти Стране восходящего солнца. Всем и каждому должно быть ясно, что такая ситуация не может продлиться долго.

Япония бросила все силы, чтобы выковать этот новый меч. Каждый отдавал для страны все, что мог. В короткий срок была увеличена и модернизирована сухопутная армия. Но самая большая гордость и главная надежда островной нации – это флот. К концу 1903 года японская судостроительная программа была практически завершена. Соединенный японский флот получил новейшие броненосцы, миноносцы, крейсера. Теперь он имеет больше шансов на победу в борьбе за морское господство, чем русские. Россия использовала отпущенное ей время недостаточно эффективно. Может быть, русские надеялись, что войны удастся избежать? Теперь это заблуждение – их проблема…

«Хотя все будет непросто, – думал Того, пытаясь проникнуть взглядом в серую муть за иллюминатором, – весьма непросто. Все даже сейчас очень неоднозначно. Особенно в последние дни…»

Адмирал внимательно следил, какими кораблями и в какие сроки усиливает Россия свой флот на Дальнем Востоке. До последнего момента против шести новейших японских броненосцев здесь было шесть броненосцев русских. Последние базировались на Порт-Артур. Они были во всех отношениях слабее главных японских сил. Не очень существенно, но слабее. По числу крейсеров и миноносцев японский Объединенный флот превосходил своего противника весьма значительно. Теперь в Артур спешил броненосец «Цесаревич». Следом через пол земного шара тянулась эскадра Фелькерзама. И если о выходе «Осляби» было известно, то возвращение «Сисоя Великого», «Наварина» и «Николая I» явилось для Того неприятным сюрпризом. Столь спешное возвращение. Впрочем, русские выигрывали скорее в количестве, чем в качестве. В сражении главных сил их новейшие броненосцы будут вынуждены ориентироваться на тихий ход и небольшую дальность стрельбы своих устаревших собратьев. Союзниками же японского адмирала будут скорость и дальние дистанции, с которых могут вести огневую дуэль его линейные корабли. Кроме того, в общую линию Того всегда сможет поставить и шесть своих броненосных крейсеров. Они вполне сгодятся против устаревших русских броненосцев. А совсем скоро к японскому флоту присоединятся еще два новейших броненосных крейсера, купленные в Южной Америке – уже переименованные в «Ниссин» и «Кассугу». Конечно, в морских сражениях придется нелегко, но все равно больше шансов на окончательную победу будет у японской стороны.

«Кроме того, – Хейхатиро улыбнулся своим мыслям, – есть еще некоторые специальные методы борьбы, разработанные в японском морском главном штабе. Они должны облегчить достижение победы. Вот если бы русские успели достроить и привести до начала войны сюда свои броненосцы проекта «Бородино»… – тут лицо адмирала помрачнело помимо его воли, – тогда… Тогда войну лучше не начинать вовсе…»

Но война будет. Это адмирал Того знал совершенно точно. И его задача – нейтрализовать и уничтожить тихоокеанский флот русских в кратчайшие сроки. Точно так же, как задача маршала Ойямы на суше – навязать русским крупное сражение и разбить их войска до подхода подкреплений из России. Долгую войну Япония не вытянет. Даже при полном напряжении сил…

Хейхатиро вспомнилось последнее совещание у императора. Адмирал поднялся с циновок, подошел к переборке, на которой висел портрет Муцухито. И хотя в помещении он был совершенно один, благоговейно склонил перед портретом голову.

«Скоро, совсем скоро, – сказал им с Ойямой тогда император, – я дам вам разрешение начать войну. После этого вам останется лишь оповестить меня, что подходящий момент настал. Действуйте согласно».

Хейхатиро кожей чувствовал, что ждать разрешения остается совсем недолго…

Сон пришел сразу, как только его пригласили. Разбудил адмирала Того адъютант. Хейхатиро раскрыл глаза, быстро поднялся, распахнул настежь дверь каюты.

– Они идут, – коротко произнес адъютант и поклонился.

Убеждение, что этот выход в море особенный, тут же вернулось вновь и завладело японским адмиралом окончательно. С мостика «Хатсусе» Того осматривал в бинокль горизонт. Крейсера разведки уже больше часа вели русские корабли. Их курс и скорость были хорошо известны. Сам еще не осознавая до конца своего замысла, Того приказал броненосцам «Фудзи» и «Ясиме» резко увеличить ход и идти в сторону Порт-Артура. Туда же перекрыть дорогу русским были отправлены броненосные крейсера «Асама», «Токива» и «Якумо». Сам Того склонился вправо. В кильватер «Хатсусе» следовали броненосцы «Асахи» и «Сикисима». В зоне визуального контакта строем пеленга двигались оставшиеся три японских броненосных крейсера – «Идзумо», «Ивате» и «Адзума».

«Перекрыть дорогу», – оформилась мысль в голове Хейхатиро.

Над утренним морем поплыли, спутываясь, огромные шлейфы черных дымов. Японские главные силы маневрировали таким образом, что русские попадали в огромный «мешок», простреливаемый со всех сторон на дальних дистанциях.

Первым в «мешок» влетел крейсер «Баян». Через минуту его мачты запестрели сигналами. Разобрать сигналы могли только с шедшего за «Баяном» броненосца «Цесаревич». Для японских марсовых расстояние было слишком велико. Но адмиралу Того и так было ясно – русские обсуждают обнаружившуюся ситуацию и ее возможное развитие. Через несколько минут «Баян» сбавил ход, пропуская вперед «Цесаревича». Русский крейсер повернул на четыре румба влево, оказавшись сбоку и чуть сзади своего броненосца. В таком построении оба судна продолжили свое движение прежним курсом.

Адмиралу Того уже невооруженным глазом было видно, что по русским можно стрелять. Правда, пока с предельной дистанции, но можно.

«Можно стрелять», – Хейхатиро беззвучно пошевелил губами, словно пробуя эту фразу на вкус, примеряясь и привыкая к ней.

Русские между тем входили в центр японского «мешка». Теперь их могли достать огнем и с ушедших вперед на пересечку их курсу броненосцев «Фудзи» и «Ясимы». Расстрел получился бы идеальный, со всех сторон. Японцам можно было бы не опасаться собственных перелетов. При необходимости всегда можно удлинить стороны «мешка». Расстояние между японскими и русскими кораблями быстро сокращалось. Несколько коротких гортанных команд с мостика «Хатсусе» – и башни трех японских броненосцев развернулись влево, ловя в прицелы уже заранее хорошо изученные силуэты двух новейших русских судов. Адмирал Того внешне был совершенно спокоен. Но в голове его мысль работала с бешеной скоростью.

14

«А что, если и вправду сейчас, – стучало в висках у Хейхатиро. – Мы утопим их с гарантией. Они не смогут нам причинить почти никакого вреда. Любой поврежденный их огнем корабль я просто тотчас выведу из боя и продолжу избиение русских остальными».

Война прямо сейчас. Соблазнительный момент. Артурская эскадра не услышит отсюда даже отдаленного грохота артиллерийской канонады. От Эллиота до Ляодуна других русских в море сейчас не наблюдается. А потом сразу атаковать Порт-Артур миноносцами. С наступлением ночи. Внезапно. Как и планировалось. Они еще ничего не будут знать. Официально войну им объявят на следующий день. Преступно пренебрегать такой простой и эффективной военной хитростью. Артур будет блокирован с моря. С идущим туда Фелькерзамом Хейхатиро справится и небольшой частью своих главных сил. Если тот вообще, узнав о случившемся, не повернет обратно…

С «Цесаревича» японцам засигналили приветствие по международному своду. От него до «Хатсусе» теперь было менее тридцати кабельтовых. Того видел, что орудия главного калибра на русском броненосце расчехлены. Башни двенадцатидюймовок развернуты на японцев – носовая влево, а кормовая вправо. На полном ходу русские корабли резали японский «мешок» по диагонали.

«Еще нет разрешения императора, – проносилось в голове Хейхатиро. – Еще не все до конца согласовано с Ойямой. Выйдет опрометчиво. Никто не предупрежден. Момент пока не настал».

Русские быстро отдалялись. Вдалеке «Фудзи» и «Ясима» расходились в стороны, уступая им дорогу. На стеньгах «Хатсусе» колыхался сигнал по международному своду: «Счастливого пути».

Адмирал Того спустился к себе. Он сделал все так, как и предусматривалось планом. Порт-Артур в любом случае мышеловка для русских. А Японии еще надо немного времени на подготовку. Самую малость. Так что можно с легким сердцем сказать – все идет по плану. Только четкий план Того считал уж если не идеальным, то по крайней мере единственно надежным способом действий. Не надо экспромтов. В штабных играх все давно отработано до мелочей. Незачем путать карты самому себе.

Но Хейхатиро все же что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, будто он перестает владеть ситуацией. Хотя с виду все события и развиваются по японскому сценарию. Такое предчувствие возникло у Хейхатиро совсем недавно. Еще несколько месяцев назад он был абсолютно уверен, что задает темп игре. Теперь на него периодически накатывало сомнение в этом. Как прибой на волнорезы в Сасебо.

Склонив голову перед портретом императора, адмирал Того вдруг подумал, что, быть может, сегодня он только что совершил роковую ошибку…

14

Адмирал Фелькерзам очень спешил. Суда его эскадры выжимали максимум из своих по большей части изношенных котлов и механизмов. На стоянках в режиме аврала грузили уголь. Им забивали угольные ямы кораблей до предела. Уголь складывали прямо на палубах. Матросы ходили черные. Угольная крошка въедалась в их руки и лица. Мытье помогало мало.

Вскоре на кораблях начались поломки. Три дня задерживал эскадру в Киле броненосец «Наварин». На нем ремонтировали машину. Управились в рекордные сроки – «Наварина» бросать было никак нельзя.

– Черт бы побрал эту проклятую посудину, – отчаянно ругался во чреве броненосца кочегар Егор Шолов. Перепачканный с ног до головы, похожий на мавра, он, однако, усердно закидывал немецкий уголь в топку разводящего пары родного броненосца. Густо дымя своими четырьмя трубами, «Наварин» исправно выползал на внешний рейд к ожидавшей его русской эскадре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

15

Александр Лысёв

«Поворот все вдруг!». Укрощение Цусимы

Пролог

Цусимский пролив оставался позади. Его туманы сопровождали корабли японского Объединенного флота, бороздившие форштевнями серые перекаты волн. Один за другим возникали из пелены громады броненосцев, вытянутые, хищные силуэты крейсеров, сопровождаемые быстрыми, снующими повсюду миноносцами. Где-то вдалеке, не видимые для главных сил, веером разошлись вдоль корейского побережья легкие крейсера разведки. Постоянно работали судовые станции беспроволочного телеграфа высланного вперед дозора. Ждали русских. Их ждали уже много месяцев. Ждали и готовились дать решающее сражение, от которого будет зависеть судьба двух империй в разыгравшейся на Дальнем Востоке большой и невиданной доселе войне.

Адмирал Хейхатиро Того находился тем ранним утром на мостике флагманского броненосца «Микаса». Чуть в отдалении от него с биноклями в руках почтительно застыли офицеры штаба. Туман рассеялся, и неожиданно где-то далеко, у возникающей между небом и водой линии горизонта, блеснули первые лучи восходящего солнца. Блики заиграли на башнях и бортах броненосцев. Зловеще сверкнули безмолвствующие пока орудия главного калибра. Адмирал обернулся – позади, насколько хватало глаз, длинной вереницей вытянулись японские военные корабли. Картина была величественная, грозная и торжественная одновременно. Следуя за взглядом адмирала, офицеры штаба тоже устремили взоры на заполнившую морскую гладь мощь японского военно-морского флота. Эта мощь, помноженная на месяцы тщательной и упорной подготовки, казалась в то утро несокрушимой.

Принесли последний телеграф. Быстро просмотрев сообщение, Того еще минуту, не трогая висевшего на шее бинокля, сосредоточенно всматривался в морскую даль. Затем обернулся и, не проронив ни слова склонившимся в поклонах офицерам, решительно зашагал в сторону боевой рубки.

Ничего еще не было объявлено, но все почувствовали, что решающий час близок. Японский Объединенный флот в полном составе густо дымил трубами. Горизонт впереди был чист. Но Того уже знал, что сражение непременно состоится сегодня. Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе адмирала. Нет-нет, внешне он был спокоен. Отдаваемые им приказы были по-прежнему коротки и тверды. Ни у кого не было повода усомниться в их правильности и необходимости. Того всегда великолепно владел собой. Никогда нельзя было определить его внутреннее состояние – лицо адмирала всегда оставалось непроницаемым. Лишь легкая нейтральная и любезная полуулыбка иногда могла появляться на губах Того. Это та самая японская способность владеть собой при любых обстоятельствах, которой так не хватает европейцам! В свое время, проходя обучение в Европе, Того всегда мысленно удивлялся – разве можно так открыто и явно показывать свои чувства на лицах, как это делают европейцы? Ведь их можно читать, как открытую книгу…

Впрочем, сегодня в этой книге открылась неожиданная глава. Ну да, мысленно одернул себя адмирал, это ведь русские. Давно пора было бы усвоить, что это совсем отдельный разговор. Того не стал врать самому себе – перед встречей с этими русскими адмиралами он чувствовал себя не как флотоводец, а скорее как школьный ученик. Старательный, приготовивший все задания, страстно желающий не провалить свой экзамен, но в то же время прекрасно понимавший, что экзаменаторы ни при каких обстоятельствах не дадут ему сдать так прилежно выученный урок. Потому что сами экзаменаторы играют против них. На японском флоте уже давно было известно, кто эти экзаменаторы. Они встретятся с ними сегодня – на обогнувших половину земного шара броненосцах противника навстречу японцам шли адмиралы Макаров и Рожественский. Дальнейшие события этого дня разворачивались стремительно. Вопреки ожиданиям русские появились совсем не с той стороны, откуда предполагалось. Получив последние данные разведки, адмирал Того внешне четко и спокойно отдавал приказания, перестраивая японские силы в новый боевой порядок. Вероятно, почти все на японском флоте, от высших офицеров до последнего матроса, все еще продолжали полагать тем роковым утром, что так оно и должно быть, что события развиваются в соответствии с планами японского командования. И видят боги, адмирал Того не дрогнул ни на секунду. Только отчаянно побелели костяшки пальцев адмирала, которыми он сжимал бинокль, когда небо почернело на горизонте от дымов из труб русских главных сил с совершенно неожиданного для японцев направления. Следуя приказу своего адмирала, японский Объединенный флот начал выписывать огромную петлю в обратном направлении, ложась на боевой курс. На реях флагманской «Микасы» взвился приказ японского адмирала: «От этого боя зависит судьба империи…»

А потом начался бой, как оказалось совсем скоро, круто изменивший весь последующий ход истории.

Они сражались на равных с русскими довольно долго. Хоть на «Микасу» практически сразу обрушился шквал огня русских двенадцатидюймовок, они держались мужественно, отчаянно отбиваясь огнем и маневром.

Море кипело вокруг сражающихся кораблей. Над поверхностью воды грохотала чудовищная по своей неистовой силе гроза, сеявшая смерть и разрушение. Отчаянные шквалы залпов и пронзительный рев летящих снарядов были пострашнее самого яростного цунами, когда-либо налетавшего на японские острова.

К исходу первого часа боя «Микаса» уже получил множество повреждений, однако упорно продолжал вести японскую колонну за собой. Орудия грохотали, хоть некоторые из них уже и были выведены из строя. Фигура приникшего к прорезям в боевой рубке Того была видна находившимся тут же чинам адмиральского штаба только со спины. Обернувшись резким движением, Того, вероятно, хотел отдать какое-то распоряжение, когда рубку встряхнуло до основания от попавшего в нее снаружи крупнокалиберного снаряда. Того пошатнулся. К нему тут же бросились офицеры, поддержали его за локоть. Того резко выдернул свою руку. Из закушенной губы адмирала тонкой струйкой сочилась кровь. Белоснежный адмиральский китель стремительно багровел на спине. Перекрикивая грохот разрывов, кто-то громко звал санитара. Откуда-то из заполнившей боевую рубку дымной пелены выскочил матрос с индивидуальным пакетом в руках, вместе с офицерами подхватил командующего. Но Того, оттолкнув всех, тыльной стороной ладони стер кровь и, упираясь в палубу широко расставленными ногами, снова приник к смотровым прорезям боевой рубки. Макаровская идея сосредоточения эскадренного огня на головном корабле противника, которой неуклонно следовали в этом бою русские, оправдывала себя блестяще. Подвергаясь обстрелу больше всех, «Микаса», а за ним и вся японская колонна, постепенно сбавляли ход. В результате русские броненосцы, обгоняя врага, обхватывали его полукольцом, ставя классическую палочку над «Т». Нажим на голову неприятеля – как раз то, о чем писал в своих теоретических трудах знаменитый русский адмирал. О боги, великие и всемогущие, как они ни старались этого избежать, японцы оказались жертвами маневра русских. И поделать с этим, похоже, уже ничего нельзя. Впрочем, справедливости ради нужно признать, что авторство этого тактического приема принадлежало русским, подумалось адмиралу Того с какой-то вдруг накатившей непередаваемой грустью.

Спустя десять минут очередной русский снаряд с диким визгом и грохотом потряс боевую рубку японского флагмана. Адмирал Того вздрогнул и медленно осел на колени. К командующему бросился его начальник штаба. Вытащил из руки свалившегося рядом мертвого санитара так и нераспечатанный до сих пор индивидуальный пакет, быстро вскрыл его, приложил к окровавленному затылку адмирала. Громко позвал на помощь. Никакого ответа не последовало. Фигура адмирала лежала ничком. Брюки его были все изорваны ниже колен и очень быстро напитывались кровью. Без лишних церемоний начальник штаба рванул китель на адмиральской груди, пытаясь уловить дыхание и определить, жив ли командующий. С треском отлетели европейские крючки с воротника. Того открыл глаза, внимательно и неожиданно осознанно огляделся по сторонам. По лбу адмирала струйками стекала кровь, губы побелели.

1

– Вести огонь… – раздался его срывающийся шепот.

Начальник штаба привычно склонился в полупоклоне. Когда он снова поднял глаза на своего командующего, тот уже был без сознания.

Боевая рубка снова содрогнулась. Из удушливого марева возникла фигура штаб-офицера. Тот отчаянно кашлял и тер ладонями слезящиеся от дыма глаза. Начальник штаба жестами указал офицеру сначала на лежащего без сознания адмирала Того, а затем на люк, ведущий вниз, в центральный пост броненосца. Офицер понял, кивнул и принялся отдраивать горловину люка. Крышка съехала в сторону легко. Вдвоем они осторожно принялись спускать командующего вниз, в бронированное со всех сторон нутро корабля. Больше в боевой рубке «Микасы» к этому моменту живых не было…

Когда гул сражения стал удаляться, адмирал Того, уложенный на циновки в центральном посту, на несколько мгновений пришел в себя. Он не видел дальнейшего хода морского боя, но уже все понял. Чувств внутри у Того не было – они выгорели, подобно надстройкам и башням флагманской «Микасы». О боги, великие и всемогущие, – все пошло не так в этот решающий день! Будучи отличным стратегом, он даже сейчас, перед очередным провалом в забытье, ясно осознал масштабы катастрофы и ее последствия. Страшно предположить, что теперь будет дальше. Несомненно одно – теперь изменился весь ход дальнейшей истории. Внутри успела остро кольнуть обида – не так все должно было быть, не так! Но боги великие и всемогущие, ведь мы действительно выполнили свой долг…

Грохот продолжавшегося сражения уходил все дальше и дальше.

Адмирал Того был совершенно прав – история поменялась. И только солнце встанет на следующее утро, как обычно, над древними японскими островами.

1

Годом раньше к маньчжурским просторам, как обычно, неспешно подбиралась весна. Будка путевого обходчика в десяти верстах от станции Пуландян еще издали притягивала уютными завитками белого дыма, валившими из печной трубы. Последний предвоенный март 1903 года выдался на Китайско-Восточной железной дороге холодным и снежным. Командир разъезда надвинул до бровей мохнатую сибирскую папаху, поежился в седле – фасонистая кавалерийская бекеша была явно не для маньчжурских ветров. Поправив короткие полы бекеши, двинул лошадь шагом прямо по насыпи, по припорошенным поземкой шпалам. Сзади сонно покачивались в седлах трое казаков-забайкальцев, одетых в теплые китайские халаты, в таких же, как и у их начальника, мохнатых папахах, с перекинутыми за спину прикладами вверх винтовками.

Съехав с насыпи у самой будки обходчика, офицер ловко спрыгнул с лошади, потянулся, разминая затекшее тело:

– Еремеев, останешься коноводить.

– Слушаю, вашбродь.

Бородатый казачина грузно плюхнулся на землю, путаясь ногами в длинном халате, принял поводья у своих товарищей. Спешились и остальные.

– Ну пойдем, Митрича навестим, – обстукивая на крыльце снег с сапог и позвякивая шпорами, произнес офицер. И уже берясь за резную ручку входной двери, поворачиваясь к заходившему последним молодому казачку, добавил:

– Проша, побудь в сенцах. Так, на всякий случай…

Миновав сени, офицер и казак вошли в просторную комнату. В ней было жарко натоплено. На столе дымился горячий самовар. Казак довольно заулыбался, офицер расстегнул крючок бекеши:

– Эй, Митрич! Встречай гостей!

Тишина.

– Да вот он, вашбродь, – пройдя в комнату и заглянув за натянутую у печи занавеску, проговорил казак.

Офицер прошел следом, тронул за плечо сидевшего спиной к вошедшим человека в железнодорожной форме:

– Здорово, Митрич!

Железнодорожник кулем повалился на спину, запрокидывая назад голову с перерезанной от уха до уха шеей.

– От те раз… – оторопел казак.

В тот же миг послышались шум и возня в сенцах. Офицер выхватил из кобуры смит-вессон, устремляясь обратно. Казак судорожно сдергивал из-за спины винтовку, путаясь в широких рукавах китайского халата.

Зарезанный Проша лежал рядом с опрокинутой кадушкой, устремив в потолок взгляд немигающих глаз. Оружия при нем не было. Оскользнувшись на растекающейся из-под казака луже крови, офицер выскочил на крыльцо. Еремеев барахтался в снегу, одной рукой придерживая пропоротый окровавленный бок, а второй пытаясь дотянуться до откинутой в сторону винтовки. Двух лошадей не было.

– Хунхузы! Внутри спрятались, в сенях, как нас услыхали… – дыша в спину офицеру, проговорил тоже выбежавший из будки на крыльцо казак.

– Помоги Еремееву… Двое? – Последнее уже было обращено к раненому.

– Двое, вашбродь…Черти, – корчась на снегу, сообщил Еремеев. – С одного вон косу сдернул. Тьфу, дрянь…

На снегу черной змейкой валялась фальшивая коса. Офицер вспрыгнул в седло. Дав коню шпоры, выскочил на железнодорожное полотно. Двое всадников были перед ним метрах в семидесяти. Быстро покрыв половину расстояния до них, офицер несколько раз нажал на спуск револьвера. Один из беглецов вместе с лошадью повалился с насыпи. Второй, пригнувшись, продолжал уходить на всем скаку.

– Давай, пособи его бродию, я уж сам как-нибудь… – шептал товарищу подтащенный к ступенькам крыльца раненый Еремеев.

Когда последний казак выехал на насыпь, вдали раздались еще выстрелы. Отчетливо бахнула родная мосинская трехлинейка, попавшая во вражеские руки. За изгибом железки казак почти нагнал всадников. Недобрые предчувствия оправдались: ошалевшая лошадь уносила, волоча по земле, их зацепившегося ногой за стремя командира, а темная фигура с косой, поворотив коня, вскидывала винтовку навстречу очередному преследователю. Когда раздался выстрел, казак едва успел припасть к холке своего коня. Подстреленный конь упал на колени, казак соскочил с него, сноровисто откатился в сторону. Темная фигура во весь опор припустила прочь. Поймав ее на мушку винтовки, казак нажал на спуск. Гулко треснуло на всю округу. Приникнув к лошадиной шее, беглец скрылся за поворотом…

Раненый конь лежал на боку, скосив на хозяина большие карие глаза, дышал часто-часто. Потом начал хрипеть. Из-под его шеи расползалось пятно, быстро делая снег вокруг черно-бурым. Казак огляделся вокруг – никого. Одиноко клацнул затвор. На насыпи раздался выстрел. Прежде чем застыть навсегда, конь высоко дернулся всем телом и сразу вытянулся расслабленно. Выщелкнув гильзу на снег, казак еще раз посмотрел по сторонам. Горестно вздохнув, проговорил: «Ох, беда-беда», – и, закинув оружие за спину, пошел пешком обратно к будке путевого обходчика.

2

Пароход «Валахия» русского Добровольного флота летом 1903 года выполнял обычный рейс Гамбург – Петербург. Путешествие подходило к концу. За бортом неспешно перекатывались волны Финского залива. Вдали в дымке тумана вырисовывались неясные очертания фортов Кронштадта.

На пассажирской палубе, несмотря на северные широты и ранний час, было приятно и лишь чуть свежо.

– Все-таки лето есть лето, cудари мои, – откинувшись в шезлонге после смачного глотка кофе, произнес солидный господин в дорогом костюме.

Немногие присутствующие лишь слегка пожали плечами да слабо заулыбались. Произнесенная банальность оказалась как нельзя кстати. Расслабляла, умиротворяла, настраивала на лирический лад. Всеобщую благостность, как уже повелось за время короткого перехода в этой ненадолго сошедшейся компании, нарушил молодой человек с военными усами:

– Ну знаете ли, господа, уж нам-то есть с чем сравнивать. Бывает лето, а бывает, как справедливо заметил господин Шишкин, все-таки лето…

И улыбнулся уголком рта, выжидательно глядя на своих спутников. Спутники, общим числом трое, особых эмоций опять не выразили. Сидевший напротив Шишкина профессор Петербургского университета Мигунин перелистывал немецкую газету. Профессор поднял глаза на говорившего, вежливо покивал головой и вновь углубился в просмотр прессы. Было совершенно очевидно – сказанное и профессор находятся в разных измерениях. Стоявший, опершись о леерное ограждение, юноша по фамилии Веточкин оторвал взгляд от морской поверхности и развернулся в обратную сторону.

2

– Ах, все бы вам спорить, ротмистр, – небрежно отмахнулся из шезлонга Шишкин. – Вы посмотрите лучше – благодать какая!

Штабс-ротмистр Хлебников, человек с военными усами, расплылся в улыбке целиком:

– И это говорите вы, Матвей Игнатьич! Человек, ворочающий миллионами, время которого расписано по минутам! Браво! Право слово, я готов прослезиться.

Только что оторвавшийся от созерцания морских далей Веточкин недоуменно глянул на Хлебникова. На физиономии последнего не было ни намека на готовую вот-вот пролиться горючую слезу.

– Ротмистр, я от-ды-хаю, – по слогам произнес Шишкин. Поставил чашечку с кофе на столик. С хрустом потянулся. И после некоторой паузы тихо добавил: – И потом, мы дома скоро будем…

– «Баден-Баден», – выхватив немецкий заголовок, вслух прочел Мигунин. Отложил газету. Сфокусировал взгляд на Хлебникове. Произнес назидательно:

– Здесь вам не Баден-Баден.

По тону профессора было совершенно не понять, хорошо это или плохо. Окружающие опешили. Потом переглянулись. После Шишкин расхохотался. Хлебников заулыбался так, что стал походить со своими усами на объевшегося сметаной довольного кота. Веточкин вежливо закашлял и стал тереть пальцами над верхней губой. Под пальцами гуляла с трудом сдерживаемая улыбка.

Все присутствующие возвращались с европейского курорта. При посадке на пороход в Гамбурге они оказались почти единственными русскими среди пассажиров первого класса. А поскольку на немецком и французском языках за время отдыха каждый уже наговорился вдоволь, с удовольствием общались на родном. Познакомились охотно и без всяких церемоний. Правда, Веточкин числился студентом Петербургского университета и очень смущался перед Мигуниным. Но того интересовали люди и собеседники, а черту с ходу подвел Шишкин, пробубнив свое «мы на отдыхе». Компания прогуливалась по пассажирской палубе, разговаривала обо всем на свете, а после того, как посидела в ресторане, можно сказать, и вовсе состоялась. Поначалу Хлебников очень переживал, что нет женского общества. Много шутил по этому поводу. Надо признать, весьма остроумно и корректно. Что, впрочем, не мешало Веточкину при таких шутках всякий раз краснеть. Но до упаду окончательно уморил всех Шишкин. После очередного «дамского» пассажа ротмистра он махнул рукой и отрезал бесповоротно: «Мы на отдыхе». Смеялись все долго, пока на глазах не выступили слезы.

Людьми и собеседниками все оказались интересными. Правда, в это утро не было еще одного участника компании. Он спал.

– Какой интересный форт. – Веточкин показал рукой куда-то вдаль. С минуту все смотрели в указанном направлении. Хотя «Валахия» должна была пройти мимо, форт почему-то приближался, вместо того чтобы, как положено, скрыться за кормой. Еще спустя несколько минут завесу тумана сдернуло окончательно. Все увидели, что «форт» дымит двумя трубами и вполне самостоятельно расходится с «Валахией» контркурсами.

– Броненосец, – обомлел Веточкин. – Господа, это «Александр Третий», наш новейший броненосец. Я в «Русском инвалиде» его фотографию видел. Вот это да!

Веточкин сиял, будто начищенный медный пятак. Заговорил быстро, возбужденно, совсем как мальчишка:

– Он только-только готов! Наверняка проходит испытания. Тринадцать с половиной тысяч тонн проектного водоизмещения, артиллерия главного и среднего калибра в башнях, восемнадцать узлов хода!

– Эк вы все знаете! – прищурился Хлебников. – Что ж вы в университет подались, а не в Морской корпус?

– Да я … – Веточкин замялся и посмотрел в сторону Мигунина.

– Гм… – перехватил его взгляд ротмистр.

– Да, господа, будет война, – так, словно прочел это только что в газете, изрек Мигунин. – Здесь нужно рассматривать всю совокупность причин…

Броненосец скрылся в тумане. «Валахия» медленно приближалась к Петербургу. Разговор на палубе зашел о дальневосточных делах.

– Япония вышла на международную арену после бурных и, прошу заметить, очень прогрессивных перемен, – будто с университетской кафедры вещал Мигунин. – После победы над Китаем она получила то, что хотела. Но мы отняли ее завоевания, принудив подписать Симоносекский мир.

– Отняли! Ничего себе аппетиты! – оживился Шишкин. – Я на той же Корее столько денег подниму! Зачем мне там японцы?

– Но у нас же есть Сибирь, огромные неосвоенные пространства, – неожиданно очень серьезно заметил Хлебников. – Что нам в этой Корее? А из-за Маньчжурии чего кровь проливать? Ну проходит у нас там железка, катаемся по ней в Приморье. Чего еще надо? Японцы из-за этого в драку не полезут. Охранять надо, не спорю. Я сам там пулю от хунхузов получил. Теперь вот с излечения еду…

– Милый вы мой военный человек, – Шишкин произнес это так, будто назвал диагноз, подходящий для сумасшедшего дома. – Вы представить себе не можете, сколько денег в эту железку вбухано. Если вместо рельс пятирублевыми купюрами мостить, то аккурат от Тихого океана до Санкт-Петербурга хватит. Вы что ж думаете, это затем сделано, чтобы в наше Приморье прокатиться белок пострелять?

– Дорога соединяется с нашим Ляодунским полуостровом, арендованным Россией у Китая, – подхватив нить разговора, продолжал чеканить Мигунин. – Город Дальний – единственный незамерзающий круглый год порт Российской империи. Черное море не в счет – там турки мешаются. В Дальний можно сместить один из крупнейших всемирных торговых путей. Сделать Транссиб важнейшей мировой линией сообщения. Представляете, как тогда расцветет Сибирь, через которую дорога проложена? Да и вся Россия тоже. А Порт-Артур – это база флота. Флот с армией для охраны наших мирных созидательных трудов.

Неожиданно Мигунин в упор воззрился на Хлебникова и почти ткнул его пальцем:

– Вот что охранять надо, а не рельсики в Приморье. – И, откинувшись в шезлонге, добавил для всех: – Если мы, конечно, хотим быть великой и процветающей державой.

– Профессор прав на все сто. Железкой всегда дешевле, чем морем гнать. И оборотистей, – теперь из шезлонга наклонился Шишкин. – Тут куш поставлен фантастический. А перспектива вообще заоблачная. Но деньги ладно, всех их все равно не заработаешь. Мы всю нашу державу поднимем, по сухопутью свяжем. За океаны нам, понятно, не надо, а вот посуху мы контроль держать должны. Это как… – Шишкин, увлекшись, совсем по-простецки поскреб пятерней шевелюру. – Ну вот представьте, лежит тело, башка в Питере, а ноги в Тихий океан упираются. И надо кровь от головы до пяток гонять. Тогда все в пользу обращаться будет. А иначе отмирать куски начнут, навроде как у параличного. Тело-то это наше. Ведь не случайно наши землепроходцы до океана ходили…

– Матвей Игнатьич изволят о следующем говорить, – пришел на помощь Шишкину Мигунин. – Россия достигла естественных пределов в колонизации тяготеющей к ней территории. Теперь главная задача – эти территории освоить. Выражаясь фигурально, организм создан. Теперь заботимся о его здоровье и правильном функционировании.

– А я бы еще Персию прихватил, – вдруг брякнул Веточкин. И ту же зарделся.

Мигунин с Шишкиным переглянулись.

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Хлебников.

– Давайте, юноша, еще и Афганистан у британцев отберем. Да что Афганистан! На досуге обсудим план захвата Индии. Прекрасная идея. – Ротмистр повернулся к Шишкину с профессором и заговорщицки им подмигнул, показывая пальцем на Веточкина: – Я там буду господину студенту железные дороги охранять, рельсики полезные.

Веточкин стоял пунцовый.

– Извините, господа… – пробормотал еле слышно.

– Лишние конфликты нам не нужны, – как ни в чем ни бывало продолжил Мигунин. – Потенциально мы и так сильнее любой державы мира. Мы отказались от Аляски. И правильно сделали. Нам ее не прирастить органично. Однако ж без выходов к незамерзающему морю на Востоке вся логика нашего развития теряет смысл. И если придется, мы должны и будем сражаться за восточное море. Каким бы локальным ни показался бы грядущий конфликт, от его исхода зависят наши очень долгосрочные геополитические и национальные перспективы.

3

– Аляску-то жалко… – протянул Петя и тут же прикусил язык.

– Грядущий конфликт… – задумчиво и опять серьезно протянул Хлебников. – Ну вот прям все, уже воюем. Японцы такие злодеи и войны с ними нам никак не миновать?

– Боюсь, не миновать. По всей логике исторического развития в Японии были посажены, выращены и выпущены на свободу такие цепочки причинно-следственных связей духовного и материального толка, что они к войне приведут неизбежно, – развел руками Мигунин.

– Деньги они вложили, свои и чужие, теперь надо отбивать. Причем банк сорвать надо непременно, иначе амба, прогорят по полной. Ну и сами себя раззадорили, конечно, по первое число, – на свой манер разъяснил мудреную тираду профессора Шишкин. – У них на этой войне тоже дальнейшее развитие экономики завязано.

– Простите, господа, – робко кашлянул Веточкин, – но вы так много говорили про экономику… Я похожее в одной книжке немецкой читал у господина Маркса. Только… – Веточкин поглядел на Мигунина. – Вроде как она у нас не рекомендована. Хотя среди студентов хождение имеет.

Мигунин ответил просто:

– Думать всегда рекомендовано.

– Вы только, голубчик, бомбы не швыряйте, – заметил Шишкин. – А так думайте себе на здоровье сколько хотите.

– Боже упаси… – отшатнулся Веточкин.

– Поэтому я еще раз повторяю, милостивые государи, – резюмировал Мигунин, – что в любом вопросе надо всегда рассматривать совокупность причин, как духовных, так и материальных…

С залива задул легкий бриз. Где-то в недрах «Валахии» приглушенно отстукивали свой ритм машины.

– О, а вот и Ключевский идет, – радостно заметил Хлебников. – Доброе утро, Сергей Платоныч. Как изволили почивать?

Перед пассажирами предстал Сергей Платонович Ключевский. Он был пятым участником русской компании, путешествующей на «Валахии» из Гамбурга в Петербург. Впрочем, для Ключевского расстояние от немецкого портового города до столицы Российской Империи под слово «путешествие» никак не подпадало. В отличие от прочих отдыхающих Сергей Платонович возвращался в Россию из далекой научной экспедиции. Экспедиции, судя по вносимому в порту Гамбурга на «Валахию» багажу и последовавшим затем скромным рассказам главного участника, весьма серьезной и успешной. Тогда при посадке помощник Ключевского затащил на борт огромное количество ящиков, футляров под всевозможное снаряжение и разных немыслимых носимых конструкций. Все это дюжий помощник умудрялся перемещать на себе за один раз. Ящики были искусно приспособлены под ранцы, рюкзачки и сумки на ремешках. Примерно так же, но в значительно меньшем количестве был увешан и Ключевский.

Сергей Платонович носил коричневый дорожный костюм, ботинки с крагами и английский грибообразный пробковый шлем. Костюм был ладно притален и сидел на широкоплечей фигуре Ключевского безупречно. Осанкой своей Сергей Платонович скорее напоминал человека военного, нежели мирного исследователя и путешественника. Носил длинные усы и бороду, что явно делало его старше своих лет. Светло-серые глаза его смотрели на всякого собеседника с неизменным вежливым вниманием. Впрочем, частенько мелькали в них едва уловимые лукавые смешинки. При знакомстве и последующем общении Мигунин деликатно поинтересовался, не родственник ли уважаемый Сергей Платонович известному историку Ключевскому?

– Весьма отдаленный, – вежливо отвечал Сергей Платонович.

В ходе плавания на «Валахии» вся компания охотно слушала рассказы Ключевского о его путешествиях и исследованиях в далеких странах. Выяснилось, что интересы Сергея Платоновича весьма разносторонни. К их числу относятся география, геология, в некоторой степени этнография, а также ботаника. В особенности энтомология. Сергей Платонович доверительно сообщил, что в одном из ящиков хранится собранная им на Новой Гвинее коллекция бабочек.

– Кое-какие экспонаты представляют несомненный научный интерес, – скромно отметил Ключевский как-то за ужином.

Мигунин бросил салфетку на стол:

– Вам непременно надо сделать доклад в Академии наук, – решительно заявил профессор. – Это, конечно, не мой профиль, но я могу поспособствовать…

– Премного благодарен, – с легким поклоном отвечал Сергей Платонович. – Я как раз обдумывал подобный вариант. Буду вам очень признателен. Надо только систематизировать собранную информацию.

– Конечно, разумеется. – Мигунин был чрезвычайно оживлен. – Такое упорство, такое самопожертвование с вашей стороны. Ради фундаментальной науки! Более чем годовая экспедиция в экзотические края…

– А где ж вы еще были? – поинтересовался Хлебников.

– Новая Гвинея, архипелаг Бисмарка, – отвечал Ключевский.

– А севернее? – осведомился ротмистр. – Или западнее?

– К сожалению, не удалось. – Ключевский вытер губы, промокнул усы с бородой и положил салфетку на стол. Посмотрел на Хлебникова. Затем обвел взглядом всех присутствующих:

– Очень хотелось, господа, попасть на Каролинские и Марианские острова, но увы…

– Да, велик наш шарик, – вставил реплику Шишкин.

Веточкин сидел и слушал, открыв рот, с вилкой, на которой уже начал заветриваться подцепленный минут двадцать назад кусок осетрины.

– Диссертация! – решительно заявил Мигунин. – Опубликуете книгу. Вы сделаете себе имя! И это заслуженно, кто ж еще, если не такие, как вы!

– Благодарю вас, господа, – все так же кивал Сергей Платонович. – Мне, право, и неловко об этом.

– Сергей Платонович, а вы кенгуру видели? – выдавил наконец из себя Веточкин.

Выяснилось, что Ключевский видел и кенгуру, проезжая через Австралию, и в Бомбее парохода ждал, и Суэцким каналом плыл, и потом на перекладных вокруг всей Европы до Гамбурга…

А сегодня, когда «Валахия» подходила к Петербургу, Ключевский вдруг как-то резко почувствовал, что очень устал. Ему даже нездоровилось…

Прощались все как старинные товарищи. Кто-то в шутку предложил встретиться следующим летом в Баден-Бадене.

– А что, господа, идея замечательная, – шумел Хлебников, вытягивая физиономию и по-смешному оттопыривая нижнюю губу.

– Ну, если что, Шишкина в Петербурге всегда найдете, – пожимал руки Матвей Игнатьич. – И не только в Петербурге. Если уж станет Шишкина не найти…

Всем стало совершено очевидно, что если станет не найти Шишкина, то наступит конец света. Это как минимум.

…Ключевский смотрел на город, из которого уехал полтора года назад. В нем ничего не изменилось. Ну, или почти ничего. Это было хорошо. Сзади осторожно тронули за локоть:

– Сергей Платоныч, вещи погружены. Извозчик ждет. На Гороховую?

– Да, Василий. Спасибо. Едем.

Под мерное цоканье лошадки Ключевский с рассеянным видом наблюдал из коляски улицы столицы. На коленях его разместился объемистый саквояж. Дома хорошо. Правда, некоторые дни летом в Питере случаются душноватыми…

3

«Душно, душно. Не иначе быть грозе».

Николай поднял глаза к небу. Наступающий вечер заволакивало сизой хмарью. Захотелось расстегнуть крючки на воротнике мундира. Отстегнул верхний, вздохнул поглубже. Еще раз оглядел внутренний дворик Зимнего дворца. Остановился напротив арки. Через закрытые ворота была видна безлюдная в этот час Дворцовая площадь. Литые украшения на воротах подобно сказочной аппликации накладывались на громаду Александрийского столпа. Из-за него на площадь вырывалась колесница. Царь сделал навстречу ей еще несколько шагов. Впереди замаячили неподвижные фигуры караула Семеновского полка. Рука машинально застегнула верхний крючок. Николай беззвучно усмехнулся и тихо отступил назад…

Только сегодня император вернулся в Петербург. Аликс и дочери тут же отбыли в Царское. Так будет лучше всего, в городе хорошо не отдохнешь. Особенно после такой поездки. Впрочем, последнее относилось больше всего непосредственно к нему, Николаю II, самодержцу Всероссийскому.

Жарким июльским днем 1903 года царский поезд выходил из Петергофа в Арзамас. 17-го уже были в Сарове на торжествах, посвященных канонизации преподобного Серафима. Такого скопления народа Николай не видел со времен Ходынки. Но, слава богу, повторения последней не случилось. Правда, досталось бедняге Фредериксу. Он споткнулся в толпе, сопровождавшей императора, и кто-то наступил ему на лицо. К счастью, отделался пустяками. Вообще, тамошний губернатор Лауниц молодец. Не то что дядя Сергей в Москве при коронации…

4

От вторичного воспоминания о Ходынке Николая даже передернуло. Он поспешил перенестись мыслями в приятное. Перед глазами проплыло совсем недавнее: колокольный звон, духовенство в парадных одеяниях. И куда ни кинь глаз – огромное количество народа. А потом шоссе вдоль речки Саровки. Несмотря на совсем тонкую цепочку солдат вдоль маршрута движения, обошлось без эксцессов. Вот только Фредерикс…

А после древняя обитель на горе в лучах заходящего солнца, вечерня с дивным синодальным хором. Купание царицы у скита Преподобного. Он, конечно, обожает дочек. Но как хочется наследника! Николай улыбнулся: «Ничего, попробуем еще раз. Бог даст, будет сын…»

После отъезда Александры в Дивеевский монастырь Николай задержался на подворье. Старец подошел к нему сам. Взглянул в глаза. Сказал одно только слово: «Пойдем». Свита опешила. Монахи замерли, благоговейно склонив головы перед старцем. А тот, больше не глядя на Николая, не ожидая никого, медленно уходил от всех в отдаленную часть подворья. Отворил неприметную дверь, прошел, оставив дверь приоткрытой. Как бы приглашая, но оставляя выбор…

Царь, жестом остановив всех на своих местах, вошел вслед за старцем. Один. Для описания своего состояния тогда Николай так и не смог найти подходящих слов. Не находит он их и сейчас… С выездом из Сарова задержались на четыре часа. Торжественные мероприятия закончили без участия императора. Выйдя на закате из подворья, Николай приказал кортежу ехать на платформу. Царский поезд полным ходом проследовал на север. 19 июля уже были в Москве, а на следующий день в Петербурге…

На сегодняшний вечер оставалось сделать лишь несколько распоряжений. Николай дал их лично генерал-лейтенанту Мосолову, начальнику канцелярии Министерства императорского двора. Еще возвращаясь с прогулки, Николай уже знал, что сегодня же уедет из столицы вновь. Пусть семья отдыхает в Царском Селе. Он им телеграфирует. А сегодня пока не поздно – уехать в Гатчину.

В девять вечера в Александровской еще было светло. От императорского поезда отцепили половину вагонов. Со стороны города надвигалась гроза. Николая ждал экипаж. Вокруг гарцевал конвой. Царь докурил на перроне папиросу. Последнюю из второй за сегодня коробки. Да, Аликс он телеграфирует завтра. Пусть отдохнет с детьми несколько дней.

Николай вернулся в свой салон-вагон. Через четверть часа поезд, слегка дернувшись, медленно выплывал со станции Александровская. У перрона остался стоять пустой экипаж.

В Гатчине оказались задолго до одиннадцати. Императорский поезд прибыл неожиданно, ломая все давно устоявшиеся церемониалы. На лицах немногих встречающих чинов в сей неурочный час запечатлелись недоумение и тревога. Все это резко контрастировало с обычной обстоятельной манерой проведения всех придворных поездок и мероприятий, установившейся в текущее царствование. Только гвардейцы конвоя были спокойны и невозмутимы.

Николай вышел, коротко поздоровался с присутствующими. Вместо приготовленного экипажа приказал подать себе коня. Легко вспрыгнул в седло. Поглядел в северном направлении. По-видимому, гроза уже шла над Александровской. Небо на горизонте беззвучно прочерчивали яркие всполохи.

Смеркалось. Подъезжали к Гатчинскому дворцу. Голова конвоя уже заворачивала к парадному подъезду, когда царь вдруг неожиданно дал шпоры коню, пустив его галопом по парку. Повинуясь короткому жесту начальника конвоя, его чины веером рассыпались вслед за императором, поскакали на незначительном отдалении.

Николай гнал коня по знакомым с детства павловским охотничьим просекам. Слева и справа параллельными тропинками неслись конвойцы, не опережая царя, но и не отставая. Николай поддал еще и без того бешено несущемуся жеребцу, забирая в дальнюю, самую глухую и дикую часть парка. Усмотрев издалека просвет между деревьями, натянул поводья. Поднял коня на дыбы, перепрыгивая через упавшую сосну. Продрался сквозь бурелом, потерял фуражку. Выехал на небольшую поляну, окруженную со всех сторон деревьями. Остановился, переводя дыхание.

«Господи, ну почему мне? – проносилось в голове. – Ведь отцу было бы сейчас всего пятьдесят восемь, не так уж и много… Да и до сего момента ведь все было вроде хорошо. Могло бы и дальше…»

Николай вытер ладонью взмокшее лицо. Перед глазами в который раз опять встал Саров, монастырь, услышанное…

Пошарил по карманам в поисках папирос. Папирос не было. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

«Все хорошо, все, – почти прошептал, шевеля губами. – Так надо».

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» – Слова молитвы падали каплями умиротворения…

Хрустнула ветка. Царь обернулся. На поляну въехал офицер конвоя. Спешился, подошел, протягивая потерянную Николаем фуражку:

– Ваше Величество…

Николай надел фуражку, пристегнул подбородочный ремень. На поляну въехало еще несколько человек. Царь обвел их спокойным взглядом. Потом еще раз вытер ладонью лицо. Оно было все мокрое. Сверху беззвучно уже несколько минут капали крупные капли докатившейся до Гатчины грозы.

– Все, братцы. Спасибо. Домой, домой…

4

Июльским вечером, когда на улице было особенно душно, в квартиру на Гороховой к Сергею Платоновичу Ключевскому позвонили. Собиравшаяся уже уходить горничная вернулась из прихожей обратно. Постучалась в дверь кабинета.

– Да-да!

– Сергей Платонович, к вам визитер. Представился господином Выриным.

Ключевский нашарил ногами под письменным столом тапки. Поднялся, запахивая полы халата. Отхлебнул из стакана в серебряном подстаканнике глоток остывшего чая.

После того как он утром сошел с борта «Валахии», весь сегодняшний день Сергей Платонович провел в трудах и заботах. Пришлось сделать несколько визитов в некоторые учреждения и разным лицам. Почти полуторагодовое отсутствие в столице – дело не шуточное! Под вечер он смертельно устал. Однако, услышав фамилию Вырина, бодро вышел в коридор:

– Ступайте, Глаша. Завтра как обычно.

Горничная изобразила книксен и юркнула между господами в незатворенную входную дверь. Ключевский прошагал до конца коридора, захлопнул дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Повернулся к гостю:

– Здравствуйте, Афанасий Николаевич.

Вырин протянул руку, потряс протянутую в ответ ладонь Ключевского:

– Здравствуй, Сережа. Рад тебя видеть.

Ключевский распахнул двери в гостиную:

– Проходите, Афанасий Николаевич.

Пока Вырин располагался, хозяин достал бутылку коньяка. Легонько потряс ей в воздухе:

– Полуторалетнюю выдержку гарантирую точно…

Проговорили долго. За окном стало темнеть. Как-то уж слишком резко.

Вырин оперся о подоконник:

– Гроза собирается.

Прошелся по комнате. Еще раз покосился на стоящий рядом с коньячной бутылкой прямо на столе саквояж. Посмотрел на Ключевского:

– Слушай, а ты что, и вправду бабочек с Новой Гвинеи привез?

Ключевский усмехнулся:

– Было дело. Только чуть северо-западнее.

– Когда ж ты успел, милый человек?

– Выпадало время между нашими заботами. Там кроме бабочек еще кое-что интересное водится. Сдал сегодня экспонаты на хранение при Академии наук. Там своя специфика, особые условия хранения нужны…

По всему было видать, что Сергей Платонович готов пуститься в подробные разъяснения об объектах своей научной деятельности. Вырин недоуменно потряс головой:

– Погоди, погоди. Так твои сундуки, что ты сегодня в Академию привез, и вправду научную ценность представляют?

– Обижаете, Афанасий Николаевич. – Ключевский откинулся в кресле и даже, как показалось Вырину, досадливо оттопырил губу. – Мне, между прочим, диссертацию писать предлагали. Может, и напишу… на старости лет.

– То-то я смотрю, ты первым делом в Академию поехал.

– Ну не в Адмиралтейство же у всех на виду, – ухмыльнулся в бороду Ключевский.

За окном прогрохотало. На мостовую упали первые капли воды. Через минуту дождь шел сплошной стеной.

Вырин стоял в дверях с саквояжем в руках:

5

– Не вымокнет?

– Нет. Он непромокаемый, – ответил Ключевский. – Вы вот так один и пойдете?

Вырин кивнул:

– Возьму извозчика.

– Такой ливень. Я дам вам Дедушкина.

Сергей Платонович ушел в глубину квартиры. Через минуту вышел вместе со своим помощником по экспедиции, человеком весьма внушительной физической комплекции.

– Дедушкин, поступаете в распоряжение капитана второго ранга Вырина.

– Есть!

Дедушкин вытянулся во фронт и так щелкнул каблуками, что эхо разнеслось по всем закоулкам огромной квартиры.

– Тихо, тихо, – улыбнулся Вырин.

Лицо Дедушкина расплылось в ответной улыбке:

– Завсегда вами весьма довольны, Афанасий Николаевич.

5

– Ну и что ты по поводу всего этого скажешь, Степа? – спросил один заслуженный адмирал другого не менее заслуженного адмирала.

Адмиралы возвращались поездом из Гатчины в Петербург. Небольшой столик был уставлен стаканами с чаем и весьма скромной снедью, прихваченной на скорую руку из вокзального буфета. В купе стоял крепкий аромат гаванских сигар. Беспрерывно выпускаемые то одним, то другим адмиралом кольца дыма уносились в приоткрытое окно вагона. Больше в купе никого не было.

– Вот мы с тобой тут как испанцы дымим табачком кубинским. А ведь они свою войну плохо кончили…

– Да и начали неважнецки.

– Ладно, не ворчи…

– Предстоит большая работа, Зиновий, – отвечал другой адмирал. В очередной раз пыхнул сигарой. – Причем в кратчайшие сроки…

Накануне вечером на петербургские квартиры адмиралов нарочными были доставлены пакеты из канцелярии Министерства императорского двора. По личному распоряжению Государя каждому адмиралу надлежало явиться 21 июля к 10 часам утра в гатчинскую резиденцию. Рано утром за каждым из адмиралов были высланы экипажи, отвезшие их на один вокзал. На этом вокзале адмиралы сели на один поезд. Правда, о том, что ехали вместе, узнали, только сойдя в Гатчине. Успев друг друга лишь поприветствовать, отправились на заранее высланных колясках в императорский дворец.

Ровно в десять Зиновий Петрович Рожественский и Степан Осипович Макаров стояли в приемной перед дверью царского кабинета. Обменялись выжидательными взглядами. Поговорить так и не успели. Распахнулись створки дверей…

Николай недавно вернулся с пешей прогулки по гатчинскому парку. Выглядел отдохнувшим, держался спокойно и уверенно. Сразу поднялся из-за стола, пожал вошедшим руки. Предложением обсудить дальневосточную тему не удивил…

Беседа с царем продолжалась несколько часов. Николай с первых минут попросил обрисовать возможные, по мнению адмиралов, варианты развития событий в случае конфликта с Японией. Попросил высказаться с предельной откровенностью.

Макаров с Рожественским излагали поочередно. Не сговариваясь, дополняли друг друга. Царь почти все время только внимательно слушал.

Картинка, которую, справедливости ради следует отметить, уже затрагивалась в большем или меньшем приближении на разных совещаниях у царя, в общих чертах вырисовывалась следующая. Японский флот окончательно завершит все приготовления к войне к концу текущего, 1903 года. До этого момента начало боевых действий маловероятно. Задача японцев – захватить господство на море. Это им необходимо, чтобы высадить на материк свою сухопутную армию и обеспечивать ее снабжение с Японских островов. Господство на море – основное условие для достижения японцами победы. При соблюдении этого условия Япония может беспрепятственно наращивать свои сухопутные силы в любой точке Дальнего Востока. Вероятнее всего, это будут Корея, Маньчжурия, Ляодунский полуостров, возможно Приморье. Операционные линии японской армии на континенте окажутся очень короткими. Это позволит японскому сухопутному командованию в кратчайшие сроки после начала войны сосредоточить на театре боевых действий огромное количество сил и средств. Практически такое, какое может быть ограничено только ресурсами самой Японии. А это для дальневосточного театра очень внушительная цифра.

Разумеется, первейшей задачей Японского флота является ликвидация фактора нашей морской угрозы в восточных морях. Японское военно-морское командование не остановится ни перед какими средствами для решения этой задачи. К числу таковых средств можно отнести блокирование нашего флота в его основной базе Порт-Артуре, а также эскадренный бой. Скорее всего, японская сторона будет до последней возможности затягивать блокаду, ослабляя всеми способами нашу тихоокеанскую эскадру. Эскадренного боя японское командование по собственной инициативе на первом этапе войны искать не будет. Но в случае наших решительных действий, могущих поставить под угрозу морские коммуникации японской армии на материке, японцы эскадренный бой, безусловно, примут. Скорее всего, к моменту эскадренного боя наш флот на Дальнем Востоке, который сейчас объективно слабее японского, будет ослаблен еще больше. Японцы имеют все шансы на успех в генеральном морском сражении. Вместе с тем резонно предположить, что даже в случае нашего морского поражения или полного истребления наших кораблей, находящихся на данный момент в восточных морях, противник также понесет потери во всех основных классах своих боевых судов. Мы имеем возможность послать на Дальний Восток еще один флот. Основной костяк его составят новейшие броненосцы. Их готовности предполагается достичь к лету 1904 года. Несколько месяцев займет переход второй эскадры на театр боевых действий. Ее можно будет усилить всеми имеющимися у нас свободными силами. Вторая эскадра в восточных морях соединится с первой, либо с ее остатками, либо будет добиваться господства на море самостоятельно.

– Что мешает послать все имеющиеся у нас свободные корабли на Дальний Восток прямо сейчас? – задал вопрос Николай.

– Это будет означать, что мы открыто взяли курс на войну прямо сейчас. А мы к ней, как известно Вашему Величеству, будем готовы почти на год позже Японии, к концу 1904-го – началу 1905 года.

– Пусть война! – заявил царь.

Это было ново в его позиции.

– К тому же, Ваше Величество, как справедливо отмечал военный министр, сосредоточение нашей армии в силах, достаточных для достижения победы над японскими войсками на суше, займет чрезвычайно длительный период. Японцы будут сильнее нас на сухопутном фронте как минимум первые полгода с начала конфликта. Тут ничего не поделаешь. Пропускная способность нашей единственной железной дороги очень мала. Куропаткин обречен отступать и накапливать силы. Это единственный способ действий.

– Да, да, – царь закивал. – Мы еще непременно обсудим все наши совместные действия с Алексеем Николаевичем.

Царь прошелся по кабинету:

– Получается пляска под японскую дудку. Торопимся, хотя заранее знаем, что не успеем. Черноморский флот на Дальний Восток я отправить не могу – это затруднительно по международным соглашениям, да и, боюсь, в складывающейся обстановке вообще невозможно. Отправить прямо сейчас сильную эскадру с Балтики… Это сделает нас хозяевами положения на Тихом океане? До конца года корабли успеют прийти в Порт-Артур.

Макаров покачал головой:

– Корабли в Артур придут. Но это все, Ваше Величество, суда устаревшие.

– Без новейших броненосцев нам не обойтись, – твердо заявил Рожественский.

– Нам нужно время, – продолжали адмиралы. Даже если Тихоокеанский флот погибнет весь, даже если потерпит неудачу вторая эскадра, даже если предположить чудовищную мысль, что японцы уничтожат все посланные нами на Дальний Восток корабли (ну только предположим самое худшее и невероятное), а Куропаткин отступит за Харбин или даже в Сибирь – мы все равно выиграем войну с Японией. Пусть период отступлений продолжится год-полтора, пусть обществу придется пережить горькие разочарования и испытания – мы все равно обречены на победу. В войну включится фактор ресурсов. В этом поединке у Японии нет шансов. К исходу второго года войны, даже если для нас на море все сложится фатально неудачно (что уж совсем мало правдоподобно, почти хором проговорили адмиралы), вопрос будет заключаться лишь в том, сможем ли мы высадиться в Токио сразу или для этого потребуется еще некоторое время. Весь континент – Маньчжурия, Корея, Ляодун – будет за нами. Даже если Япония продолжит сопротивление, задачи войны будут нами успешно решены. Японцам останутся их собственные острова, измотанные и истощенные неравным состязанием, которое закончилось не в их пользу. Возможно, они осознают это еще раньше и предложат мир сами.

6

– Военный министр Куропаткин, Ваше Величество, назвал главный залог нашего успеха, – проговорил Рожественский. – Это терпение и планомерные усилия.

– Ну и фактор времени, конечно, – добавил Макаров.

Николай подошел к окну. В парке шумели вековые деревья-исполины. Повернулся к собеседникам. Произнес тихо и внятно:

– Нет у нас времени, господа.

Адмиралы переглянулись.

– Давайте прогуляемся, – предложил царь.

Ходили по берегу озера. По посыпанным песком дорожкам. Перешли изогнутый мостик. После ночной грозы было свежо и чисто.

– Люблю Гатчину, – проговорил Николай. – В последние годы редко сюда приезжал. Очень жаль. Большущий кусок детства здесь провел…

Николая в очередной раз схватило странное желание, чтобы никакой войны вообще не было. Ведь у батюшки-то получалось столько лет подряд… Поднял глаза к небу, в котором жило вечное Неизбежное. Парадоксально, когда оно вдруг предоставляет тебе выбор…

Разговор продолжали в царском кабинете. Жестом усадив адмиралов в кресло, Николай прохаживался от стола к окну и обратно:

– Я хочу, чтобы вы исходили из сроков начала войны с Японией, приходящихся на конец этого года – самое начало следующего. Сосредоточьтесь всецело на делах военно-морских. Раньше японцы не начнут. Промедлят – нам на руку. Но последнее вряд ли.

А теперь главное. Войну надо выиграть за первый же год. Выиграть убедительно и однозначно. А еще лучше – меньше чем за год.

Перехватив выражение глаз адмиралов, царь добавил:

– Нужны соображения в таком вот направлении. Считайте это моей монаршей волей…

Теперь поднялись Макаров с Рожественским. Николай замер у своего письменного стола. Адмиралы походили, встретились глазами.

– Соображения-то, конечно, есть, Ваше Величество.

– По долгу службы… – замялся Рожественский.

– Зиновий Петрович как начальник Главного морского штаба… – протянул Макаров.

Сейчас в адмиралах промелькнуло что-то от тех двух молодых авантюрных офицеров, каковыми они были во время последней Русско-турецкой войны. Тогда тоже казалось, что стоящую на Черном море задачу не решить. Но видимая нерешаемость задачи лишь только раззадоривала искать оригинальные и непредсказуемые варианты. Николаю показалось, что первый изложенный сценарий войны с Японией отнюдь не единственное, над чем работали эти лучшие в своем времени умы российского флота. Царь не ошибся.

– Ваше Величество, в самом общем приближении это выглядит следующим образом… – начал излагать Макаров.

Через весьма продолжительное время его сменил Рожественский:

– Вместе с тем для обеспечения такого варианта были предприняты следующие конкретные шаги…

Вторая аудиенция была назначена царем через три дня. Здесь же, в Гатчине. При полном соблюдении секретности…

– Да, Степа. – Рожественский выпустил в потолок вагона струйку дыма. – Куропаткин недоволен будет. Авантюру мы предложили порядочную.

– Алексею Николаевичу и вправду деваться некуда. Сколько ни фантазируй, все мысли вдоль железки вытянуты будут. Он девятнадцать раз план отступления на Харбин переделывал. В корне ничего не поменять, хоть ты тресни.

– И я с ним согласен. – Рожественский затушил сигару в пепельнице. Помолчал. – А у нас если проработать все детали, да отшлифовать…

– Многоходовая комбинация. – В Макарове уже вовсю рассуждал стратег. – Очень многое нужно заставить сложиться на разных этапах. Правильно сложиться. Хотя, если вдуматься, риск не так уж и велик. Подстраховочные варианты есть. Почти на каждом этапе. Ты главное-то уловил, Зиновий?

– Руки у нас развязаны. Почитай, по большому счету, почти впервые за восемь лет опять солировать можем.

Макаров закивал, довольный:

– Ну и в конце концов, флот мы или кот пометил? Нам главное японцев на море разделать. Тогда и Куропаткину расстраиваться не придется. Ну а уж если что – ему и карты в руки… Оставшиеся.

6

Семен Семенович Цибулевич-Панченко с комфортом расположился в банкетном зале ресторана «Палкин», гостеприимно распахнувшего свои двери на углу Невского и Владимирского проспектов. В этот жаркий июльский день посетителей практически не было. Семен Семенович выбрал уютный столик, из-за которого была видна вся почти пустая ресторация. Несмотря на ранний для обеда час, заказанные Семеном Семеновичем блюда отличались размахом и разнообразием. Цибулевич-Панченко уже откушал бульона со слоеными пирожками. Перед ним красовался опустошенный бокал мадеры. Недоеденную тарелку с форелью под белым голландским соусом уважаемый посетитель отставил на середину стола. Теперь он неторопливо смаковал белое сухое вино. Принесли спаржу и артишоки в сухарях и в масле. Семен Семенович ожидал индейку.

Обед протекал в лучших столичных традициях, от которых Цибулевич-Панченко не успел отвыкнуть за время своего годичного путешествия по русскому Дальнему Востоку. Но некоторые обстоятельства досточтимого Семена Семеновича несколько смущали и даже озадачивали. Известный гурман, он не раз представлял свой первый после длительного отсутствия обед в одном из лучших заведений Петербурга. Представлял безупречное качество блюд и обслуживания. А самое главное, почти физически заранее ощущал то эстетическое удовольствие, которое он получит от такой трапезы. Теперь Семен Семенович слегка недоумевал. Нет-нет, разумеется, все было безупречно, вкусно и эстетично. Но ощущения, что так может быть только в Петербурге и нигде больше, Цибулевич-Панченко поймать так и не мог.

Принесли индейку. Она распространяла божественный запах, вся поблескивала, облитая собственным золотистым соком. Смазанные куриной печенкой, вокруг индейки красовались на хрустящих гренках жареные перепела. На столе появилась вазочка с зеленым салатом ромен. В блестящем ведерке со льдом возникла бутылка шампанского.

Семен Семенович глубоко вздохнул и продолжил трапезу. Любивший вкусно покушать, Цибулевич-Панченко наконец осознал, почему он не испытывает чувства ностальгии при визите без преувеличения в лучший столичный ресторан. Дело в том, что многие заведения Дальнего Востока, которые Семен Семенович имел, прямо скажем, удовольствие посещать, могли составить достойную конкуренцию петербургским. Заведения встречались, конечно, разные на пути следования Цибулевича-Панченко. Буфеты Транссибирской магистрали вызывали у Семена Семеновича изжогу. В Маньчжурии – Харбине, Мукдене, Ляояне – кормили значительно лучше. Во Владивостоке он был приятно удивлен изысканностью меню в тамошних ресторациях. Но окончательно сразил его Порт-Артур, непосредственно из которого Семен Семенович возвращался в Россию. Приехав в Артур этой весной, Цибулевич-Панченко был поражен европейским видом города на самой дальней окраине империи. Прошлый раз Семен Семенович бывал в Артуре в конце минувшего столетия, вскоре после того, как он был арендован Россией у Китая. Тогда в плане бытовых удобств это был весьма неопрятный китайский городишко. Теперь же на Ляодунском полуострове возник совершенно новый город. Во всех отношениях город европейский. С прямыми и широкими улицами. С жилыми домами, магазинами, гостиницами, ресторанами. Ассортимент предлагаемых в Артуре товаров и услуг ничуть не уступал петербургскому. Что-то стоило подороже. Так ведь что-то и подешевле! А воспоминания об обедах в лучшем порт-артурском ресторане «Саратов» вызывали до сих пор у Семена Семеновича благоутробное слюноотделение. Только вот сюрприза с приятным ностальгическим обедом в столице не получилось. Обед выходил просто приятным…

Фигуру высокого статного военного Цибулевич-Панченко заметил сразу, лишь тот вошел в «Палкин». И сразу же узнал, несмотря на достаточно поверхностное знакомство, состоявшееся пару дней назад в здании Главного штаба на Дворцовой площади. Вхож был Семен Семенович во многие заведения, прямо скажем, закрытые для лиц гражданских. А этого офицера ему представил… А кто ж представил? Вот те раз – и не вспомнить. Сам он Цибулевичу, что ли, навязался? Да нет, чепуха – там люди серьезные, с бумагами да предписаниями. Вот и офицер этот какие-то документы нес, схемы. Ладно, не важно. Они тогда так интересно и душевно побеседовали. Общих знакомых поминали. Раз Генштаб – значит, дело проверенное. Как же его?..

7

Профессиональная журналистская память тут же подсказала имя офицера.

– Господин Хлебников! – громко произнес Цибулевич-Панченко.

Военный обвел взглядом зал, быстро нашел говорившего, который к тому же приветственно и неторопливо махал ему рукой. Несколько секунд смотрел чуть недоуменно. Потом расплылся в улыбке, от чего кошачьи усы поползли в стороны. И прямиком зашагал к столику Цибулевича-Панченко:

– Здравствуйте, уважаемый Семен Семенович!

– Позвольте, ротмистр, пригласить вас за мой столик. – Цибулевич-Панченко слегка обозначил, что он привстал со своего стула.

– Премного благодарен, – охотно согласился Хлебников. И пока он усаживался, Цибулевич-Панченко уже властно щелкал пальцами спешащему к их столику одетому в белоснежное служителю.

– Разрешите вас угостить, ротмистр.

– Ну, мне право…

– Полноте-полноте… – уже вовсю барствовал Цибулевич.

Как уже отмечалось, Хлебников и Цибулевич-Панченко близкими знакомыми не являлись. Но сейчас, недавно вернувшись в столицу, оба были рады обменяться впечатлениями о своих поездках. При прошлой их встрече Хлебников рассказывал о боксерском восстании в Китае. Как их на эту тему занесло – уже и не упомнишь. Рассказчиком Хлебников оказался замечательным. И опыта боевого имел немало, судя по его словам. Вот и сегодня, в продолжение прежней темы, с ходу возобновил прерванный делами на Дворцовой разговор про немцев, которые устроили в Китае во время подавления восстания Большого Кулака настоящую резню.

– Миротворческий контингент, понимаете ли! Европа, понимаете ли! – восклицал ротмистр.

С гордостью отмечал, что русские войска тогда вели себя гуманнее всех европейских военных. Да и по сей день находятся на должной высоте. Цибулевич-Панченко напомнил, какой резонанс вызвали во всем мире слова германского кайзера Вильгельма II, сказанные своим солдатам перед отправкой на Дальний Восток:

– «Будьте вторыми гуннами». Это же им кайзер говорит!

– А знаете, я его понимаю, – вдруг неожиданно горячо согласился с кайзером ротмистр. – Мы жалели этих китайских мерзавцев, а они громят нашу дорогу в Маньчжурии.

– Ну, это хунхузы, разбойники… – наводил разговор Цибулевич-Панченко. – Отдельные инциденты.

– Хорошенькое дело, Семен Семенович, – возмущался Хлебников. – Эти хунхузы меня чуть напрочь не ухлопали. Получил пулю в плечо, аж сознания лишился. Спасибо казакам, не бросили, вытащили. Насилу отбились от них тогда.

– Я ездил. На дороге стало гораздо спокойнее, – заметил журналист.

– Ну, боремся, конечно. Охрану усилили. Только я бы без всякого сожаления любого попавшегося у дороги с оружием вешал бы. На веревке или на собственной косе, если таковая имеется. А то представьте, и с фальшивыми косами экземпляры попадались.

– Это дело китайского правительства, – заметил Цибулевич-Панченко.

Принесли десерт – сбитые сливки с ананасным ликером, украшенные сахарными розами и карамелью. Семен Семенович заказал еще кофе с коньяком, а также фрукты и после долгих и мучительных раздумий сразу три вида сыров – рокфор, бри и швейцарский. Трудная это штука – выбор…

– А на меня Порт-Артур очень сильное впечатление произвел, – продолжил журналист, когда служитель в белоснежном умчался выполнять заказ. Семен Семенович неспеша, солидно и с расстановкой вещал о своей последней поездке по Дальнему Востоку. О сотрудничестве с ведущими периодическими изданиями, в которых он публиковал свои путевые заметки.

– Да, да, читал, читал, – закивал Хлебников, – очень ярко. Я бы сказал, хлестко, убедительно, со знанием предмета.

Семен Семенович лениво повел плечами, всем своим видом показывая, что иначе он написать и не может. В продолжение отметил, что собирается опубликовать книгу, сведя все заметки воедино.

– Не сомневаюсь, выйдет здорово. – Хлебников салфеткой стер с усов сбитые сливки. – Уж зная вас… А что вы там говорите Порт-Артур?

– Очень сильно прибавил, – отвечал Цибулевич-Панченко.

– Морские батареи или сухопутные форты? – быстро осведомился ротмистр. – Или… все уже почти отстроили?

– Да это… – махнул рукой собеседник. – Я вас умоляю! На большинстве военных объектов там еще и конь не валялся.

Хлебников едва заметно усмехнулся.

– Но сам город! – продолжал Цибулевич-Панченко. – Вы не представляете, ротмистр. Это уголок Европы на краю света! А по соседству на Ляодуне город Дальний! Это же наши экономические ворота на востоке. Пристани, склады, пакгаузы, все коммуникации. Дальний в короткий срок стал первоклассным коммерческим портом. Мы еще раскачаем железную дорогу, которую вы так доблестно защищаете.

Ротмистр охотно покивал.

– Вы представляете, в Порт-Артуре будет трамвай ходить! – Семен Семенович заметно оживился.

Хлебников вздернул бровь. Его это искренне удивило.

– Да у нас в Петербурге трамвая нет, – покачал головой ротмистр. – Конка в Артуре…

– Да какая конка! – воскликнул Семен Семенович. – Настоящий электрический трамвай. Как в Киеве. Будет электрическое освещение улиц, крытые павильоны для пассажиров, вагоны двух классов, да еще китайский вагон. Купец первой гильдии Моисей Акимович Гинзбург проект осуществляет. Говорят, – Цибулевич-Панченко чуть понизил голос, – говорят, у самого Шишкина по конкурсу выиграл.

Допивая кофе, Хлебников рассказал, как возвращался вместе с Шишкиным на «Валахии» из Гамбурга. Журналист заинтересовался фигурой магната вблизи.

– Он без лишних церемоний, – охарактеризовал Шишкина ротмистр, – очень приятный собеседник.

Вынул часы, откинул крышку циферблата:

– Извините, Семен Семенович. Служба. Необходимо явиться…

– Понимаю, – остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. – Я обычно обедаю в «Палкине». Всегда буду рад, если вы ко мне сможете присоединиться.

– Благодарю. – Хлебников поднялся. Улыбнулся. – Я еще некоторое время буду болтаться между колесницей на Дворцовой и съемной квартирой. Взял, знаете ли, меблированные комнаты на Лиговке… До окончательного излечения. Далековато, но… Ничего-ничего! Затем, надеюсь, вернусь в полк. Полагаю, Семен Семенович, у меня будет возможность угостить обедом вас?

– Считайте, что договорились.

7

Второе совещание в Гатчине проходило поздно вечером 23 июля 1903 года. Николай только что прибыл из Царского Села. Эти три дня он провел с семьей. Выглядел спокойным, отдохнувшим. Государственными делами занимался менее обычного. Махина имперской управленческой машины вращалась согласно заведенным распорядкам. Несколько раз в Царское с докладами приезжали министры. Несколько раз к начальнику канцелярии Министерства императорского двора генерал-лейтенанту Мосолову прибывали фельдъегери с пакетами. Иногда их отпускали тут же. Иногда им приходилось подолгу ждать на удобных кожаных креслах в приемной. Мосолов выходил от императора, выносил запечатанные сургучом конверты. Получая их, фельдъегери исчезали так же неприметно, как и появлялись. В общем, с виду все шло своим чередом.

Этим вечером в приемной гатчинского кабинета императора дожидались несколько виднейших персон из числа военно-морского руководства. Все при папках невероятных размеров. Преобладали военные моряки – адмиралы Макаров, Рожественский, Скрыдлов, Фелькерзам. И лишь последним, приехавшим прямо перед царем, был военный министр генерал Куропаткин. И все. Никаких адъютантов. В Гатчину все прибыль врозь.

Ровно в назначенное время в пустых коридорах павловского дворца послышались шаги. Все поднялись со своих мест. В круг неяркого света вступил император. Пожал каждому руку, негромко поздоровался. Распахнул двери своего кабинета, жестом приглашая всех остальных следовать за ним.

На первый взгляд совещание у царя напоминало обычный разбор стратегических действий в случае войны с Японией. Такие разборы с привлечением представителей от военного и морского министерств Николай в последнее время устраивал уже неоднократно. Однако сегодня что-то подсказывало всем присутствующим, что они будут посвящены в нечто необычное.

8

Первым, как уже повелось, выступал военный министр Куропаткин. И, разумеется, не был оригинален. Исходя из заданного царем расчетного времени начала войны с Японией, приходящегося на конец 1903-го – начало 1904 года, Куропаткин бодро рапортовал, что основная его стратегия первые три месяца конфликта будет заключаться в действиях отступательного характера.

– И вторые три месяца, Ваше Величество, я также буду отступать, – твердо заявил военный министр, обведя взглядом всех присутствующих.

Ему никто не возражал. Потому что он был абсолютно прав. Всем было слишком хорошо известно, что пока мы перевезем на Дальний Восток по единственной железной дороге один батальон, японцы успеют высадить на театре боевых действий полнокровную дивизию. Где им вздумается.

Куропаткин тем не менее в силу свойственной ему основательности пустился очередной раз в объяснения своей позиции.

– Как минимум полгода я буду избегать больших сражений и вести арьергардные бои. Цель их – лишь задать определенный темп продвижению японцев вперед. Но никак не воспрепятствовать этому продвижению. Более того, любую упорную оборону до накопления достаточных резервов я считаю безответственной и преступной.

– А флот? А его база Порт-Артур? – задали свои обычные вопросы адмиралы. – Где нам базироваться?

– Оборону Квантунского укрепленного района и крепости Порт-Артура я считаю необходимым вести до последней возможности, – заявил Куропаткин.

– Достаточно ли там сил? – осведомился царь.

– Гарнизон Порт-Артура весьма силен, – отвечал военный министр. – Усиливать его за счет разворачивающейся в Маньчжурии полевой армии я не считаю целесообразным.

– Отчего ж? – поинтересовался Фелькерзам.

– Это сделает Порт-Артур центром приложения усилий японской армии. Мы будем лишены возможности создавать противнику угрозу из Маньчжурии. Ваш флот будет уничтожен очень быстро с суши.

При последних словах военного министра все адмиралы, не сговариваясь, грозно на него зыркнули.

– Наш флот, – мягко поправил царь.

– Разумеется, Ваше Величество, – одернул мундир Куропаткин.

– Порт-Артур и так станет центром приложения усилий японцев на суше. База флота будет им как кость в горле, – проговорил Скрыдлов.

– Это при условии, если флот позволит себя там запереть, – вежливо парировал военный министр.

– Надо признать, что сейчас мы на море слабее японцев, – констатировал Фелькерзам.

Рожественский с Макаровым молчали.

– Впрочем, мы можем действовать на их коммуникациях из Артура и Владивостока, – признал Скрыдлов.

– Что замедлит темп их продвижения по Маньчжурии, даст нам возможность беспокоить их с севера на артурском направлении, тем самым ослабляя давление на крепость с суши, – подхватил Куропаткин. – Накопив достаточно сил, мы перейдем в контрнаступление и деблокируем базу флота.

– К тому времени на театр боевых действий подойдет наша балтийская эскадра, в состав которой войдут новейшие броненосцы, – уверенно развивал уже не раз обсуждавшуюся идею Фелькерзам. – Она соединится с порт-артурской, что окончательно обеспечит нам господство на море.

– Все так, все так, – задумчиво покивал царь уже не раз звучавшим в его присутствии планам.

– Конечно, это потребует времени, – словно угадав ход мыслей императора, продолжил разговор военный министр. – Громких побед поначалу не ждите. На первом этапе, даже если мне представится возможность нанести сильные потери японцам, даже выиграть несколько сражений, но при этом потерять значительную часть нашей армии, я от такого откажусь сознательно. Будет команда на отход. Однозначно.

– Так-так, – опять задумчиво покивал царь.

Николай прошелся по кабинету, резко развернулся на каблуках. Оглядел всех присутствующих:

– Большое спасибо, Алексей Николаевич, – кивнул Куропаткину. Посмотрел на адмиралов. – Спасибо, господа. А теперь я прошу вас выслушать Степана Осиповича. Считайте все сказанное им непосредственным руководством к действию.

Поднялся адмирал Макаров. Положил на стол папку, не открывая ее. Заговорил тоном, не терпящим возражений.

Выходило следующее. В ближайшее время на Тихий океан срочно отправляется 1-я Дальневосточная эскадра. В ее состав входят все суда Балтийского флота, готовые отправиться в дальний поход незамедлительно. Командующим назначается контр-адмирал Фелькерзам. Выход – не позднее третьей недели августа 1903 года. Все соответствующие распоряжения будут даны морскому министру Авелану и командирам портов снабжения в Кронштадте и Либаве. Расчетное время прибытия 1-й Дальневосточной эскадры в Порт-Артур – конец ноября – начало декабря 1903 года. К этому времени в Артур должны прийти все корабли, строящиеся для Тихоокеанского флота. В первую очередь речь идет о броненосце «Цесаревич», достраивавшемся в Тулоне.

Адмирал Макаров немедленно отправляется по железной дороге в Порт-Артур. Там он вступает в командование Тихоокеанским флотом, усиленным 1-й Дальневосточной эскадрой.

Из числа кораблей Тихоокеанского флота выделяется сильный отряд крейсеров. Они будут базироваться на Владивосток. Боевая задача – действия на коммуникациях японских войск. Командующий отрядом – адмирал Скрыдлов. Выезжает во Владивосток по железной дороге также незамедлительно.

После выхода 1-й Дальневосточной эскадры все заводские и портовые мощности срочно переориентируются на подготовку к выходу 2-й Дальневосточной эскадры. В ее состав должны войти новейшие броненосцы типа «Бородино». Командующий 2-й Дальневосточной эскадрой – контр-адмирал Рожественский. По мере готовности всех кораблей проекта Рожественский отправляется с ними на Дальний Восток. Вне зависимости, разразится к тому времени война с Японией или нет.

План действия сухопутных войск остается без изменений. Особое внимание уделяется удержанию Квантунского укрепленного района и базы Тихоокеанского флота – Порт-Артура. В качестве дополнения можно начинать переброску воинских контингентов в Маньчжурию прямо сейчас. Все наши военные и морские приготовления к войне с этого момента будут происходить совершенно открыто.

– О политических последствиях наших приготовлений не беспокойтесь, – вмешался император. – Всю ответственность я беру на себя.

И, обведя собравшихся пристальным взглядом, Николай твердо заявил:

– Будет война, господа. И очень скоро.

Поблагодарив Макарова, царь предоставил слово Рожественскому. Предварил он выступление начальника главного морского штаба так:

– Прежде чем вы услышите некоторые детали от Зиновия Петровича, хочу напомнить вам о недопустимости обсуждать их ни с кем, кроме как с присутствующими в этой комнате. Запомните, господа, ни с кем!

Царь вышел на середину кабинета. Все вытянулись и замерли в абсолютном молчании. После чего Зиновий Петрович Рожественский открыл папку с картами далеких морей и океанов…

8

Вырин приехал на Гороховую в шесть вечера, как и условились. Извозчика отпускать не стал. Бодро взбежал по ступенькам парадной лестницы на третий этаж. Остановился перед дубовой дверью. Позвонил в электрический звонок.

Дедушкин принял у гостя плащ, повесил его на вешалку в просторной прихожей и утопал в дальнюю комнату. Вырин вошел в гостиную. Поглядел на вышедшего к нему Сергея Платоновича Ключевского, усмехнулся:

– Хорош, ничего не скажешь.

Сергей Платонович сегодня сбрил бороду, отпущенную за время путешествия в дальних странах. Оставил только усы на английский манер. В светло-серых глазах блеснула усмешка собственному отражению в зеркале. Свежевыбритые щеки и подбородок Ключевского были заметно бледнее всего остального загорелого лица. Сразу стало видно, что Сергею Платоновичу навряд ли больше тридцати лет. Час назад Ключевский облачился во флотский сюртук с эполетами лейтенанта. Да так и остался бродить в нем по квартире. Привыкать после долгого перерыва к наутюженной форме. К приезду Афанасия Николаевича привык вполне.

9

– Едем, – коротко произнес Вырин. И, выразительно подняв глаза к потолку, весомо добавил: – Ждут. Сегодня.

По настоянию Вырина Сергей Платонович, как и его спутник, накинул поверх мундира цивильный плащ. Фуражек не взяли вовсе. Получалось ни то ни се, но Вырин убедил, что так оно и нужно. Показаться им придется только во внутренних покоях. А светиться в форме Ключевскому пока незачем. К Государю Сергей Платонович ехал впервые…

В Гатчину прибыли вечерним поездом. До назначенного часа еще оставалась уйма времени. Вырин специально взял с большим запасом. Пошли бродить почти безлюдными улочками тихого спокойного города. В закатных лучах солнца между домами купались полоски света. Вдвоем не спеша спускались вниз по Соборной улице.

– Круг посвященных ограничен чрезвычайно, – негромко говорил Вырин. – Это буквально несколько человек. В их числе и мы, Сережа.

Ключевский слушал внимательно, но на собеседника не смотрел.

– В ближайшее время почти все окажутся очень далеко от столицы. Кроме меня и… – Вырин улыбнулся уголком рта. – Вот и хотят побеседовать с каждым. Лично. Не думаю, что это займет много времени. Что требуется от тебя, мы уже обсуждали. Ты свою задачу знаешь.

– Да, Афанасий Николаевич, – кивнул Ключевский.

Дошли до проспекта Павла I. Но свернули не налево, в сторону парка и дворца, а направо. Не торопясь зашагали в направлении Красных казарм.

– Я вот все думаю, Афанасий Николаевич, – заговорил Ключевский. – Как мое возвращение вовремя пришлось. Просто удивительно.

– Да, Сережа. Попал ты, прямо скажем, с корабля на бал.

– А мы ведь когда этот вариант считали, думали не понадобится он никогда. Это ведь рискованный вариант. – Сергей Платонович пристально поглядел на собеседника.

– Да и я тебе честно скажу, Сережа. Не ожидал, что эту затею выберут. Во всех… – Вырин сделал слабый винтообразный взмах рукой. – Во всех инстанциях.

– Это окончательно?

– Да, – твердо заявил Вырин. – Обратно не отыграют. Сто процентов.

– Значит, играем, – вздохнул Ключевский.

Помолчали.

– Но Афанасий Николаевич, с военной точки зрения имеются варианты более надежные.

Вырин долго не отвечал. Молча шел рядом. Наконец заговорил:

– Видишь ли, Сережа, тут надо учитывать вариант не только военный. Тебя долго не было. У нас уже вовсю в государственных людей бомбами швыряются. Мы, конечно, у Зиновия Петровича при отделе картографии числимся… – Вырин опять усмехнулся уголком рта. – Только по ряду сведений, к которым у меня служебный доступ имеется, бомбами швыряться в ближайшее время не перестанут. А как раз наоборот.

– При чем тут японцы и война на Дальнем Востоке?

– На первый взгляд ни при чем. Но сдается мне, Сережа, на карту поставлено много больше, чем военный конфликт на окраине империи.

По Ключевскому было не понять, любуется ли он закатом или обдумывает услышанное. Возможно, и то и другое вместе. Дошли до северных ворот. За ними открывался тракт на Павловск.

– Россия четверть века живет без войн, – продолжал Вырин. – Представляешь, какой созидательный потенциал мы накопили. Перед нами в наступившем столетии открываются блестящие перспективы. Я читал в одном иностранном журнале, что если мы проживем без потрясений еще столько же, то население нашей страны удвоится. А экономика наша настолько разовьется, что будет ставить в зависимость от себя экономику ведущих европейских держав.

– Действительно, блестящие перспективы, – просто отозвался Ключевский.

– Однако неудачная война нам очень сильно повредит.

– Отчего ж неудачная? – удивился Ключевский. – Легкой прогулки, конечно, не будет. Но Японию мы одолеем непременно. Только дайте срок.

– Вот срок-то нас, похоже, и подпирает, – тихо произнес Вырин.

Собеседники внимательно посмотрели друг на друга. Развернулись в обратную сторону. Снова пошли мимо Красных казарм. Теперь уже в сторону парка и дворца.

– Ты себе особо голову не забивай. Наше дело военное. Все не так просто и гладко, как кажется на первый взгляд, – говорил Вырин. – Запомни главное – нам надо обязательно выиграть войну. И чем быстрее, тем лучше…

Общение с Государем оставило у Сергея Платоновича очень приятное впечатление. Было далеко за полночь, когда Николай принял их с Выриным. На столе у императора лежали хорошо знакомые Ключевскому карты далеких морей. Обсуждали детали предстоящих морских операций. А потом пили чай. Как-то совсем запросто, по-домашнему. Офицеров оставили ночевать во дворце. Рано утром они уже ехали обратно в Петербург. В то утро Сергей Платонович как-то по-особому ощущал в себе желание защищать империю и все, что ему было дорого.

9

У управляющего морским министерством адмирала Федорова Карловича Авелана неожиданно в конце июля 1903 года резко прибавилось забот. Раза в два. Да что там в два! Раза в четыре, а то и в пять. Всю первую половину года Федор Карлович тщательно готовил отряд кораблей для усиления нашего флота на Тихом океане. К лету все отпущенные от казны на это благое дело средства были практически освоены. Надо признать, освоены педантично и добросовестно. Уж за это Федор Карлович мог ручаться со всей своей немецкой аккуратностью. В итоге к далекому плаванию был подготовлен отряд кораблей под командованием контр-адмирала Вирениуса. Флагман – высокобортный трехтрубный красавец – броненосец «Ослябя», вполне еще недавней постройки, полностью прошедший плановые профилактические работы. Крейсер 1-го ранга «Аврора», пожалуй, что бы там ни говорили, лучший среди своих сестер-богинь, «Паллады» и «Дианы», уже находившихся на Дальнем Востоке. Крейсера-ветераны «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Пусть им без малого по двадцать лет каждому. Пусть ход дать могут всего узлов четырнадцать-пятнадцать. Зато полностью прошли артиллерийское перевооружение. Нынче на Дальнем Востоке любая военно-морская единица в счет будет. К этому стоит добавить девять новейших миноносцев, отстроенных в кратчайшие сроки на отечественных верфях. Определенно, Федор Карлович заслуженно чувствовал удовлетворение от проделанной работы. Не гордость, он человек скромный и состоит на службе. Но глубокое удовлетворение.

Правда, из Порт-Артура пришли ремонтироваться на Балтику два эскадренных броненосца: «Сисой Великий» и «Наварин». Еще раньше покинул Дальний Восток по тем же соображениям броненосец «Николай I». Это, конечно, ослабило наш Тихоокеанский флот. Но ведь как же без ремонта? Без ремонта никак нельзя. А на окраине империи необходимых производственных мощностей не имеется…

И тут, когда Вирениус уже готов был отправиться в плавание, а Федор Карлович продолжить свои усердные труды на благо отечества, поступило распоряжение все остановить и переиграть. Распоряжение исходило лично от императора. От его имени в кабинет Авелана явились адмиралы Макаров, Рожественский и Фелькерзам. Федор Карлович господ этих, безусловно, уважал, а с Дмитрием Густавовичем Фелькерзамом был даже дружен. Но та энергия, которую развили в считаные дни Макаров с Рожественским, совершенно не вязалась со стилем работы Федора Карловича. Да и потом, было совершенно очевидно, что качественно выполнить весь заявленный адмиралами объем работ в установленные сроки вряд ли представляется возможным. Похоже, однако, что эти здравые аргументы Степана Осиповича интересовали мало. Он засел в своем кабинете в Морском министерстве, весь обложился схемами, таблицами, справочниками, ежечасно вызывал начальников всех служб флота, которые после разговора с Макаровым отправлялись выполнять данные адмиралом распоряжения чуть ли не бегом. А Зиновий Петрович и сам нередко носился по коридорам министерства. Его зычный и весьма раздраженный голос был слышен то тут, то там. Фелькерзам никуда не бегал. Успокаивал Федора Карловича, которому начинало казаться, что он вдруг перестал быть у себя в ведомстве хозяином:

– Это дело нужное, полезное. Вы не беспокойтесь.

А потом отбыл к Вирениусу на «Ослябю».

10

Реализация «нужного и полезного дела» заключалась в следующих мероприятиях. Отряд Вирениуса в составе броненосца «Ослябя», крейсеров «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах» переводился в Кронштадт. Им предоставлялся месяц для совершенствования боевой подготовки личного состава, проведения эволюций и стрельб. В течение этого месяца в Петербурге на Балтийском заводе усиленными темпами ремонтировались броненосцы «Сисой Великий» и «Наварин». В Либаву направлялись броненосец «Николай I», броненосцы береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин», а также броненосный крейсер «Адмирал Нахимов». Новые миноносцы производили пробы машин в Финском заливе. Суда в Либаве готовились к походу – проверяли и ремонтировали агрегаты и механизмы, запасались боевыми и жизненными припасами, доукомплектовывались личным составом. В Петербурге форсировали также работы по достройке крейсера 1-го ранга «Олег». Питали надежды управиться с этой задачей в месяц, несмотря на то что все производственные мощности оказались до крайности перегруженными. В Ревеле собирались к дальнему походу также спешно переоборудованные из океанских пароходов во вспомогательные суда новоиспеченные крейсера «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек». Помимо этого, все русские военные порты и базы в течение августа 1903 года оказались заполнены множеством транспортных судов с океанскими мореходными качествами. На транспорты грузили снаряды, провизию, запасные части узлов и механизмов для новых кораблей. В первых числах августа было официально объявлено о формировании 1-й Дальневосточной эскадры. Она демонстративно собиралась выступить на Дальний Восток для усиления русского Тихоокеанского флота. Командующим эскадрой был назначен контр-адмирал Фелькерзам. Вскоре в Либаве на крейсере «Адмирал Нахимов» поднял свой флаг младший флагман контр-адмирал Вирениус. Выход эскадры в поход предполагался до наступления осени 1903 года.

Организационно эскадра оформлялась в два броненосных и два крейсерских отряда. В первый броненосный отряд, составивший главные силы, вошли эскадренные броненосцы «Ослябя» (под флагом контр-адмирала Фелькерзама), «Сисой Великий», «Наварин» и «Николай I». Во второй броненосный отряд вошли три броненосца береговой обороны – «Апраксин», «Ушаков» и «Сенявин».

Первый крейсерский отряд возглавлял крейсер с гвардейским экипажем «Адмирал Нахимов» (под флагом контр-адмирала Вирениуса). В отряд входили также крейсера «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах». Второй крейсерский отряд составляли «Аврора», четыре вспомогательных крейсера и, как надеялись оптимисты, успевающий вступить в строй «Олег». К эскадре присоединялись также девять новых миноносцев, транспорты и госпитальное судно «Кострома». При крайнем напряжении всех сил, средств и производственных мощностей это оказался максимум кораблей, который была в состоянии снарядить и отправить Россия на Дальний Восток к концу лета 1903 года.

В середине августа со своими штабами на Дальний Восток выехали адмиралы Макаров и Скрыдлов. Первый – в Порт-Артур, второй – во Владивосток. Следом за адмиралами транзитом через Россию и Сибирь вышли два литерных эшелона, под завязку забитые грузами со складов морского ведомства. Содержимое эшелонов комплектовалось под личным надзором Макарова и Скрыдлова. Двери были опломбированы, на площадках дежурили матросы с винтовками. В каждом эшелоне – вагоны для офицеров и караульной команды.

Непосредственно перед началом мероприятий по подготовке к отправке на Тихий океан 1-й Дальневосточной эскадры в русском МИДе была получена японская дипломатическая нота. В ноте настойчиво предлагалось пересмотреть русско-японские соглашения по Дальневосточному региону, а также договоры с Китаем и Кореей. Японское правительство представило проект соответствующих изменений. Между строк недвусмысленно читалось стремление Японии к полному господству в Корее и к вытеснению России не только из «Страны утренней свежести», но и из Маньчжурии вовсе. Неожиданно в последних числах июля 1903 года суть японских предложений была опубликована в официальной русской прессе. Там же им публично была дана чрезвычайно негативная официальная оценка. Как только стало широко известно о задержке отряда Вирениуса и подготовке к выходу на Дальний Восток целой русской эскадры, в зарубежной прессе прокатилась волна статей о том, что Петербург открыто взял курс на войну с Японией, «бряцает оружием» и «играет мускулами». Реакция России в виде подготовки военных кораблей на Балтике для отправки в Тихий океан последовала настолько мгновенно, а темпы этой подготовки были столь велики, что поначалу опешили все, даже японцы. Потом разглядели, что большинством из балтийских кораблей их уже пугали лет десять назад. Дипломаты очень быстро поняли, что им отведена роль статистов, лишь заполняющих время до наступления часа икс. Международная пресса моментально сделала основной темой стремительное обострение отношений между Россией и Японией. Ожидаемым часом икс, по всеобщему мнению, неизбежно должно было стать начало войны. Очень быстро сориентировавшиеся в обстановке японцы, всегда с ходу учившиеся всему у западной цивилизации, принялись изображать из себя отвергнутых миротворцев. Что не помешало им благополучно приобрести у Аргентины два новейших броненосных крейсера. Под именами «Ниссин» и «Кассуга» их спешно готовились гнать в Японию. Токио и Петербург еще некоторое время обменивались нотами, впрочем, уже достаточно вялыми. Их содержание сводилось к перекидыванию друг другу ничего не значащих по сути формулировок вроде «одна сторона готова обсудить, в случае если…» и, конечно же, это «если» является «принципиальным условием, при соблюдении которого только и может состояться…» Бессодержательность этих нот регулярно освещалось прессой. Отчего практически всем становилось ясно, что на далекий восточный регион надвигается большая война.

10

– Они собрались! – таким тоном, будто речь шла о готовящемся полете на Луну при помощи воздушного шара, произнес Семен Семенович Цибулевич-Панченко. Недовольно отшвырнул газету на свободный край стола. Подцепил вилкой приличный кусок перламутрового балыка. Долго двигал челюстями, глядя куда-то в сторону. Прожевал. Повернулся к собеседнику:

– Вы хоть представляете, ротмистр, из какого старого барахла состоит эта эскадра?

Хлебников отложил в сторону августовский номер «Русского инвалида». Аккуратно отправил в рот овальчик розовой ветчины с белыми слоями жира. Причмокнув, произнес:

– Пишут, четыре эскадренных броненосца. Я так разумею, это большие корабли. Э-э… с пушками.

– Это барахло! – повторил Цибулевич-Панченко. И пустился в подробные объяснения:

– Я в силу своей профессии вхож в кое-какие круги. И уж поверьте, знаю больше, чем плац-парадная сторона дела. Вот давайте разберемся…

Зал ресторана «Палкин» был по обыкновению в этот час полупустынен. По уже установившейся традиции Цибулевич-Панченко и Хлебников обедали вместе. Им удавалось пересекаться по нескольку раз на неделе. Оба имели дела в центре. Оба оказались интересными собеседниками. Со второй встречи уговорились приходить обедать в «Палкин» к определенному часу. И, как правило, заставали там друг друга. Семен Семенович уже не помнил, кто из них это предложил, но получилось обоюдоинтересно. С обострением русско-японских отношений и подготовкой дальневосточной эскадры оба собеседника стали прихватывать с собой русские и зарубежные газеты. Незаметно обеды стали регулярно сопровождаться прочтением прессы. Образовался этакий клуб обсуждения назревающего конфликта между Россией и Японией.

На текущий день свежими новостями был перенос выхода 1-й Дальневосточной эскадры на Тихий океан с планировавшегося 23 августа на 1 сентября 1903 года. Последняя дата называлась окончательной.

– Так вот, что собой представляют корабли, уходящие на Дальний Восток? – рассуждал журналист. – Начнем с «Осляби». Не спорю, хороший броненосец, относительно новый, скоростной. Однако заметьте – орудия главного калибра десять дюймов против двенадцати у японцев. Это немаловажно. «Фудзи» и «Ясима» перекрывают «Ослябю» по силе залпа, хоть и равны ему по водоизмещению. Так же как и перекрывают находящиеся в Порт-Артуре «Победу» и «Пересвет» – близнецов-братьев «Осляби». А против новейших японских броненосцев типа «Микасы» им вообще придется крайне туго. Поверьте, с японскими главными силами могут сражаться на равных только наши броненосцы проекта «Бородино». А из них к концу года на Тихий океан успевает один только «Цесаревич».

11

Хлебников слушал внимательно.

– Далее, – продолжал Цибулевич-Панченко. – «Сисой», «Наварин», «Николай I». Старые. Тихоходные. Водоизмещением на треть меньше «Микасы». Каждый намотал десятки тысяч морских миль. Отремонтировали их весьма посредственно. Кроме того, – Семен Семенович доверительно наклонился через стол к Хлебникову, – на двух последних артиллерия главного калибра стреляет дымным порохом. Не успели заменить. И представьте – всего на сорок пять кабельтовых. Раза в полтора дальность стрельбы меньше, чем у японских двенадцатидюймовок. Каково! – Журналист бросил салфетку и торжественно откинулся на спинку стула.

– Шума и грохота будет много, а толку мало. Плюс ползут как черепахи, – проговорил Хлебников и поднял глаза к потолку, будто что-то прикидывая в уме.

– Ну а крейсера, это вообще курам на смех, – продолжал шокировать собеседника Семен Семенович. – На «Нахимове» разве что только экипаж бравый. Как же, гвардия! А сам крейсер – груда старого ржавого железа. «Мономах» с «Донским» – та же история. Правда, артиллерию на них обновили.

– Ну а эти, как их… – Хлебников защелкал пальцами. – Броненосцы береговой обороны?

– Эти речные трамвайчики? – закатил глаза Цибулевич-Панченко. – С высотой надводного борта в три метра? Я очень удивлюсь, если они вообще дойдут до Дальнего Востока. Наверняка потонут по дороге. Тащить их через три океана – просто жест отчаяния.

Хлебников молчал, в задумчивости потирая ус.

– Вот вам, ротмистр, и эскадра. Инвалидная команда! С одним поводырем.

Пропустили по рюмке хереса. Закусили бужениной.

– Есть еще «Аврора» и новые миноносцы. Но миноносцы постоянно ломаются, скажу я вам, – вновь заговорил после паузы Цибулевич-Панченко. – Ничего не попишешь – отечественная сборка! Да-с. Низкое качество российской продукции – это просто бич какой-то!

– Дотащат. Возьмут на буксир, – предположил Хлебников.

– Скорее всего, так и сделают, – закивал Семен Семенович. – Крейсер же «Аврора» тоже, сообщу я вам, ни рыба ни мясо. Бронирование слабое, ход в двадцать узлов для современного крейсера уже маловато. Орудия установлены совершенно по-идиотски. Не в башнях, а так, за щитками. В серьезном бою три комплекта орудийной прислуги изведут-покромсают. И окажется мало. Этим, кстати, многие наши крейсера страдают. «Олег» – другое дело. Но он не успеет.

– Не успеет? – переспросил Хлебников.

Вместо ответа Семен Семенович извлек из кипы на столе очередную газету. Нашел нужную страницу. Вскрыл, протянул ротмистру.

– «Подарок магната», – прочитал заголовок Хлебников. Быстро пробежал глазами содержание. – Ого! Господин Шишкин на личные средства выкупил в Германии пароход, переделал его во вспомогательный крейсер и передал эскадре Фелькерзама! Я всегда был убежден, что Матвей Игнатьич – настоящий патриот.

– Да, – махнул рукой Цибулевич-Панченко. – Выкупил здоровенную дуру. Бывшая немецкая «Мария-Терезия». Десять тысяч тонн водоизмещением. Переименовали в крейсер «Урал». Такая же туфта, как «Днепр», «Кубань»… и что там еще?

– «Рион» и «Терек», – быстро подсказал Хлебников.

– Вот-вот. Пойдут ко дну от одного попадания снаряда главного калибра. Правда, запас хода океанский.

– Я считаю, Матвей Игнатьич совершил в высшей степени уважительный поступок, – серьезно заявил Хлебников.

– Да, совершил, совершил, – отозвался Цибулевич-Панченко. – Но я сейчас не про эти пароходы. Кстати, статью я написал.

Ротмистр склонился в легком полупоклоне.

– Полноте, работа такая. Так вот, я с Шишкиным встречался. Он мне доверительно сообщил, что еще денег на срочную достройку «Олега» отвалил. Но к сентябрю все равно закончить не успеют. Возможно, «Олег» нагонит эскадру в пути…

Семен Семенович опять откинулся на спинку стула. Внимательно поглядел на Хлебникова. Серьезно заявил:

– Это все, ротмистр, как вы понимаете, разговоры сугубо приватные. Я вам сообщаю, так сказать, как один глубочайший русский патриот другому русскому патриоту…

– Семен Семенович… – Хлебников обозначил попытку подняться со своего стула.

– Ну что вы, голубчик, я не сомневаюсь, – жестом остановил ротмистра Цибулевич-Панченко. Завертел головой в поисках обслуги. – Однако же пора переходить к десерту…

11

Петя Веточкин шагал по 1-й линии Васильевского острова в сторону Невы. Под мышкой у него была увесистая стопка книг. Скоро начнется осень. А вместе с ней возобновятся занятия в Университете. Усидчивый Веточкин кое-что решил начать освежать в памяти прямо сейчас.

Погруженный в свои заботы, не глядя по сторонам, Петя дошел до Румянцевского садика. Из проезда рядом выкатилась ватага матросов. На всю округу раздался громкий голос:

– Нет, братцы, вы прочтите: «Собакам и нижним чинам вход в сад воспрещен». Это как же вам нравится, а, братцы?

– Да ладно, Егор, – послышался другой голос, поспокойнее, – ну не пущают и ладно. Сдались они нам.

– Ну и давайте штоф прямо здесь бабахнем, – советовал третий голос. – Всего делов-то. Один залп главным калибром…

– Нет, – упорствовал первый с пьяной настойчивостью. – Меня прямо в душу обидели. Собакам и нижним чинам… Нижний чин – собака? Я, выходит, собака, пес подзаборный?

Развернувшись и отмахиваясь от своих товарищей, возмутившийся матрос заехал локтем по плечу проходившему как раз у него за спиной Веточкину. Петя отлетел в сторону, но на ногах устоял. Книги посыпались на бульвар.

– Я, значит, собака, – повторил матрос. Приблизился к остолбеневшему от неожиданности Веточкину вплотную, дыша в лицо крепчайшим перегаром. Несколько секунд буравил его мутным взглядом. Пробормотал «Я собака» и вдруг рявкнул Пете прямо в уши:

– Гав!

Их окружили остальные матросы. У всех на ленточках бескозырок было выведено золотыми буквами «Наварин». Веточкин присел, начал собирать рассыпавшиеся книги. Матрос, пошатываясь, согнулся пополам и, норовя заглянуть Веточкину в лицо, принялся выступать дальше:

– А ты умный, да? Значит, книги читаешь и умный. Такой вот весь…

– Егор, отстань от человека, – послышались голоса.

– А где очки? – вдруг заявил Егор, хватая Веточкина за плечо. – Эй, где очки? Все умные в очках должны быть!

Веточкин собрал книги, выпрямился. Он определенно не знал, что делать. Ситуацию разрешили остальные матросы. Они оттащили буяна, взяли под руки, увлекая с собой. Но он, озираясь на Веточкина, продолжал бессвязно выкрикивать:

– В сад нельзя, а на войну можно! Ты умный, у тебя книжки… Ты прочитал и я прочитал! Мне нельзя, а на войну можно…

И вдруг, вырвавшись от товарищей, бегом вернулся к Пете. Веточкин машинально прижал книги к груди. Матрос бухнулся перед ним на колени. Заговорил быстро:

– Ты прости! Мы уходим. Совсем скоро. Поставь свечку, зайди в храм Божий. Поставь. За раба Божьего Егора. Шолов моя фамилия. Сделай милость, что тебе стоит.

Через несколько секунд товарищи опять волокли матроса от Веточкина прочь. А тот все оглядывался на Петю, повторяя:

– Поставь. Егор Шолов! Слышь, запомни! Чего тебе стоит…

Веточкин постоял еще некоторое время. Потер переносицу. Как-будто на ней должны были быть очки. Таковых там не наблюдалось по причине абсолютного зрения. Петя поправил под мышкой стопку книг и зашагал дальше к набережной.

12

1 сентября 1903 года из Кронштадта уходили на Дальний Восток русские корабли: броненосцы «Ослябя», «Сисой Великий» и «Наварин», крейсера «Аврора», «Дмитрий Донской» и «Владимир Мономах», а также миноносцы. Чуть позже в Балтийском море к ним должны будут присоединиться суда, вышедшие из Либавы и Ревеля. В сопровождении многочисленных транспортов 1-я Дальневосточная эскадра начинала свой далекий путь.

Ключевский появился в Кронштадте, когда уже отгремели банкеты в честь выступающих в поход кораблей. На площади перед причалом народу было много. Сергей Платонович пробирался в сторону стоявшего у стенки флагманского «Осляби». Уже исчез в толпе с двумя объемистыми баулами здоровенный Дедушкин. Ключевский отослал его от себя вперед. Сам двигался налегке. Прийти провожать его было некому. Да и к чему это? Поэтому раздавшийся прямо за спиной удивленный голос заставил остановиться и резко обернуться:

12

– Сергей Платонович, вы ли это?

Позади Ключевского возник штабс-ротмистр Хлебников.

– Вы позволите, столько народу. – Хлебников любезно взял Сергея Платоновича за локоток. Заговорил, наклоняясь к самому уху: – Мыслимое ли дело, вы – лейтенант императорского флота! Вот уж не ожидал. Каким образом? Ведь еще совсем недавно вы занимались научными исследованиями, даже диссертацию собирались писать, если мне память не изменяет.

Оправившийся от неожиданности Сергей Платонович отвечал спокойно, но твердо:

– Диссертация подождет. Для Родины могут наступить суровые времена. Счел своим долгом вернуться на службу, которую, думалось, оставил насовсем. Но пока придется научную карьеру ненадолго отложить.

– Да, да, как я вас понимаю! – горячо воскликнул Хлебников. – Как патриот патриота…

– Будет война, – прямо глядя на ротмистра, заявил Сергей Платонович. – Я обязан быть в строю. На броненосцах был некомплект, меня восстановили и зачислили чрезвычайно быстро.

– Искренне преклоняюсь и уважаю вас и вам подобных, – заявил Хлебников, продолжая удерживать Ключевского за локоть и следуя рядом с ним.

Пока они с ротмистром шли, в голове у Сергея Платоновича крутились отчего-то совсем неблагозвучные мысли.

«Вот некстати ж я его встретил, – думалось Ключевскому. – За пять минут всего до посадки на «Ослябю». Хоть Хлебников по путешествии на «Валахии» и оставил о себе весьма приятное впечатление, в душе Сергея Платоновича закопошился червячок смутного беспокойства. Подумалось, а видел ли он Дедушкина? На всякий случай захотелось, чтобы не видел. Но этого определить уже было нельзя. Эх, надо было садиться ночью, да все дела…

– А я вот, знаете, пришел проводить, – продолжал вещать Хлебников. – Душой болею за наши дела на Дальнем Востоке. Да что там душой! И телом, Сергей Платонович, телом тоже! До сих пор от ранения поправляюсь. Ну я вам рассказывал… Но будьте покойны! Как только начнется, – ротмистр заговорщицки подмигнул Ключевскому, – уж я там тоже непременно буду. Позволит здоровье или нет – без разницы. Это я вам как патриот патриоту…

– Мне пора, – коротко произнес Сергей Платонович на краю площади.

– Удачи вам, удачи! – затряс его руку Хлебников. – Во всех ваших делах и начинаниях…

Над Кронштадтом заморосил мелкий, еще по-летнему теплый дождик. Народ разошелся. Корабли строились в кильватерную колонну, вытягиваясь с рейда.

– Дождь перед дорогой, это хорошо, – произнес адмирал Фелькерзам, стоя на мостике «Осляби». Стоявшие рядом офицеры закивали, улыбаясь. Командир броненосца капитан 1-го ранга Бэр сквозь легкую усмешку выдохнул облако дыма от неизменной папиросы. Сергей Платонович глядел на уменьшающийся в размерах и остающийся уже где-то сбоку Кронштадт. Лейтенант Ключевский был зачислен в штаб флагмана 1-й Дальневосточной эскадры.

13

Адмирал Хейхатиро Того не любил дождь. Мелкий, противный, моросящий, он наводил на него тоскливые чувства. Приходилось тратить значительные внутренние усилия, чтобы убедить себя в естественности и органичности любых природных проявлений. Только тогда возвращалось душевное спокойствие. А значит, и ясность мысли. Но на это уходило время. Получалось, моросящий дождь оказывался контрпродуктивен. Даже с точки зрения чистого разума. Уж лучше быстрый ливень. Впрочем, любые обстоятельства ниспосланы нам для сопроживания. В них. С ними. Над ними…

Того улыбнулся в темноту. В руки удалось себя взять как всегда быстро. Словно испытывая собственный внутренний настрой, адмирал постоял еще некоторое время у борта на корме, держась за леерное ограждение. Видимость была практически нулевая. По-прежнему моросило. Зато море было спокойным. «Хатсусе» – один из новейших японских броненосцев, – казалось, застыл в невесомости. Будто бы вне времени и пространства. Но так лишь казалось.

Было начало октября 1903 года. Крупный отряд японских кораблей пару дней назад вышел из военно-морской базы Сасебо в Желтое море. После плавания по Печилийскому заливу корабли расположились вблизи группы островов Эллиот. Эти места были удобны для якорной стоянки. До русского Порт-Артура отсюда было порядка семидесяти морских миль.

Того прошел в адмиральские помещения броненосца. Они выглядели нежилыми. Впрочем, это нисколько не беспокоило Хейхатиро. Крайне скромно было обставлено и его жилище на «Микасе». У этого броненосца, который адмирал выбрал в качестве флагмана Объединенного японского флота, во время недавних боевых стрельб разорвало ствол одного из орудий в кормовой башне главного калибра. Досадно. Пришлось срочно увести броненосец на ремонт. Впрочем, слава богам, это произошло на учениях, а не в бою.

Однако флот должен непрерывно совершенствоваться в своей подготовке. Того без колебаний перенес свой флаг на «Хатсусе», еще не до конца испытавший все свои узлы и механизмы. К тому же чем больше технических дефектов на новых кораблях выявится сейчас, тем лучше. В военное время адмиралу понадобятся в исправности все его боевые единицы.

Последние несколько месяцев японский флот выходил в море очень часто. Регулярно следовали упражнения в артиллерийской и минной стрельбе. Отрабатывалось взаимодействие между кораблями всех классов, по-разному группировали боевые отряды. Находясь подолгу в море, судовые команды приобретали практику, столь необходимую для ведения боевых действий.

Но этот выход адмирал Того подсознательно считал особенным. Так считать он не хотел. Убеждал себя, что все развивается обычным порядком. Даже русские уже привыкли, что флот Того постоянно маячит в Японском и Желтом морях, совершая всевозможные эволюции. Неоднократно русские крейсера проходили достаточно близко от японцев. Впрочем, направлялись они явно по своим делам и специально наблюдения за кораблями Того не вели. Несколько раз сигнальщики сообщали, что на горизонте видны многочисленные дымы. А однажды в ясный сентябрьский день с японских крейсеров охранения сообщили, что видят в море основные силы Тихоокеанского флота русских. Чем они занимались, долго гадать не приходилось. Тем же, чем и японцы, вели усиленную боевую подготовку, одновременно со своим вероятным противником «обживая» потенциальный театр боевых действий. При последнем визите к островам Эллиот там были обнаружены два русских миноносца. Демонстративно отсалютовав японской армаде, они отбыли в сторону Порт-Артура.

Так вот, в этот выход, стоя сейчас на борту «Хатсусе», адмирал Того ждал прохождения вполне определенных русских судов. Он даже разослал по Печилийскому заливу два десятка своих крейсеров, приказав им курсировать на возможных маршрутах движения русских и вести усиленное наблюдение. На «Хатсусе» постоянно работал аппарат беспроволочного телеграфа, принимая одно сообщение за другим. Два дня назад адмиралом Того были получены агентурные сведения, что в первых числах октября Желтым морем пройдут русские суда: броненосец «Цесаревич» и броненосный крейсер «Баян». Построенные во Франции, эти корабли спешно перебрасывались на Тихий океан. О намерениях русских Того, разумеется, знал. Но по прежним разведданным прибытие «Цесаревича» и «Баяна» в Порт-Артур ожидалось не ранее середины ноября. Теперь же русские проявляли удивительную активность. Вот и корабли из Тулона погнали, едва успев принять их у французов. К тому же балтийская эскадра адмирала Фелькерзама уже прошла Гибралтар и стоит в Танжере. Готовится к переходу через Средиземное море. А там Суэцкий канал, море Красное, Индийский океан… На события, развитие которых так торопили японцы, в последние месяцы стала следовать чересчур уж быстрая реакция русских. Это вызывало настороженность.

…У себя в помещениях Того снял адмиральский мундир европейского образца. Переоделся в кимоно, удобно расположился на циновках. Принесли простой ужин. Адмирал потрогал палочками рис. Есть не хотелось. Хейхатиро погрузился в размышления о сложившейся ситуации.

Итак, русские в последнее время заметно активизировались. Разумно с их стороны. В истекшие несколько лет они развили бурную деятельность по воздвижению всевозможных коммерческих сооружений в Дальневосточном регионе. На Ляодунском полуострове возник первоклассный город-порт Дальний. Венец для их Великого сибирского пути. Портом Дальним можно пользоваться круглый год. Без него вся железная дорога через Сибирь выглядела грандиозным тупиком. Но защите своих коммерческих интересов, защите своего присутствия в этих краях Россия уделяла внимание явно недостаточное. Не считалась ли она с возможностью войны, недооценивала ли Японию – это уже не важно. Есть факт – на данный момент японцы здесь сильнее русских. Именно сейчас. Ни годом раньше и уж тем более ни годом позже такого не было и не будет. Если начинать войну против России, то в ближайшие несколько месяцев. Сейчас именно та точка, до которой время работало на восточного императора. После ее прохождения время начнет работать на императора западного.

13

Хейхатиро поднял глаза вверх. Посмотрел в темный иллюминатор адмиральского салона «Хатсусе». Припомнилась недавняя японо-китайская война, его победа над китайским адмиралом Тингом. Тогда, в 1895-м, казалось, что Япония достигла поставленных на азиатском континетне задач. Китай лежал поверженным. Его флот уничтожен или захвачен. Армия разбежалась. Японская пехота маршировала по дорогам Кореи и Южной Маньчжурии. Порт-Артур (или Люйшунькоу, база северной китайской Бэй-Яньской эскадры) был взят японцами играючи. Потери победителей составили всего несколько десятков человек. А в качестве трофея им досталась современная военно-морская база, созданная по заказу Китая европейскими инженерами.

Но вмешались державы запада – Германия, Франция, а прежде всего Россия. Они не пожелали усиления Японии. Они пресекли дальнейшее развитие нации Ямато, стремясь заточить ее на островах, которые к тому времени уже стали слишком тесны. Японская победа была украдена.

Хейхатиро Того вспомнил, как по стране прокатилась тогда волна патриотических выступлений против ущемляющего интересы Японии Симоносекского мира, навязанного ей под жерлами орудий европейских кораблей. И прежде всего кораблей русских. Тогда всего лишь несколько русских военных судов были сильнее всего японского флота. А ведь было время – мы давали русским морякам приют в портах Японии! В знак протеста против ненавистного мирного договора десятки японских офицеров покончили с собой. Их кровь – кровь лучших сынов Японии – пала прежде всего на Россию! Хейхатиро до сих пор не мог вспоминать то время без тихой ярости. Но мудрый Микадо приказал стерпеть. Сглотнуть горькую пилюлю, как говорят на Западе, и ковать новый меч для решающей схватки. Японский солдат ушел из Порт-Артура. Город стал базой русского Тихоокеанского флота. На другой оконечности Ляодунского полуострова русские воздвигли коммерческий порт Дальний. Они соединили его со своей Транссибирской железной дорогой. И теперь Японии оставалось смотреть, как Россия реализует на собственное благо представившиеся ей блестящие перспективы. На землях, которые по предначертанию богов должны отойти Стране восходящего солнца. Всем и каждому должно быть ясно, что такая ситуация не может продлиться долго.

Япония бросила все силы, чтобы выковать этот новый меч. Каждый отдавал для страны все, что мог. В короткий срок была увеличена и модернизирована сухопутная армия. Но самая большая гордость и главная надежда островной нации – это флот. К концу 1903 года японская судостроительная программа была практически завершена. Соединенный японский флот получил новейшие броненосцы, миноносцы, крейсера. Теперь он имеет больше шансов на победу в борьбе за морское господство, чем русские. Россия использовала отпущенное ей время недостаточно эффективно. Может быть, русские надеялись, что войны удастся избежать? Теперь это заблуждение – их проблема…

«Хотя все будет непросто, – думал Того, пытаясь проникнуть взглядом в серую муть за иллюминатором, – весьма непросто. Все даже сейчас очень неоднозначно. Особенно в последние дни…»

Адмирал внимательно следил, какими кораблями и в какие сроки усиливает Россия свой флот на Дальнем Востоке. До последнего момента против шести новейших японских броненосцев здесь было шесть броненосцев русских. Последние базировались на Порт-Артур. Они были во всех отношениях слабее главных японских сил. Не очень существенно, но слабее. По числу крейсеров и миноносцев японский Объединенный флот превосходил своего противника весьма значительно. Теперь в Артур спешил броненосец «Цесаревич». Следом через пол земного шара тянулась эскадра Фелькерзама. И если о выходе «Осляби» было известно, то возвращение «Сисоя Великого», «Наварина» и «Николая I» явилось для Того неприятным сюрпризом. Столь спешное возвращение. Впрочем, русские выигрывали скорее в количестве, чем в качестве. В сражении главных сил их новейшие броненосцы будут вынуждены ориентироваться на тихий ход и небольшую дальность стрельбы своих устаревших собратьев. Союзниками же японского адмирала будут скорость и дальние дистанции, с которых могут вести огневую дуэль его линейные корабли. Кроме того, в общую линию Того всегда сможет поставить и шесть своих броненосных крейсеров. Они вполне сгодятся против устаревших русских броненосцев. А совсем скоро к японскому флоту присоединятся еще два новейших броненосных крейсера, купленные в Южной Америке – уже переименованные в «Ниссин» и «Кассугу». Конечно, в морских сражениях придется нелегко, но все равно больше шансов на окончательную победу будет у японской стороны.

«Кроме того, – Хейхатиро улыбнулся своим мыслям, – есть еще некоторые специальные методы борьбы, разработанные в японском морском главном штабе. Они должны облегчить достижение победы. Вот если бы русские успели достроить и привести до начала войны сюда свои броненосцы проекта «Бородино»… – тут лицо адмирала помрачнело помимо его воли, – тогда… Тогда войну лучше не начинать вовсе…»

Но война будет. Это адмирал Того знал совершенно точно. И его задача – нейтрализовать и уничтожить тихоокеанский флот русских в кратчайшие сроки. Точно так же, как задача маршала Ойямы на суше – навязать русским крупное сражение и разбить их войска до подхода подкреплений из России. Долгую войну Япония не вытянет. Даже при полном напряжении сил…

Хейхатиро вспомнилось последнее совещание у императора. Адмирал поднялся с циновок, подошел к переборке, на которой висел портрет Муцухито. И хотя в помещении он был совершенно один, благоговейно склонил перед портретом голову.

«Скоро, совсем скоро, – сказал им с Ойямой тогда император, – я дам вам разрешение начать войну. После этого вам останется лишь оповестить меня, что подходящий момент настал. Действуйте согласно».

Хейхатиро кожей чувствовал, что ждать разрешения остается совсем недолго…

Сон пришел сразу, как только его пригласили. Разбудил адмирала Того адъютант. Хейхатиро раскрыл глаза, быстро поднялся, распахнул настежь дверь каюты.

– Они идут, – коротко произнес адъютант и поклонился.

Убеждение, что этот выход в море особенный, тут же вернулось вновь и завладело японским адмиралом окончательно. С мостика «Хатсусе» Того осматривал в бинокль горизонт. Крейсера разведки уже больше часа вели русские корабли. Их курс и скорость были хорошо известны. Сам еще не осознавая до конца своего замысла, Того приказал броненосцам «Фудзи» и «Ясиме» резко увеличить ход и идти в сторону Порт-Артура. Туда же перекрыть дорогу русским были отправлены броненосные крейсера «Асама», «Токива» и «Якумо». Сам Того склонился вправо. В кильватер «Хатсусе» следовали броненосцы «Асахи» и «Сикисима». В зоне визуального контакта строем пеленга двигались оставшиеся три японских броненосных крейсера – «Идзумо», «Ивате» и «Адзума».

«Перекрыть дорогу», – оформилась мысль в голове Хейхатиро.

Над утренним морем поплыли, спутываясь, огромные шлейфы черных дымов. Японские главные силы маневрировали таким образом, что русские попадали в огромный «мешок», простреливаемый со всех сторон на дальних дистанциях.

Первым в «мешок» влетел крейсер «Баян». Через минуту его мачты запестрели сигналами. Разобрать сигналы могли только с шедшего за «Баяном» броненосца «Цесаревич». Для японских марсовых расстояние было слишком велико. Но адмиралу Того и так было ясно – русские обсуждают обнаружившуюся ситуацию и ее возможное развитие. Через несколько минут «Баян» сбавил ход, пропуская вперед «Цесаревича». Русский крейсер повернул на четыре румба влево, оказавшись сбоку и чуть сзади своего броненосца. В таком построении оба судна продолжили свое движение прежним курсом.

Адмиралу Того уже невооруженным глазом было видно, что по русским можно стрелять. Правда, пока с предельной дистанции, но можно.

«Можно стрелять», – Хейхатиро беззвучно пошевелил губами, словно пробуя эту фразу на вкус, примеряясь и привыкая к ней.

Русские между тем входили в центр японского «мешка». Теперь их могли достать огнем и с ушедших вперед на пересечку их курсу броненосцев «Фудзи» и «Ясимы». Расстрел получился бы идеальный, со всех сторон. Японцам можно было бы не опасаться собственных перелетов. При необходимости всегда можно удлинить стороны «мешка». Расстояние между японскими и русскими кораблями быстро сокращалось. Несколько коротких гортанных команд с мостика «Хатсусе» – и башни трех японских броненосцев развернулись влево, ловя в прицелы уже заранее хорошо изученные силуэты двух новейших русских судов. Адмирал Того внешне был совершенно спокоен. Но в голове его мысль работала с бешеной скоростью.

14

«А что, если и вправду сейчас, – стучало в висках у Хейхатиро. – Мы утопим их с гарантией. Они не смогут нам причинить почти никакого вреда. Любой поврежденный их огнем корабль я просто тотчас выведу из боя и продолжу избиение русских остальными».

Война прямо сейчас. Соблазнительный момент. Артурская эскадра не услышит отсюда даже отдаленного грохота артиллерийской канонады. От Эллиота до Ляодуна других русских в море сейчас не наблюдается. А потом сразу атаковать Порт-Артур миноносцами. С наступлением ночи. Внезапно. Как и планировалось. Они еще ничего не будут знать. Официально войну им объявят на следующий день. Преступно пренебрегать такой простой и эффективной военной хитростью. Артур будет блокирован с моря. С идущим туда Фелькерзамом Хейхатиро справится и небольшой частью своих главных сил. Если тот вообще, узнав о случившемся, не повернет обратно…

С «Цесаревича» японцам засигналили приветствие по международному своду. От него до «Хатсусе» теперь было менее тридцати кабельтовых. Того видел, что орудия главного калибра на русском броненосце расчехлены. Башни двенадцатидюймовок развернуты на японцев – носовая влево, а кормовая вправо. На полном ходу русские корабли резали японский «мешок» по диагонали.

«Еще нет разрешения императора, – проносилось в голове Хейхатиро. – Еще не все до конца согласовано с Ойямой. Выйдет опрометчиво. Никто не предупрежден. Момент пока не настал».

Русские быстро отдалялись. Вдалеке «Фудзи» и «Ясима» расходились в стороны, уступая им дорогу. На стеньгах «Хатсусе» колыхался сигнал по международному своду: «Счастливого пути».

Адмирал Того спустился к себе. Он сделал все так, как и предусматривалось планом. Порт-Артур в любом случае мышеловка для русских. А Японии еще надо немного времени на подготовку. Самую малость. Так что можно с легким сердцем сказать – все идет по плану. Только четкий план Того считал уж если не идеальным, то по крайней мере единственно надежным способом действий. Не надо экспромтов. В штабных играх все давно отработано до мелочей. Незачем путать карты самому себе.

Но Хейхатиро все же что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, будто он перестает владеть ситуацией. Хотя с виду все события и развиваются по японскому сценарию. Такое предчувствие возникло у Хейхатиро совсем недавно. Еще несколько месяцев назад он был абсолютно уверен, что задает темп игре. Теперь на него периодически накатывало сомнение в этом. Как прибой на волнорезы в Сасебо.

Склонив голову перед портретом императора, адмирал Того вдруг подумал, что, быть может, сегодня он только что совершил роковую ошибку…

14

Адмирал Фелькерзам очень спешил. Суда его эскадры выжимали максимум из своих по большей части изношенных котлов и механизмов. На стоянках в режиме аврала грузили уголь. Им забивали угольные ямы кораблей до предела. Уголь складывали прямо на палубах. Матросы ходили черные. Угольная крошка въедалась в их руки и лица. Мытье помогало мало.

Вскоре на кораблях начались поломки. Три дня задерживал эскадру в Киле броненосец «Наварин». На нем ремонтировали машину. Управились в рекордные сроки – «Наварина» бросать было никак нельзя.

– Черт бы побрал эту проклятую посудину, – отчаянно ругался во чреве броненосца кочегар Егор Шолов. Перепачканный с ног до головы, похожий на мавра, он, однако, усердно закидывал немецкий уголь в топку разводящего пары родного броненосца. Густо дымя своими четырьмя трубами, «Наварин» исправно выползал на внешний рейд к ожидавшей его русской эскадре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

15