Красный вереск

Олег Верещагин

Я иду искать. История вторая

Красный вереск

— Не отчаивайся. Мальчишкам всегда почему-то казалось, что ничего такого… героического им уже не достанется.

— А потом?

— Что потом?

— Ну… им всегда доставалось?

— Доставалось. Всегда. И ещё как!

С. Павлов. «Лунная радуга».

Светлой памяти:

Желько Ражнятовича по прозвищу «Оркан»,

Симо Дрляка,

Эрнесто «Че» Гевары,

Петра Машерова,

Генерала де Вета,

Ивана Турчанинова,

лорда Джорджа Ноэля Гордона Байрона

и сотен других, считавших, что чужого горя не бывает, а свобода и вера стоят того, чтобы за них драться.

С благодарностью и восхищением

посвящает автор эту книгу.

История вторая

Красный вереск

Я бояться отвык голубого клинка, И стрелы с тетивы — за четыре шага. Я боюсь одного — умереть до прыжка, Не услышав, как лопнет хребет у врага… М. Семёнова. «Волкодав»

Утро выдалось солнечным и безветренным. Было холодно, и над людьми, собравшимися в крепостном дворе, взлетали облачка пара.

Тишина царила здесь. Слёзы и просьбы, если и были, остались дома. Даже маленькие дети вели себя тихо и незаметно.

В главных дверях башни стоял, держа в руке зачехлённый стяг племени, старый князь Крук. Плечом к плечу с ним замер Гоймир Лискович, его внук, водитель молодёжи Рысей. Крук смотрел прямо перед собой, но у тех, кто встречался с ним взглядом, создавалось впечатление, что старик ничего не видит.

Прямо перед башней, в центре двора, застыли квадратом двести парней 13–16 вёсен — цвет и будущее племени. На каждом — плащ. У каждого — оружие и крошно. Многие в кольчугах и шлемах.

Олег Марычев стоял вместе со всеми…

…Вот и пришёл час — оправдывать хлеб-соль!

Уже тихо завыла с некрасивым лицом и бросилась опрометью прочь Бранка. Уже с полчаса Олег слонялся по своей комнате-горнице, хватаясь то за одно, то за другое. Уже шумел весь город. А за ним все ещё не шли, и только эта мысль билась в мозгу, пульсировала:

ВОТ И ПРИШЁЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!

Нельзя сказать, что эта мысль Олега воодушевила и в нём запели боевые трубы. Нельзя сказать, что его охватила гордость, смешанная с желанием бежать в ближайший военкомат (с радостью побежал бы — только дорогу укажите!!!) и записываться в народное ополчение. Скорее уж Олег испытывал сосущий, дурнотный, обречённый ужас. Обречённый — потому что отлично себя знал. И знал, что сделает этот шаг. Не сможет не сделать, просто не сможет. Но в то же время он обладал достаточно развитым воображением, чтобы представить себе возможные последствия этого шага. Сейчас ему больше, чем когда бы то ни было, хотелось домой, где никто не потребует от четырнадцатилетнего подростка пойти и погибнуть на войне. Правда, и здесь пока никто не требует вроде бы — и мысль о том, что его могут списать, как гостя вырастала до размеров, превосходивших страх, заставляла хвататься за оружие…

Йерикке, который вошёл в горницу, Олег чуть не бросился на шею. Рыжий горец был зол, деловит и быстр.

— Собирайся, — сказал он, поглядывая в окно, — уезжаешь сейчас же. Два надёжных человека тебя проводят. Бранку, если уговоришь — бери с собой.

На миг вспыхнула в Олеге сумасшедшая радость — вот всё и разрешилось! Само! Можно сделать печальное лицо — и прочь, прочь, прочь от надвигающегося. Мол, так уж приходится, не моя воля… И Бранку…

«Бери с собой», он сказал?!

Значит — всё. Совсем всё.

— Автомат только оставь, — Йерикка посмотрел на Олега. — И к нему всё. Наган не прошу, и… меч тоже.

Вот сейчас он кивнёт. Надо кивнуть, надо…

…А совесть — это просто голоса мёртвых…

…А Бранку он просто любит…

…А книжка со стихами деда — на столе…

…А кто-то говорит его голосом:

— Нет, Эрик, не уеду я никуда.

— Уедешь, — ровно ответил Йерикка. И Олег, вернувшись сам в себя, весело и зло предложил:

— Связать попробуешь? Давай. Меня свяжут, тебе — лечиться. Долго. Лучше уж вместе пойдём.

Йерикка отшатнулся, глаза ожили удивлением — и Олега хлестнула обида.

Удивился? он мог думать, что Олег поступит иначе?!

— Уезжай, Олег, — почти прошептал Йерикка. — Хватит играть. Это не книжка. Это не басня. Это — не твоя планета.

Горло перехватило. Но голос — спокойный.

— Ещё скажи, что и племя не моё.

Йерикка молчал. Нечего ему было сказать.

— Так, — добил его Олег. — Значит, всё-таки моё? Ой, спасибо. И кто я тогда получаюсь, если сам уйду? Нет, ты не молчи, ты скажи, скажи!

— Исторг, — неохотно отвечает Йерикка.

— Или изверг, как у нас говорили, — усмехнулся Олег. — Хорошую ты мне кликуху хочешь навесить.

— Тебе нельзя, — умоляюще сказал Йерикка. — Да пойми же ты — тебе вдвойне нельзя! Мары только и ждут случая, чтоб тебя забрать — с наколкой, да с оружием мертвеца!..

…Ух, кайф! Класс, когда можно поорать вовсю!

— А пошёл ты со своими игрушками!!! — рявкнул Олег так, что Йерикка открыл рот. И, переведя дух, продолжал: — Не пойду никуда. Только с вами, а с вами — хоть на Кощея, — а потом добавил впервые в жизни, без патетики, как должное: — Я русский, Эрик. Русский, а мы своих не бросаем.

Сказал — и слегка удивился этим странным киношным словам, дико прозвучавшим в его исполнении на исходе делового, деловитого XX века.

Или, может, не на исходе века, а в самый разгар Беды? И в этом было всё дело?

Олег не знал. Он просто сказал, что сказал. И — совсем успокоился. Йерикка успокоился тоже. Лишь покачал головой и, вздохнув, улыбнулся:

— Что же, по крайней мере, мы все увидим кое-что необычное.

Он не объяснил, что. Но Йерикка с его юмором, на который наложило отпечаток долгое проживание на юге (тут, в горах, не знали такого выражения, а вот на Земле такой юмор назвали бы «чёрным») вполне мог иметь в виду под «необычным» просто Белую Девку.

Или, по-простому — Смерть.

…Тихо-тихо было вокруг, а старый князь всё стоял неподвижно, пока Гоймир, немного повернув к нему голову, не сказал что-то. И тогда сильный, но хриплый голос старого вождя зазвучал над площадью:

— Вот скоро тридцать вёсен, как стал я над племенем. Вот и те по вас среди, кто вживе помнят, как княжевали меня. Видит вся Верья моё слово — по чести старался я быть праведным князем. Ответьте, люди Рыси — сошло ли то у меня?

Громкое «хвала!» прокатилось по толпе — и снова установилась тишина. Крук чуть склонил голову — он услышал то, на что надеялся.

— Не было от меня обиды никому ни словом, ни делом. Я — князь племени Рыси Крук! — глаза старика сверкнули. — Я — БЫЛ князем племени. Но слово наших законов есть: князь тот, за чьим шлемом на бой идут. И не быть князем тому, кто шлем снимет, родичей на битву услав. То ли наш закон? — на этот раз ответом ему было молчание, и князь подтвердил сам: — То и есть. Так вот оно: всей Верье в сведомцах быть, что отдаю я стяг племенной внуку моему, сыну сына старшего — Гоймиру. А внука своего, кровь свою — вот отдаю племени — и тому тоже да быть Верье в сведомцах!

Повернувшись, старик на вытянутых руках протянул выглаженное до стеклянного блеска, стиснутое бронзовыми и золотыми кольцами древко внуку. Гоймир сорвал плотный льняной чехол и — широко взмахнул стягом, с громом разворачивая сине-алое полотнище, на котором скалилась золотая голова рыси.

Это значило одно — племя выступает в поход. Развёрнутый боевой стяг в руках князя. Нового князя.

— То наш князь — по крови и закону Рода! — и старый Крук встал на колено перед внуком. Постоял несколько мгновений и, неожиданно легко поднявшись, вновь повернулся к людям: — Все уж прознали, на какое дело собрались мы тут. Наши боги не востребуют смерти за себя, не в радость им кровь младших братьев. Но каждый человек про себя может решить жизнь отдать за богов. За дома. За родичей. За всю Верью, за всех, бывших прежде — и всех, кто вослед грядёт! Коли сошлись вы — так стало, решили умереть за племя. Умереть — неладное слово на бой для воина. Но и лжа до боя ни к чему. Будет вас малая сила против великой. Кому Среча объятья откроет, кому Несреча — не ведаю. Ведаю лишь — то сами вы избрали. Пусть так. Одно — помыслите напоследок. И коль кто сойдёт на сторону — так пусть и станет. Не будет ему поношения — не под всякие плечи грузно, что вас дожидается. А что будет без срама думы переменившему — в том клянусь. Вот слово.

— Вот слово, — эхом повторил Гоймир.

Олег почувствовал, как ноги его напряглись… и остался стоять. Потому что поступить по-другому значило нагадить в доме, где тебя приняли, как своего, да ещё и уйти, гордо задрав нос.

Слева от Олега раздался жуткий серый шорох и, скосив глаза, мальчишка увидел, как Йерикка тянет из ножен меч, по лезвию которого текут, текут густые, тяжёлые блики…

…Двести мечей, со свистом черкнув холодный воздух, мерцающей щетиной встали над головами ребят, замерших в строю молча, с суровыми лицами.

— Так, — кивнул Крук. Похоже, не ждал он ничего другого… — Да, малая вас сила. Но за вас — эти горы. За вас — это небо. За вас — вереск и сосны, камни и воды. И то сила великая! Ввек не собрать такую врагам! А за вами — братья и сёстры, матери и деды. И на вас смотрят боги и навьи. Малая вас сила — да сразитесь вы за многое. А у врагов за душой стали одно дары Чернобожьи: ненависть со злобой. Горько мне за вас — и гордо вами, дети мои. Миг настал кромешный — в долг у родной земли взятое с лихвой вернуть. Ране, чем должно, настал, и беда то. Но мыслю я — вернёте вы долине хуже, чем отцы и старшие братья ваши вернули зимним сроком… Не думайте о врагах поперёд вас. Думайте о том, что позади. А уж мы… ждать встанем… — голос старого Крука задрожал, он наклонил голову и отшагнул в сторону.

Вперёд шагнул Гоймир, твёрдо сжимавший в руках древко. Глаза водителя, ставшего князем, были обмётаны тёмным и сухо поблёскивали. И Олег не мог не признать, что выглядел Гоймир сейчас и впрямь как князь. Уперев древко в носок ноги, он заговорил в свой черёд:

— Драться в горы пойдём. Станется — умирать. Вот и забудет пусть всякий, кого кидает здесь. Пусть всякий помнит, что кидает. Окоём гляньте! — резким жестом свободной руки очертил он полукруг: — Вот место, до которого лишь с победой придём! Или не быть нам. здесь! Матери наши! Вернись кто из нас до победы —…прокляните того! Братья младшие? Сыщись кто из нас трусом — не найдите для него слова «брат»! Сёстры наши! Кто из нас бросит бой — одно пусть презренье будет от вас тому! Душу труса — Кощею без возврата! — он помолчал и уже негромко, но как-то очень слышно продолжал: — Братья мои. Часом вот каждый из вас глянет окоём ещё. И самое дорогое ему лицо приметит — всё ведь сошлись. Глянет в то лицо. Может, последний раз. И забудет, чтоб память бою не мешала. И не смеет забывать! — крикнул Гоймир. — То — чтоб не забыть, за что сразишься! Что Моранины объятья — миг. Любовь, память и честь вечны в Верье нашей. Гляньте окоём на тех, кто дорог…

Обернулись все. Сейчас каждый искал в толпе одно лицо. И видел только его. Встречались взгляды — и люди замирали…

Прощай. Ты вернёшься? Да. (Нет — прости!) Прощай. Я люблю. Я люблю! Тебя не могут убить, я не верю! Да. (Могут — прости!) Я буду помнить! Я буду ждать! Возвращайся! (Прощай навсегда — прости…)

…Представьте себе на секунду, каково это — знать, что можешь не идти — и идти всё равно. Любить — и отказаться от любви. Неистово, до слёз, хотеть жить — и добровольно жертвовать жизнью. В тринадцать. В пятнадцать. Когда ты ещё даже не начинал жить. Понимаете — даже не начинал! Когда тебе и вспомнить-то свою жизнь нечем!

А тебе говорят — отдай её. Ради слов — отдай. Просто — ради слов.

Можете себе это представить? А понять?

Те, кто сейчас готовился высаживаться на побережье Ан-Марья на закат от гор — едва ли могли. Поэтому в конечном счёте они были обречены на бесславную гибель. Но их было много, очень много — и это значило, что ребята, стоящие на площади, погибнут тоже.

За слова, без которых они не мыслили своей жизни.

ЛЮБОВЬ. ПАМЯТЬ. ЧЕСТЬ.

Интерлюдия: «Дон Кихот» В тумане теплится восход… Копьём, мечом и кулаками С баранами и ветряками Сражаться едет Дон Кихот. Он едет тихо мимо стен И кровель, слабо освещённых… Как много есть неотомщенных, А отомщённых… нет совсем! И в миг, когда сверкнёт над ним Латунный таз огнём холодным, Смешное будет благородным, А благородное — смешным. В тумане теплится восход…. Сражаться — глупо и опасно… Смириться может Санчо Панса. А Дон-Кихот? А Дон-Кихот… [1]

…В шаге от Бранки Олег почти столкнулся с Гостимиром, но тот лишь весело улыбнулся, махнул рукой и поспешил куда-то в сторону. А Бранка с улыбкой протянула руку навстречу мальчишке, который тоже улыбнулся и принял её ладонь обеими своими руками.

— Ты пришла проводить меня.

— Да… — кивнула Бранка.

— Правда?! — окончательно просиял Олег. Девушка покачала головой:

— Одно не веришь ещё — твоя я? — и она крепко поцеловала Олега в губы.

— Я видел тебя…но не поверил, что ты — ко мне, — Олег вздохнул: — Вот, видишь…Я ухожу, но не туда, куда мы думали. И всё равно — может быть совсем.

— Может статься, — спокойно ответила Бранка: — Так я стану ждать тебя, Вольг.

— А если я… — Олег помедлил и всё-таки не сказал этого слова: — Если я не вернусь?

— Может статься, — повторила Бранка: — Будет так — убью я себя. Тем часом, как уверюсь, что потухла твоя звёздочка.

— Не говори так, — Олег коснулся ладонью губ девушки. — Я вернусь с победой.

— Й-ой! — вдруг оживилась притихшая было Бранка. — Без памяти стою! То тебе! — и она развернула на пальцах сине-алую головную повязку с вышитой золотом мордой рыси: — Волосы твои коротки, да всё одно бери.

— Конечно, — Олег сложил повязку и опустил её в карман ковбойки — левый.

— Я её здесь носить буду… ну а успею обрасти, она на своё законное место перекочует!

Бранка протянула руки, взялась пальцами за локти Олега. Тихо прошептала:

— О чём речь ведём… об этом ли надо…

— Я не знаю, о чём, — беспомощно ответил Олег.

— Так помолчим.

— Помолчим.

Они застыли, глядя друг другу в глаза так, словно на всю жизнь хотели запомнить друг друга. И таких пар много было вокруг…

вернуться

1

Стихи В. Миляева.

…Шум и голоса, донёсшиеся от ворот крепости, заставили обернуться всех разом. Горцы с изумлением уставились на людей, входящих на площадь.

Тут было человек триста, шедших в подобии строя — мужчин и юношей в возрасте от 15–16 до 50–55 лет. Разно, но удобно одетые, они шли с топорами, заткнутыми за пояса, рогатинами на плечах, охотничьими ножами, самострелами, виднелись несколько ружей… Над головой строя колыхался чёрный флаг с золотым прямым крестом.

Эта полутолпа-полустрой, до отказа забив свободное пространство у башни, замерла. Стоявший рядом со знаменосцем Степаньшин — на плече у него было ружьё, у пояса — топор и нож — выступил вперёд, обвёл горцев взглядом, всем земно поклонился и начал:

— Вот оно что… Знаем мы все дела. Трое суток ещё назад приходили к нам по вескам послы с юга. Собрали мужиков и начали говорить… Порешили мы их, — жёстко оборвал сам. себя лесовик: — Стали судить промеж собой — не по-божески получается, — остальные дружно загудели, подтверждая его слова. — Уж сколько лет бок о бок живём, и зла мы от вас не видели. Вот мы тут собрались… Ну и пришли, значит. Потому и в Писании сказано: «Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя!» Принимайте и нас в своё войско! — и он снова поклонился, а за ним — весь отряд.

Горцы замерли в изумлении. Отважные, гордые — и высокомерные от этой гордой отваги, они всегда смотрели на лесовиков свысока, не считая их способными на сознательную активность. Но вот стояли люди с оружием в руках, которые шли всю ночь и весь день до неё — на смерть «за други своя».. и многим из горцев стало стыдно…

Потом поднялся радостный и дружный крик. Горцы смешались с лесовиками. Гоймир резким, коротким жестом указал Степаньшину место рядом с собой. Тот надел шапку, принял знамя и легко взбежал на приступки башни…

* * *

Светлым северным вечером вокруг Рысьего Логова горели костры. Завтра с рассветом надо было выступать, но никто не спал и нигде не было слышно причитаний. Воина не провожают слезами. Зато много слышалось песен — самых разных: под гусли, волынки, резкие рожки-кувиклы. И много было танцев.

Олег с Бранкой не расставались. Переходили от костра к костру, нигде не задерживаясь надолго. И только в одном месте остановились — где вокруг большого пламени кольцом стояли, положив ладони друг другу на плечи, три десятка парней. Они смотрели в огонь молча, но Бранка шепнула:

— Часом будут коло плясать…

Олег кивнул. Он уже видел этот танец, но каждый раз зрелище будило в нём напряжённое волнение.

— По рану дружина уходила в бой… — негромко пропел непонятно кто. Ему откликнулись хором:

— По рану дружина уходила, в бой…

Круг двинулся — неспешно, нога за ногу. Сцепленные руки разом взметнулись, ноги ударили в землю:

— Й-ой, друже — слышишь, слышишь? Уходила в бой…. Й-ой, друже, слышишь, друже — Уходила в бой!

Круг убыстрял движение. Снова, раз за разом, вскидывались руки — словно раскрывался невиданный цветок — и гулкое «умп!» издавала земля под перетянутыми ремнями походными чунями…

— Мечи воздеваете — за славой идём! Мечи воздевайте — за славой идём! Й-ой, друже — слышишь, слышишь? За славой идём! Й-ой, друже, слышишь, друже — За славой идём!

Быстрее, быстрее нёсся круг, металось пламя, кидаясь в стороны за летящими над землёй людьми, словно добрый Огонь хотел коснуться каждого, защитить прикосновением от бед и зол…

— Может, стать успеху, может — сгинем все! Может, стать успеху, может — сгинем все! Й-ой, друже — слышишь, слышишь? Может, сгинем все! Й-ой, друже, слышишь, друже — Может, сгинем все!

— Уйдём, — попросила Бранка, — нет желанья и думать про то…

— А? Погоди… — Олег с трудом оторвался от гипнотизирующего зрелища, расслабил напрягшиеся мышцы. Но всё же пару раз оглянулся на скачущее за подвижным частоколом ног пламя…

В другом месте под быстрый перебор гусельных струн Олег услышал знакомое:

— Чтоб ворон Да не по нас каркал — По чарке, по чарке!

— и подумал, как был бы удивлён Розенбаум, узнав, где поют его песни и на чём аккомпанируют. А дальше заливался девчоночий голос — довольно-таки беззастенчиво:

— Ой, калина-малина, Одно слово — новина! Не лежалось так нигде — Одно с ним по лебеде! Ой, калина-малина, Доглядите — то дела! Завистуйте — так лежим С воеводой молодым…

— Пойдём до тебя, — негромко сказала Бранка. — Одна ночь, да наша…

— Пошли, — легко согласился Олег.

Наверное, не они одни в эту белую, ночь стремились остаться хоть ненадолго и оставались вдвоём. И в этот раз — второй в их жизни — всё получилось ещё лучше, а главное — без ощущения вины перед кем бы то ни было. Потому что третьего раза могло и не быть. На топчане в комнате Олега на постоялом дворе лежали не два подростка, нет. Подростки не ходят на смерть. И не клянутся убить себя, если любимый не вернётся — так, что в истинности клятвы не остаётся сомнений..

Уже под утро они уснули, обнявшись — коротким, глубоким сном. И Олег проснулся первым — ему почудилось, что Бранка плачет. Но её лицо — в ладони от лица Олега было спящим и спокойным во сне, на скулах лежало полукружье теней от длинных густых ресниц. А всхлипывали где-то сзади, и Олег осторожно повернул голову.

Небольшое существо — комок меха с крупного кота размером — сидело на небрежно брошенной, а теперь аккуратно сложенной одежды Олега. Существо перебирало вещи лохматыми то ли лапками, то ли ручками, перекладывало их удобнее, аккуратнее аккуратного — и совсем по-человечески всхлипывало.

Домовой плакал…

…Рыжего конька Гоймир привёл на обрыв над водопадом в тот момент, когда солнце, неподвижно повисев над краем мира. вновь поползло в небо. Юный князь поставил смирное животное на каменной площадке недалеко от Грохочущего водопада и, протянув к разгорающемуся диску топор-чекан со скруглённым книзу полотном, заговорил:

— Хвала тебе, Дажьбог, отец огня небесного, Солнце пресветлое! Вот он я — стою под взглядом у тебя, родич старший. Гоймир, князь племени Рыси с недавна. Пришёл со спросом. Правдой ответь. Недобро увидишь — одно ответь правдой, без лжи. Что ответишь — при мне и будет, не поманю братьев своих поперёд победы надеждой, не уроню духа им поперёд гибели отчаяньем. Мне ответь, Дажьбог! Князю! Вот — то тебе — ответь!!!

И с этими словами Гоймир, повернувшись на пятках, обрушил чудовищный, молниеносный удар чекана на широкий лоб рыжего коня.

Коротко хрустнула кость. Брызнула в стороны кровь из-под умело вырванного лезвия, залила лицо князю. Но, не обращая на это внимания и не поднимая руки, чтобы вытереться, молча смотрел Гоймир, на какую сторону упал конь.

Больше этого не видел никто. Только князь — и Дажьбог, давший свой ответ.

* * *

Оказалось, что и без того невеликому ополчению предстоит разбиться на ещё более мелкие группы, которые дойдут вместе только до предполагаемой зоны боевых действий. Олег только теперь сообразил, что не будет массового ополчения и больших битв с врагом, какие он представлял себе. Такая тактика со стороны гораздо менее многочисленных дружин и ополчения всех выступающих племён — а они едва ли превышали по численности 25 тысяч воинов — и куда хуже вооружённых горцев была бы губительной. Данваны и их рабы не раз разбивали и более многочисленные армия лесовиков, горожан, горцев, анласов и добровольцев с Земли. Ставка делалась на партизанские боевые действия — как тут говорили, «украдную войну» — по всей территории на западе Горной Страны, примерно в шестистах километрах по земным меркам от Вересковой долины. Опыт предыдущих войн подсказывал князю Гоймиру — такому же мальчишке, как и его бойцы — что оптимальными будут отряды по два десятка человек, бьющиеся самостоятельно и объединяющиеся на время для проведения особо крупных операций. Конечно такими словами Гоймир не мыслил, потому что не знал их, но общая концепция имела такую суть. Люди Степаньшина должны были развернуть войну в их родных лесах на границе Горной Страны и задержать те отряды врага, которые попытаются нанести удар горцам «в подбрюшье» — а что такая попытка будет, никто не сомневался. Пожилые воины, кроме того, брали под охрану Сохатый перевал.

Горцев никого специально не делил на эти группы — четы. Они потерялись по два десятки человек в результате хаотичного движения, основанного на личных симпатиях и антипатиях, близких и дальних родственных связях и дружеских протекциях. Такая система комплектования делала их внутренне несокрушимыми: не было случая, чтобы горец бросил товарища, предал или струсил. Командиров чёт — воевод — тоже выбирали сами. Именно поэтому Олег с утра пораньше отыскал Йерикку.

— Слушай, мне бы хотелось пойти в одной ком… ну, чете с тобой — это возможно? — с ходу взял быка за рога Олег.

— Да, конечно… — Йерикка замялся, с некоторой неуверенностью глядя на друга. — Но понимаешь, я иду в чете Гоймира…

— Блин! — изумился Олег. — Ты что, не воевода?!

— Да я и не стремился, — в свою очередь удивился рыжий горец. — Я пулемётчик, а не командир, — и он пристукнул оземь прикладом своего «дегтяря».

— Ну… — Олег махнул рукой — А, да всё равно, лишь бы Гоймир не закозлился.

— Он-то согласится, — по-прежнему не очень уверенно покачал головой Йерикка, — только вот будет ли это по уму…

— Без паники, — посоветовал Олег, — у нас по уму ни фига не делается, а то не стоило бы и затевать эту мясорубку. Надо было просто бежать на восток этаким Большим Спринтом со стайерской скоростью. Это было бы по уму.

— Пожалуй, — признал Йерикка его правоту и хлопнул Олега по плечу, мерзко осклабившись: — Ты будешь почётным членом нашей компании. По нечётным можешь приводить девок.

— Слушай, из чисто академического интереса, — осторожно начал Олег, — как считаешь, кто-нибудь из нас типа живым вернётся?

— Это зависит от времени, — спокойно разъяснил Йерикка. — Чем дольше мы там пробудем, тем меньше нас будет оставаться и тем больше у оставшихся окажется шансов выжить в связи с приобретаемым опытом. Хорошо сказал, а? Так что главное — выжить в первую пару недель. Зато Кощей подохнет от тоски — погибшие в бою к нему не попадают. А в вир-рае, говорят, во-от такая земляника.

— Кто говорит? — поинтересовался Олег. Йерикка ответил туманно, но без запинки:

— Люди.

— А-а…Я уж думал, у тебя связь по пейджеру. Знаешь, что такое пейджер?

Йерикка если и знал, то под другим названием, а Олег объяснять не стал, они просто вместе посмеялись, и Олег задумчиво сказал:

— Вот и идём воевать… А знаешь, дома мальчишек моего возраста вывозят из зоны боевых действий.

— Нас бы тоже никто не пустил, сражаться, будь живы наши мужчины, — Йерикка повёл плечами и процитировал — Олег — узнал Киплинга:

— И если уж рано иль поздно ляжем и я и ты — Так почему б не сегодня, без, споров и суеты?

…Но я в целом не тороплюсь под камни… — внезапным движением, ловким и быстрым, он вдруг выхватил меч. Олег подскочил, спасая ноги от подсекающего удара, взял третью защиту от удара в шею мечом в ножнах, обнажил клинок, и сталь высекла искры о сталь.

— Здорово! — крикнул, отскакивая, Йерикка. — А ты кое-чему научился!.. А если так… так… и так?!

Меч выпрыгнул из руки Олега, как живой. Мальчишка досадливо сплюнул:

— Никогда не научусь!

— Не думаю, что ты хочешь умереть, — заметил Йерикка, убирая меч, — а значит, научишься… Пошли?

…При подборе своей четы Гоймир позволил себе единственную привилегию — забрал приобретённый на ярмарке автоматический гранатомёт ТКБ, который ему очень понравился: лёгкий и стрелять можно буквально с ходу, без долгой подготовки. Олег такие гранатомёты вообще-то презирал (конечно, личного знакомства с ними он на Земле не водил, но доверял словам Игоря Степановича, который говорил, что любой профессионал предпочтёт АГС крупнокалиберный пулемёт. Впрочем, такой пулемёт у Гоймира тоже был — НСВ на треногом лафете, но вообще-то новый князь имел право на своё мнение.)

У сборного пункта четы — дома Гоймира — толпился народ, лежало снаряжение и оружие, подобранное ещё вчера, перед построением, слышались смех и выкрики, то и дело затевались схватки. Всё это немного напоминало сцену отбора богатырей в дружину из былины — не хватало только чары зелена вина в полтора ведра, которую надо поднять одной рукой и осушить единым духом. Сходство усугублялось тем, что сам Гоймир стоял на всходе крыльца, положив меч на перильца и возвышаясь над остальными. Он был возбуждён, зубы блестели, но это выглядело не улыбкой, а оскалом — волк-вожак готовился вести стаю на добычу.

— Йерикка! — увидев друга через головы, Гоймир поднял руку в перчатке — краге с широким раструбом. — А ему что здесь положено? — глаза князя из возбуждённых превратились в отчуждённые…

— Хочу идти в твоей чете, князь-воевода, — миролюбиво и почтительно, но как с почти незнакомым заговорил Олег. Глаза Гоймира расширились, словно между век вставили спички. Казалось, наглость землянина лишила его дара речи. Но ещё больше его ошеломил тон, каким было высказано пожелание: — Ты же знаешь, что я хороший стрелок…

— То нож в свежую рану, — отчётливо сказал кто-то. Гоймир метнул в ту сторону свирепый взгляд.

Может быть, эта реплика и решила судьбу просьбы. Горцу непереносима оказалась мысль, что его могут посчитать человеком, неспособным сладить со своими чувствами

— Добро, — кивнул он. — Семьнадесятый — Вольг Марыч.

…Четы уходили верхами. Коней отпустят потом, и они доберутся домой. Они уходили рядами и выстраивались в квадрат уже за воротами Рысьего Логова, чтобы проститься — теперь уже по-настоящему — с домом. Надолго. А кое-кто — навсегда.

На стены высыпали те, кто оставался. Смотрели вниз и молчали… Олег тоже сидел верхом в строю. Его пальцы зачем-то ощупывали шероховатую кожаную поверхность жилета — того самого, что был на Бранке в своё время, с прокладкой из непроницаемого и лёгкого данванского металла. Бранка сама одела на него этот жилет у ворот — и крепко обняла свесившегося с седла мальчишку. Сейчас Олег искал её взглядом на стене… и так увлёкся этим занятием, что вздрогнул, когда Гоймир, выехавший впереди строя, вскинул руку:

— Хвала! — выкрикнул он. И продолжал. глядя в сторону родного города: — Мы, бессмертные духом, дети Дажьбога, внуки Сварога — клянёмся!

— Клянёмся! — поддержал строй: — Клянёмся землю любить горячо, жизней своих от вражьего оружия не таить, не страшиться силы врага — заради закона Рода, племени и родичей наших! Клянёмся!

Гоймир первым повернул от стен, уже не оборачиваясь — и, подгоняя коня, громко, торжественно запел — песню, как и клятву, подхватили остальные:

— Хвала тебе, Дажьбог Сварожич, Солнце Пресветлое! И тебе хвала, Перун Сварожич, Гром Небесный! Хвала племени Сварогову: И вам, навьи-предки, И вам, люди-потомки, И всей Верье славянской — Хвала ныне и ввеки…

Четы вытягивались походной колонной — уходили дальше и дальше по дороге через торфяники. А те, кто оставался, молча стояли на стенах, до боли в глазах вглядываясь в уходящих, стараясь не потерять фигуру своего, единственного — сына, брата, любимого… Но всё равно наступал момент, когда люди становились неотличимы один от другого… а потом исчезали совсем. И этот момент был горше, чем расставание у родных порогов. И всё-таки песня звучала.

— Славы преданья веками стояли! Славная память славным героям, Павшим за Верью, за веру славянства — Славная память и ввеки, как часом! Труд их и подвиг, вера, преданья. И нашему братству — одно окреп и защита! Станем же смело, как встарь вставали Предки, нам жизнь охранившие! Станем же смело, не устрашившись Зависти, злобы, ков вражьих! Бури проходят — одно сияет Щит Дажьбожий, солнце славянства! Братья, знамя наше Пусть разовьётся над нами — Жив дух славянский!

Мальчишки не оглядывались. Оглядываться нельзя, нельзя показывать своё лицо марам, что летят за уходящим отрядом. Да и жестоко молодое сердце. Воспитанные среди воинов, с мыслями о боях и подвигах, они стремились в долгожданное дело, достойное мужчин — и это было главным. Мало нашлось бы среди них тех, кто мучил себя мыслями о смерти и поражении — почти всем светила над видящимися курганами изрубленных врагов Победа, заслуженная и великая. И не с них ли начнётся дело освобождения всего Мира от поганой власти данванов? Почему не с них?! Это другим не повезло! Нам — повезёт!

Они были бессмертны, эти идущие в бой. И знали: если сильно хотеть, если очень желать — сбудется то, о чём мечтаешь.

Не оглядывался и Олег. Хотя его и тянуло. А вот Бранка смотрела ему вслед то тех пор, пока идущий конный строй не слился в однородную туманную массу. Тогда она закрыла глаза и зашептала еле слышно; так, что стоявший рядом мальчишка, с восторгом смотревший вслед уходившим, расслышал лишь отдельные слова:

— …по утру на заре стоит конь на дворе. Докуда скакать? Сречу где сыскать? Часом для кого мне коня седлать? А кому любовь — что глоток воды: Горло промочите, промочить — забыть. А кому любовь — что пожар лесной: Не пройти, не уйти, не унять… * * *

Горная война обусловлена рядом правил не менее жёстких, чем спортивное фехтование. Верх берёт тот, кто, оседлав перевалы, заняв тропы, сумеет навязать противнику активную партизанскую войну, заставив его бесконечно воевать со своей тенью. Тот, у кого лучше качество солдат. Превосходство в технике особых преимуществ в горах не даст; перепады местности не позволяют полноценно использовать авиацию, масса естественных укрытий — тяжёлое возимое вооружение. Как когда-то в штыковом бое, войну в горах выигрывает тот, чьи бойцы лучше подготовлены индивидуально, смекалистей и имеют больше решимости и лучшую мотивацию. Эти правила, наверное, являются общими для всех мест Вселенной, где есть горы и война.

Горцы спешили часами, их выносливые лошадки шли ровной рысцой, пронося своих хозяев горными тропами, лесистыми долинами, дорогами, проложенными чужими племенами, мимо водопадов, узкими карнизами над пропастями, через торфяники, похожие на торфяники Вересковой… Люди встречались редко — отсюда уже все ушли воевать на закат. Но возле стен чужих городов отряд щедро снабжали продуктами, позволяя сберечь припасы, подготовленные для долгого хранения. И так же смотрели вслед, как смотрели вслед родичи со стен Рысьего Логова — такие же женщины, старики, дети, девушки, говорившие на том же языке, только в головных повязках других цветов, с вышивками другого вида…

Настал час, когда Гоймир остановил своих и, соскочив наземь, вынул изо рта лошадки мундштук. Молча. Это был знак того, что — приехали. Всё. Остальные тоже начали спешиваться… вот тут-то откуда-то слева появился второй отряд.

— Орлы! — выкрикнул кто-то.

Да! И головные повязки — алые с чёрным силуэтом птицы — говорили о том, что нежданно-негаданно с Рысями повстречались их кровники. А Олег без удивления узнал во главе колонны в вооружённом старым «калашниковым» парне своего соперника-поединщика, внука князя Орлов. Значит, старый князь остался дома? Но не успел Олег это подумать, как увидел и могучую фигуру. Старый Яр Туроверыч, кажется, тоже передал главенство над лишившимся мужчин, как и Рыси, племенем, своему внуку. Но и сам дома не усидел…

В напряжённом молчании оба отряда делали свои дела, поглядывая друг на друга. Искоса, настороженно. И Рыси замерли, повернувшись все в одну сторону, когда молодой князь Орлов, шлёпнув своего конька ладонью по крупу, направился прямиком к Олегу. Тот положил руку на рукоять меча и ждал — спокойно, неподвижно, только сузил глаза.

— Меня зови Вийдан, — неожиданно сказал Орёл, подходя вплотную и показывая обе руки ладонями вверх. Потом добавил: — Станем вместе. Не стать добра, коль промеж собой котора. Я сказал… — потом повернулся к Гоймиру: — И тебе, князь, так говорю. Не по-первой — одно потому, что с ним обиду имел, — он склонил голову в сторону Олега.

— Станем вместе, — кивнул Гоймир. — Добрые слова, благо тебе за, них, Орёл.

…Чета Гоймира остановилась на привал в скалах, неподалёку от чистого ручейка, выбившего себе ложе в граните. Олег оглядывался с тоскливым недоумением. Близость океана Ан-Марья делала эти места сырыми. Серый мир окружал их, непохожий ни на долины юго-восточнее, тёплые и солнечные, ни на Вересковую — прохладную, но тоже пропитанную солнечным светом и ветром. Небо — низкое и мокрое, как разбухшая от влаги губка. Однообразные россыпи камней. Вереск. Какие-то колючие кусты, таких вроде бы нет на Земле. Редкие деревца. Вдали унылой пеленой сеялся из туч, проткнутых горными вершинами, дождь.

— И тут нам воевать придётся, — невольно вздохнул он, принимая от кого-то свою кружку с горячим травяным взваром.

— Выше поднимай — жить, — откликнулся Ревок, тот мальчишка, что купил плейер на ярмарке. Он и сейчас сидел с плейером, прицепленным к громоздкой деревянной кобуре древнего «маузера».

— И помирать тож, — сверкнул улыбкой Твёрд, — коли оченно возжелается.

Морок и Богдан, самые младшие в чете, затеяли возню среди камней, как два шаловливых щенка. Гоймир, расстеливший на этих камнях самодельную карту — старую, как мир, — не глядя, вытянул их ножнами.

— Йерикка, — позвал он. Рыжий горец, жевавший кусок леваша с ягодами, поднялся и подошёл. — Вот, видишь ли гриву? Тут версты две, сядем на неё?

— Может, начнём с того, что осмотримся? — без особого энтузиазма предложил Йерикка.

— За гребнем — Длинная долина, — палец Гоймира чертил по карте. — Они ей-пра там уже. Ведомцев вышлют, вот мы их и вытропим — и с почином.

— Дар убеждения отличает истинного вождя от прочих смертных, — с еле заметной иронией заявил Йерикка.

— То «да» или «нет»? — уточнил Гоймир.

— «Да», — поднял руки Йерикка.

Вдвоём, они вернулись к отдыхающей после первого пешего перехода чете. На Гоймира уставились восемнадцать пар глаз.

— Довольно пучиться, — отмахнулся он. — Передых был? Был. Так что вас, на те камни рыбьим клеем присадили? Поднимаемся!

Кто-то засмеялся.

Кто-то издал губами неприличный звук.

Кто-то лязгнул затвором.

Потом все дружно начали подниматься, затягивая ремни чуней и забрасывая за спины крошны.

…Тропа вела вдоль ручья, за которым росли берёзки. Ветер уныло и однообразно подвывал среди камней, как злое маленькое животное. Пустынно и спокойно было вокруг. Чета лезла по тропе на перевал через горы — как раз туда, где шёл дождь…

Олег чувствовал, что ему тяжело. Воздух был сырым и одновременно редким, всё время хотелось прокашляться непонятно почему. «Неужели так высоко поднялись, что кислорода не хватает?! — удивлённо и с тревогой думал он. — Как же я воевать буду, если тут везде так?!»

Однако, жалеть себя дальше у него не получилось. Впереди застрекотала сорока, условный сигнал передового дозора — и, раньше чем Гоймир взмахнул рукой, тропа опустела. Раскинутые плащи надёжно скрывали залёгших горцев. Олег ещё успел удивиться, что встреча с врагами произошла так быстро и вполне обыкновенно — но оказалось, что чутьё не подвело Гоймира.

По склону зацокали, покатились камешки. Олег повёл глазами — и едва не сказал вслух, но подумал — точно: «Вдруг откуда ни возьмись появился, в рот…» — и дальше неприличная рифма.

Двое в серо-зелёном, придерживая на груди длинные автоматические винтовки с дырчатыми кожухами на стволах, спускались по камням, как здесь говорят, в тридцати саженях от засады. Для Олега, чей мозг никак не мог смириться с неметрической, системой, это было метров семьдесят. Он различал выражение лиц — сосредоточенное, внимательное, напряжённое. Не было сомнения, что разведка горных стрелков высматривает врага. Выше, на самом гребне перевала, среди камней что-то поблёскивало — оттуда прикрывали своих. При подняв губу, Олег издал мышиный писк и указал обернувшемуся Йерикке глазами на этот блеск. Тот успокаивающе моргнул.

Один из разведчиков, повернувшись лицом прямо к засаде, указал вниз — второй, легко прыгая с камня на камень, двинулся туда. Видно было, как он шагов тридцать прошёл вдоль ручейка и поднял руку. Первый повторил его жест.

И тут же вниз к ручью, отскакивая от склонов брошенными камешками, покатилось звонкое эхо уже не осторожничающих шагов. Очевидно, стрелки только и ждали сигнала о том, что опасный склон чист. Их было не меньше четырёх десятков, и они несли на себе детали то ли миномётов, то ли ракетных установок, то ли ещё какого-то серьёзного оружия, двигаясь если и не очень быстро, то уверенно, точным размашистым шагом.

Единственное, что Олег ощутил при виде их — резкое, какое-то недоумённое нежелание их убивать. С какой стати, за что?! Лица этих людей — не нападавших на него, Олега, как раньше, когда приходилось защищаться, находящихся слишком близко, чтобы воспринимать их, как мишени, ничуть не напоминали лица хангаров. Обычные. Славянские, человеческие… Да это и были славяне, такие же, как слева и оправа… Где данваны, где выжлоки-хангары?! Почему под стволом у него — русского мальчишки, славянина! — тоже славяне, что за несчастная судьба такая?!

Очевидно, больше никого такие сомнения не терзали. Непонятно чей страшный вопль пронёсся над склоном:

— Рысь! Лупи!!!

И загрохотал «дегтярь», а потом стрелять начали до всей линии засады, изо всего, что было.

Часть горных стрелков бросилась назад, на гребень, часть к берёзкам, за ручей. Но большинство упали — и лишь немногие для того, чтобы отстреливаться.

Секунду-другую Олег пытался честно начать стрелять с автоматом, поставленным на предохранитель. Потом — опустил его вниз, ссадив об острую кромку флажка палец, выпустил несколько пуль гоняться за облаками — и начал бить прицельно, короткими очередями по два-три патрона. На склоне от внезапного шквального огня деться было некуда. Вверх, на гребень, добежали не больше полудесятка — их безликие фигуры чёрными силуэтами обрисовались на фоне неба в шаге от спасения — и это был приговор. Олег застрелил двоих в спины, остальных сняла длинная пулемётная очередь, непонятно чья. Дольше прожили те, кто не бежал, а отстреливался из-за камней. Но в отряде было пять подствольников — и гранаты «костров» довольно быстро достали всех, одного за другим. Дым выстрелов и разрывов почти мгновенно рассеялся в сыром ветре, и снова стало тихо. Раненые — если они и были — не стонали, на что-то надеясь.

Первое — с ходу — столкновение с противником закончилось полной победой горцев.

— Никого не ожгло? — спросил Гоймир, поднимаясь на колено. Его ППШ смотрел стволом в сторону лежащих бесформенными кучками врагов. Похоже было — что никого. Четверо горцев быстро поднялись на гребень и залегли там, обезопасив отряд от внезапного нападения. — Раненых — прирезать скоро!

Большинство горцев перебросили мечи ещё в начале перехода в заплечные крепления, чтобы не мешали. И сейчас с азартными лицами рысили по склону, словно волки, разыскивая и докалывая раненых, врагов.

Олег стоял, наблюдая за происходящим довольно равнодушно, но и не изъявляя, конечно, желания в нём участвовать. Он давно понял, что здешние обычаи не очень похожи на рыцарские, а кодекс чести несколько иной, чем у Айвенго и Горца. К нему подошёл, неся пулемёт на плече, Йерикка:

— С почином… Что стоишь? По-прежнему в такие игры не играешь?

— Не играю, — подтвердил Олег. — Надеюсь, ты не решишь, что я трус? Хотя только что я запутался в устройстве собственного автомата.

— Бывает… А насчёт трусости — я уже убедился в обратном, — рыжий горец посмотрел на небо, втянул воздух так, что что ноздри раздулись и отвердели — Через полчаса, будет дождь… Гоймир! — повысил он голос: — Небо протекать начинает!

— Вижу! — Гоймир помахал рукой снизу: — Кончаем, нам заново шагать! — прокричал он остальным.

— Вельботы, Гоймир! — закричали с гребня. — Два, версты за четыре, змейкой идут!

— Уходим! — Гоймир вскинул руки. — Споро, споро, споро!

На бегу выстраиваясь цепочкой, горцы начали втягиваться на поросший сосняком склон, прыгая через ручей и пробираясь между берёзок. Гоймир пропустил мимо себя последних, окинул взглядам небо — и побежал следом.

* * *

Полуразрушенная хижина, сложенная из серого камня, словно вросла в склон. Двери не было, ставни с окон давно сорвал то ли ветер, то ли людская рука.

Когда мальчишки добрались до этого приюта, дождь хлестал уже вовсю — совсем не летний, а какой-то осатанелый, ледяной. К счастью, в хижине кем-то были запасены хворост и сухие, звонкие берёзовые дрова. Вскоре все окна и дверь оказались завешены плащами, и вокруг большого костра, горящего в круге из закопченых камней, толклись, фыркая и отжимая волосы и одежду, все — места хватило. Но Гоймир быстро навёл порядок. Троих выгнал на дождь в часовые, пообещав смену через два часа. Остальные наконец-то успокоились, развесили наиболее мокрую одежду на шестах под крышей и разлеглись на плащах возле огня. Гоймир опять-таки в приказном порядке заставил всех вычистить оружие, после чего несколько человек занялись наконец-то ужином. Остальные частично заснули, частично принялись негромко разговаривать. Ревок погромче включил было плейер, где оказались записаны какие-то вполне внятные песни, но Йерикка потребовал, чтобы он вырубил прибор.

От одежды валил пар. В хижине было душно и сыро, хотя и тепло. Разговоры по мере того, как ребята расслаблялись, утихали, превращались в бормотание.

Олег чувствовал бы себя совсем хорошо, как в обычном походе после трудного дня, когда много прошагали, забрались под крышу и вокруг друзья. Но мешала ссора с Гоймиром. Тот на бывшего друга не смотрел и не заговаривал с ним. Олег пытался тоже его не замечать, но получалось плоховато. Чёрт возьми, на Земле тоже случались между мальчишками конфликты и даже драки из-за девчонок! Но, как правило, потерпевший поражение на любовном фронте соперник не уходил в глухую оборону во всех остальных делах. Олег начал сомневаться, что попроситься в отряд к Гоймиру было хорошей идеей — оказывается, тяжело жить рядом с человеком, который тебя терпеть не может и не скрывает этого!

Чтобы отвлечься от надоедливых мыслей, Олег повернулся к Йерикке — тот сидел со скрещёнными ногами и смотрел в огонь спокойными глазами.

— Ты про эту хижину знал?

— Она есть на карте, — кажется, Йерикка тоже был рад отвлечься от каких-то своих мыслей. — Но я про неё слышал. С ней связана одна история… — Олег улёгся поудобнее, давая понять, что ему интересно: — Во время восстания её построил твой земляк. И умер в ней. От болезни… или от одиночества.

— Одиночество — тоже болезнь, — тихо сказал Олег. Йерикка посмотрел немного удивлённо и кивнул:

— Наверное… Вон, смотри.

Он достал из костра головню и протянул руку в сторону, к стене, освещая её кусок. И Олег увидел чёткие буквы кириллицы, обозначенные въевшейся в камень копотью: «Не всё ли равно, за что воевать?!» Секунду головня освещала надпись дрожащим светом, потом — полетела в огонь.

— Это оставил он, — пояснил Йерикка. — Я часто думаю, что было с ним? Он сделал что-то страшное, бежал сюда, подальше от войны — и тут воспоминание и разочарование убили его… А ещё я думал, сколько правды было в его словах? Перед смертью люди обычно говорят правду… или то, что им кажется правдой. Мне всегда нравилась история. Не история вообще… а нравилось думать об отдельных людях, об их судьбах, привязанностях, желаниях… Иногда я пытаюсь представить себе всех людей, которые жили на протяжении тысячелетий. И добрых, и злых, и равнодушных… В разные времена — разные обычаи, даже правды разные. Представь себе, что сейчас посторонний человек узнал бы о нашей войне — чью сторону он бы принял?

— Как чью? — удивился Олег. — Я же…

— Твой дед воевал за нас, — напомнил Йерикка. — Ты уже не был посторонним, когда попал сюда… А кто-то другой мог бы увидеть нас тупыми дикарями, воюющими за дикарские обычаи и законы. Тупыми, жестокими, неразумными… И принял бы сторону данванов. Или — ещё хуже! — решил бы, что между нами вообще нет разницы, а значит — всё равно за кого воевать…

— Да ну тебя… — вырвалось у Олега. — Зачем ты мне это говоришь? Как это — нет разницы?!

— А вот так, — Йерикка слегка потянулся и засмеялся. — Представь себе — попадает сюда совершенно неподготовленный, посторонний человек. И видит, как мы сегодня истребили стрелков на тропе, как добивали раненых… А потом — как данваны жгут восставшую лесную веску… Ну и где разница? В чём? Чем мы лучше? И лучше ли мы? Или всё дело в том, как нас приучили видеть? А родись ты и я в данванских семьях — мы бы считали горцев жестокими погромщиками и разорителями, как в сериале «Птицы войны» — есть на юге такой, про отважных данванских пилотов и благородных «братьев меньших» — горожан с юга, которые добровольно вступили в горные стрелки. Вот там горцы — ты бы видел! Вот и получается, что данваны правы — нет на свете ни добра, ни зла, а есть только взгляд на вещи. Сторона, на которой стоишь.

Олег сердито сопел. Потом вдруг спросил:

— Если я сейчас встану и уйду — меня будут удерживать?

— Нет, — с искренним удивлением ответил Олегу Йерикка.

— А почему я не ухожу?

— Не знаю, — улыбнулся рыжий горец. — По глупости?

— Хрен с ним… Ты почему не уходишь?

— Я? — недоумённо спросил Йерикка. — А совесть? — ответил он без рисовки.

— А если бы тем, кто против нас, предложили разойтись по домам — они бы что сделали? Только в жизни, а не в кино? Им бы тоже совесть не позволила?

— Шутишь?!

— Ну вот и весь спор, — махнул рукой Олег. — Мы воюем за совесть. На своей земле. А их или гонят насильно — или они идут грабить чужую. Ну и как может между нами не быть разницы? А всё остальное — мне Бранка хорошо объяснила в своё время. Это, туману напускают, чтоб люди добро и зло разучились различать. И ты, между прочим, об этом говорил.

— Говорил, — согласился Йерикка. — Да ты не обращай внимания, это я размышляю вслух… Прав ты, конечно.

— Да это не я, это вы правы! — возразил Олег. — В моих местах как раз мнение бытует, что в любой войне виноваты обе стороны и справедливых войн не бывает.

— Как же вы там живёте?! — то ли в шутку, то ли всерьёз ужаснулся Йерикка. Олег развёл руками:

— Да так… Время дурное.

— Времена не выбирают, в них живут и умирают, — грустно оказал Йерикка. Олег кивнул:

— Это я слышал. Верно… Но мы можем выбирать, как нам жить и умирать. Вот я и выбрал, а от того, как мы живём и умираем, меняются сами времена… О блин, я начал философствовать! Что осталось — научиться играть на гуслях и отрубать головы мёртвых врагов? Этот мир пагубно воздействует на мозги, точно. Я рациональный мальчик из рационального времени, где ценности измеряются в баксах… надо это почаще повторять, а то совсем гикнешься… Мне поесть сегодня дадут, или тут все считают, что на ночь вредно наедаться?

— Вольг, Святомир, Данок, — скомандовал Гоймир, — на подмену. Ужин оставим вам… А ну-ка — есть и ложиться, одно по утру за зевотой не различим ничего!

Выходить под дождь не очень хотелось, и Олег подосадовал на Гоймира. Впрочем, как месть такой шаг — поставить его часовым перед едой — был бы слишком мелким, и Олег поднялся, как и все названные, оделся, перебрасываясь шуточками с остальными — и вышел под дождь.

Странно, но белая ночь всё равно оставалась достаточно светлой, хотя у дождевые тучи буквально лежали на перевалах да и ниже. Распрощавшись с «товарищами по несчастью» Олег отправился к своему посту — менять Тверда, который, конечно, совсем вымок и замёрз.

Мальчишка шагал, почти не прячась — камни, дождь, сырость, всё это создавало трудности не только для визуального наблюдения, но и для техники, которой, судя по всему, обладали данваны. Высохнуть толком одежда, не успела, мокнуть оказалось не так уж страшно. Правда, настроение после непонятного разговора с Йериккой так и не исправилось, а тут ещё лезли мысли о Бранке… и потом пришла ещё одна, пугающая мысль — Олегу по казалось, что воспоминания о здешних прошлых, событиях вытесняют из памяти воспоминания о доме, о родителях. Август начался, что они там? На миг вспыхнула острая досада на себя — и чего он ввязался в это дело?! Страшно подумать, а если его правда…

Думая обо всём этом, Олег не переставал, тем не менее, смотреть по сторонам. Почудилось движение — оказалось, большой песец драпал от человека, мелькал, оборачиваясь, среди камней… Ну, по крайней мере, тут есть не только враги, мокрые облака, мшистые камни и вереск…

Впереди показалась острая глыба, возле которой должен был лежать Твёрд. Заметить его Олегу не удалось, как ни старался — отлично. Представляя, как тот обрадуется смене, Олег пискнул по-мышиному. Ответа не было — он повторил сигнал.

Ноль реакции. Что он, уснул, что ли?! Олег обошёл камень — никого. И только обходя глыбу второй раз, мальчишка понял, что Твёрд уснул очень крепко.

Край плаща и нога в чуне торчали из-под вереска чуть в стороне от камня. Сперва Олег не понял, как это могло быть, а потом, холодея, разворошил кустики — кто-то искусно прикрыл ими лежащего на спине Тверда, вот только поторопился…

Горло часового было перерезано от уха до уха — в один мах, точно и ровно, как бритвой. Крови не было — её смывал дождь, и разрез чернел, как широкий приоткрытый безгубый рот. Оружия убитого никто не трогал.

Олег не ощутил страха. Он лишь отпрянул и присел за камнем, оглядываясь и прислушиваясь. Промытая дождём рана на горле Тверда по-прежнему стояла у него перед глазами, но это был не страх, нет.

Твёрд умер недавно. На дожде он ещё не успел остыть. Тот, кто его убил, был не просто вражеским солдатом — такой не смог бы подобраться к горцу, чуткому, как зверь. И убийца был не далеко. Вернее всего, он даже видел его, Олега.

А кто идёт за снимающим часовых?!

…Вереск спас Олега — и, наверное, всю чету. Ещё не восприняв толком шороха, Олег пригнулся и перекатился через плечо, а удар, который должен был снести ему голову, пришёлся в камень, высекая бледные искры.

Олег вскочил быстрым движением, продолжавшим кувырок.

Напавший на него стоял в трёх шагах, не дальше — ростом чуть повыше Олега, одетый в какой-то пятнистый балахон невообразимого цвета, у которого непонятно где начинались и кончались штаны, куртка, капюшон, маска; в прорезях её поблёскивали серые глаза. На широком ремне висели какие-то штуки, но в правой руке — клинок над плечом — убийца держал то ли меч, то ли тесак: короче меча Олега, но шире, с лезвием в виде лаврового листа.

Вот и всё, что успел рассмотреть Олег. Чутьё заставило его отпрянуть в сторону, одновременно выхватывая меч и камас.

Вовремя. Сверкающий, отточенный до бритвенной остроты диск с отверстием посередине — непонятно, откуда он и взялся в левой руке нападающего! — с тонким злобным посвистом сорвался с его пальца и отлетел от камня. «Вот чем он убил Тверда!» — мелькнула мысль, а потом стало уже не до мыслей.

В каждом движении, в каждом повороте тела нападавшего сквозила странная, безжалостная пластика. Он тёк, словно был сделан из воды, непонятным образом удерживающей человеческую форму и не утратившей своих свойств. Воплощённая смерть надвигалась на Олега — существо, не осознававшее своей гибельности, потому что гибельность эта стала неотъемлемой частью натуры. Широкий клинок казался продолжением руки… и одновременно, как это ни дико звучит, нападающий сам был частью клинка. Олег не мог вонять, кто главный в этом союзе. Движения оружия и неотрывный взгляд серых глаз гипнотизировали и подавляли волю. Олегу стоило больших усилий сбросить липкую паутину оцепенения — и атаковать первым.

Противник скользнул назад и вбок. Из его левого кулака вырос широкий прямой клинок — короче первого. Разворачиваясь в почти балетном повороте, он отвесно и рассчитано ударил оружием в правой — и выбросил вперёд ногу, впечатывая её в голень Олега. Если бы не камас — Олег был бы зарублен сразу. А так — падая, он успел отразить удар клинка и, откатившись, вскочил, заставив себя превозмочь боль.

Удар сыпался за ударом. Казалось, что бой для этого молчаливого существа — не цель, а способ существования. Олегу удавалось защищаться, он поминал добрым словом Йерикку, но понимал, что устанет раньше. В какой-то момент просто запоздает поднять меч — и не отобьёт удар.

Они сражались лицо в лицо, топча и приминая вереск, скользя на камнях. Судьёй был дождь. Олег слышал профессионально-экономичное дыхание врага и это, как ни странно, нервного успокаивало: враг был живым, из плоти и крови.

Широкий клинок вскользь полоснул по левому плечу — толстый плащ распался, как переспевший арбуз под ножом. Заточка у оружия была превосходная!

«Отскочить и выстрелить, — подумал Олег. — А если его приятели совсем близко? Если он меня убьёт — нашим конец, я и так успел чудом, он наверное услышал мои шаги издалека и затаился… Что же делать?!»

И тут он понял — что. Единственно возможное «что».

На этот раз он сам прыгнул под удар — то, за что в земном фехтовании предупреждают «обоюдная атака!» Камасом в левой взял вторую защиту против широкого клинка врага, с силой отведя его в сторону и заблокировав, а сам одновременно чуть развернул корпус назад и поймал удар короткого ножа в левой врага, зажав его руку под мышкой.

Меч Олега был направлен от бедра, концом вверх. Скруглённым здешним концом, хотя и непригодным для уколов, но отточенным до бритвенной остроты. Бросившись вперёд нападающий сам наделся на клинок — до медного огнива. В руку отдало до плеча, её повело назад… Олег удержал её у бока.

Близко-близко Олег увидел спокойные глаза — ни боли, ни вообще какого-то выражения. И поспешно отскочил, замахиваясь изогнутым клинком камаса.

Но никакой нужды в этом не было.

Нападающий стоял так, как оставил его Слёг — левая рука вытянута вперёд, правая отведена в сторону, ноги расставлены. Но всё было кончено. Вогнанный до упора меч торчал слева между рёбер, комбинезон промокал от крови. Потом вздрогнула и пятном потемнела маска, а через секунду с нижнего её края медленно закапали струйки. Стоящий то ли булькнул, то ли кашлянул, то ли вздохнул… и начал падать, не выпуская своего оружия — на бок, показывая вышедшее сзади окровавленное лезвие. Оно и помешало убитому опрокинуться на спину — он застыл в неудобной, полувисячей какой-то позе, из-за чего казался живым, силящимся встать.

Запалённо дыша, Олег опустил камас в ножны и несколько секунд стоял, жадно втягивая сырой воздух. Дождь хлестал по лицу. Надо было забрать меч, и Олег, внутренне сжимаясь, шагнул вперёд.

Он нагнулся, но не успел даже дотронуться до рукояти. Ему послышалось, что убитый что-то сказал.

Волосы встали дыбом на голове у отпрянувшего Олега. Он в ужасе смотрел, как правая рука лежащего заскребла сырой вереск, потом — поднялась, пошарила, стянула капюшон вместе с маской, пропитавшейся кровью. Олег увидел узкое, загорелое лицо парнишки немного постарше самого себя. Серые глаза смотрели прямо в лицо Олегу. Окровавленные губы шевельнулись:

— Так много людей… на самом деле вы — последние… — услышал Олег. — Спаси… бо… Вот… и… всё… — он оскалился и вытянулся. Голова свесилась до земли на плечо. Жёлтые, яркие волосы — таких Олег никогда, не видел — резко потемнели, по ним стекал дождь. Кровь изо рта, остановилась.

Олег несколько раз облизнул губы, не сводя глаз с мёртвого лица. Потом решительно нагнулся и, взявшись, за рукоять меча, потянул. Клинок освободился неожиданно легко, а мертвец окончательно упал на спину — мягко, неслышно. Кровь на его лице начал быстро размывать дождь. Две прозрачные лужицы почти сразу скопились во впадинах глаз.

Олег отвернулся.

* * *

— Это хобайн, — Йерикка поднялся с колена и внимательно осмотрелся. — Засада впереди ждёт его сигнала… Тебе повезло. Вольг. Очень повезло.

— Я это уже понял, — угрюмо ответил Олег. И посмотрел в ту сторону, где ребята молча стояли над телом убитого Тверда, для которого первый день войны оказался последним. Вспомнилось, как он говорил, улыбаясь — совсем не давно: «Помирать… коли оченно возжелается…» — Вот и всё, — вырвалось у Олега.

— Что? — Йерикка снял головную повязку, выкрутил её, опять натянул, прижав ею свои рыжие волосы, чтоб не лезли в глаза. Посмотрел вверх и задумчиво сказал: — Кто-то забыл надеть штаны…

— Хобайн — это их славянин-воспитанник? — вспомнил Олег.

— Можно и так сказать, — согласился Йерикка. — На стороне противника их сейчас против нас полный фоорд. Порядка пяти тысяч.

— И всё… ну, такого возраста? — мотнул головой Олег. Йерикка удивился:

— Нет, почему? Взрослые, конечно… Таких они используют на спец-операциях. В том числе — для снятия часовых… Гоймир!

Воевода-князь подошёл, положив руки на висящий поперёк груди ППШ.

— Засада впереди, — предупредил Йерикка. Гоймир поморщился:

— Сам дошёл… Тверда схороним и через горы по тропам полезем, перевалом не пойдём. Пусть одно той порой нас вытропят.

— Где хоронить будем? — спросил Олег. — Тут же нет места…

Он не ожидал ответа от Гоймира, но тот ответил — правда, глядя в сторону:

— Под камень положим, где он смерть принял. Доброе место…

…Ветер не утихал. Тут, на высоте, он вылизал камни и лёд до зеркального блеска, отполировал их и сносил снег, не давая ему задерживаться, лечь, швыряя снизу в лица. идущим людям — словно мало было того, который летел сверху с тем же ветром! Зато между камней и на тропе слой снега доходил до колен, и Олег, выдёргивая ноги из этого белого болота, ощущал, как всё больше и больше охватывают его беспомощная злость, и отчаянье. «Пропали! Не выбраться!» — билось в висках. Он смахивал рукавом капли талой воды с лица — капли мешались со слезами. Олег плакал не от страха или жалости к себе — угнетало до слёз чувство беспомощности. «А где-то внизу… тепло… солнце,» — вяло подумал он и почувствовал, что его поднимают. Он не понял, кто поставил его на ноги — капюшон плаща мешал разглядеть лицо горца.

Где-то вдали, за их спинами, вдруг послышался мощный, нарастающий гул, пугающий своей неотвратимостью. Потом докатился мягкий, но могучий удар — в спину ощутимо толкнуло, как при взрыве, волной спрессованного до твёрдости воздуха.

Они втянулись под прикрытие валунов — гранитные исполины высились стеной на пару саженей. Тут было потише, снег шёл через верх, и казалось — обманчиво — что находишься в каком-то шатре с белыми стенами. Все прислонились к камням, выдыхая облачка пара из-под капюшонов, раздался приглушённый кашель, звякало оружие, но никто не разговаривал — лишь сипело из многих глоток сорванное дыхание.

Гоймир хрипло сказал, полузакрыв глаза чёрными от недосыпа и усталости веками:

— В пору поспели… Лава сошла… — он улыбнулся, на губах из трещин выступила кровь. — Если кто и поспешал по следу — свело их… — он вытер кровь крагой, моргнул, сплюнул.

— Нас тоже сведёт, — тускло ответил кто-то. — Им добро — их хоть в тепло утащило. А мы тут одно… окочуримся.

— Заткнись, — сказал Йерикка. Проваливаясь в снег, прошёл до конца каменной гряды, выглянул в снежную мглу.

— Не потишало? — спросил Гоймир. Йерикка покачал головой, возвращаясь, ударил по руке Богдана, потянувшегося к кожаной фляжке анласской работы. Тот уронил руку, сел в снег и заплакав, вытирая лицо локтем. Йерикка пнул его ногой в бок, потом ударил ножнами по спине:

— Встань, сопляк! Быстро!

Богдан поднялся, привалился к камням, достал негнущимися пальцами «вальтер»:

— Кончу тебя…

— А, — отмахнулся Йерикка. Подбросил пулемёт на плече и пошёл к Гоймиру. Богдан выстрелил ему в спину, промахнулся. Йерикка даже не повернул головы.

Олег, оттолкнувшись плечами, пошёл следом, проходя мимо Богдана, ударил его в подбородок. Тот неловко сел в снег опять, выронил пистолет, стукнулся затылком о камень.

Олег подошёл к совещавшимся Гоймиру и Йерикке. Позади шмыгал носом, копошился в снегу, разыскивая пистолет, Богдан, сплёвывали и шумно дышали остальные.

— Что там? — коротко спросил Олег. Йерикка ответил:

— Если в ближайшие полчаса не найдём себе убежище на ночь — подохнем. Или сядем и не встанем уже, или на тропе занесёт… Гоймирко, ребята садятся. Прошлую ночь почти не спали, потом считай двадцать вёрст по горам… Гоймир, не отвечая, смотрел в круговерть снега. Тихо ответил:

— На рисунках пещер нет. Только скалы одно…

— Попросимся переночевать к волотам в камень, — сказал Йерикка, — лишь бы не под камень.

— Идти надо, — решился Гоймир. — Й-ой, поднимаемся, встаём! Всё!

Йерикка пошёл в конец колонны. Олег не переставал удивляться его выносливости. Рыжий горец был совершенно неутомим — а сейчас ещё и беспощаден. Тех, кто успел усесться и не хотел вставать, расслабившись и уже погрузившись в оцепенение, легко переходящее в смерть, он бил наотмашь мечом в ножнах, выплёвывая ругательства — порой совершенно бессмысленные, но остервенелые. В ответ ему тоже неслась ругань, но беспомощная. Подняв всех, Йерикка пристроился последним и пообещал:

— Кто упадёт — прикончу тут же! — не поверить ему было трудно…

… Наверное, о таких переходах потом сочиняют былины. Или складывают? Тут ничего не надо сочинять — всё правда… Может, и про них сложат — сейчас Олега это мало интересовало. Снова лупил в лицо беспощадный снег. Олег, стиснув зубы, пёр на одной гордости, как плуг — тут было по бёдра — полуволоча Богдана. Тот еле передвигал ногами, бормоча:

— Помрём… все помрём… боги, боги…

Грозить ему смертью или стыдить было бесполезно, Олег пыхтел и тащил его, хотя не вполне понимал, почему сам движется. А преследователи сейчас лежат под снегом… им не надо идти… снег тёплый, толстый… там нет ветра и холода… там тихо и тепло…

…— Вольг, оправо возьми!

Ах,да! Олег зашёл шагов на пять от тропы. Казалось, идущую цепочку размывает ветер — то один, то другой вываливался из неё, забирал в сторону, проваливался в снег или падал на сколизи камней и льде. Гоймир по временам оборачивался и хрипло вскрикивал:

— Одно… ни единый… не помрёт! Я… запрещаю… то!

И все удивились и не поверили, когда он вдруг выбросил руку вперёд и выкрикнул:

— Пещера!

…Это было сильно сказано. На пещеру увиденное воеводой не тянуло — просто расщелина в скале, узкая и невысокая. Но ветер туда не задувал, и это оставалось главным.

Радоваться ни у кого сил не оставалось, выяснилось, что в расщелине «паркетом» (это Олег так определил) могут поместиться десять человек. Но это уже никого не интересовало и не смущало. Мальчишки поспешно побросали часть плащей на пол и легли — пятеро ногами к выходу, пятеро — головами между их голов, ногами — вглубь расщелины. Остальные девятеро улеглись на товарищей сверху — и вся эта куча закрылась оставшимися плащами,

Трудновато в это поверить, но никто не шевельнулся, чтобы расположиться поудобнее. Меньше всего их сейчас волновало, что кто-то кому-то давит локтем на горло, что в живот упёрлась рукоять пистолета, а чья-то чуня упёрлась тебе между ног. Сил пошевелиться не оставалось, и обтекающая талой водой одежда не казалась неудобством.

Олег лежал между Йериккой и Рваном, голова его оказалась зажата головами Богдана и Холода. Сверху навалился Морок. Было душно, сыро, пахло мокрой тканью, потом, сырым металлом, коже и талой водой. Снаружи вовсю уже свистел, и ревел буран, по ногам немного тянуло. Дышать оказалось трудновато, вокруг тоже тяжело дышали остальные. И всё-таки Олег чувствовал, как его с каждой секундой всё больше и больше охватывает счастье — оттого, что он просто жив!

Он уже засыпал, покачивался на мягчайшей перине предсонной дрёмы, когда ему в щёку толкнулся горячий шёпот Богдана:

— Во-ольг…

— Умм… — отозвался он. И пошевелился, насколько это было возможно, чтобы показать — не спит.

— Прости… Вольг?

— Ага. За что? — сонно спросил Олег, стараясь удерживать себя на грани сна и бодрствования, чтобы и говорить, и иметь возможность заснуть в любую секунду.

— Так ты ж… ты меня одно спас… — услышал Олег шёпот младшего мальчишки — смущённый и растерянный какой-то.

— Когда? — вяло отозвался Олег. Он не соображал, о чём говорит Богдан, а задумываться было невыносимо лень.

— Ну… на тропе. Повис я на тебе, как мешок… — было слышно, что молодому горцу стыдно. И Олег, вдруг проснувшись рывком, вспомнил прошлогодний поход и младшего мальчишку, свалившегося в болото. Олег вытащил его. Мальчишка был так напуган, что даже не плакал, когда Олег, сам перепуганный, тащил его на берег — и только прижимался к Олегу, глядя испуганными глазами на колышущуюся поверхность болотины. А может быть, он просто не понял, что мог погибнуть… и лишь потом его начала бить крупная дрожь, хотя он уже отогрелся и даже обсох возле с бешеной скоростью разведённого Олегом костра…

Землянин вдруг испытал короткий, но острый прилив нежности, забыв, что Богдан не так чтоб уж намного младше. Он повернул голову и тихо сказал:

— Ладно тебе. Давай спи.

Закинув руку за голову, он нашёл ладонь Богдана и чуть сжал её — на секунду ладонь окаменела, но потом расслабилась, и Богдан, вздохнув коротко, уткнулся носом в плечо Олега. Уже сонно сказал:

— Угу… благо… — и почти сразу задышал спокойно. Олег осторожно высвободил свою ладонь. Пробормотал:

— Защитник слабых, оскорблённых и униженных…

Стало смешно. Он провалился в сон раньше, чем перестал улыбаться…

…Они спали и не видели, что буран улёгся, и теперь падал тихий, густой и сухой снег, кружившийся в синем воздухе. Он залетал и в расщелину, постепенно покрывая белым лёгким слоем плащи горцев, закостеневшие от дыхания. Стены расщелины подёрнулись тоненькой плёночкой льда — дыхание двух десятков спящих, пробиваясь сквозь ткань, превращалось в конденсат, оседавший на камне и замерзавший.

И в конце концов в тихом белом, царстве не осталось уже ничего, кроме красных скал, что нарушало бы общую картину мрачного и величественного покоя — покоя смерти. Казалось, горы затихли и погрузились в сон, загнав людей в убежище и вновь доказав свою силу. Немигающее Око Ночи в полном блеске сияло над снегами. Красным отсвечивало висящее у горизонта Солнце.

Смотрела с небес в расщелину звезда. Не взгляд — холодная и внимательная, как Смерть.

* * *

Олег проснулся от того, что по разогревшемуся телу потянуло холодом, Он завозился, не понимая, где находится — было темно, душно, давила какая-то тяжесть, кругом хрипло дышали люди — и вдруг послышался весёлый возглас Гостимира:

— Й-ой, поднимайтесь! Родину снегом заносит!

Спихнув с себя живой груз, Олег треснулся головой в твёрдую крышу. Пока он размышлял, куда делись пледы, по нему резво проползли, больно пихаясь, двое или трое, а по глазам резанул белый, беспощадный свет…

…Мальчишки один за другим выползли, наружу — лица у всех были красные, распаренные, глаза розовые, как у кроликов. Следом валил пар, первый вдох на свежем воздухе врезался в лёгкие, как нож. Олегу при виде товарищей вспомнился Михаил Евдокимов: «После бани морда красная…» Плащи спеклись, их завалил толстый слой снега. Рядом с Гостимиром снаружи уже выплясывал Хмур, выкрикивая:

— Да выникайте скорей, одно куры сонные! Окоём каково — красотища!

Он был, пожалуй, прав. Снег перестал. По склонам: гор сияли алмазные россыпи — полыхал под солнцем выпавший за ночь. В мире было безлюдно и тихо. Олег услышал негромкий шёпот:

— Нарисовать бы то… — посмотрел вбок и увидел восхищённые и зачарованные глаза Одрина. Художник смотрел на окружающий покой, не дыша.

Это было, конечно, очень трогательно и романтично. Но вот только Олег почувствовал, как его начинает потряхивать. Волглую одежду — вообще не зимнюю! — прохватил, холод, он поспешно потянул свой плащ, и из-под него вывалился Йерикка. Посмотрев снизу вверх на Олега, он прохрипел:

— Ты выглядишь, как я себя чувствую.

— Отдай плащ, — сердито сказал Олег. Оный плащ превратился в некое подобие кровельной жести. Йерикка, не вставая с корточек, начал умываться снегом.

— А мы часов шесть спали, — заметил он. Талый снег скользил у него по липу и ладоням. Олег кивнул. Он, если честно, уже начал ощущать, что и в самом деле прошло часов шесть… и крупной рысью направился за ближайшие скалы, где буквально уткнулся в спину Резана, стоявшего со счастливым и умиротворённым лицом передом к камням.

— Далеко ли? — осведомился Резан. — Забито, прыгай подальше.

— Чтоб вас, — буркнул Олег, метнувшись вбок.

Девятнадцать мальчишек продрыхли совершенно неподвижно, да ещё и вповалку, в самом деле не меньше шести часов, поэтому все испытывали настоятельную потребность «отлить», и снег вокруг места лагеря вскоре украсился пятнами — во-первых, неэстетичными, во-вторых, демаскирующими.

Холод ощущался с каждой секундой всё сильнее, и горцы собрались у расщелины, жуя копчёную рыбу из неприкосновенного запаса, щедротами их собратьев на востоке оставшегося нетронутым.

— Одно, мы тут не стать чтоб долго, — Гоймир кутался в отмякший плащ, — а уж в говне об колено.

— Тверда жалко, — вздохнул Морок, поправляя ремни со снаряжением. — Как дальше станем?

Гоймир, вытирая губы крагой, огляделся вокруг прищуренными от снегового блеска глазами:

— Тааа… Вон тот одинец — за Длинной долиной — Слёзная гора. Об лево — Белое взгорье… — он нахмурился, припоминая. — Коли идём промеж них, так будем…

— …у озера Светозарного, — дополнил Йерикка, — а за ним — Дружинные Шлемы и Птичья река… По-моему, так и следует идти — и по возможности никогда сюда не возвращаться.

— Коли идём — то одно быстро, — вмешался Гостимир, часто облизывая губы. — Гляньте — буран на Слёзной. А её не зря так прозвали.

— Не зря, — кивнул Гоймир. В его взгляде появилась озабоченность.

Олег вгляделся в видневшийся километров за сорок на западе седоголовый пик. Мрачные тучи облегли его вершину и медленно, но верно, скользили вниз по склонам. Да, там бушевал буран покруче ночного здесь…

— На Птичьей можно станом стать. — решительно кивнул Гоймир. — Пошли. И попросим богов, чтоб дали нам не видеть наперёд этих мест.

— В обгонку с бураном — то забава что надо, — сказал Данок. Резан пихнул брата в снег, и, пока тот барахтался, посоветовал:

— Одно помысль, что все гонятся следом — тебя и фрегат данванский не настигнет!

Уже привычно выстроившись в цепочку, горцы двинулись через снег…

* * *

Небольшая веска Пригорки стояла в этих местах уже лет сто — с тех пор, как на опустевшие после большой усобицы земли горцев пришли с юга лесовики. Одиннадцать добротных пятистенков предпочли бы оставаться нейтральными и в этой войне, как остались нейтральными в дни Большого Взмятения. Какое-то время это удавалось и сейчас… но подобная самостоятельность никогда, не держится долго.

Сначала в веску ворвался отряд горных стрелков, вытрясший начисто всё съестное. Стрелки перепороли всех мужиков, парней и мальчишек от двенадцати лет без верхнего предела шомполами, повесили на воротах войта и убрались. Очень спешили. А вот пришедший следом хангарский отряд никуда не спешил — он встал в Пригорках постоем и взялся за дело основательно. Два десятка кривоногих плосколицых чужаков жрали за две сотни, словно у каждого было по дюжине ртов, курили какое-то зелье из коротких трубок, а потом долбили из огнестрельного оружия по донам и сараям, но самое главное — не давали проходу ни девушкам и женщинам, ни мальчишкам. Деревенского священника, попытавшегося воздействовать на разорителей словом божьим, хангары утопили в выгребной яме, а его семью спалили вместе с небольшой церквушкой.

Жители вески терпели безобразия с подобающей христианской кротостью. Ровно неделю. А в светлое Христово воскресение сыпанули в молоко утреннего надоя чемерицы — и не успевших прогадиться по-настоящему хангаров без единого выстрела подняли на тройчатки. На чём и успокоились — а зря, потому что присланный опять-таки хангарский отряд под командой офицера из славян немедленно приступил к наведению порядка. Пытавшихся сопротивляться перестреляли, почти всех остальных позагоняли в самый большой дом, заколотив ставни на окнах и двери — а сами взялись методично обыскивать Пригорки, поджигая одно обшаренное строение за другим…

…Андрей метнулся от плетня к овину. Хангар лязгал, топал следом, а за сараем дико кричала сестра и хохотали насильники.

— Ма-альчик… — позвал хангар. И почмокал языком, — Иди сюда, — он говорил почти без акцента. — Я не обижу…

«Господи, помоги!» — затравленно подумал Андрей и, сжавшись в комок, рванулся из-за овина — мимо опешившего хангара. Ухнув, тот схватил… воздух. Обвешанный доспехами и снаряжением, хангар был природным всадником и неплохим бойцом, но никаким бегуном — и ни за что не догнал бы босого и одетого в одну рубаху мальчишку. Но, вспрыгнув на забор, отделявший огороды от речушки, мальчишка поскользнулся на жердине, упал в траву — и не успел даже вскочить.

Сопя и ругаясь по-своему, хангар пытался скрутить мальчишку. Андрей отбивался молча и отчаянно, лишь иногда вскрикивая от омерзения и ярости. Воспользовавшись тем, что хангар шире расставил для упора ноги, мальчишка изо всех сил впечатал колено под болтающийся кольчужный фартук…

— Вввууй… — выдохнул бандит, выкатывая глаза и складываясь пополам. Правой рукой он потянул из ножен саблю. Андрей прыгнул к забору, рванул слегу, отчаянно крикнул:

— Убью! Не трожь, гад! — и раскачал дерево в руках.

Хангар попятился. Оставил саблю — клинок скользнул обратно в ножны. И, свирепо улыбаясь, перехватил в руки винтовку. Мальчишка прижался спиной к шатким слегам забора, сорвано дыша и глядя на чёрную точку ствола, качавшуюся на уровне груди.

Улыбка хангара стала ещё шире. Потом он хрипло булькнул и, выпустив оружие, поднёс руки к короткому ножу, возникшему под челюстью, в том месте, где была распущена шнуровка кольчужного воротника. Снова булькнул. И плавно завалился на спину, взрывая землю грядок сапогами.

Забор вздрогнул. Андрей уронил слегу, посмотрел вправо-влево, ещё не понимая, что произошло.

Четверо ребят постарше его — 13–15 вёсен — и одетые как горцы, стояли у забора с оружием в руках. Один — рыжий, как анлас, с пулемётом, пришлёпнутым сверху сизым блином магазина — спросил Андрея, говоря не как горец, а как горожанин:

— Что в веске? Данваны?

— Ка… ратели, — с трудом выдохнул мальчишка. И сел в грядку, обхватив голову руками…

— Сколько? — Йерикка тряхнул мальчишку за плечо. Яромир трижды прокричал совой — горцы, лежавшие под речным берегом, поднимались на ноги и перебирались через плетень. — Сколько карателей?! Ну же, говори!

— Десятка три… наших в доме заперли… — Андрей опомнился, поднял голову. До него дошло, что окружающие его люди явно не враги. — Остальные дома жгут… спасите, Христа ради прошу…

— Ясно, — чуть брезгливо ответил Гоймир. — Ну — пошли.

Горцы заскользили через огороды, словно бесплотные мороки-скажи, на ходу изготавливая к бою оружие.

Каратели, естественно, часовых не выставили — обороняться было не от кого. Это их и погубило. Горцы появились между подожжённых домов, среди рассеявшихся по веске ретивых поджигателей совершенно неожиданно и действовали молниеносно. Большинство хангаров были перебиты, трое плюс офицер — схвачены живыми.

Пока несколько мальчишек открывали двери дома, где были заперты уцелевшие жители, остальные собрались возле колодца, на сруб которого взгромоздился Гоймир с лицом прокурора Коржакова, разоблачающего деяния мафии. Пленных притащили, сюда же, но от хангаров толком ничего нельзя было добиться кроме завываний и бесконечных просьб пощадить, да ещё имени командира — Иван Вратников.

— Ты б видел, что делали они, — сказал, подходя, Одрин. Лицо художника было каменно-бледным. Олег тоже походил по веске и клял себя сейчас за дурость, пытаясь отогнать пропитанное средневековым ужасом видение тщательно и неспешно расчленённой и освежёванной девушки с животом, вспоротым и забитым тлеющими углями — она оказалась ещё жива, пришлось её добивать. Поэтому совершенно спокойно Олег услышал, как Гоймир приказал:

— Смертью казнить.

Хангары совершенно покорно встали на колени — молча, ничего не пытаясь предпринять — и наклонили головы под мечи…

…Вратников не выглядел напуганным — скорей, разозлённым. Ему разбили лицо и превратили в лохмотья мундир, и сейчас он почти кричал в лицо Гоймира:

— Я с вами говорить не буду! Вы бандиты, малолетние преступники, вас ждёт скорое и справедливое наказание!

— А вам имя каково?! — выкрикнул Богдан. Горцы загудели; выкрики и плач по всей веске усиливали впечатление.

— Находники!

— Убойцы!

— Выродки!

— Да свести его и делу конец!

— Мы служим законному правительству, — прокричал в ответ Вратников, — которое пытается установить на планете мир и спокойствие! А такие, как вы — это просто помеха! Мы находимся тут по просьбе…

В ответ, заглушая его слова, раздавался уже настоящий рёв молодых глоток:

— То земля наша!

— Наша!

— Мы вас одно кончим, раз сами не уберётесь!

— Под меч его!

— Тихо! — рявкнул Гоймир, вскинув руку. — Судом его судить будем. Как я князь — так я скажу. Прощенья ему нет. Прав не велит прощать убойц — он и есть убойца. Прав не велит прощать перескоков — он и есть перескок, выжлок данванский, хуже хангара. Прав не велит прощать нечестных находников — он и есть находник из находников. Законом Права — смерть ему?

— Вы просто глупые щенки, играющие в старинных воинов! — закричал офицер, подавшись вперёд. — Очень скоро от вас и головешек не останется! И…

— …и одно ты наперёд умер, — с этими словами Гоймир обрушил чекан на лоб Вратникова…

…Горцы решили заночевать в веске — благо, местные не знали, куда усадить и чем угостить своих спасителей. После горного перехода и предшествующих ему событий тепло и домашний уют уцелевших домов Пригорков казались раем. Горцы разместились в двух пятистенках, и молодёжь, совершавшая сюда паломничества, кажется была не против завтра уйти вместе с ними.

Это, конечно, было здорово — видеть раскрытые рты своих ровесников, перемигиваться с красивыми девчонками, небрежно выставлять напоказ оружие… Но Олег никогда не был позёром, ему это быстро надоело. Скинув чуни, он улёгся на широкую лавку в тихом уголке и заснул, несмотря на продолжавшийся междусобойчик…

…Он проснулся ночью. Ребята в основном спали, местные разошлись. Йерикка сидел на скамье возле приоткрытого окна, на столе стоял его пулемёт. С другой стороны стола устроился Святомир — подперев голову рукой, он читал какую-то книжку. Гостимир, сидя со скрещёнными ногами на другой лавке, перебирал струны своих походных гуслей и напевал печально:

— Наши горы болью корчились — Шарил грудь свинец, шею сук искал… Выкормыши бед тенью призрачной Праздник правили в долгих сумерках… Наших братьев ветер выплюнул, Отрыгнул огонь прелым порохом,

— Выструнили горцев псами выть в плену… — он накрыл струны ладонью, спросил: — Йерикка, спеть-то чего?

— А… — рыжий горец шевельнул ладонью, фривольно опёрся локтем на пулемётный приклад.

— Понял, — охотно согласился Гостимир, ущипнул струну и тихонько запел, улыбаясь:

— От заката до рассвета, мы сражалися — Так у лавки ножки дубовы сломилися, А под лавкой той полы порасселися, Порасселися, провалилися — С нею в нижнюю мы горницу свалилися, Там и гости заполночны посмутилися…

— Годится?

Святомир отпихнул книжку и потянулся:

— Й-ой! Чего мне желается, кто угадает?

— Домой, — предположил Йерикка.

— Не-а… Вызнать, чем наши дела скончаются.

— А я и так знаю, — заявил Йерикка. — Ложился бы ты спать лучше!

Гостимир снова играл на гуслях что-то печальное, и Йерикка вздохнул:

— А этот и в Кощеевом царстве гусли сыщет. Если не можешь не бренчать — сыграй и спой что-нибудь…

— …ещё похабнее прежнего, — заключил Святомир.

— А добро, пожалуй, — Гостимир устроил гусли удобнее:

— А как шёл я мимо бани ввечеру — Думал я — от повиданного помру…

— Хватит-хватит, — поспешно сказал Йерикка. — Дальше все слышали.

— Стережёшься за свой строгий нрав? — ухмыльнулся Святомир. — Добро, мы то и впрямь насквозь знаем.

Олег зевнул и сел.

— Не спишь? — спросил Йерикка.

— Да мне приснилось, что коту рядом половые органы откручивают, какой уж тут сон, — пожаловался Олег. — Эрик, что завтра делать будем?

— Спроси у Гоймира, — предложил Йерикка.

— Спрошу, — пообещал Олег, — вот ремни на чунях поглажу — и спрошу. Ещё бы, как опрашивать пойду, по пути не заблудиться. Проводишь?

— Остроумных дополна, — резюмировал Йерикка, — просто умных нету.

— Й-ой, дождь, — сообщил Святомир посмотрев в окно. Все остальные перебрались к нему и прилипли к окну носами. Дождь лил из низких серых туч, вспузыривая лужи на пустынной ночной улице.

— А вот прознать бы, как это, — задумчиво сказал Гостимир, — бежали они за нами, как хорт за косым. А потом одно отлипли разом? Неуж лавы испугались?

— Притомились, — предположил Святомир.

— Хохмач-самоучка, — под нос буркнул Йерикка.

— Мыслишь — не притомились?

— Да хватит вам, — Йерикка снова уселся спиной к окну. — Завтра и наговоримся, и устанем, и на дождь наглядимся так, что уши опухнут.

— Может, без дураков поговорим, — спросил Олег.

— Я, пожалуй, выйду, — вздохнул Святомир.

— А я, пожалуй, останусь, — высказался Гостимир. Йерикка поднял брови:

— Ты льстишь себе.

— Всё, понял, — поднял руки Олег. — Пойду досыпать, а вы мне сбацайте колыбельную. Что-нибудь из Сюткина… Не знаете такого? Дикари…

— Я, наверное, тоже пойду лягу, — потянулся Святомир.

Засыпая, Олег видел сидящего с гуслями на высоко поднятых коленях Гостимира и слышал его задумчивый голос:

— Знаю я — нас однажды не станет… Мы уйдём, мы уже не вернёмся, Этой горькой землёй захлебнёмся — Этой утренней, этой печальной… [2]

…Может быть, Олегу это приснилось, а может, быть, он на самом деле проснулся ещё раз. Дверь была открыта, из неё тянуло сырой прохладой, и дождь шуршал по мокрому крыльцу. Серый полусумрак белой ночи, пронизанной его струями, лежал за дверью — без конца и края.

Йерикка стоял, опираясь спиной и ногой на косяк, скрестив руки на груди. Он разговаривал — тихо, но отчётливо — с каким-то человеком: из комнаты Олег видел только его спину, обтянутую пятнистой курткой… а вот голос был знакомый. Очень.

— Значит, они в самом деле отстали, — говорил Йерикка. — Что ж, ты принёс хорошее известие.

— Я был очень рад, когда меня направили сада, — тоже тихо ответил незнакомец.

— Верю, Чуж… или всё-таки Славко? — судя по голосу, Йерикка улыбнулся. Олег вспомнил — Чужой! Странноватый знакомец Йерикки!

— Брось, — между тем ответил Чужой, — мы вместе росли. Зачем смеёшься?

— Это я помни, — кивнул Йерикка. Чужой осторожно сказал:

— А может, ты всё-таки пойдёшь?.. Сновид был бы рад.

— Не сомневаюсь, — подтвердил Йерикка. — Только не хочу я… Хорошо, что увиделись. Ты теперь неподалёку будешь?

— Не я один, — обнадёжил Чужой. — Вот и утро скоро, мне уходить пора… Сейчас моё время — дождь.

— Славко, — тихо-тихо, Олег едва услышал, сказал Йерикка. — Ты пойми, я и вправду не могу. Вы, конечно, большому делу служите, а я — только племени. Но это моё племя.

— Ничего, — откликнулся Чужой. — Но жаль. Таких, как ты, даже среди наших немного. Особенно в это дождливое время, серое время… Береги себя.

— Береги и ты себя, — Йерикка встал прямо, оттолкнулся от косяка. Чужой сделал шаг с крыльца — под дождь. Струи воды вокруг него словно бы уплотнились, обрисовывая его силуэт серым контуром… пеленой… Потом этот силуэт начал ломаться, терять форму — только тень скользнула по улице.

Олег приподнялся на локте, собираясь окликнуть Йерикку, но вдруг обнаружилось, что тот трясёт его за плечо.

Дождь шёл, и дверь оказалась открыта, как во сне, но вокруг почти никто, не спал, ребята ходили по дому, что-то жевали всухомятку, перекликались, одевались, готовили оружие…

— Вставай, выходим, — Йерикка выпустил плечо Олега.

— Сейчас, — мальчишка сел на лавке. — А где Славко?

— Славко? — удивился Йерикка. — Какой? Мирослав, Твердислав?

— Чужой, — уточнил Олег. Йерикка засмеялся:

— Тебе приснилось что-то! Давай скорей, вся веска в горы уходит, а мы — по Птичьей к Светозарному.

— Так значит — ночью никого не было? — Олег заглянул в глаза Йерикке. Тот приоткрыл было рот, на секунду отвёл взгляд. Потом твёрдо посмотрел на друга и негромко сказал:

— Ты мне всё рассказываешь?

— Ясно, — коротко ответил Олег. И добавил: — Прости.

— Как ты говоришь — шевели поршнями, — Йерикка толкнул землянина в плечо кулаком.

— А что за название у реки — Птичья? — Олег сел на лавке. — Там что, много птиц?

— Особенно уток и гусей, — подтвердил Йерикка и повысил голос, обращаясь уже к остальным: — Скорей, скорей, побей вас Перун!

— Так думается — ему на той речке стол накрыли, — серьёзно сказал Гостимир, подмигнув остальным. А Краслав, вышедший на крыльцо первым, вдруг завопил:

— Й-ой, глянь, глянь!!!

Все разом, высыпали наружу, поднимая головы в низкое, дождливое небо.

Улица мигом опустела — люди разбежались по домам, и было отчего. Со знакомым гудением над нею ходил вельбот данванов. Грифон Данвэ с брюха, казалось, рассматривает Пригорки, пытаясь понять, куда делся карательный отряд, не вышедший на связь — и почему веска всё ещё цела?

Мимо Олега, державшегося за резной столбик, подпиравший навес над крыльцом, пробежал Йерикка. Выскочил на середину улицы, поднял на руках «дегтярь», упёр его прикладом в бедро. Широкая воронка ствола внимательно уставилась в небо. Олег видел его прищуренный глаз — Йерикка следил за вельботом, который, на миг зависнув над околицей, снова заскользил в улицу — быстрее, быстрее… Непрекращающееся гудение перекрыл пронзительный вой — и прибитая дождём пыль на улице взметнулась мокрым вихрем. Этот вихрь приближался к Йерикке.

«Дегтярь» в руках рыжего горца изрыгнул, прыгая, длинную очередь. Вельбот вильнул, подскочил, описал какую-то странную дугу — Йерикка, продолжая стрелять, поворачивался следом, потом замер, смеясь, с мокрым от промозглой взвеси, пропитавшей воздух, лицом; из ствола пулемёта шёл сизый дымок. Вельбот долбанулся в берёзки на склоне Слёзной и взорвался ослепительной магниевой вспышкой.

— Хвала!!! — заголосили, высыпая из домов, горцы. — Хвала! Рысь! Йерикка, посмеиваясь, менял диск, потом показал Олегу патрон с чёрной, окольцованной красным, головкой — бронебойно-зажигательный — и, стукнув прикладом о носок чуни, заявил:

— Вот так и впредь. Ясно?

— Как свет свят! — с хохотом завопили вокруг: — Хвала витязю!

* * *

Желание шутить и смеяться пропало у всех на первой версте. Дорогу к Светозарному над речным берегом развезло; все успели нападаться и извозиться, Морок грохнулся в воду, а Холод, ныряя за ним, вывихнул себе левое запястье. Короче говоря, к озеру подходила мокрая, грязная и унылая компания. Но, когда впереди показалась серая гладь, Олег — неожиданно для всех, а в первую очередь для себя — довольно бодро запел:

— Конь да путник — али вам не туго? Как бы впрямь в пути не околеть? Бездорожье одолеть не штука — А вот как дорогу одолеть?!. И у чёрта, и у бога На одном, видать, счету Ты, российская дорога — Семь загибов на версту! Нет ухаба — значит, будет яма, Рытвина, прогиб или кювет! Ох, дорога, — ты скажи нам прямо: По тебе ли ездят на тот свет?!

Внимательно слушавшие горцы слегка приободрились и не очень громко, но дружно подхватили со смехом припев, а Олег допел последний куплет:

— Но согласны и сапог и лапоть (Как нам наши вёрсты не любить?!), Что браниться здесь мудрей, чем плакать, А спасаться — легче чем ловить! [3] вернуться

2

Стихи Р. Рождественского.

вернуться

3

Стихи Ю. Ряшенцева.

Ещё раз прозвучал припев. Пока распевали, все невольно ускорили шаги и сейчас находились у впадения Птичьей в озеро. Птиц тут оказалось в самом деле видимо-невидимо, но вместо того, чтобы охотиться, пришлось прятаться в камышах по грудь в воде — над берегом пролетела, четвёрка вельботов с направленными вниз стволами. И наконец, уже совсем мокрые, опять злые и усталые, ребята, подошли к развалинам древней крепости.

От когда-то мощной твердыни племени, владевшего долиной, остались лишь развалины, почти заросшие папоротником и каким-то местным кустарником. Над зеленью острым клыком высились развалины главной башни.

— Кожаны там, все уделали, — сообщил Ревок. — Туда лучше и нос не казать.

— Придётся, — возразил Гоймир. — Окоём надо глянуть.

— Я — сторона, — хмыкнул Ревок. — Одно — не просыхаем. Так ещё в добре-от по колено ходить.

— Я пойду, — вызвался Олег. Ему было интересно. Гоймир посмотрел мимо него. Ответил. Йерикка:

— Сначала надо место найти, где засесть. Тут подвалы…

…Подвалы в самом деле впечатляли. Крепость обрушилась не от времени, а в одночасье, когда соседи во время усобицы взяли её стены штурмом — и подвалы засыпало. Время и люди расчистили некоторые входы. Из-за их обилия горцев было бы трудновато запереть под землёй, даже отыщи враг место их стоянки.

Единственное, что хорошо — внизу не было дождя. А так тут оказалось почти так же сыро, как наверху, холодно, да ещё и темно. Свет факелов и двух фонариков выхватывал из темноты на стенах суровые лица — барельефы изображали забытых вождей и безымянных ныне героев племени, имени которого Рыси не помнили, как не знали и из-за чего началась и с кем велась усобица, его погубившая…

Люди тут не раз ночевали — в одном из залов с низким потолком возле очага в стене были сложены дрова. Они отсырели и только после того, как ими занялся Йерикка — у него получилось, но дерево всё равно горело со щелчками, шипением и брызгами, высыхая по мере сгорания. В подвале сразу же стало уютнее.

— Да, то не в пещере…

— Ну и не у лесовиков на перине-то…

— Кто на перине, а кто в овине…

— А то гнали тебя туда?..

— Да не гнал его никто — с девчонкой он перемигнулся…

— Й-ой, она хоть то себе была?..

— Помните ли — о прошлую зиму в Снегиревке одна-то рыжую двойню в подоле принесла?..

— Ты на что намекаешь?!.

— Так… одно за девять-то месяцев об тот срок единый в наших местах рыжий вроде и в Снегирёвку-то являлся…

— В рыло?..

— Воевода, будет темноту напускать, теперь как станем?..

— Увидится — развиднится…

Гоймир ничего не приказывал, но Олег встал и подхватил автомат:

— Пойду.

— Погоди, с тобой я, — Богдан вскочил на ноги. — Одиночкой ты там переломаешься…

…Летучие мыши-кожаны, должно быть, держались того мнения, что погода нелётная. Они беззастенчиво дрыхли на балках — словно кто-то увешал каменные брусья сотнями серых свёрточков. Но ни одна даже не пискнула, когда, мальчишки пробирались полуразрушенными лестницами на самый верх.

— Уоп! — Богдан перескочил провал. — Сюда шагай, тут виднее.

Олег предпочёл перейти карнизом.

Когда-то это была широкая бойница, сейчас превратившаяся в выемку на обрезе стены — тут можно было встать спина к спине. Наблюдатели подняли взятые у товарищей бинокли. Просветлённая оптика, разредила пелену дождя. Дружинные Шлемы шли на севере ровной цепочкой, больше похожей на похоронные курганы.

— Стрелков вижу, — сказал Богдан. Олег осторожно повернулся.

Ряды серо-зелёных куполовидных палаток виднелись за рекой, верстах в шести. Живого ничего не было заметно, но подальше в грязи буксовали два мощных грузовика, а возле них суетились фигурки.

— Добро то, что дорог нет, — убеждённо заявил Богдан. — Вот были бы — нам кисло стало бы. А так — пусть грязь-то поразгребают, трупоеды пустоперые!

— Смотри-смотри! — Олег толкнул его локтем, едва не скинув вниз. — Там в Дружинных Шлемах!

В той стороне, куда он указал, опадало облако мощного взрыва. Сюда не донеслось ни звука.

— То что? — удивился Богдан. А Олег вдруг догадался, что это и весело ответил:

— Похоже, кто-то из наших тропу взорвал… Давай ещё вокруг посмотрим?

Они посмотрели. Но среди лесов и участков лугов ничего больше не двигалось.

— Там что? — Олег, опустив бинокль, указал на запад.

— Там-то? — Богдан тоже повесил бинокль на грудь. — Берег, от тех мест они движутся, данваны-то… Вон то — гора Тёмная, во-он, видишь? — Олег различил очень-очень далеко на севере, километров за сто пятьдесят, а то и больше, похожие на тень очертания серого пика. — С неё течёт Воронья река, через горы, с которых мы спустились, по ней сплавом можно аж в нашу Вересковую веслом не шевеля добраться… Во-он за теми горами — озеро горное, Светлоозеро именем, а из него прямым путём под горами бежит река Ольховая — через всю Оленью долину сквозом. Из той-то долины хорошие тропы есть за горы — не сядь нам на плечи хобайны, там бы прошли… Красивое место — Оленья, большое. Его Лоси под собой держат… А вон до тех мест, — Богдан протянул руку на юго-запад, — горы Моховые, по-за ними — Тенистое озеро. Голодные места, пустынные, а озеро само — мёртвое, Кощеем любимое…

— А почему название такое красивое? — удивился Олег.

— Так там и впрямь рощи берегом стоят. Да вот деревья — уродились корченые, выморочные… Отец мой там бывал, так говорил — малое время побыли — всех тоска за сердце взяла… Знать бы то, куда отсюда?..

— Пошли, а то я опять мокрый, — повёл плечами Олег.

…В подвале у очага полным ходом шло совещание. Правда, большинство горцев в нём не участвовали, а с довольным видом сидели и лежали у огня на расстеленных плащах.

Великая это вещь — огонь. Мелочи типа власти над природой, которую он дал человеку, в счёт не идут. Огонь лечит человеческие души, и недаром тут его почитают как самого близкого людям бога. Вот плохо всё — внутри, снаружи… Хуже некуда, край! Соберёшь в кучку сухие веточки, составишь их шалашиком, сунешь внутрь скомканную бумажку, чиркнешь спичкой — и поднимается над сушняком призрачное в свете дня или ярко-оранжевое во тьме пламя. Сядешь возле него, сложишь руки на коленях, посмотришь на танцующие язычки — и словно бы сами собой отодвинутся, а то и вовсе уйдут горькие мысли, беды и заботы. Огонь — защитник, друг и даже… собеседник!

Может быть, именно поэтому так любят люди разводить огонь…

…В целом тут было тихо, даже говорившие над картой Гоймир, Йерикка и Резан явно глушили голос, чтобы не нарушать тишину. Лица мальчишек в оранжевом свете казались по-особенному задумчивыми и по-особенному красивыми, похожими на смотревшие со стен барельефы.

— Лагерь их вот тут, — приглушил голос и Олег, показывая на карте. — Остальная Лесная долина, пуста, как…

— Стол горожанина? — спросил, посмеиваясь, Резан.

— Голова горца, — невозмутимо ответил Олег, облокачиваясь на край каменной плиты, на которой расстелили карту. — Я больше не нужен?

— Да ты и прочим часом не очень требован, — пустил ему в спину Гоймир.

Олег промолчал. У огня потеснились и дали место. Олег, сбросив плащ, сел на него и вытянул мокрые ноги к огню.

Шёл оживлённый, хотя и негромкий разговор о сказочных нелюдях.

Неожиданно выяснилось, что большинство горцев стоит на твёрдых, почти материалистических позициях и убеждены, что человек — единственное по-настоящему разумное существо в Мире.

— Вон они — лешие, водяные, мавки, уводни — полна коробочка, — говорил Холод. — Под ноги бросаются, иной час — больше чем грибов по осени! А хоть капля разума в них есть? И не бывало. По мне — что лешак, что бер. Звери. И вместе на человека похожи, но не люди же от того!

— А басни? — запальчиво возражал Гостимир. — Там-то они говорят! А коль говорят — значит, разум есть?

— Й-ой, так в баснях на коврах поднебесьем летают! — насмешливо возразил Холод. — Я тем часом, как сопливым был, ковёр из горницы аж до крыши затащил. Сел на него, да и давай все заклятья рядом вспоминать — полетать возмечтал!

Вокруг засмеялись. Но Гостимир не сдавался:

— А Морской Народ-то?! Или, тебя слушать, они тоже по-вроде акул? Вот то и есть, что не врут басни — были и иные, не только люди. Были, а по времени не то перемёрли чохом, не то люди же и свели их…

Олег слушал не внимательно. Оглянувшись, он увидел, что Йерикка отошёл от карты и стоит у входа, глядя в дождь, снова разошедшийся не на шутку. Гоймир и Резан что-то ещё обсуждали, но довольно лениво.

Олег тихонько поднялся и подошёл к другу. Скрестив руки на груди, встал рядом. Йерикка покосился на него и тихо сказал:

— Они сейчас про мечи говорить будут. Полезно было бы тебе послушать.

— У меня каникулы только через три недели кончатся, — слегка ощетинился Олег.

— Точно-точно, — согласился Йерикка. — Мы не в школе, но тут отметки тоже ставят. Вон, как Тверду за невыученный урок… Ладно, как ты говоришь — не надо меня оперировать?

— Лечить? — не смог удержаться от улыбки Олег.

— Лечить… Не читал такого автора— Звенислява Гордятича?

— Конспектировал, — обиделся Олег. Йерикка увесисто стукнул его в плечо:

— Не обижайся… Это мой любимый писатель. Даже больше нравится, чем ваши, которых, я читал. У него есть по весть «Друзья и враги Лена Ставратича». А в ней такой странный персонаж — Толик…

— Почему странный? — спросил Олег скорее машинально. Дождь смешивался с мокрым снегом, невесть откуда налетевшим, поднялся ветер, посвистывавший в развалинах…

— А потому. Он не отрицательный и не положительный, не наш и не враг… Лён всю книжку гадал, друг ему Толик или нет. А потом стал его жалеть, когда тот объяснил. Я это наизусть помню, уж больно поразительные слова… «Если ты говоришь, что человек может сам себе выбирать сторону, то почему он не может понять, что ошибся в выборе — и поменять её? Почему?»

— Я бы такого не пожалел, — хмуро ответил Олег. — А дальше? Что ему этот Лён оказал?

— Лён? Не помню точно, но что-то вроде того, что понимание, конечно же, приходит в наиболее опасный момент… Помнишь, как мы разговаривали в той хижине? — Олег кивнул: — Ты тогда здорово сказал насчёт нашей правоты… В самом деле — есть огромная разница, за что воевать…

— Я вот где-то читал, — медленно начал Олег, — только не помню — где… короче, что единственная вещь, оправдывающая пролитую свою и чужую кровь — высокая идея.

— А дальше? — как-то подозрительно посмотрел Йерикка.

— Что дальше?

— Дальше… там ничего не было? — нетерпеливо спросил рыжий горец.

— Погоди… какая-то чушь насчёт… а, вот. Единственное, что оправдывает жизнь — любовь. Точно.

— А ты считаешь, что это чушь?

— Ну, может и не чушь… — Олег вспомнил Бранку. — Но только это совсем о разных вещах. Война — и любовь.

— Есть великие вещи — две, как одна. Во-первых — любовь. Во-вторых — война, — напомнил Йерикка.

— Киплинг, — узнал Олег своего любимого поэта. — Только всё равно. Какое имеет отношение война к любви?

— Не будем спорить, — Йерикка стёр с лица воду. — О, капает… Вот только подумай, зачем мы тут? Почему мы всё это терпим? Из чувства долга? Ради идеи? Плохо воюет тот, кому нечего защищать. А защищают лучше всего то, что любят…

— Мы констерьваториев и вертисиськетов не кончали, — досадливо ответил Олег, двинув Йерикку кулаком в спину. — Где нам равняться в фаллософии с разными всякими…

Йерикка развернулся к Олегу и взял его за плечи. Слегка встряхнул и спросил каким-то странным голосом:

— Слушай… а ты часто думаешь о том, что мы все вернее всего погибнем?

— Ты что? — Олег высвободился из его рук, удивлённо сказал: — Не-ет…

— А вот я, — с силой выговорил Йерикка, — не могу об этом забыть ни на секунду… Стоп, что это?!

Йерикка присел, и Олег, не дожидаясь приказа, присел тоже — уже рефлекторно.

— Т-ш! — Йерикка поднял руку, сзади стало тихо. Подбежал, пригибаясь, Гоймир.

— Хорошо то, что сейчас не ночь. Долбаки мы, вход в пещеру не замаскировали…

Мальчишки наблюдали за тем, как около дюжины горных стрелков один за другим прошли шагах в ста от развалин, нацелив во все стороны ручные пулемёты. Четверо в середине несли большие и, видимо, тяжёлые мешки защитного цвета.

— Положим, как на ладони же… — подал голос Резан. Гоймир покачал головой

— Не… Ты мысли — идут из стана, да с грузом… Что у них в крошнах?

— Я знаю, что, — Олег покусал сгиб пальца. — Аппаратура связи. И будет это пост РЛС. В такую погоду даже вертушка, наша — ну, вертолёт — без точной наводки разбилась бы запросто. Выбегут, найдут площадку, поставят аппаратуру наводки…

— …а сигналы-то будем подавать мы, — заключил Йерикка.

* * *

— Кровь Перунова! — Гоймир сплюнул. — Как в Оземово царство провалились!

— На надо так громко, мы же не знаем, где они, — Йерикка вытер лицо повязкой.

— Да и мы-то где — одно загадка, — пробормотал кто-то.

Мокрый снег кружил рядом, идиотски выглядел, ложась на зелёные траву и листву. Гоймир кипел от злости и стыда — горцы под его командой упустили врага в родных местах!

— По следам мы их не найдём, — Олег остановился. — Давайте разделимся на пятёрки и поищем методом тыка.

— Неплохая идея, — одобрил Йерикка. — Гоймир, Резан, я… и кто поведёт четвёртую пятёрку?

— Я, — снова подал голос Олег, — если никто не против. И даже согласен взять не четверых, а троих.

— Я с тобой, — тут же сказал Богдан.

— Я тож, — присоединился Морок.

— Я с братом, — руку поднял Холод. Всё решилось прежде, чем Гоймир успел вообще сообразить, что к чему и что вообще происходит. Ему оставалось только наклонить голову:

— Добро… Гранатомёт не потеряйте. А лучше оставьте вовсе, тяжёл…

…Олег повёл своих на восток, к Дружинным Шлемам, но, чтобы не переправляться второй раз через довольно широкую реку, повернул по течению Птичьей на северо-запад. И буквально через версту Богдан вдруг потянул в себя воздух широко вздутыми ноздрями — словно животное:

— Дымом тянет, — тихо сказал он. Все тихо зашмыгали носами — и даже Олег ощутил хорошо знакомый, но давно уже не встречавшийся запах сигаретного дыма.

— Курили малое время назад, — уверенно сообщил Холод. — А вот и скурок! — он ловко подцепил концом меча «бычок» сигареты с фильтром.

— Вот это я называю — повезло, — Олег передвинул автомат на бедро, стволом вперёд. — А ну — к бою, они могут где угодно оказаться… Холод, двадцать шагов влево, Богдан — вправо, Морок — на десять тагов позади… Полная тишина, сигналы обычные.

Горцы молча разошлись, как указано, почти растаяв среди мокрого снега. Олег в очередной раз удивился их сказочной выносливости. Да и своей можно было удивляться — откуда что берётся?! На ходу он ещё несколько раз натыкался теперь уже на полузанесённые снегом следы ботинок и уверился, что они идут правильно.

Но потом вдруг неожиданно как-то захлюпало под ногами, из мокрой метели выступили сумрачные, вымороченные силуэты деревьев, и Олег в нерешительности остановился. Было очень тихо, лишь отчётливо шуршали тысячи тысяч падающих снежинок.

Слева возникла тень — это был Холод. С другой стороны подошёл Богдан, глаза у него были круглыми от испуга:

— Вольг, Вольг… — зачастил он, — Где то мы?!

— Случилось чего, й-ой? — встревоженно спросил, подходя, Морок. А Холод вдруг присвистнул:

— Щит Дажьбогов! — он потёр лоб. — Да то ж Лесное Болотище, лишнего к закату мы хватили…

— Холод, — пробормотал Морок, глаза у него бегали, — так ведь то ж… оно самое место?

— Так оно, — раздражённо отозвался Холод, — оно и есть, да ведь одно — басни про него баснят, и чего тут?!

— Одно так ли? — покачал головой Морок. — Часом чего ж ты меня им пугал?

— А чтоб послухом был, — весело ответил Холод, потрепав брата по волосам, но Олег был готов поклясться, что лицо у него встревоженное.

— Может, обойдём? — неуверенно предложил он, вспоминая карту. — Оно вроде бы не очень широкое…

— В такой снег по лёгкому в него прямиком и ухнуть… а там… — Холод выдал себя испуганным взглядом. — Добро будет назад вернуться — пусть Кощей их водит!

— Да чего вы так трясётесь? — спросил Олег. — Ну болото. Так в ваших местах везде болото, где гор нет.

— Вольг, — серьёзно ответил Холод, — то не болото. То Лесное Болото.

Олег нахмурился. Только теперь он вспомнил слышанную не так уж давно былину, как бились в этих местах Кощей и Святогор Заступник, и от той битвы треснула до сердца Мать Земля. Место, где пропадают люди, болото, даже к границам которого подходить опасно, потому что кое-кто прямо говорит, что Кощей-Чернобог тут и живёт, это и есть его вотчина. Горцы населяли болото жуткими чудовищами, перед которыми лесные уводни были просто конфетками. И отбросить эту мистику никак не удавалось — мысли сами съезжали на неё.

— Ноги надо уносить, — у Богдана плясали губы, он озирался.

— Твоя правда, — согласился Морок, — и не мне последним идти, хоть казните…

— Тихо, — жёстко сказал Олег. Он командовал, этими ребятами — по крайней мере, сейчас — и это помогло справиться с собой. — Никуда мы возвращаться не будем. У нас война, а не Коляда[4]. Мы врага преследуем, и я за ним и в Кощеево царство пойду! Холод, Морок, пройдёте шагов… нет, пойдёте на полночь, пока не упрётесь в болото. Тогда просигналите. Мы двинем кромкой и снова встанем на след.

— А разом… — Богдан сглотнул, повернулся в сторону болота. — Разом они туда пошли? Нездешние одно…

— В этом случае, — Олег заставил себя улыбнуться, — мы их никогда больше не увидим.

— То и добро, — похоже, Холод справился с собой. — Пойдём, братец, никто не помер ещё об два шага в болотине.

Они исчезли в промозглой метели, а Олег, глядя им вслед, в который раз подумал, что родители братьев обладали странным чувством юмора, раз дали им такие имена — Холод и Морок.

Стоя спина к спине с Богданом, Олег прислушивался и вглядывался. Но в мире были лишь посвистывание ветра да какой-то скрип на болоте.

— Вольг, — шепнул вдруг Богдан, — глянь-ка…

Олег сразу повернулся. Сперва он ничего не заметил… а потом увидел, как низом по краю болота плывёт густое белое молоко, ещё более плотное чем снег. Дальше всё тонуло в этой пелене, смешанной с пургой.

— Туман, — изумлённо сказал Олег, не веря своим глазам. Но тут же сообразил, что это совсем хреново. — Надо наших догонять!

— Дело бы — покликать, — предложил Богдан.

— А кто услышит? — возразил Олег. — Нет уж, пойдём. Они далеко уйти не могли…

…Пока ледяная жижа не дошла до колен, Олег не останавливался, всё ещё надеясь выбраться на сухое место. И только после этого плюнул и начал озираться.

Богдан тяжело дышал позади. Когда Олег обернулся, чтобы подмигнуть, то увидел испуганное, жалобное лицо.

— Часом стемнеет, — одними губами сказал горец.

— Ну и фигли? — грубо отозвался вместо ободряющих действий Олег.

— Ночью-то…

— Да пошёл ты! — Олег вытер рукавом ковбойки мокрое лицо, стряхнул с плеч налипший снег. Огляделся ещё раз и пробормотал: — Куда же идти-то? Во блин… Богдан, пойдём дальше.

— На бо… болото?! Не стану я. Одно убей, — твёрдо заявил Богдан. И икнул.

— Самому не хочется, — признался Олег. — Но что, на месте стоять? Может, развиднеется…

— Туман-то разом за нами выполз, — объявил Богдан. Олег пригрозил:

— Не заткнёшься, я тебя в болото скину.

— Лучше уж ты скинь, — на полном серьёзе ответил. Богдан, — чем утянут.

— Кому ты нужен — обгадившийся… — начал Олег, но тут неподалёку что-то заскрипело. Заурчало. Завозилось. Вскидывая автомат, Олег против своей воли шагнул в сторону — подальше от звуков — и, не успев вскрикнуть, ухнул в воду с головой.

Почему-то он открыл глаза. Кругом была чернота и страшная, смертельная тишь. В ужасе чувствуя, что его тянет вниз, Олег вскинул руки над собой… и вернулся в нормальный мир, где Богдан, стоя на коленях — по пояс, следовательно, в грязи — тянул его, Олега, на… скажем, не «сухое», а относительно твёрдое место. Олег вместе со снаряжением весил по местным меркам пудов семь, да и болото выпускало неохотно, но Богдан всё тянул и тянул, молча, с лицом одновременно ожесточённым и перепуганным, пока Олег не встал на твёрдое коленями, а потом повалился в грязь лицом… впрочем, это уже не имело никакого значения.

Богдан сидел рядом с круглыми, очумелыми глазами и часто-часто клацал зубами. Чувствуя себя страшно неудобно — испугался обычного болотного газа, герой! — Олег встал на ноги:

— Значит, туда нельзя, — сделал он вывод.

— А можно-то докуда? — Богдан вытер мокрое лицо рукавом, оно стало ещё и грязным.

— Туда, блин, — буркнул Олег. — Знаешь такой анекдот? Ну, историю?

— Нет, — озадаченно ответил Богдан, поправляя грязный АКМ на груди.

— Подходит англичанин к кассе в аэропорту и говорит: «Плиз, уан чикет ту Даблин!»[5] — а кассир ему: «Куда-а, блин?!».

Горец ничего не сказал, лишь дико посмотрел на Олега. Конечно, смысл анекдота остался для него загадкой, и, когда Олег сам засмеялся над рассказанным, Богдан озабоченно заморгал.

— Да в порядке я, — успокоил его Олег. — Если нельзя вперёд — попробуем ползти назад.

* * *

Впереди из снега вынырнула избушка, поднятая на гладких столбах, с обомшелой лестницей без половины ступенек. Появилась, словно выросла из болота. Именно эта мысль первой пришла в голову Олегу, и он выругал себя за неё.

— Что это? — тихо спросил он. Богдан покачал головой:

— Кто ж то знает?..

…Бояться, остерегаться они оба уже устали. Попробуйте больше двух часов походить по болоту — в тумане, под снегом, то и дело ожидая нападения, да ещё и думая обо всякой чертовщине. Кроме того, избушка выглядела давно и прочно заброшенной.

— Ноги-то отвязываются, — сказал Богдан. — Глянем, будет — переночуем?

Олег представил себе сырую вонь, осклизлые топчаны, мох на стенах… Но ночевать на болоте не было не просто желания — не было возможности, и он кивнул:

— Пошли…

Вытягивая ноги из грязной жижи, мальчишки подошли к крыльцу. Тут было посуше, но всё равно оставалось не вполне понятным, кто и как мог тут жить. Пышная подушка мха затягивала ступеньки.

— Пойду первым, — почему-то приглушил голос Олег. Богдан, ни слова не говоря, кивнул.

Разбухшие доски под ногами не скрипели, а жирно чавкали. Олег толкнул дверь — с силой, готовясь к тому, что она разбухла — и влетел внутрь, споткнувшись о порог. Дверь распахнулась легко и бесшумно.

— Чёрт, чуть не упал… — выдохнул Олег, выпрямляясь.

— Скоро упадёшь. Совсем, — услышал он в ответ.

И увидел дырчатый ствол винтовки, направленный ему в живот. В небольшой комнатке за разбухшим столом сидели трое. Двое рядовых стрелков: один — за мощным комплексом РДС с зонтиком антенны, выставленным в окно; другой — боком к столу. Он и целился в Олега. В углу, прислонившись спиной к брёвнам и положив ногу на ногу, сидел офицер. На колене у него лежал пистолет, похожий на бластер из фантастических фильмов.

— Я же говорил — гость, господин командир, — удовлетворённо сказал стрелок.

— Хороший мальчик, — вяловато ответил офицер, двинув рубчатым стволом пистолета, — только очень грязный… Пусть проходит, а автомат у косяка оставит. И ремни снимет. А ты ему налей. Для храбрости.

Радист, ухмыляясь, плеснул в крышку от фляжки прозрачной жидкости. «Он сказал — «гость», а не «гости»,» — отметил Олег, шевельнув плечом и сбросив в руку автомат. Аккуратно поставил его к косяку. — А где остальные? Спят в соседней комнате? С РЛС я угадал, но какого овоща им на болоте нужно?..» — мальчишка взялся за пояс.

Короткий, негромкий свисток раздался из окна, и Олег засмеялся, опустив руки. Весёлая физиономия Богдана соседствовала там с РЛС и стволом автомата, нацеленным в голову офицеру:

вернуться

4

Праздник зимнего равноденствия. В этот день вся нелюдь выходит к людям, её можно видеть и разговаривать с ней.

вернуться

5

Пожалуйста, один билет до Дублина. (англ.)

— Ты, выпердок, — весело сказал Богдан, — накажи своим скотолюбам оружие бросить. И сам-то бросай, не то часом мозгами до стенки раскинешь.

Олег молниеносно подхватил автомат и нацелил его на ошалевших врагов. Вооружённый винтовкой стрелок сразу уронил её. И оттолкнул ногой, повинуясь жесту Олега. Офицер, помедлив, то же сделал с пистолетом. Радист молча кивнул на угол — там стояла вторая винтовка. Богдан исчез, чтобы через секунду появиться у двери — Олег отшагнул в сторону.

— Там все, — мотнул он головой на дверь в другую комнату. Богдан сделал два мягких шага, ногой распахнул дверь и открыл огонь от бедра. Радист метнулся за винтовкой — Олег срубил его короткой очередью, повёл стволом, вколачивая в стенку нагнувшегося за оружием второго стрелка. И направил автомат на вскочившего офицера — молча, но тот застыл, держа руки по швам, Из соседней комнаты раздались два одиночных выстрела, вышел Богдан и сел к столу, сбросив с мокрой лавки ногу убитого радиста. Пододвинул, придерживая локтем автомат, банку консервов.

— Ну так, — Олег, широко расставив ноги, сел возле печки, положил автомат на колени, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, — вот теперь поговорим. И не надо мне врать. Я, как и все подростки, человек ранимый и остро реагирую на неправду. Кроме того, я устал, промок и хочу спать и есть. Кто вы такой и почему охотитесь в неположенное время?

— Офицер штаба 23-го туземного фоорда, специалист связи капитан Пестемеев, — офицер сглотнул.

Богдан активно жевал что-то — похоже, что колбасу. Олегу стало завидно, он проглотил слюну и задал вопрос, который много раз слышал в кино:

— Ваша цель?

— Наводка вельботов с десантом…

— Врёте! В болото?! — перебил Олег.

— Вельбот может садиться и в бо… — начал офицер, но Олег снова перебил

— Врёте! Зачем эта бодяга, если полно мест для посадки на сухих равнинах? Я считаю до трёх, потом, если вы не скажете правду, вгоняю вам — пулю в лоб — раз…

— Тут будет базироваться штаб всей операции, сам анОрмонд йорд Виардта! Мы должны были дать наводку вельботам, но не с десантом, а с грузом!

— На болоте?

— Да-да, — заторопился офицер, — для создания дополнительной зоны безопасности…

«Похоже, не врёт,» — подумал Олег и спросил ещё:

— А зачем такие заморочки, ведь здешние племена фактически беззащитны перед вами?

На губах офицера появилась неуверенная улыбка:

— Но-о… уже двое суток, как разослали ориентировки, в которых указывается на возрастание опасности со стороны банд…

— Так, произошло что-то значительное? — быстро задал вопрос Олег.

— М-множество мелких нападений… пропали несколько небольших отрядов, патрулей… особенно на периферии… взорвали тропы во многих местах. Сбиты до десятка вельботов… И большой бой идёт недалеко от такой горы… на севере…

— Тёмной Горы, — сказал Богдан.

— Да, может быть…Уже почти сутки идёт, наши пытаются окружить несколько бан… ваших отрядов.

— Ясно, — кивнул Олег. — Вы уже передали сигнал о прибытии?

— Да.

— Когда следующий сеанс?

— Его не будет. Наводка действует постоянно, утром прибудут вельботы.

— Кажется, всё, — вздохнул Олег. Богдан, совершенно спокойно, всё ещё жуя колбасу, развернулся, выхватывая из кобуры «вальтер» — и выстрелил Пестемееву в затылок. Офицера подбросило, и он рухнул в рост на пол, не успев толком осознать, что с ним произошло. «Странно, — подумал Олег, глядя на то, как Богдан, продолжая жевать, тянет из ножен меч, — в болоте он умирал от выдуманных страхов, а тут укокошил столько народу — и ничего… А ты сам, Олег, что — не изменился совсем? И в лучшую ли сторону, если сидишь рядом с тремя трупами и думаешь о еде?»

— Ну как стать, ночевать-то будем? — спросил Богдан, примериваясь мечом к шее убитого. Потом передумал, убрал клинок в ножны.

— Придётся, — не слишком охотно согласился Олег. — Давай этих стащим в соседнюю комнату.

— Может, сразу в болоте утопим? — Богдан вздохнул. — Одно место забивают…

— Не гони, — Олег поднял палец. — Я кое-что придумал, слушай…

Олег в двух словах изложил свой план, глядя, как Богдан расплывается в улыбке. Когда Олег закончил, горец захохотал и, ударив кулаком о колено, азартно сказал:

— Вот то ладно! Й-ой, ладно!

— Мы ещё можем поспать, — Олег тоже улыбался. — Давай, ложись, а потом я тебя разбужу, ты подежуришь.

Богдан, на ходу снимая плащ и снаряжение, подошёл к лавке у печки, покачал её, сел, вытянув ноги:

— Обувку сниму, — сказал он, — ноги ором орут, второй день как не разувался.

— Давай, — Олег понюхал фляжку. — Водка, что ли?.. А колбаса вкусная?

— С нашей не поровняешь, — Богдан растянулся, повёл плечами: — Сырое всё сквозом, аж морозит, — он пошевелил ступнями в грязных разводах. — Хлеб добрый, одно тут у кого забрали.

— Ага… Ладно, дрыхни, — Олег ещё раз понюхал фляжку, и, брезгливо сморщившись, опорожнил её на мокрый, в наростах плесени пол. Потом, достав камас начал кромсать хлеб и класть на него куски консервированной колбасы и банки, торопясь и ощущая, что зверски голоден. — Богдан…

Ответом было мерное посапывание. Богдан спал, и его вымазанное грязью лицо было немного обиженным, как у маленького ребёнка.

Олег вздохнул и, жуя первый бутерброд, посмотрел в окно, из которого тянуло сквозняком. Снег прошёл, его сменил какой-то осенний дождь, заштриховавший панораму заболоченного леса. Из глубин его неслись странные, пугающие звуки, и Олег пододвинул автомат ближе.

— Что я здесь делаю? — вырвалось у него. Отложив бутерброд, Олег спрятал лицо в ладонях и надолго застыл так…

…Два часа спустя — по ощущению — он совершенно извёлся от безделья и внезапно напавшей зевоты — настолько жуткой, что после каждого зевка Олег серьёзно опасался: а удастся ли свести вместе челюсти?! Он просмотрел бумаги офицера, но они напоминали «Чёрный квадрат» — видно, что нарисовано, а что — непонятно начисто. Линейного алфавита данванов Олег не знал. Пейзаж за окном усыплял.

Наконец он поднялся, потянулся, чиркнув ладонями потолок и прошёлся по комнате туда-сюда, посвистывая, сквозь зубы и. размышляя, не выглянуть ли ему наружу. Может быть, и собрался бы, не почудься ему какое-то движение в смежной комнате.

В сырой и холодной одежде Олег вспотел, как в сауне. Не сводя глаз с двери, метнулся к столу, споткнулся по пути о лавку, ухватил автомат и, сбросив предохранитель вниз, на автоматическую стрельбу, прицелился в дверь.

Звук больше не повторялся. Не сводя автоматного ствола с двери, мальчишка чуть сбоку подошёл к ней и толкнул ногой. С сырым скрипом дверь распахнулась.

В комнате пахло стынущей кровью и сыростью. Звук повторился, и Олег увидел большущее крысоподобное животное — оно метнулось под опрокинутую лавку и исчезло под стеной. Олег перевёл дух и уже собирался закрыть снова дверь, когда увидел вторую — за печкой, общей для обеих комнат, низенькую и оснащённую большим кольцом, изъеденным ржой.

В Олеге ожило любопытство, пересилившее даже желание поспать. Ещё раз окинув взглядом трупы, он осторожно перешагивая через них, подошёл к двери и пошатал кольцо. Странно, что никто из стрелков не попытался уйти в эту дверь — а что не попытался, это точно, потому что кольцо буквально развалилось в руке у Олега, настолько пропитала железо ржавчина. Дверь не шелохнулась. Тогда Олег достал камас и попытался поддеть разбухший край двери лезвием. Это получилось — чавкнув, дверь отошла, внутрь упал луч света белой ночи, отразился от чёрной, ровной поверхности воды, неподвижным, стылым зеркалом замершей в полуметре от ног Олега. Когда-то это был подвал, но сейчас этот подвал оказался затоплен. Из воды выступали стол, высокие то ли нары, то ли стеллажи — не поймёшь, на которых что-то лежало… Олег всмотрелся — и понял, что на столе стоит пулемёт. Незнакомый, похожий на охотничье ружьё с длинным, круто изогнутым магазином сверху.

Несколько секунд Олег стоял, вздыхая и переминаясь с ноги не ногу, на пороге. Любопытство победило — вздрагивая и ёжась, он полез в воду, дошедшую до живота. Вода оказалась ледяной, но не настолько, чтобы не вытерпеть.

На нарах лежало полусгнившее тряпьё — то ли остатки одеяла, то ли просто рогожа. Оно начало расползаться, когда Олег взялся и потянул… а потом разом отдёрнулось, открыв человеческий череп.

Вскрикнув и едва не упав, Олег отшатнулся. Странно, он не так боялся мертвецов в комнате наверху, как этого черепа, взглянувшего ему в лицо пустыми глазницами. Но это и правда был всего лишь череп — и страх тут же прошёл. Олег осторожно сбросил остатки тряпья, открыв весь скелет.

Уже невозможно было понять, во что он одевался при жизни — одежда превратилась в то же осклизлое рваньё и слилась с одеялом. Но сохранились кожаные сапоги с подковками, ремни — поясной и плечевые — медные части которых съела зелень. И Олег понял, что перед ним лежит — военный. Из кобуры на поясе выглядывала рукоять такого же, как у Олега, нагана, рядом через прогнившие ножны виднелось изъеденное лезвие шашки, на рукояти которой ещё сохранился серый от сырости темляк. У стены, заплывшей грибом, лежал футляр бинокля — и Олег несказанно обрадовался, когда в руки ему лёг даже не тронутый ржавчиной немецкий «цейсс» начала века. На позвонках скелета сохранился серебряный православный крестик.

— Ещё один дедов соратник, — пробормотал Олег, берясь за распадающуюся кожу офицерской сумки.

Там оказались компас, совершенно тут бесполезные часы — большие, на цепочке — слипшиеся в один толстый рыхлый лист бумаги, коробка из жести, в которой мокло что-то с запахом сигарет, но похожее на лепёшку — и разбухшая от сырости тетрадь в плотном кожаном переплёте с замочком, рассыпавшимся от первого же нажатия. На коже был вытиснен встопорщивший перья имперский орёл — не республиканский, а именно имперский, с гербами губерний, цепью, мантией. И Олег понял, что это — едва ли соратник деда…

…Тетрадь оказалась дневником, заполненный чернилами — но строчки превратились в бурые полосы. Олег едва не заплакал от досады — и тут пошли страницы, написанные карандашом. У писавшего был чёткий, ровный почерк, разбирать который не мешали даже дореволюционные орфография и буквы типа «ятя» и «ижицы». Перед Олегом лежало доказательство того, что Мир — практически проходной двор. Дневник принадлежал штабс-ротмистру Особого Гусарского Его Императорского Величества полка при Этнографическом Комитете Министерства Иностранных Дел Российской Империи Сергею Кологривову. Разборчивые записи начинались с того момента, когда штабс-ротмистр возглавил охрану экспедиция профессора фон Валленберга, отправленную из Святорусского на север для картографирования лежащих там земель. Записи были то короткими, то пространными, но все отличались характерным для дневников тех времён тяжеловато-практичным и в то же время романтическим восприятием мира.

— Вспоминаются наши споры, — негромко читал вслух Олег, пристроившись у стола и забыв и о войне, и о мокрой одежде, и о посапывающем Богдане, — со студентом тогда ещё политехнического Сашей Протопоповым — сколь яростно он доказывал мне возможность правоты г-на Циолковского о возможной на других мирах жизни и к оным мирам путешествий. Я, признаться, мало понимал в его доказательствах, а горячность Саши меня смешила, его же насмешки приводили в ярость. Бедный Саша! Воспаление мозга свело его в могилу раньше, чем он смог бы получить доказательство — и блистательное! — своей и своего кумира правоты. Я бы рекомендовал его к нашей работе, он очень пригодился бы г-ну губернатору. И каково было моё собственное удивление, когда мне предложили эту службу! До сих пор не могу вспоминать без улыбки своего мальчишеского восхищения при мысли, что уподоблюсь я Стэнли и Ливингстону, героям романов Майн Рида и Жюля Верна, которые любил я читать ещё в кадетском корпусе… Сижу у костра, светят над головой по-иному рассыпанные, часто и неузнаваемые вовсе звёзды. Вспоминается радость матери и сестричек — как они все радовались, когда приехал я в отпуск, как удивлялись, когда выложил свои подъёмные: таких денег они и в жизни не видали (да и я тоже!), и как мама спрашивала с опаской, не занялся ли я чем нечестным, что мне, простому офицеру, так платят. Бедная мама, как же было трудно поднимать ей нас всех на тридцать восемь рублей пенсии после отца! Рабочий на заводе получает больше, чем платили вдове и троим сиротам героя туркестанского похода… Но хватит об этом. Даст Бог, отныне ей больше ни в чём не нуждаться. Жаль только, что не скоро увижу моих родных. Иначе просто нельзя… и неужели никому не смогу я рассказать о том, где был?! Это пытка!

Олег перелистывал страницы одну за другой. Не все даже карандашные записи удавалось разобрать…

— Сего дня на переправе через реку погибли урядник Пров Данилов и казак Егор Затрата. Они проверяли брод, когда какое-то чудовище вроде морского спрута схватило Затрату вместе с лошадью. Урядник Данилов, не желая бросать товарища, подскакал вплотную и стрелял из карабина, а потом рубил гадину шашкой, но она уволокла и его. Мы забросали омут, из которого она появилась, гранатами с химическими взрывателями, надеюсь — убили эту тварь. Но всё равно — очень жаль обоих казачков, акая страшная смерть… Упокой, Господи, души рабов твоих… Проводники из местных славян уверяют, что это было злое божество из близких к этим местам земель Ханна Гаар, которое называют Чинги-Мэнгу. А г-н Валленберг рвёт и мечет не столько от того, что погибли люди, сколько оттого, что не смог заснять это чудище на фотопластинку…

— Горцы — народ совершенно дикий, но в то же время благородный и полный достоинства и гостеприимства. Чем-то они напоминают германцев Тацита, про которых с таким увлечением рассказывал нам в корпусе подполковник Скосырев. Что удивительно — они, как и прочие здешние туземцы, не подвержены никаким болезням, и богатейший арсенал современной медицины не может нам тут создать тут ореола богов, которым, как правило, окружены европейцы среди племён отсталых. Оружия нашего они тоже не боятся, даже в некотором роде презирают его, чем отличаются от своих собратьев с юга, где с такой охотою брали в подарок берданки. Но нам очень рады, говоря, что «наконец обратом пришли братья, что порешили в ином мире встать.» Они убеждены, что их предки пришли с Земли, но тут ещё не очень ясно — похоже, переселение имело место несколько раз. Какие тут звёзды — они пушистые и похожи на котят. Хочется погладить…

— Похоже, я заболел. Пальцы кажутся невероятно толстыми, всё тело будто обложено льдом, а голова горит. Плохо вижу, что пишу — страница, то приближается к самым глазам, то становится не больше спичечного коробка. Не знаю, что со мной. Страшно хочется прилечь, чудятся голоса родных. Мы напрасно углубились в это болото. Жаль товарищей. Но, может быть, ещё кто-нибудь выберется?! Я буду ждать. А сейчас — прилечь, хотя бы ненадолго. Приду в себя — допишу…

…Олег вздохнул и отодвинул дневник. Не было никаких сомнений, что гусар не пришёл в себя и уже ничего не дописал. Неизвестная болезнь — судя по описанию, похожая на малярию — убила его. Странно — Олег жалел Кологривова куда больше, чем убитых, лежащих в соседней комнате. Если бы можно было взять дневник с собой! Олег с сомнением посмотрел на тетрадь. Тяжёлая и не маленькая. Нет, придётся оставить, как ни скверно…

К счастью, он не успел задуматься, что и ему может вот так же не повезти, как не повезло гусарскому офицеру — не успел, потому что снаружи, у крыльца, хорошо знакомый голос приглушённо воскликнул:

— О, то оно?

— Живой ногой идём, — поторопил второй голос, — я поверху мокрый до пят, а понизу — так по уши.

Улыбаясь, Олег повернулся к двери, и, когда она открылась, а Морок полез в неё, стряхивая воду с волос, вкрадчиво спросил:

— Холод, младших, значит, вперёд пропускаем?

* * *

Богдан так и не проснулся, хотя Морок, закутавшись в плащ, повалился на ту же лавку головой к его голове, даже не поев. Холод предложил ложиться и Олегу, но тот пожелал раньше услышать, каким ветром занесло сюда остальные пятьдесят процентов группы, а заодно рассказать и о своих приключениях.

Холод слушал и ел, покачивая головой и отпуская маловразумительные короткие замечания-междометия.

— Ты рассказывать собираешься — или так и будешь жрать?! — рассердился наконец Олег. Холод огорчённо посмотрел на только что вскрытую консервную банку и кивнул:

— Так слушай… Сажень на сотню мы прошли и о болото упёрлись. Обратом повернули, туманище пополз, ну мы и встали. Кричать думали, да Морок скажи: «А будь кто рядом — дозовемся, да кого?» Пождали ещё. От того ожидания гляди уши опухнут! Я-то: «Пойдём?» А он мнётся: «Страшно.» «Да не в болотину, — говорю, — кромкой к нашим пойдём.» Пошли. Шли, шли — вас и след простыл. Братушка мой расскулился, как щен: «Да и где они?! Да и утянули их в болотину, верным-верное! Да и идти-то нам куда?» Я-то: «Не скуль.» Он молчком пошёл, да время спустя говорит: «Этим местом избушка должна быть, одно Гоймир про неё поминал. Искать станем — Богдан про ту избушку припомнить мог…»

— Хрен он вспомнил, — мрачно ответил Олег. — Он сам… а! — Олег махнул рукой: — Так, а потом?

— Я-то про ту избушку и краем не слыхал — да что делать? Идём. Мыслю, смекаю: малым часом не добредём — прибью проводника. Туманом бредём, чудеса всякие морочатся — уводнев перепляс… Братишка мой лицом слинял, одно и мне не очень. Ну а там и вышли к избушке.

Мальчишки примолкли. Холод снова начал жевать, но уже без прежнего азарта, потом сказал: — Да ложись ты. Подниму я вас, посижу.

— А они? — Олег ткнул через плечо в спящих младших. Холод тихо засмеялся:

— А ты глянь. Глянь, глянь…

Олег тоже оглянулся. Морок и Богдан спали голова к голове и разбудить их не поднялась бы рука у самого строгого сержанта-сверхсрочника.

— Разбалуем мы их, — проворчал Олег мудрым и суровым голосом Ворчливого Ветерана С Золотым Сердцем из кичового голливудского ура-боевичка. — Ладно, пусть дрыхнут. Я тоже завалюсь.

— Давай, — Холод неожиданно широко зевнул, лязгнул зубами и заулыбался.

— Эй, эй, не усни, — посоветовал Олег, ложась на стол. Под голову он подложил свёрнутый плащ, а ноги поставил на скамью. Поза была не слишком удобной — Холод жевал и что-то похрюкивал — но Олег спал уже через несколько секунд…

…Дверь в избушку открылась, и внутрь заполз ледяной туман. Облившись потом от страха, Олег медленно повернул голову:

— Холо-од?..

Тот спал, уткнувшись лицом в стол. Олег, протянув руку, шарил ею вокруг в поисках автомата — и не мог найти.

Дверь распахнулась до седела и осталась открытой. Олег сел на столе и взялся за револьвер.

На пороге клубился туман, и в нём кто-то стоял. Олег видел человеческую фигуру, не больше, но это он видел точно. Взведя курок ударом ребра ладони, Олег спрыгнул на пол:

— Кто это? — резко, громко спросил он.

— Я, — ответил тихий глуховатый голос. Человек шагнул внутрь, и Олег, задохнувшись, опёрся рукой о стол, чтобы не упасть. Наган в его руке ходил ходуном.

Ночной гость был высокий молодой мужчина со щегольскими усиками, форме начала прошлого века. Его сапоги впечатывались в пол с чавканьем, словно в мокрую глину.

— Штаб-р-ротмистр? — выдавил Олег. — Что вам…

— Дневник, — ответит офицер.

— Зачем он вам? — Олег испытал облегчение от того, что мёртвый остановился у начала печки, не пошёл дальше в комнату. — Вы всё равно в него больше ничего не можете записать! — продолжал он упорствовать, сам не понимая, почему.

— Не всё написанное человек может прочесть, — возразил гусар. — Мёртвые знают куда больше живых, вам предстоит в этом убедиться очень скоро.

Олег не понял, как штаб-ротмистр оказался возле него. Холодная тяжёлая рука легла на плечо, и под её тяжестью Олег начал погружаться в оказавшуюся под ногами трясину — ощущение бездны внизу оказалось настолько непереносимым, что он не выдержал и… проснулся.

Конечно, Холод тряс его за плечо, повторяя:

— Что ты, что?

— Сон… — Олег сел и посмотрел на дверь. — Вот… блин!

— Кикимора навалилась? — понимающе спросил Холод. — Одно вставать пора. А они-то, — кивок на лавку, — спят, как с ярманки приехали. Ты криком закричал, а они и не поворотились.

— Умыться бы, — Олег провёл по лицу ладонью, повторил: — Вот блин…

Во рту был пакостный привкус короткого и беспокойного сна. Подтягивая ремень, Олег вспомнил:

— Эй, ты ведь не спал совсем! Ложись, дрыхни, а мы сами всё сделаем…

— Да вот то ещё… Будим их?

— Будим, — согласился Олег и вздохнул: — Как там наши? Небось, всё ещё этих покойничков ищут.

Холод не ответил — кинул пустой консервной банкой, угодив в спину Богдану — тот вскочил с таким обалдевшим лицом, что Холод засмеялся, а Олег сказал:

— Страшный Суд проспишь.

— Мой черёд?! — Богдан оглядывался, моргал. — Холод?!. А где… й-ой, вот! Как вы тут?!

— Из болотины выползли, — пояснил Холод, а Олег строго добавил:

— Проспал ты всё на свете. Вон, Холод за тебя караулил.

— Будет тебе, — махнул рукой тот, — он одно не поймёт никак, часом на каком свете… Мы вам, отоспаться дали, побуди Морока…

…— Я сперва думал — устроить ловушку на болоте, — говорил Олег, пока они все приводили в порядок оружие. — А потом ещё доработал. Вытащим на крыльцо пару солдат, слегами по-тихому подопрём, а сигнал ориентируем на опушку, где мы с Богданом чуть не утонули. На вид место ровное. Аппаратуру беру на себя.

— Догадаются, — возразил Холод. Олег пожал плечами:

— Да ну и на здоровье. Мы-то чем рискуем? Нас тут уже не будет… Помогите всю эту фигню вытащить.

* * *

— Выйдешь в поле, сядешь срать — далеко тебя видать, — задумчиво сказал Холод, вытягивая из грязи по грудь увязшего в ней Морока.

— Родичи-Сварожичи, что вы меня лосем не сотворили? — пробормотал тот, опираясь на карабин.

— Одно рога его ты видел? — поинтересовался Богдан, помогая ему встать на ноги.

Олег покидал болото с большим облегчением. Его здесь не оставляло чувство нереальности окружающего и… то ли его, Олега, чуждости, то ли мира болотного — ему, Олегу. До кромки оставалось совсем немного, Олег потянулся и совсем было собрался сказать что-то жизнеутверждающее, когда увидел впереди между деревьями движущиеся ровным шагом, пригнувшиеся фигуры хангаров. Они шли тяжело, по кольчужную оторочку своих кафтанов в грязи, но уверенно, наклонив стволы винтовок.

И ясно было — предельно ясно — что они видят четверых подростков тоже.

…Плюхнувшись в грязь, ребята немедленно расползлись в стороны. «Калашниковы» (на двух — подствольники) и «архар» были, конечно, хорошим оружием, но хангаров оказалось до сорока, и первые же секунды боя выявили у них не меньше десятка пулемётов. Пули с мокрые треском прошивали стволы деревьев навылет и подсекали ветви кустов, простреливая всё болото вглубь.

— Попались, как куры в ощип, — поделился впечатлениями Холод. — Кровь Перунова, у меня есть-то две сотни да полста к пулемёту! — он имел в виду свой РПК.

— Попробуем заставить их залечь! — азартно ответил Олег. — И уйдём через болото!..

Он хотел ещё что-то добавить, но осёкся, услышав в изумлении то, что раньше доводилось слышать только в фильмах:

— Эй, э-э-эй, бандит, сдавайся! — закричали со стороны хангаров на городском диалекте. — Оружие бросай, выходи, слышишь?!

Бам! Бам! Олег и Богдан разом, разрядили подствольники. Гранаты, детонируя в полёте о ветви кустов, разрывались над лежащими хангарами, осыпая их мелкими осколками. В ответ послышалось карканье: «Харр, харр!» — и хангары, повскакав на ноги, побежали вперёд, стреляя от животов из винтовок.

Командовать уже не имело смысла. Олег стрелял на уровне груди бегущих длинными очередями, пока автомат не уводило в небо, слыша, как бьёт РПК и ругается слева, стреляя из «архара», Морок. Богдан отстреливался чуть дальше, и все четверо старались менять позиции, ползая в грязевой каше на самом краю болота.

Хангары залегли, возобновив стрельбу из пулемётов. До них оставалось шагов сто, не больше.

— То ещё! — крикнул Холод, указывая налево. Быстрым шагом оттуда, пригнувшись, подходили по кромке болота ещё хангары. — Окружают, Вольг! — он перенёс огонь пулемёта на них.

— Морок — к нему! Богдан — сюда! — отрывисто скомандовал Олег, стреляя в офицера-славянина, поднимавшего свой отряд. Тот встал на колено с перекошенным лицом и рухнул на бок, винтовка воткнулась стволом в грязь. Хангары каркали своё, но больше не вставали. Однако второй отряд продолжал наступать.

Морок, перебегая, вдруг повалился наземь и, ругаясь, покатился к кустам, пытаясь зажать рану в правом боку. Холод на миг повернулся, его лицо сделалось отчаянным, но от пулемёта он не оторвался. Богдан, распластавшись рядом с Мороком, начал ловко бинтовать его, помогая зубами.

— Тебе надо угодить с ним! — крикнул Олег.

— То ещё! — огрызнулся мальчишка.

— Искалечу, дубло! — прохрипел Олег, яростно стреляя снова и снова.

— Перепугал! Вон Холод его потащит, они одно стать, братья!

— У-у… — Олег плюнул. — Да куда же вас столько… Ну вы тупые всё-таки… Холод, тащи его в лес!

— Бро… бросить?! Тебя бросить?! — Холод не повернулся, он менял магазин.

— Спасай брата! Найдёте наших — расскажете! Ну?! Я тут командую!

Холод оглянулся. С виска у него, из-под повязки, густо ползла кровь. Горец был в растерянности. Бросить друга?! Но брат! Брат!

— Мечи и камасы у нас возьмите! — Олег не понимал, что кричит, не понимал и того, что приговаривает себя и Богдана к смерти. Он поступал так, как поступали Положительные Герои в фильмах. — Давай скорей, пока не обошли!

Холод, не переставая ругаться, взял пулемёт на ремень, перехватил у Олега и Богдана перевязи с холодным оружием и, взвалив на плечи Морока, ползком потащил его за кусты. Несколько хангаров сунулись наперерез, но Олег короткими очередями уложил их в болото. Богдан отстреливался из-за валуна. Олег окликнул его:

— Мотай отсюда!

Тот сделал одной рукой межпланетный неприличный жест и швырнул, приподнявшись, «лимонку» в перебегавших группкой хангаров. Олег примкнул к автомату сбоку штык.

— Надо было патроны у ребят взять, — запоздало пожалел он. — Бог…

Что-то со звучным шлепком упало в грязь рядом. Олег обернулся и увидел слегка выступающий из жижи серо-зелёный бок гранаты. В метре от себя.

Он успел вжаться всем телом в грязь и открыть рот…

…Влажная тряпка прошлась по лбу, уменьшила боль. Олег открыл глаза. Богдан стоял над ним на коленях, выжимая оторванный кусок рубахи.

— В себя возвернулся! — обрадовался он, когда Олег моргнул. — Я часом боялся — всё ж убило тебя!

— Где мы? — сквозь кашу, забивавшую рот, выдавил Олег. — Что со мной было?.. Ой, голова…

Богдан нахмурился и сел рядом, продолжая крутить тряпку.

— В плену мы, — ответил он. — Тебя одно гранатой стукнуло, я-то к тебе кинулся… ну и навалились, повязали…

— А ребята? — Олег пошевелился, повернул голову, схаркнул липкую кашу. Они лежали возле чёрных резиновых колёс какого-то прицепа и несколько хангаров, похожих на Страшилу из «Волшебника Изумрудного города» в нелепых плащах, накинутых поверх доспехов, стояли неподалёку, направив на лежащих короткие копья, украшенные цветными хвостами.

— Не вытропили их, — Богдан опёрся затылком о. колесо. Теперь, когда Олег очнулся, он почувствовал себя спокойнее — всё-таки не один… — Что будет часом, с нами-от?

— Выше нос, — Олег скривился и сел, — Худшее уже произошло — мы в плену. У вас тут есть какие-нибудь конвенции? По правам военнопленных или о несовершеннолетних? Нет? Жа-аль…

Часовые вытянулись, демонстрируя неожиданно хорошую выправку. Подошедший человек был явным славянином — тоже в плаще, но сидевшем куда более прилично. Однако глядел он на мальчишек, словно на отвратительных животных. «Хобайн? — подумал Олег. И вспомнил вдруг, что самыми страшными воинами турок были захваченные и воспитанные ими дети европейцев. — Похоже, хана.»

— Бандиты, — удовлетворённо сказал между тем офицер. — Рад, что мы с вами сможем разделаться, как вы того заслуживаете!

Олег придержался рукой за колесо и заставил себя встать.

— Мы не бандиты, а партизаны. Мы защищаем свою землю.

— Молчать! — глаза офицера сузились. — С тобой разговор вообще будет особый — похоже, ты из наших мест! А пока на допрос со мной отправишься ты! — он ткнул в сторону Богдана, который побледнел так явственно, что офицер зло усмехнулся.

— Этот парень — только мой подчинённый, — упорствовал Олег. — Вам надо допрашивать меня…

— Молчать! — повторил офицер, указывая на Богдана хангарам. Ещё двое из них уткнули в грудь Олегу копья, и он смог только крикнуть:

— Держись, не бойся!

…Когда Богдана впихнули в палатку, где уже сидели несколько офицеров, он почти возблагодарил богов — тут было тепло и сухо. Мальчишка осмотрелся, потом переступил с ноги на ногу — на пол натекла лужа.

— Чёрт побери, — шевельнулся на стуле высокий офицер, не старый, но седой, — да это же мальчишка! Сколько тебе лет, горец?

— Четыренадесятая весна, — угрюмо, но без промедления ответил Богдан. Он решил не врать, по возможности. Было страшно, и страх не уходил.

— Какая разница? — резко спросил третий офицер, узколицый, похожий на лису. — Они все опасны, и чем моложе — тем хуже — потому что их ещё не учили. Второй — тоже щенок, но между прочим я уверен, что именно он уничтожил группу Пестемеева и подстроил крушение вельбота штаба! Похоже, он вообще с юга и даже ещё более опасен, чем этот дикарь…

— Хорошо, хорошо, — поморщился седой, — допрашивайте сперва этого…

— Имя? — качнул пальцем лисолицый.

— Богдан из племени Рыси, — мальчик старался твёрдо держаться на ногах.

— Кто командир… воевода твоего… твоей четы?

— Я… — мысленно Богдан попросил Дажьбога о помощи и отчеканил: — То я не отвечу.

— Этот, что с тобой, сказал, будто он твой воевода! — офицер встал на ноги и заложил руки за спину.

— Вёснами он старше, потому и приказы приказывал, — пояснил Богдан. — А воеводой над нами не он.

— О чём он говорит? — весело спросил третий офицер, совсем молодой блондин, вдруг живо напомнивший Богдану дядю-стрыя[6], погибшего зимой.

— У них жёсткая система, — пояснил негромко седой, — второй пленный старше возрастом, поэтому назвался командиром.

— Численность вашей четы? — задал новый вопрос лисолиций.

— То я не отвечу.

— Что собираетесь делать?!

— То я не ведаю.

— Куда идёте дальше?!

— То я не ведаю.

— Где останавливались в прошлые разы?! Кто помогал вам?!

— То я не отвечу.

Удар был очень сильным и неожиданным. Богдан отлетел к выходу и не упал только потому, что один из часовых ударил его прикладом в спину — Богдана бросило вперёд, он рухнул ничком. Сел. Слизнул кровь, двумя струйками тёкшую из носа. Встал и выпрямился.

— Сколько чёт выслало ваше сучье племя?! — прошипел офицер. — Говори, дикарь!

— То я не отвечу, — твёрдо сказал Богдан.

— Отвечай!

— Я на те вопросы отвечать не стану, — Богдан хлюпнул разбитым носом.

— Ваше племя имеет прикрытие с востока?!

— То я не отвечу.

— Послушай, — лениво сказал белокурый офицер, — ну что ты дурака валяешь? Тебе ещё и четырнадцати нет. Отбарабань, что спрашивают, и поедешь в школу. Или ты боишься, что тебя расстреляют? Мальчишки твоего возраста вообще не имеют права участвовать в боевых действиях на любой стороне.

— А хобайны? — Богдан снова хлюпнул. Офицер засмеялся:

— Дети-хобайны?! Это же сказка времён восстания!

Богдан зажмурился. И вспомнил Славко, который, сгорая на костре, пел боевую песнь Рысей.

Он открыл глаза, и без страха взглянул на офицеров:

— Переветчики вы, перескоки, — презрительно сказал он. — А у нас коли беда у ворот — каждый мужчина клинок берёт. Вот и весь вам сказ на ваш спрос.

— Значит, ты — взрослый мужчина и воин? — подался вперёд лисолицый. — Ну что же — тогда тебе не на что будет жаловаться…

вернуться

6

Дядя со стороны отца.

…— Ты не похож на горца.

— Я горожанин, — коротко ответил Олег, гладя поверх голов допрашивавших.

— Откуда?

— Из Харианы, — вспомнил Олег одну из надписей на дедовом приёмнике. А вспомнив — испытал стремительный, похожий на падение в пропасть, ужас от того, как быстро и страшно для него всё закончилось.

— Имя?

— Олег М… икичев.

— Возраст?

— Мне пятнадцать.

— Господи, — покачал головой сухощавый офицер.

— Меня интересует, — заставил себя Олег держать тон, не скатываясь на скулёж, — что случилось с моим младшим товарищем. С Богданом.

— У него свадьба, — ответил офицер, ведший допрос. Седой уставился в стол. — Он сейчас гуляет. Хочешь посмотреть?

— Если с ним… — начал Олег, но офицер крикнул:

— Советую отвечать на вопросы, а не ставить условия? Наши хангары — дикари похуже ваших друзей, они ещё не все отказались от человеческого мяса! Кроме того, они часто путают пол своих пленных!

— Перестаньте, — досадливо оборвал седой.

— Где, Богдан?! — Олег не слышал угроз.

Когда в палатку волоком втащили окровавленного, с бессильно мотавшейся головой горца, Олег смотрел на него одну секунду. Ровно. Потом, молча и молниеносно развернувшись, достал допрашивавшего его офицера панчем с правой в челюсть.

* * *

Низкие серые тучи, тянувшиеся под ударами холодного ветра с севера на юго-запад, к Ан-Марья, распарывали толстые, грязные брюха о верхушки столетних сосен, рвались на длинные лоскуты, проливавшие ледяной дождь. Земля, казалось, кипит — жидкое месиво, в которое она превратилась, вспузыривалось под ударами жёстких ливневых струй. Дождь хлестал почти сутки… а до этого почти сутки лепил мокрый снег, и всё кругом промокло, раскисло и подёрнулось мутной вуалью из дождевой пелены.

Лагерь у южных отрогов Дружинных Шлемов был тих. Хангары, сидя в палатках, покуривали дурь из маленьких трубочек да тянули заунывные песни под аккомпанемент похожих на балалайки кумр. Славяне просто отсыпались.

Полевые орудия, уныло поднявшие зачехлённые хоботы стволов к небу, сгрудились в углу лагеря. Часовой в чёрном от воды плаще медленно месил остроносыми сапогами грязь. Его похожее на глиняную маску лицо под капюшоном было исполнено сонного равнодушия. На плоском штыке, задранном в небо, поблёскивали капли.

Около колёс крайнего орудия, ушедших в грязь до ступиц, застыли в чудовищно неудобных позах раздетые догола мальчишки. Они полусидели на корточках — полустояли на коленях. И, если всмотреться, становилось ясно, что поменять положение им мешают тонкие стальные тросы. Встать в рост не давал один, пропущенный в колесо и стягивавший за спинами руки пленных. А сесть или хотя бы встать на колени препятствовал другой — петлями охватывая шеи, он проходил над стволом. Садистский интерес заключался в том, кто раньше ослабеет и, упав, удавит товарища. В полной мере наслаждаться происходящим мешала погода.

Дождь стекал по телам мальчишек, пего-синим от кровоподтёков и грязи. Но они даже и не дрожали больше, замёрзшие до такой степени, когда ни холод, ни ветер уже не воспринимаются.

Богдан был почти без сознания. Приоткрытые посиневшие губы чудовищно распухли. Распухшими были и ступни мальчишки — грязь вокруг них мешалась с кровью, выступившей из-под ногтей — его били по ногам шомполами. Олег, сохранивший больше сил, нет-нет, да и вытягивался, как мог, вверх, давая Богдану на минуту-полторы встать на колени полностью. Потом трос тянулся — и Богдан совершенно безропотно приподнимался, двигаясь, как во сне.

Богдан мотнул головой — даже не мотнул, перекатил её сплеча на плечо, со свистом втягивая воздух.

— Эй, — позвал Олег, чуть повернув голову. Богдан не отозвался, Олег повторил: — Эй!

— А-а-а?.. — послышался вздох.

— Ты главное глаза не закрывай, слышишь? — обеспокоенно приказал Олег. — Ну, слышишь?! И не молчи ты, говори со мной, усёк?! Говори!

Говорить Богдану не хотелось. Ему хотелось спать, потому что во сне не было тупой боли в ногах. Умом мальчишка понимал, что это желание и есть смерть, но тело почти не повиновалось. Во сне было тепло и тихо…

— Не смей спать, Богдан! — тормошил его Олег. — Шесть умножить на двадцать пять — сколько?!

— Не вяжись… — осветил Богдан. — Я малое время посплю, мне надо… а ты вяжешься, чтоб тебя…

— Так, ругайся на меня! Ну, ещё!

Но Богдан ещё что-то пробормотал и умолк. Олег звал, дёргал трос, ругался, но Богдан больше не отзывался, и Олег понял — всё. Петля начала давить шею — Богдан всё дальше и дальше уходил «за край», как здесь говорили, а с ним уходил и он, Олег.

Олег взглянул в тоскливое серое небо и закрыл глаза…

…Часовой подошёл к пушке, возле которой были привязаны мальчишки. Глаза обоих были закрыты, они ещё дышали, но уже совсем слабо. Спустив штаны, хангар помочился в лицо младшему. Потом присел и погладил его по бедру — оно было холодное и мокрое, как у забытого на дожде трупа, но часовой всё равно ощутил сильное желание…

…Каменная россыпь на склоне холма была так же мокра, как и всё вокруг. И пришлось бы очень долго вглядываться, чтобы понять — многие из валунов вовсе не валуны, а лежащие совершенно неподвижно люди в плащах.

— Часовой около них один, — сказал Йерикка. Гоймир чуть наклонил голову: с бровей и ресниц упали чистые капли:

— Дождь на руку лёг. Надо живой ногой ребят вызволить. Одно жаль — отпускать нечисть!

— Ввосьмером всех не перережем, — Йерикка слизнул капли с губ. — Но ночью мы сюда вернёмся…

…Часовой вгляделся. На какой-то миг ему показалась глупость — что камни на склоне движутся. Нет, конечно, даже в этой земле такого не бывает. Дождь и сбегающие с холмов ручейки смутили его.

Он дошёл до конца, своей тропинки, повернулся и снова вспомнил о мальчиках возле орудия. Их скорченные фигуры синевато-белыми тенями выделялись возле колёс. Младший почти лежал в грязи. Старший, мучительно подавшись вверх, застыл, дождь барабанил по груди и запрокинутому лицу. Мельком подумав об их мясе, часовой решил всё-таки попользоваться младшим, даже если тот издох.

Он уже почти дошёл до пленных, когда что-то заставило его обернуться. Он вдруг почувствовал… нет, не страх. Внезапное и острое, как нож, понимание того, что уже мёртв. Медленно — очень медленно и очень покорно — часовой обернулся.

Он прошёл мимо своей смерти. Славянин с грязным лицом встал прямо из лужи. Сверкнули зубы — он улыбался. Страшное изогнутое лезвие ножа покрывала та же грязь.

— Молчи, — сказал Гоймир по-хангарски. И хангар вспомнил рассказы своего дряхлого прадеда, над которыми он смеялся. О давних временах, когда не было Хозяев. И о жутких славянах-саклавах, духах-буссеу, которые приходят в ночи… приходят в ночи…

— Пощади, — часовой упал на колени в грязь. Сильная рука откинула ему голову. Хангар увидел оскаленные зубы, серые глаза, пряди рыжих волос, прилипшие ко лбу.

Огненная, узкая боль пересекла горло наискосок, лишив возможности вдохнуть… и жить.

Йерикка, держа наготове камас, побежал к орудию. Когда Гоймир и ещё двое ребят подоспели, Йерикка, ругаясь на двух языках, раскручивал узлы троса.

Казнь, которой подверглись попавшие в плен, поразила горцев, не отличавшихся сентиментальным добродушием. Богдан совсем застыл, дыхание его было редким и неглубоким. Олег тихо хрипел, из углов рта текла пена, которую тут же смывал дождь.

Ревок оттолкнул Иерикку, в его руке оказались ножницы из штыка и ножен от него. Двумя точными движениями Ревок перекусил трос. Гоймир перекинул через плечо Богдана. Йерикка, раня пальцы, расширил петлю на шее Олега, тот со свистом втянул воздух и надсадно закашлялся, но в себя не пришёл.

Рослый и сильный, Йерикка легко поднял друга и накинул на него свой плащ, а потом уверенной охотничьей побежкой горцы покинули вражеский лагерь — так же тихо и незаметно, как и появились в нём.

* * *

Когда Олег пришёл в себя, над ним был низкий пещерный свод, на котором плясали тени. Рядом горел, распространяя приятное тепло, костёр. Олег лежал, закутанный в два плаща — восхитительно сухих. На шее и руках плотно лежали бинты.

— Пришёл в себя? — послышался, весёлый голос. Олег повернул голову, морщась от боли в шее. Рядом с ним сидел Морок. Увидев, что Олег смотрит на него, мальчишка весело сморщил нос: — На вот, попей.

«На вот» оказался густой и горячий бульон. Первые несколько глотков отплатили болью в горле, но дальше дело пошло легче. Опустошив котелок, Олег снова прилёг.

Теперь он мог понять, где находится. Кроме него и Морока никого в этой небольшой пещерке не было.

— Где остальные? — спросил Олег. — Что с Богданом? Я помню, что он отрубился…

— Да ничего ему не отрубили, — возразил Морок. — Тут он, в веске обок, у верного человека. Вытянет! — Морок поправил плащ на Олеге. — И прочие не далеко. Дождь перестал-от, они и поджидают прочие четы. По ночи охота будет на тех, что над вами измывались. Й-ой, не повезло мне! — Морок с досадой коснулся бока.

— Я бы тоже не прочь подняться, — сказал Олег. У входа зашуршал папоротник.

— Где тут наш обмороженный? — весело спросил Йерикка, вваливаясь в пещерку. — Всё ещё симулируешь? — насмешливо спросил он, но руку Олегу пожал с неуклюжей нежностью и задержал в ладонях.

— Вроде того, — ответил Олег. — Мне тут сказали, что я не должен вставать…

— Конечно, не должен, — подтвердил Йерикка. — Ты же не хочешь нам провалить всё дело, споткнувшись в самый решающий момент?

Он положил под бок Олега свёрток из ткани и откинул его край.

В свёртке Олег увидел рукояти меча и камаса.

* * *

…Чета Гоймира ушла на запад, мимо Лесного Болота, к Светлым Горам, чтобы, перевалив через них, продолжать активные боевые действия в глубоком тылу противника — на просторах долины Древесная Крепость, между реками Смеющаяся и Горный Поток. Вместе с ними на запад двигались дождевые тучи.

Олег, вскочив не большой камень, повернулся лицом к долине, остающейся позади. Туман скрывал Мёртвую Долину. Южнее свинцово поблёскивали озёрные воды Светозарного, дальше, возле цепи Дружинных Шлемов, ещё тянуло дымом от сожжённого лагеря врага, а за их цепью высился пик Слёзной, вновь увенчанный тучами…

…— О чём задумался? — спросил Йерикка, вставая рядом. Пулемёт у него висел наискось через грудь, стволом в землю.

— О людях, — вздохнул Олег. — Йерикка, ты же ботаник, скажи мне, отморозку с Земли: куда уходит всё то, что мы делаем?

— О труды, что ушли, их плоды, что ушли, головы и рук наших труд… — понимающе прочёл Йерикка. — Что же… Большое складывается из малого. И если оно ОЧЕНЬ большое, малости просто стараются и превращаются в общий фон.

— Ты о Круге? — тихо спросил Олег. И вздохнул, а Йерикка молча кивнул. Только вчера Олег узнал, что младший из тех, с кем он когда-то в башне обсуждал охоту на снежищ, погиб двое суток назад в бою у Тёмной Горы. — Но его-то мы не забудем!

— Мы — да… Но больше о нём нигде не будет сказано. А если мы проиграем — уйдёт и эта память… — и Йерикка снова удивил Олега: — Знаешь, как говорил Омар Хайям:

— Мы уйдём в никуда — ни забот, ни примет. Этот мир простоит ещё тысячи лет! Нас и прежде здесь не было — после не будет… Ни убытка, ни пользы от этого нет…

Олег помолчал и ответил с вызовом:

— А я знаю другие стихи…

И на самом пороге смерти Тени теням шепнут Убеждённо и дерзко: «Верьте! Вечен ваш труд!»

— Киплинг, — определил Йерикка. — Ты молодец, Олег.

— А? — удивился Олег. — Не я, а Киплинг!

— Пойдём, — улыбаясь, Йерикка хлопнул Олега по плечу, — а то отстанем!

* * *

Ночью температура в Светлых Горах упала до —20оС. Выщербленное Око Ночи светило всё равно ярко, мешаясь с повисшим над самым горизонтом солнцем.

Чета Гоймира остановилась лагерем недалеко от истоков Горного Потока в пещере — точнее, углублении с широким выходом, посреди которого разожгли костёр. Конечно, всё равно было холодно, но не настолько, чтобы жаловаться. День пути по горам принёс «урожай» каменных курочек и каких-то клубней, похожих на картошку, к которой горцы относились с таким недоверием — а эти клубни лопали и ничего. НЗ по-прежнему сохранялся, пополненный в разбитом лагере врага почти земного вида консервами.

— Как с погодой будет? — поинтересовался Гойшир, обгладывая ножку курочки.

— Облака не натянуло, марева, об Око нет — должно, хорошая, — предположил Резан. — Верховка вот пойдёт верно — да станем по ровным уклонам держаться, оно и ничего… А всё одно — скоро надо отсюда уходить.

— И я то думаю, — проворчал Гоймир.

— Что там, куда мы идём? — потихоньку спросил Олег у Йерикки, который готовился лечь, расстилая плащ.

— Прохладно, — ответил рыжий горец, — долина на плоскогорье, постепенно к Ан-Марья понижается. Сосновые леса и луга…

— Живёт кто-нибудь, я вот про что?

— Да-а… правда — немного. Но там есть дороги, хорошие дороги. Когда-то там жили Медведи. Данваны истребили их.

Гостимир сидел за небольшой рацией, которую ради интереса прихватил в лагере. Неожиданно он рассмеялся и, сдёрнув наушники, включил внешнюю трансляцию:

— Й-ой, слушайте!

Мальчишки все обернулись на звук. Где-то — очевидно, далеко — девичий голос, слабенький и какой-то мяукающий — распевал бессмыслицу:

— Самцы опереньем ярким привлекают самок Самки в ответ испускают манящий запах Самцы охмуряя самок визжат и воют Самки то откроют глазки то снова закроют… [7]

— Выключи! — крикнул Йерикка, кривясь. — Слышишь, выключи немедленно!

— Ты что? — удивился Гостимир, выключая рацию. — То с юга. Это… как то сказали…

— Группа «Гормональный препарат», — по-прежнему морщась, ответил Йерикка. Олег чесал нос — слова показались ему знакомыми, но он не мог вспомнить, откуда? Может быть, он слышал их на Земле? М-да, от такого успел отвыкнуть… А Йерикка, потирая щёки ладонями, словно у него зудела кожа, сказал:

— Слушать это так же опасно, как колоть дурь, — и добавил: — Вир врикан анс мар хлаутс — стриука альс славе, сайан слим, алан фалр, деад хайлс…

Лица горцев стали ожесточёнными — настолько ожесточёнными, что Олег не сразу, решился спросить:

— А что это, Эрик?

— Один из постулатов обращения со славянами, — нехотя ответил тот и сплюнул, будто рот очищал от сказанного: — Коротко — славянам ничего, кроме грязи.

— Про какое дело хоть песнь-то? — поинтересовался Морок. Простейший вопрос вызвал сильное затруднение у присутствующих. Со слухом у всех был порядок, с — мозгами — тоже, но уловить хотя бы оттенок смысла в «песне» никому не удалось.

— Ты бы спел Гостимир, — попросил Олег. Остальные закивали — после этой радиочуши хотелось послушать что-нибудь своё. Даже где-то почвенное и посконное, как отметил про себя Олег, глядя на Гостимира, достающего гусли. Несколько парней полезли за кувиклами, но Гостимир отмахнулся:

— Ой не надо. Послышит кто ненароком — решит одно Змея в горах казнят… Вот то слушайте, — и он положил пальцы на струны…

вернуться

7

Стихи С. Селюнина.

…Если честно — Олег плохо помнил, о чём пел Гостимир в тот холодный вечер у костра. Он очень устал — больше остальных, потому что ещё не оправился от короткого плена, поэтому лежал на плаще, перебирал пальцами за пазухой дарёную Бранкой повязку, которую разыскал в разгромленном лагере Йерикка и отдал Олегу — и не слышал слов. Но было ему грустно и в то же время хотелось поскорее в бой, и отзывалась песня тоской по дому и ожиданием чего-то великого и радостного, как Чаша Грааля, которую обязательно обретёт достойнейший… а те, кто не дойдёт, обретут смерть, какой заслуживают воины…

…Говорят, когда пел великий Боян, князь-певец — даже Солнце замирало в небе, останавливался Дажьбог послушать земного певца. И даже самые злые и подлые люди не смели творить злых и подлых дел. А всё лучшее, что есть в человеке, выходило наружу, и трус совершал подвиги, скупец давал серебро, не глядя и не требуя возврата, чёрствый сердцем влюблялся и шёл на смерть за любовь… А Кощей-Чернобог в своём дворце зажимал уши, падал без сил и выл от страха.

Так было, когда пел Боян.

Тогда слово могло расколоть скалу и повернуть вспять реку…

…Те времена ушли. Измельчали слова. А люди стали сильнее. Словом не остановить данвана и не сбить его вельбот. Для этого нужно оружие — автоматы и ракеты.

И ещё кое-что.

Смелая душа. Без неё всё остальное — хлам. Даже самая могучая техника — ничто.

А смелую душу по-прежнему будят в человеке простые слова.

Как в те времена, когда пел Боян.

… — Чего нам бояться на вольном пути?! Смотри, ещё сколько у нас впереди! Подумаешь, дождик, подумаешь — снег… Гроза — на минуту! А Солнце — навек!

Гостимир пел — и время не замечалось, оно таяло на фоне голоса и звона гуслей…

… — Чудеса ещё не разгаданы, И не все слова ещё сказаны, И среди зимы оставляем мы Полчаса для весны!..

И когда уже люди стали засыпать, Гостимир всё пел — для самого себя. Но Олег слушал — слушал, лёжа у костра под плащом и подперев голову рукой…

…— Но ведь в жизни солдаты мы! И уже на пределах ума Распадаются атомы, Серым пеплом сметая дома! Как безумные мельницы, Машут войны крылами во мгле… Скоро с сердцем простреленным Припаду я, убитый, к земле… Крикнув бешеным вороном, Весь дрожа, замолчит пулемёт… И тогда в моём сердце разорванном Голос твой запоёт…

…Олег уснул под песню. И ему приснилось, что он дома — на Земле, с мамой, отцом, Бранкой и Йериккой сидит на крыльце дедова дома и слушает поющего под гитару Гостимира.

* * *

Утром с горных вершин в обе стороны скатилась волна фёна, который тут называют верховкой — тёплого, упругого ветра, срывавшего вниз лавины и камнепады. На перевалах ветер дул и ревел, как в аэродинамических трубах на заводских испытательных стендах.

Чета зашевелилась только к девяти утра — лязгая зубами и дрожа, выползали мальчишки из-под плащей, раскочегаривали костёр, кипятили чай и, ещё не проснувшись, жевали остатки ужина. Потеплело, и над горами скопились тучи.

— Этим днём горы перевалить надо да и спускаться, — Гоймир засыпал костёр пылью пополам со снегом. — Ближний перевал далеко ли?

— Девять вёрст, — сообщил Одрин. — По вечеру уж треть от спуска одолеем. Так — разом снег не падёт.

Все подняли лица вверх. Тучки выглядели подозрительно — ой, подозрительно!

— Добро, гляди не гляди, а снег не заворожишь, — вздохнул Гоймир. — Пошли…

…Перевал уже затянуло туманом. Гоймир, осторожничая вполне объяснимо, выслал вперёд дозор — и скоро выяснилось, что не зря. Дозорные вернулись бегом.

— Катят! — выдохнул Холод. — Й-ой, много, много!

— Кто-то снега опасался? — спросил в пространство Йерикка.

Гоймир не растерялся ни на миг. Несколькими короткими командами он прояснил ситуацию, и дорога через перевал очистилась — горцы рассыпались по склонам с обеих сторон дороги.

Ждать пришлось недолго. Сначала через перевал проползли несколько раньше Олегом никогда не виденных наземных боевых машин — плоских, широких, ворочавших блоками тонких стволов в угловатых башнях. Олег слышал, как Йерикка рядом ругается по поводу того, что нет взрывчатки, чтобы закрыть перевал.

Следом во всю ширину дороги, по два в ряд, чуть ли не сталкиваясь бортами, пошли крытые грузовики с небольшими кабинами, а вперемешку с ними двигались цистерны — тоже практически такие же, как на Земле.

— Горючка, горючка, то вам не шуточка, — пропел кто-то неподалёку. Горцы подтягивали к себе приготовленные к стрельбе «мухи» — этого лёгкого и простого, как лапоть оружия в чете было немало. По цепи передали излишний приказ Гоймира — сосредоточить огонь на наливниках.

— Излишнее замечание, — не удержался Олег, раскладывая трубу РПГ и пристраивая её на плечо. Колонна втянулась в ущелье полностью.

— Рысь! Рысь! Рысь!..

…Честно говоря, Олег не ожидал, что всё произойдёт так. Он попал в наливник, и тот превратился в огненный клубок.

— Рысь! Рысь!

— Бей, жги!

— Кружи!

Били по наливникам, и те вспыхивали, как пропитанная бензином пакля. Колонна шла неудачно — грузовики с пехотой вперемешку с бензовозами — и теперь волна пламени захлёстывала машины, пожирая выпрыгивавших наружу людей. Пламя со свистом и треском растекалось по дороге, ползло в обочины; грузовики, ревя, выползали на склоны, а навстречу били очереди и летели осколочные гранаты двух «многоразовиков». Колонна попала в ловушку своей спешки, они поверили в безопасность этих мест и беззащитность горцев. Теперь предстояло платить, и платить не тем, к сожалению, кто отдал приказ на движение…

Последние машины «раком» начали убираться прочь. Боевые машины, шедшие авангардом, развернулись, но пробиться сквозь горящее железо и жидкий огонь, смешавшиеся на пути, просто не смогли. Они открыли бешеный огонь по горам — достаточно бессмысленно.

Резан, Данок и Воибор, посланные к выходу из ущелья, хладнокровно дождались, когда две последние машины, спеша, вошли в узость борт о борт — и подожгли обе, закупорив выход. Пытаясь спастись, стрелки лезли на склоны, другие залегли и пытались отстреливаться. Но большинство растерялись совершенно, и горцы выбивали их одного за другим.

Придерживаясь рукой за камни, к Гоймиру подобрался Гостимир. Он тащил за собой трофейную рацию. Мотнул головой в сторону дороги:

— То тебя.

— Меня?! — Гоймир, страшно удивившись, оторвался от ППШ.

— Что смотришь? — спросил Гостимир. — Те-бя!

Гоймир взял гарнитуру, как гранату без чеки. Из чёрных наушников несло руганью, истошными воплями и командами — невыполнимыми и разноречивыми, перемешанными всё с той же руганью.

— А? — не нашёл ничего лучшего Гоймир. Гостимир хрюкнул и помотал растопыренной ладонью у виска. — То кто?

Раздался голос — голос зрелого мужчины, сорванный от ярости:

— Ты командир партизан?!

— Пусть и так, — согласился Гоймир, сделав приятелю недоумевающий знак бровями и губами: — А то кто всё ж?

— Командир колонны Чубатов…

— Й-ой, с поздравкой тебя! — обрадовался Гоймир.

— Хватит, сволочь… — со злой тоской ответил офицер. — Ловко поймал… Слушай, у меня тут пацаны совсем. Выпусти их, ради Христа — богом, матерью… твоей прошу! Только их, не офицеров, я прикажу мальчишкам оружие бросить… Видел бы тебя — на колени бы, сука, встал! Выпусти пацанов, слышишь, парень?!

Гостимир увидел, как лицо Гоймира сделалось холодным и скучным, как осенний дождь. Таким же был и голос юного князя-воеводы, когда он отвечал в рацию:

— Воин сражается за то, чтоб убивать и умирать… Нет возраста у воина, коли взял он оружие. Умрите все, и я желаю вам умереть мужественно.

— Ты сам подохнешь! Слышишь, щенок?! — заорали наушники. — Не сегодня-завтра…

— А и тогда не услышит никто, как я о пощаде молю — ни себе, ни людям своим, — ответил Гоймир, — какой бы смертью нам смерть не показалась.

— Я тебя найду, падлюка! Ясли я здесь уцелею — я тебя найду, сучонок! Я тебя кончу за пацанов!.. — офицер захлебнулся.

— Станет — перевидимся, — Гоймир отложил гарнитуру: — Огня, огня!..

…Олег, Морок, Холод и Йерикка подобрались совсем близко к дороге — туда, где им приходилось щуриться от резкого, убийственного жара. Братья, поставив ствол ТКБ на максимальное возвышение, поливали врагов ВОГами, как из многозарядного миномёта — взлетая по крутой дуге, тромблоны падали в огонь и разрывались.

— Это вам за Богдана, предатели! — цедил Олег. Лёжа, на боку за камнем, он расстреливал бегущих короткими очередями, как движущиеся мишени. Бежали те с одной целью — просто спастись от огня, они даже не пытались стрелять в ответ… Холод, стоя на коленях за ТКБ — рубаха расстёгнута, зубы оскалены — бил короткими очередями, навалившись плечом на приклад, и гранатомёт прыгал на камнях, взрёвывая от ярости.

— А гони их всех обратом в огонь! — смеялся Морок. — Гони, гони, то им костёр погребальный — на всех разом!

Это был ад современного боя, где смешались сталь, свинец, огонь и человеческая плоть. Горцы спешили — колонна уже наверняка высвистала вельботы, а то и фрегат. Стрелки ещё пытались отбиваться из канав и из-за камней на обочинах, хотя на многих уже горела, форма.

Один из стрелков выбрался из канавы — мужчина средних лет тащил, не обращая внимания на свою горящую спину, молодого парнишку, явно контуженного — тот волокся, как кукла. Повернувшись, стрелок крикнул:

— Не стреляйте! Ради бога! — и, видя, что Йерикка целится в них из «дегтяря» закрыл парнишку собой: — Убийцы! — прокричал, он: — Чтоб вам…

Йерикка — он стоял на правом колене, положив пулемёт на левое — прошил его очередью. Взмахнув руками, тот повалился назад, на тело своего младшего товарища. Йерикка выпустил ещё одну очередь, пробивая навылет обоих.

— Об лево! — весело прокричал Холод, вытягивая руку в перчатке. Олег повернулся, ударил короткой очередью по мелькнувшему совсем близко стрелку, и тот, рухнув, безвольно съехал по камням вниз на сажень. — Й-ой, не зевай! Об лево заново!

— Да чтоб им!.. — Олег влепил в ещё одного очередь — тот сел, но привалился к камню так, что стало ясно: убит наповал. — Куда они лезут?!

— Не куда, а откуда, — спокойно ответил Йерикка. — Из ада. Посмотри. Это же — ад.

Из огня выскакивали какие-то чёрно-алые, горящие и молчаливые фигуры. Они бежали, вскидывая руки и падая. Многие уже не поднимались. А те, кто поднимался, падали под очередями…

* * *

Отойти успели на полверсты — едва-едва. И точно так же «едва» успели залечь, забившись кто в пещерку, кто в щель, кто просто под наклонный камень. Чудовищно огромный фрегат прошёл над скалами так низко, что Олег, лежавший под стоявшими буквой М плитами, почувствовал, как волосы встали дыбом и затрещали, наэлектризованные. До визга нестерпимо долго плыло в узких щелях белёсое брюхо воздушной акулы, украшенное выпуклостями бустеров и огромным силуэтом меченосного грифона. В конце концов Олег не выдержал и закрыл глаза, лишь бы скорее прошёл фрегат, скорее… Когда, он их открыл — гудение машины уделялось туда, где ещё гремели взрывы и растворилось в них…

…Краслав высунулся из-под камня, за которым лежал, первым. Наблюдая за небом, он опирался на руку и внимательно смотрел вверх, очень похожий на суслика. И свистнул, убедившись, что опасность исчезла, чисто по-сусличьи.

Не прошло и полуминуты, как чета уже уходила тропинкой наискось от дороги, ведшей через Светлые горы…

…Прогноз Резана оправдался. Верховка обрушилась на склоны гор, как насильник на свою жертву — внезапно и с воем. Упругая, беспощадная волна тёплого воздуха покатилась по откосам, и жутко было видеть, как тонкие стволики берёзок пригибаются к самой земле, словно люди, стремящиеся укрыться от обстрела, а камешки, в том числе — довольно крупные — катятся, подскакивая со звонким стуком.

— Ложись, ложись! — закричал Резан, падая, горцы начали валиться головами под ветер, закрываясь плащами. Олег тоже рухнул, широко раскинув руки и ноги — и почти тут же верховка налетела на чету.

…Олег почти физически ощущал массы перемещающегося над ним ветра. Камешки постукивали по спине, ногам, рукам, заднему месту — больно, словно ими стреляли из рогатки. Он не знал, сколько это продолжалось — почти так же мучительно, как пролёт фрегата. Но самое нелепое, что Олег… заснул, сбрасывая нервное напряжение боя. А когда проснулся, то ощутил, что на нём лежит что-то довольно тяжёлое и мокрое.

Олег испуганно вскочил. И отвесил челюсть, растерянно пошарив вокруг глазами. Всё кругом оказалось завалено снегом — слоем глубиной до колена! Из него тут, и там как раз вставали горцы — они удивлёнными не выглядели и совершенно спокойно отряхивались. Лица однако у всех были недовольными.

— Наследим, — буркнул Йерикка. — Тает он быстро, но всё равно лишнее беспокойство!

— Снег… — Олег не мог отойти от удивления. — Откуда?!

— Верховка то ж, — откликнулся Резан. — По концу всегда вот так станет. Уже тает, смотри.

В самом деле, большие камни обнажались на глазах, сохли, над, ними курился парок.

— Пошли, пошли! — замахал рукой Гоймир. — Об вечер надо горы перевалить, да и в дедину…

— А то нас там обождались с расстегаями-то, — пробормотал Резан, но Гоймир услышал:

— Нет, нас с кулебяками сзади догоняют! Желаешь?

— Пощады, — Резан поднял руки. — Пошли…

…Они спустились всего на сотню шагов — и солнце, съели дождевые тучи, серые и однообразные. Горцы спускались ниже, и вот уже тучи повисли не вокруг них, а над головами, и туман, висевший повсюду, превратился в моросящий сверху упорный, унылый и частый дождь. Олег уже понял, что вся партизанская жизнь — это ходьба, недосып, сырость, нехватка всего на свете и усталость. Ну что — же, он сам выбрал, жаловаться не на кого. Как поётся в одной здешней песне: «Своей волей гулял, своей волей всё взял…»

Гоймир остановился и разложил на удобном камне карту. Остальные — развернулись в стороны, чутко прислушиваясь к шороху дождя по камням и отдалённому плеску ручейка. Когда воевода подошёл к остальным, лицо его было не проницаемым.

— Идём часом на полуденный закат, к Горному Потоку, — бросил он, — и там дале, на Тёмное озеро. К берегу ближе.

— Кто, соседи у нас? — поинтересовался Йерикка. Гоймир ответил неуверенно:

— Кто-то из Лис и Квитко из Снежных Ястребов… — он убрал карту и вытер лицо краем плаща: — Пошли, ночевать надо понизу.

— Надо бы с ними о совместных действиях договориться, — подал голос Олег.

— Дельное предложение, — подал голос Йерикка. Гоймир неожиданно кивнул:

— Дельное… Договоримся. У них тож рации есть, добыча. Только одно не стоит ими почасту пользоваться. Не для чего.

— Погружение в каменный век, — Йерикка подмигнул Олегу, — медленное, но верное.

— Знали, на что, идём, — изрёк Олег вслух недавно пришедшую ему в голову мысль. В общем она звучала мужественно и непоколебимо. А Гоймир прикрикнул:

— Пошли, пошли!

* * *

Древесная Крепость — так с давних времён называлась долина, плавно понижавшаяся на запад, к морю, и густо заросшая соснами. На открытых местах — каменистые россыпи, скалы, вечный вереск и — между озером Тёмным и Моховыми Горами — торфяники. Тут почти постоянный ветер, а самое неприятное — смешной момент — есть хорошие дороги, выстроенные ещё поголовно истреблённым данванами во времена Взмятения племенем Медведей. С другой стороны — именно с тех пор долина пользуется жуткой славой, и не так уж многочисленно её население. Это в основном охотники-промысловики, для лесовиков нравом весьма независимые и данванов не обожающие.

В эту долину и спускались сейчас сразу несколько горских чёт, в том числе — и отряд Гоймира, успевший наделать дел в Лесной и Мёртвой долинах. Под тучи, тянувшиеся от самого побережья — как под толстый, тяжёлый полог…

…Дождь почти сразу превратился в непрестанный кошмар. Казалось, сюда стянуло тучи со всей горной страны. Шагая по мокрому вереску, Олег тихо бухтел про себя выученную ещё в пятом классе английскую считалочку: «Рэйн, рэйн, гоу а вэй, кам эгейн эназа дэй, литл Томми уонс ту плэй…»[8]. Да, а тут хочешь не хочешь — приходится гулять под дождём. Ремни крошна натирали плечи, два выстрела к РПГ хором толкались сзади в поясницу. Поганое самочувствие…

Сверху лило. Внизу хлюпало. Если шли под деревьями — то с них для разнообразия капало. Короче говоря, обстановка не располагала к хорошему настроению, горцы шли молча, а если и разговаривали — то словно бросались короткими, отрывистыми фразами. Двигались двумя колоннами — шахматным порядком, шагах в десяти друг от друга, контролируя противоположную от себя сторону и бесконечно поднимаясь на возвышенности для осмотра местности. Вверх-вниз, вверх-вниз… Шли ужасно долго. Олег устал от однообразия, от леса в серой штриховке дождя, напоминавшего страницу школьной тетради из бумаги плохого качества. Сначала он ещё думал, куда они, собственно, идут. Но Гоймир, похоже, это знал… Олег почти отключился. Впрочем — не настолько, чтобы пропустить вскинутую руку Яромира, шедшего первым в колонне.

Все сразу опустились на колено, зашевелились стволы. Морок, шедший впереди Олега, обернулся. Его лицо было азартным и чуть испуганным:

— Бер, — выдохнул он.

— Где?! — изумился Олег. Лицо Морока тоже стало изумлённым:

— Да вон же ж, то ли не видишь?! Вон?

Олег увидел — и обомлел. Медведь стоял у сосны. На задних лапах, а передними скрёб шероховатый красно-золотистый ствол на высоте трёх метров!!! Мощный загривок, плечи и спина ходили валиками тугих мускулов, шерсть лоснилась — медведь был сыт и благодушен.

— Не стать, что велик, — как ни в чём не бывало заметил Морок: — Должно, тоже с гор спустился…

— Будем стрелять? — спросил Олег. Морок удивился:

— Да про какое дело? Он часом убредёт. Покойный зверь, не зима.

Олег так не считал. В жизни, на Земле он видел медведей только в зоопарках, да ещё чучелами в музеях. Даже там они выглядели устрашающе. А уж этот… Однако медведь и вправду то ли не чуял людей, то ли не обращал на них внимания. Он драл кору, похрюкивая, как довольная свинья в грязной луже. Почесался, шагнул в сторону, явно готовясь опуститься на четыре лапы и уйти…

…Бум! Глухой, мощный выстрел охотничьего ружья эхом отозвался в дождевом лесу. Медведь качнулся. И опустился на четыре лапы, но и на них не удержался — лёг на бок. Пуля, направленная умелой рукой, угодила ему точно в сердце.

Между деревьями появился человек — он тихо и быстро шёл по опавшей хвое к своей жертве, не очень высокий, но крепкий бородач с повадками бывалого охотника, одетый, как лесовик, и вооружённый запрещённой охотничьей двустволкой. Увидев горцев, человек от бедра вскинул ружьё, на него тут же нацелились несколько стволов автоматического оружия… Гоймир, в чью грудь ружьё глядело, совершенно спокойно сказал:

— Убери одно громыхалку-то. Ты стать попадёшь, ну да и мои не мимо поцелят.

— Так тебе-то всё равно будет, — уверенно ответил охотник. — Нашу весь не задаром Стрелково зовут, — но ружьё опустил. — Горцы? Шиши, что ли?

Олег знал уже, что так называют партизан и не удивился, когда Гоймир кивнул; одновременно он коротко отмахнул рукой, и все опустили оружие, но продолжали поглядывать по сторонам.

— Далеко зашли, — медленным, спокойным движением охотник забросил ружьё на плечо. — Гонятся за вами, что ль?

— Да вроде и нет часом, — ответил Гоймир. — Так весь-то ваша говоришь Стрелково прозваньем?

— Точно.

— А данваны-то у вас стоят?

— Бог миловал, — мужик перекрестился.

— А вот где они — близким-то? — Гоймир полез за картой. — Не укажешь?

Мужик нахмурился, покосился на медведя. Неуверенно сказал:

— Шкуру снять надо… Неделю я его выслеживал, мохнатого. Трёх коров у нас задрал — это летом-то!

— А скору мы обдерём, — Гоймир мигнул Йерикке, тот, улыбаясь, кивнул. — Ну а ты помоги. Иль ты к данванам подлипаешь?

— Тьфу, — сплюнул мужик и перекрестился снова. — Лады, давай покажу… Только вы, ребятки, шкуру не порешите.

— Умеем, — заверил Иерикка, ладонью быстро указав направления слежения: несколько человек рысцой рассыпались по сторонам, а сам Иерикка тихонько посвистывая и доставая камас, пошёл к туше. — Вольг, Гостимир, Воибор, помогите.

Гоймир расстелил карту на камне. Мужик одобрительно посмотрел на часовых, замерших за стволами сосен:

— Шкуру не знаю, а воевать вы, кажись, умеете. Давно гуляете?

— Не очень чтоб, — Гоймир прищурился: — А воевать-то мы с мала выучены.

— Наслышаны… Вот, смотри, парень, тут их машины прошли…

— То знаю. Пожгли мы их, — слегка нетерпеливо ответил Гоймир. Мужик почесал бороду:

— Эге… Да ты, парень, знаешь, сколь там человек-то было?

— А мы так больше бьём, чем считаем.

— Ну, дальше смотри… Рисовать-то есть чем? Дай-ка.

— А вот, — Гоймир подал ему простой карандаш. Охотник довольно умело обозначил известные ему коммуникации, гарнизоны и посты.

— До Тёмного озера тропки не заставлены? — Гоймир повёл пальцем по карте.

— Вот чего не знаю… Я в тех краях года два не бывал.

— Ясен день… Данваны что? Не доняли одно? — осведомился Гоймир, складывая карту.

— Торопятся, не задерживаются… — ответил охотник. — Вас клянут. Сам слышал, говорили — время вы у них отбираете.

— Чуете? — на секунду повернулся Гоймир к остальным. И снова обратился к охотнику: — От вас людей забирать не пробовали?

— Так у нас в каждом доме ружьё, — почти добродушно отозвался тот, словно это всё объясняло. Или в самом деле объясняло?..

— А так чего сами?.. — Гоймир не договорил, но и так было ясно, о чём он.

— Парень, семьи у нас. И дома. Они нас не трогают, так и ладно.

— Ваши беды, — Гоймир признал правоту или, по крайней мере, правомочность слов охотника. — А вот каким местом тут стать можно?

Охотник задумался. Посмотрел на медленно качающиеся кроны сосен, медленно сказал:

— Да чего ж… Ночуйте у нас. Чай, весь не спалите… хотя данваны про вас ещё и не то болтают! — и он засмеялся, в бороде сверкнули крепкие белые зубы. Потом сказал уже серьёзно: — И не опасайтесь, у нас народ надёжный, не продадут.

Гоймир потёр нос жестом, неожиданно напомнившим Олегу Юрку:

— Прямиком спрос, — решительно выложил он: — Накормите ли? А то запасы в трату неохота, кто там знает, как завтра-то будет…

— Восемнадцать человек? — охотник окинул горцев оценивающим взглядом. — Накормим, не обеднеем… Сняли, парни?

— Тяжёлый, сволочь, — бросил Олег. Донельзя неприятная работа, настолько грязная и кровавая, что три месяца назад его затошнило бы от одного вида, сейчас воспринималась, как нечто обыденное, и Олег подумал, вытирая с камаса кровь и жир, что Мир подминает его под себя всё больше и больше. А Йерикка улыбнулся, толкая ногой сырую шкуру:

вернуться

8

Дождь, дождь, уходи, приходи в другой день, маленький Томми хочет играть. (англ.)

— Посмотри, хозяин, ладно ли будет?

Охотник подёргал её, проверил мездру и посмотрел на Йерикку одобрительно и с интересом:

— Охотник?

— Так у нас все охотники… Далеко до вашей веси?

— Версты две, — мужик легко забросил на плечо туго скатанную шкуру. — Пошли, что ль?

— Мясо брать не будешь? — удивился Гоймир.

— Бершину? — охотник удивлённо сплюнул: — Погань… да и жёсткое.

— Ну… — только и смог ответить Гоймир. Горцы запереглядывались. Медвежатину — особенно окорока — все они любили.

— Срежем что ль? — предложил Одрин. Гоймир задумался. Мясо, конечно, было бы не лишним, но в перспективе их ждал отличный обед.

— Пошли, — решительно скомандовал он.

* * *

Стрелково, лежавшее на холмах, выглядело типичной весью лесовиков — дома лежали привольно, окружённые зеленью любовно возделанных садов. У поднося холмов тянулись полоски огородов. На вершине самого высокого холма махали приветственно крыльями два ветряка. Весь смотрелась крепкой, неспешной и зажиточной, в ней не было сумрачной готовности крепостных стен Рысьего Логова и других городов горцев, виденных Олегом. Такие деревни он встречал на Земле — и сейчас не мог избавиться от ожидания: вот-вот из-за какого-нибудь дома вывернет «нива» с прицепом или подержанный «фольксваген», на котором «в город» отбывает зажиточный фермер.

— Скоро расчухаются, — уверенно сказал Йерикка. — Поживут чуток под данванами, обожгутся и полезут изо всех щелей с топорами…

— Лучше бы сейчас помогли, — непримиримо ответил Олег. Впрочем, его непримиримость большей частью проистекала от усталости. Он был мокрый насквозь и слегка натёр правую пятку. Йерикка слегка удивлённо ответил:

— А они что, не помогают?! Вот тебе еда. Вот тебе дом. А там — я тебе точно говорю! — мы и проводника на Тёмное найдём!

В Стрелково вела хорошая дорога, построенная ещё во времена Медведей. На улицах никого не было — дождь…

— Скряги вы, так-то, — с насмешкой заметил Гоймир. Он вошёл в весь с Йериккой и Олегом, оставив остальных за околицей. Хлопов — так звали нового знакомого — не принял шутки:

— А того и опасаемся, что живём хорошо, — хмуро буркнул он, — Хоть бы бог вам дал данванов обратно завернуть…

— А подкормите-то — так и завернём, — вроде бы даже серьёзно ответил Гоймир. Хлопов покосился на горца, который широко шагал рядом, сдувая с носа капли и посматривая совершенно невозмутимо.

— Ладно, — неопределённо буркнул он. — Вот мой дом, заходите прямо, да и своих позовите там. А я по соседям пойду.

— Я схожу тоже, — вызвался Йерикка. Хлопов посмотрел на рыжего горца и вдруг улыбнулся:

— Пошли. А если я тебя где по башке тюкну и шумну, кого надо?

— А не справишься, — парировал Йерикка совершенно спокойно. Хлопов ещё раз окинул взглядом его с ног до головы — и сказал вдруг:

— Пожалуй… Ты либо не горец? Я ваших много повидал, таких рыжих нету… Да и этот, — он ткнул в грудь Олега, — не иначе горожанин?

— Мы оба с юга, — коротко ответил Йерикка.

* * *

Семья Хлопова — жена, мать с отцом, двое взрослых сыновей и дочь лет двенадцати — встретила мокрую компанию весьма спокойно и очень радушно. Казалось, они не замечают ни смущения горских мальчишек, ни воды (грязной, между прочим!), текущей с них на чистый пол, ни запаха масла, пота и кожи. Робкие попытки горцев остаться на большой веранде ни к чему не привели — их вежливо, но настойчиво проводили в горницу. Дом был здоровый и хорошо обставленный. В одной из комнат Олег мельком заметил… компьютер и телевизор!

— Это чьё?! — слегка удивлённо спросил он.

— Моё, — ответил Мишка, младший из сыновей, восемнадцатилетний крепыш. И пояснил: — Я учусь. По фильмам. Нам это запрещают, но я всё равно достаю, когда на юг ездим… — а потом оглянулся на мать и, понизив голос, сказал:

— Вы только плохо не думайте. Мы с отцом и Колькой собирались в лес уходить, да вот родные…

— Ладно, — неловко ответил Олег.

Вернулся главе семейства. И почти сразу в дом потянулись соседи — в основном, женщины. Они не задерживались — оставляли свёртки, банки, кастрюли и уходили абсолютно без любопытства, что очень нравилось уставшим, не расположенным отвечать на вопросы мальчишкам.

Хозяева занялись обедом. Горцы выбрались-таки на веранду и расселись прямо на полу. Дождь, идущий снаружи, отсюда, изнутри, казался спокойным и даже привлекательным, он навевал дремоту, и кое-кто уснул. Впрочем, Йерикка и Одрин выбрались к компьютеру и сейчас о чём-то разговаривали возле него с Мишкой. Гоймир стоял у двери, скрестив руки на груди. Привалившись плечом к косяку, он смотрел на дождь. Гостимир, как по волшебству, раздобыл где-то масло и пропитывал им чехол своих гуслей, напевая:

— Как всё просто удаётся на словах и на бумаге. Как легко на, гладкой карте стрелку начертить… А потом идти придётся через горы и овраги, Так что прежде, человечек, выучись ходить…

Слова казались Олегу знакомыми. Как, впрочем, и многое в этом мире. Олег слушал, привалясь спиной к стене. Ему было не очень хорошо. Нет, беспокоили не бои — они как раз не очень пугали. Война на девяносто процентов состояла из бесконечной дороги и забот о еде, ночлеге, обуви… А временами возникало ощущение — очень неприятное и такое же отчётливое — что они, как муравьи, бегают по некоему макету. А кто-то беспристрастный и непонятный наблюдает за ними сверху. И решает, что с ними делать. Олега беспокоило и пугало, что до сих пор на сцене не появились сами данваны. Они сражались чужими руками, оставаясь недосягаемы. От этого в душу закрадывался страшок.

Олег не любил копаться в себе — как и большинство подростков, он очень редко старался понять причины своих поступков, действий и мыслей. Но, как опять-таки большинство подростков, он доверял своим ощущениям. С возрастом это качество почти все теряют, интуицию заменяет логика. А у этого безотказного оружия есть одна тупая сторона — тот факт, что в мире много нелогичных вещей. Интуиция же подростка почти безошибочна, она сродни чутью гончей. И сейчас Олег беспокоился. Нет, совсем не сильно — беспокойство было похоже на осадок в бокале с вином. Он не портит вкуса, запаха, цвета, букета. Он просто есть. Лежит на дне тоненькие коричневым слоем, почти невидимым и совсем неощутимым.

Но он есть.

Олег вспомнил картину Одрина — одну из тех, которые он видел и которые так ярко напоминали ему некоторые работы Вадима. Летний луг, мальчишки, играющие в войну… А под землёй, в черноте, белыми штрихами нарисованы схватившиеся врукопашную воин и чудовищное существо. Олег не помнил названия картины, но хорошо помнил серьёзно-азартные лица детей, думающих, что именно у них идёт настоящая война…

Олег вздохнул и подумал снова, что Мир всё больше подминает его под себя. На Земле он и представить не мог, что можно убивать людей и не вспоминать о тех, кого убил. Они не приходили во сне, Олег не вспоминал их лиц и не жалел их. Наверное, так воспринимали убитых врагов воины древности — как вереницу безликих теней, не способных смутить покоя, потому что ты уверен в правоте своего дела. Это очень и очень важно. Все психические расстройства, которыми страдает человек, побывавший на войне, вызваны вовсе не её «ужасами», о которых так любят талдычить журналисты и врачи — это просто следствие плохой мотивации тех, кто воюет, не понимая целей войны.

«А ты, выходит, знаешь? — иронически спросил сам себя Олег. — Ну и за что ты воюешь?»

Слов для ответа не нашлось. Олег был умным и развитым парнем, но едва ли мог облечь в чёткие формулы понимание того, что здешняя жизнь стоит защиты. Он посмотрел на ребят вокруг и неожиданно подумал — не ворвись в здешнюю жизнь данваны, не сломай её, не изгадь — и, глядишь, лет через сто тут было бы единственное в своём роде человеческое общество, построенное свободными людьми для свободных людей. Общество, где не нужны тома законов, потому что есть главный Закон, и он в самих людях. Где не нужны полиция, замки на дверях, благотворительные организации, чиновничьи аппараты… Где не бывает больных и одиноких. Общество без кровожадных маньяков-«вождей», лучше всех знающих, что нужно «их народу» — и без слащавых и лживых «народных избранников», этот народ презирающих и разлагающих… Общество без «измов», без голода, без ужасающих нелепостью и размахом войн за никому не нужные цели…

Такое могло быть здесь. Мир, где человеку было бы хорошо на самом деле — может быть, впервые за всю его историю. Разве это не заслуживает защиты?

Мысли были взрослые и печальные — как запах травы на вечернем лугу, прогретом солнцем. И Олег невольно подумал — а не об это ли мечтал и его дед?..

…— Что вы, что вы — это важно. Чтобы вырос он отважным, Чтобы мог найти дорогу, Рассчитать разбег…

— Гостимир умолк и весело заявил: — Й-ой, обед!

Жена Хлопова, появившись на пороге веранды, приветливо улыбалась:

— За стол, за стол!

На эти слова реакция последовала, как на призыв к атаке. Горцы оперативно стянулись в зал, где большой стол был сдвинут ещё с несколькими своими собратьями. Во круг стояли раз разнокалиберные стулья, а на столе — «обед». Иначе как в кавычках это слово и произнести было нельзя. Больше подходило — «пир». Мальчишки начали рассаживаться.

Лесовики не поскупились. Стояла огромная кастрюля со щами, смахивавшая размерами на старинный щит сковорода с яичницей, жареная картошка с мясом и грибами, копчёное сало, лук, чеснок, какие-то салаты, огурцы, свежий хлеб, и ещё, ещё, ещё… Всего этого хватило бы на племенное ополчение после недельной голодовки. Ну и конечно — тут же расположилась волка в гранёных штофах с выдавленными на стекле здравицами в честь пьющих.

— Водки не пить, чеснок не жрать, — быстро прояснил генеральную линию поведения Гоймир, хватая ложку, тем не менее, первым. — А то вони станет на весь лес.

— То зря, — возразил Резан, но спор не перешёл в затяжную фазу — всё оказалось очень вкусным, и примерно минут двадцать, не меньше, над столов стояли лязг и стук, как в рукопашном бою, не тише, только без боевых кличей — рты у всех были заняты.

Олег налегал на дарёную картошку, живо напомнившую дом — мама так же её жарила на неочищенном подсолнечном масле, безо всяких «Олейн», считая, что именно такое масло придаёт картошке особый вкус. Постепенно горцы всё-таки начали отваливаться от стола с осоловевшими глазами. Кое-кто ещё вяло жевал горячие блины с маслом и мёдом, остальные вразнобой благодарили хозяев. Резан уже успел наведаться к телевизору и посмотреть его, а вернувшись, сообщил, что данванские войска, не встречая сопротивления, продвинулись далеко вглубь горской территории, и местное население встречает их с радостью, как долгожданных слуг порядка и закона. Это заявление за столом встретили изумлённым молчанием, кое у кого даже блины во рту позастревали. Наконец Олег, более привычный к вывертам СМИ, объявил:

— Славная германская армия принесла долгожданную свободу томившимся под большевистским гнётом народам Советской России. Ура, сограждане.

— Шутник, — Резан едва ли что-то понял, но потянулся, чтобы щёлкнуть Олега в нос. Тот показал камас:

— Зарежу. Руки прочь.

— Одно наш гость грозит горцу горским камасом же, — сокрушённо заметил Резан. — То и есть наша терпеливость да незлобливость славянская. Мы-то его…

— …на помойке подобрали, почистили — а он нам фигвамы рисует, — договорил Олег и фыркнул.

Горцы стали выбираться на веранду. Гоймир задержался.

— Вот то, — он прикоснулся к притолке и посмотрел на хозяина, — я и понимаю, ты много для нас сделал. Стать, ещё одним поможешь?

— Найти проводника на Тёмное? — тут же спросил Хлопов.

— И добро бы… Да ещё кого ни есть выслать — вытропить наших соседей. А я передам что воеводам. Поможешь ли?

— Почему не помочь, — легко согласился Хлопов. — Завтра с утра — годится?

— Благо тебе, — сдерживая радость, кивнул Гоймир…

…Перешагнув порог веранды, князь-воевода столкнулся с Йериккой. Тот стоял у косяка и что-то посвистывал. По веранде разносились хихиканье, шорох, слышались негромкие возгласы и обещания, в основном связанные с членовредительством — чета делила жизненное пространство.

— Нашёл? — с ходу спросил Йерикка. Гоймир поморщился:

— Й-ой, догада… Нашёл, добрым путём всё.

— Вот когда мы, — Йерикка ногой раскатал свой плащ и, сев на него, начал растирать подъём босых ног, — Когда мы, — повторил он, — вернёмся домой, и дом будет цел, а данваны уйдут на какое-то время, тогда я скажу: «Добрым путём всё.» Да и то — преждевременно.

Гоймир сел рядом на свой плащ. Вздохнул:

— Если так, то мыслю — твёрдым сказать: «Добрым путём всё» можно одно на одре, среди друзей и родни…

— Где уж тут «добрым путём», это чистый ужас — такая смерть, — искренне сказал Йерикка.

По другую сторону поднялась голова Олега. Он свирепо сказал:

— Если не заткнётесь, то ночью я положу вам на морды по носку!

Гоймир тут же улёгся на бок — лицом от Олега — и закрыл голову плащом. Олег с шутовской поспешностью шлёпнулся на «постель» и, треснувшись затылком в стену, зашипел.

— Шарик спустил, — отчётливо сказал в наступившей тишине Йеерикка.

— Кто в шарик спустил? — откликнулся Воибор. Веранда взорвалась хохотом, а когда он утих, все услышали похрапыванье. Это спал Олег.

* * *

Проводником оказался мальчишке лет 11–12 — рослый и молчаливый. Горцы встали рано, но мальчик уже сидел на скамейке у ворот и грыз яблоко. Он был одет в куртку, подпоясанную ремнём, бесформенные штаны, заправленные в хорошие, пошитые по ноге сапоги; между колен вверх стволом стояла одностволка 410-го калибра, в которой Олег узнал изделие Тульского завода. На поясе висел нож.

Лил всё тот же серый дождь — он всю ночь шуршал по крыше, убаюкивая ребят, и они хорошо выспались. Мальчишка поднялся навстречу и безошибочно протянул руку Гоимиру:

— Владимир.

Имя у него было старое, не крещёное, и вёл он себя солидно и обстоятельно.

— Гоймир, — горец серьёзно пожал протянутую руку. Мальчишка посмотрел на небо:

— Ну чего, пошли, что ли?

— Идти далеко? — поинтересовался Йерикка.

— До закатного края — дня три, если напрямик, без затей, — обстоятельно стал разъяснять мальчишка, — а если тропами, да чтоб не знал никто — все четыре.

Йерикка свистнул и поправил на — волосах повязку. Гоймир спросил:

— А разом до реки, да и плотом?

— А всё равно трое. Только там не незаметно не проплывёшь, и думать нечего.

— Одно сможешь так вести, чтоб не вытропили нас? — допытывался Гоймир. — У нас вон оборужение есть тяжёлое…

— Проведу, — коротко ответил мальчишка, всем своим видом показывая, что ему надоели бессмысленные расспросы. — Так идём?

* * *

Тропинка была хорошо знакома Мишке. Он почти бежал по ней — налегке, только с двустволкой на одном плече и небольшим рюкзаком — на другой. Эти места, он знал отлично, а Гоймир хорошо объяснил, как и где найти чету Квитко.

«А всё-таки мать неправа, — думал юноша, размеренно двигая ногами. — Надо воевать с ними. Мы живём на этой земле, а они приходят и хотят, чтобы мы жили, как надо им. Наши прадеды ушли от такого сюда. А нам куда уходить? Да и сколько можно уходить?»

Он вспомнил горцев, ушедших дальше, на закат — и снова восхитился этими ребятами, которые были младше его…

…Мишка не ожидал никого встретить на этой тропе. И не мог даже предположить, что она окажется перекрыта, что на неё могут наткнуться хотя бы случайно. Поэтому и заморгал глазами удивлённо, когда шесть горных стрелков появились сразу со всех сторон и шесть стволов уставились на него.

— Кто такой? — спросил старший.

«Хлопов,» — хотел сказать Мишка, но не открыл рта. Ему стало страшно, да ещё и прибавилась злость, что попался так глупо.

— Ты что, оглох? — ствол винтовки шевельнулся.

— Кудыкин. — выдавил Мишка, — Степан.

— Откуда? — продолжал допрос стрелок.

— Из Каменного Увала, — назвал Мишка большое село на полночь. — Охочусь тут.

Стрелки совершенно отчётливо расслабились, и Мишка ощутил облегчение.

— Документы есть? — спокойно уже спросил их стёрший. Мишка пожал плечами:

— Да вы чего? Кто же на охоту бумажки берёт? Не верите — ну, проверьте как там… — это предложение он выдал, обмирая от ужаса, но стрелок повернулся к своим и махнул рукой, уже не глядя на Мишку:

— Вали отсюда. Крюк тебе придётся сделать. Иди на запад, потом сворачивай домом, как подальше отойдёшь.

— Эй, чего такое? — удивился Мишка, уже собираясь идти, куда сказано. Стрелок без раздумий пояснил:

— Да зажали тут, место не далеко, горцев, человек двадцать. Обложили, ждём сигнала, они и не чуют ничего… Давай, шагай, нам некогда.

— А-а, — уже без интереса отозвался Мишка. — Ну ладно, пойду я.

— Ни пуха, — пожелал стрелок.

— К чёрту, вам тоже, — уже машинально ответил Мишка, шагнув в кусты…

…Он спустился на сотню шагов по отлогому склону и вслушался. Стояла тишь. Но сейчас она взорвётся выстрелами, взрывами, криками… Мишка перевёл дух и вытер пот с лица. Дико осмотрелся вокруг. Он не сомневался, что речь идёт о тех, к кому он добирался — о чете Квитко. А горцы даже ничего не знают! Что же делать, что делать-то — Господи, помоги, подскажи…

«А какой подсказки ты ждёшь? — сурово спросил он сам себя. — Что тебе должны подсказать? Как нужно поступить?»

Он дёрнул плечом, сбрасывая в ладонь ружьё. И двинулся обратно. Вверх, но параллельно тропе, вслушиваясь и вглядываясь. Он запретил себе думать о чём бы то ни было — абсолютно обо всём, чтоб не поддаться страху.

Первый кордон он обошёл. По расчётам, сумел прошагать половину расстояния до горцев, когда услышал резкий окрик с хангарским акцентом:

— Эй, стой!

Он выстрелил на звук — сразу из обеих стволов, как учил отец. И закричал на бегу:

— Братцы, братцы-ы! Окружают ва-ас! — переламывая ружьё.

Удар в голову был таким, что всё разом закружилось — небо, камни, трава, кроны деревьев, бегущие к чему перевалистые фигуры хангаров… Потом камни полетели навстречу, но Мишка не успел упасть них, подумав: «Ох и расквашу я морду!» — они вдруг растворились, стали гудящей чернотой без дна… а потом — ничем…

…Неподалёку загрохотал крупнокалиберный «утёс», перекрывая частый лай автоматов и винтовок. Отряд Квитко рванулся из кольца, как взбесившийся зверь из непрочного ошейника…

* * *

Тяжёлый грузовик остановился в центральной улице Стрелкова. Мегафонный жёсткий голос собрал на площадь всех жителей. Он звал без угроз — но угроза была в самом тоне, в манере выговаривать слова…

Дождь не прекращался. Десяток солдат — не стрелков, а хобайнов, громоздко-устрашающих в полном снаряжении — цепью выстроился вокруг грузовика. Хобайны глядели поверх голов людей, положив руки на висящие поперёк груди многоствольные, разлапистые автоматы.

Высокий офицер-данван поднялся на кабину, заложив руки в жёлтых перчатках за спину. Ещё двое хобайнов с чем-то возились в кузове; потом подняли и установили у откинутого заднего борта сбитый из досок щит.

По толпе прокатился полувздох-полустон. Она качнулась в стороны, словно круги побежали от брошенного в воду булыжника. На щите вбитыми в ступни и ладони гвоздями был распят труп Мишки Хлопова. Вода смыла кровь, шляпки гвоздей казались чёрными точками на белом фоне кожи. Епте один гвоздь был вбит в лоб, чтобы держалась голова. Сбоку от чего, над бровью, чернел довольно большой пролом, из него дождь ещё вымывал розовые струйки…

— Молчи, — сказал Хлопов жене. И она задавила крик, лишь глаза стали безумными, Колька, старший, обнял её, не отрывая взгляда от спокойного, безмятежного лица брата, которое ничуть не уродовала дыра и вбитый в лоб гвоздь…

Офицер заговорил. Он держал шлем в руках за спиной — то ли барахлила система перевода, то ли данван хотел казаться «ближе к народу». Но язык он знал плохо, говорил с сильнейшим акцентом, тянул гласные и наоборот — вылаивал короткие слова, будто команды перед строем. Очевидно, он и сам понимал, что не очень хорошо объясняется, потому что то и дело морщился — вполне по-человечески — и потирал лоб перчаткой.

Смысл сказанного был, тем не менее, ясен. Юноша назвался Степаном Кудыкиным из Каменного Увала. Он сорвал операцию по захвату горской банды. В Каменном Увале Степана Кудыкина нет. Тело возят по весям с целью опознания. Если кто-то знает мёртвого — пусть скажет. Офицер-данван напоминал о долге перед армией, принёсшей в эти дикие места закон и порядок. Он говорил о том, что горские банды могут явиться куда угодно и «причинить чрезмерно слишком страшный вред мирным весникам».

Люди молчали. Каждый из них знал, что горцы провели тут прошлую ночь. Никто не слышал от них плохого слова. Никто из горцев, бывавших в веси до начала этой войны, не причинял никому из лесовиков вреда. Горцы были вспыльчивы, горды, но честны и отходчивы. Беду принесли не они. Беду принесли приехавшие на грузовике.

Люди так же молча начали расходиться в улицы. И данван, знавший, конечно, что в каждом доме тут есть ружья, подождал ещё, отдал команду и сел в кабину, откуда торчал ствол пулемёта. Солдаты опустили доску, попрыгали в кузов, подняли борт — и грузовик поедал прочь через дождь. Хобайны покачивались в его кузове и молчали. Говорить им было не о чем. Родины и старых привязанностей ни у кого из них давно не осталось. Друг друга они знали так хорошо, как только могут знать солдаты-профессионалы, долго служащие вместе. А говорить о войне, находясь на войне, было глупо. По этому они молчали. И лишь когда грузовик уже взбирался, ревя мотором, на гряду холмов у леса, молодой солдат, глядя за борт, сказал:

— Дождь.

Ему никто не ответил…

…Хлопов вошёл в комнату сыновей, когда Колька шнуровал рюкзак — хороший, отец привёз братьям такие с юга. Парень обернулся, глаза у него были красные и бешеные.

— Не держи, батя! — хрипло сказал он. — Всё равно уйду!

— Я и не держу, — Хлопов перевёл дух. — Мать уснула… Ты ступай, сынок. Ты найди этого Квитко. Как хочешь, где хочешь. Скажи ему… ну, то Мишка должен был сказать.

— В потом? — Колька не спускал с отца настороженных глаз. Хлопов посмотрел мимо сына:

— Иди, к кому захочешь. Лучше б к нашим, если есть отряды такие.

Колька встал на колени:

— Благослови, батя.

* * *

Володька оказался превосходным проводником. Во-первых, он был поразительно вынослив. Конечно, трудно было ожидать иного от мальчишки, выросшего в здешних местах. Но он шагал вровень со старшими горцами. Кроме того, он шёл первым, выбирая какие-то одному ему ведомые тропки. За три дня пути чета раз двадцать, не меньше, проскакивала буквально под носом (или — у ног, или — над головами, или — за спиной) у многочисленных патрулей врага. Всё это время было холодно, шёл дождь, ночи превращались в пытку, вставали все не выспавшиеся, с запавшими глазами, злые, как уводни, но мальчишка не жаловался — шагал впереди, бросая короткие фразы по делу. В разговорах по вечерам он практически не участвовал, хотя слушал всегда — лёжа на боку и подперев щёку ладонью.

В эти дни трудновато было удержаться от того, чтобы устроить хороший бумсик. Было где! Чем дальше на закат, тем больше попадалось складов, резервуаров с горючим, только что проложенных дорог и трубопроводов, весьма беспечно гуляющих солдат и офицеров, колонн и отдельных машин… Но подобный бумсик был бы непростительным со всех точек зрения…

…Утро четвёртого дня было похоже на остальные. Спали в высоченном и густющем папоротнике — обнаружить в нём горцев можно было, только наступив на кого-то. Зато с папоротника лило — не рассеянными тоненькими струйками, а солидными ручейками и почему-то всегда в самые уязвимые и неудобные места. И — естественно! — происходило это как раз в тот момент, когда начинаешь засыпать как следует. Кое-кому удавалось наплевать на эти проблемы и уснуть-таки. Но снились холод, водопады и осенние купания.

Олег проснулся от очередной струйки, попавшей ему точно в нос. Он закашлялся, подавил капель ещё во сне и, судорожно вздохнув, всхлипнув, открыл глаза.

В щелях между растопыренным пальцами-листьями проглядывало серое небо, суровое и хмурое, как глаза честного офицера милиции в старом фильме. С этого неба сеялся дождь — Олег различал даже отдельные капли, тихо планирующие вниз. При мысли о том, что «пора вставать», стало тошно. Даже двигаться не хотелось — мокрая одежда пригрелась, и двигаться — значило вновь прикоснуться к чему-то мокрому и холодному. Олег лежал в полусонном состоянии, довольно приятном, надо сказать, пока не услышал неподалёку голос Гоймира:

— Подниматься пора.

В ответ тихо засмеялся и что-то сказал по-французски Йерикка. Гоймир досадливо отозвался:

— Й-ой, не понимаю, знаешь одно!

— Ерунда, — бросил Йерикка, и Олег услышал, как шуршит папоротник — Йерикка без особой нежности расталкивал спящих. Но он был ещё довольно далеко, и Олег не спешил шевелиться, наслаждаясь мгновениями относительного покоя. Когда же Йерикка подошёл и довольно нахально занёс ногу — Олег ловко откатился, со смехом вскочил, фыркнул, отряхиваясь от воды.

— Сам виноват, — злорадно объявил Йерикка. — Помоги остальных поднять.

— И не подумаю. Если будут бить, то пусть тебя одного.

— Опять меня подставили, — вздохнул Йерикка. — Что за друзья… Ладно?!

— Слушай, — потихоньку сказал Олег, посматривая в сторону Гоймира, который уже о чём-то говорил с Володькой, поднявшимся, судя по всему, уже давно, — а что ты ему сказал?

— Подслушал?.. Так, ты только ему не говори, а то разозлится… Faute de mieux, faire bonne mine a mauvais jeu par occasion partie de plaisir.

— Большое спасибо, я всё понял, — серьёзно поблагодарил Олег. Йерикка удивился:

— Ты же говорил, что знаешь французский?

— Я его учил, — дипломатично ответил Олег. Йерикка кивнул:

— Я ему сказал, что он безуспешно старается вести себя так, словно у него хорошее самочувствие, а мы все вышли на прогулку… Ну, не будь гадом, помоги разбудить остальных!

Но будить никого не было нужно. Горцы либо уже проснулись и лежали, как Олег, либо поднимались сейчас, разбуженные разговорами. Тем более, что где-то вдали вдруг серией бухнули взрывы, а потом послышалась стрельба из скорострелок. Гоймир уже торопил: «Пошли, пошли!» — это «пошли» стало рефреном последних дней, чем-то вроде обязательной молитвы для мусульман. «Пошли!»— и они шагали куда-то через дождь, начиная постепенно ненавидеть и его, и самих себя. С утра это ещё было так себе, к вечеру — превращалось в пытку…

— Мне-то часом девчонка моя снилась…

— Й-ой, блажь — вот мне помнилось, что куты с ног снял! Самый лучший об мою короткую жизнь сон…

— Ей длиннее и не быть стать, одно часом мне подпилок не вернёшь.

— Он у Йерикки, пули надпиливает…

— Добавь, что шутишь.

— Так и есть то, я думал сказать — ногти стачивает…

— Й-ой, кому желается бо-ольшой шмат сала?

— Мне, давай.

— Так я не сказал, будто он у меня разом тут, я простым спросим — кто желает?

— За то убивать требуется.

— Кто сгадает, по что я больше прочего данванов ненавижу?

— М?

— Так часом всю дичину распугали!

— Й-ой, нет, я — так за то, что хотел у соседей в руене побывать, у Вепрей…

— Так Вепри данванам должны Дажьбога молить. За уберёг от тебя…

— Хоть до вечера умолкните! — вклинился Гоймир.

— Одно «хоть», — реплика Гостимира была последней в утренней болтовне. Вытянувшись привычными двумя цепочками, чета зашагала дальше, к озеру.

* * *

Шагали уже часа четыре, останавливались за это время дважды. Первый раз — пропускали патруль, второй — прежде чем пересечь дорогу, по которой пёрла колонна грузовиков. Немного грела мысль, что завтра чета прибудет на место, Володька обещал это твёрдо.

Гоймир остановил Йерикку и Олега. Он по-прежнему смотрел на землянина волком, но Гоймир был хорошим воеводой и не мог не признать (по крайней мере — про себя!), что Олег полезен во всех отношениях и успел зарекомендовать себя, как хороший боец и начальник. Они пропустили остальных, и Гоймир высказал мучившие его опасения:

— Думается мне — дошли, нет, кого Хлопов посылал до наших?

— Наверняка он послал таких, кто места хорошо знает, — успокоил Йерикка. — Голову себе не забивай.

Гоймир хотел что-то сказать, но спереди послышался свист. В ту же секунду все бежали на звук сигнала.

Чета столпилась у края заросшего малиной оврага. Внизу, на дне, саженях в трёх, лежал ничком, разбросав руки и ноги, человек — кажется, подросток, одетый в чудную смесь лесовикового и городского. Поломанные и погнутые кусты малины чётко отличали путь, каким он туда слетел.

— Спуститься надо, достать, — возбуждённо бросил Холод, снимая с пояса верёвку. — Держите меня.

— А разом помер? — спросил Одрин. Холод пожал плечами:

— Так что?

— Давай-ка, — Гоймир принял верёвку, пропустил её по спине и под мышками.

Холод оказался внизу в два прыжка — для горца такой спуск был сущим пустяком. Остальные напряжённо смотрели, как он присел, перевернул лежавшего и крикнул, подняв голову:

— А живой!

Сверху уже сбросили верёвку, завязанную тройным беседочным, и Холод начал просовывать пострадавшего в петли, предупредив, что у мальчишки, похоже, вывихнуто бедро. Сам Холод поднялся вверх безо всякой помощи.

Спасённый оказался светло-русым мальчишкой в возрасте Морока — лет 13, очень бледный.

— Знаешь ли? — спросил Гоймир. Володька помотал головой:

— Не. Он, наверное, издалека.

Бедро у мальчишки в самом деле оказалось вывихнутым, а ещё он ударился, падая, головой. Яромир ощупал место вывиха сквозь штаны, кивнул Краславу и Ревку, чтоб держали за плечи — и ловко рванул.

С пронзительным криком мальчишка дёрнулся, приходя в себя от боли, горцы удержали его, и через секунду он уже со смесью удивления и страха оглядывался, скользя взглядом по мокрым лицам обступивших его ребят. А потом вдруг прошептал — так искренне, отчётливо и непосредственно, что в все заулыбались в ответ:

— Наши…

…Антон — так звали мальчишку — оказался из расположенной недалеко от побережья, в дне ходьбы, веси Сосенкин Яр. По совпадению, именно там должны были дожидаться Гоймира с его ребятами Квитко из Снежных Ястребов и Дрозах из Лис вместе со своими четами — если всё пойдёт, как надо. Антона о них спросили в первую очередь, и он сказал, что никого не было, но он-то ушёл из веси почти двое суток назад — искал потерявшуюся корову с телком. Ружья не взял, наткнулся на кабанов, бросился бежать…

— От кабанов? — спросил Володька — он стоял рядом, опираясь на свою «тулку» уверенно и ловко. — И в лес без ружья попёрся? Ну ты пене-ек…

— Да я ж не местный, — виновато пояснил Антон, — Я из Холмска, а тут… ну, по случаю.

— Из Холмска? — подобрался Йерикка, а Олег вспомнил, что вроде бы так назывался родной город рыжего горца. — Так ты не лесовик?

— Ну, — кивнул Антон.

— А где ты жил в Холмске? — поинтересовался Йерикка. Антон хлопнул глазами:

— А ты что, оттуда?! — Йерикка кивнул. — В Старом Квартале, на улице Невзгляда.

— А-а, — кивнул Йерикка, — рядом с церковью?

— Недалеко, — согласился Антон. — Спасибо вам, ребята.

Гоймир и Йерикка переглянулись. Йерикка пожал плечами, как бы говоря: «Делай, как знаешь.» Гоймир кашлянул и обернулся к Антону:

— Ходить-то можешь?

— Наверное, — не слишком уверенно сказал тот. И добавил уже решительно, подвигав ногой: — Смогу.

— Тогда так. Иди в Сосенкин Яр. Наши всяко уже там. Обскажешь им, с кем и где перевиделся. Сможешь?

— Конечно, — твёрдо ответил Антон. — Говорите, что передать, я запомню.

* * *

Они ещё какое-то время оставались у того оврага уже после того, как Антон сорвался в весь. Безо всякой цели, просто чтобы немного отдохнуть. Гоймир понимал это, но не торопил, и лишь через полчаса, не меньше, поднялся первым. Прежде чем он открыл рот — чета выдохнула одним голосом:

— Пошли!..

…Они шли почти до «темноты», как Олег всё ещё определял про себя вечера. Когда остановились и стали искать подходящее место для ночёвки, Володька засобирался:

— Ну, я вас довёл, — сказал он довольно. — Тут уж рядом и берег закатный и побережье. Успеха вам!

— И тебе благо, — за всех ответил Морок, близко сошедшийся с мальчишкой-лесовиком за эти дни. — Пусть будут с тобой в дороге наши мысли и сам Перун Сварожич!

— Христос с вами, — Володька пожал всем руки и зашагал к кустам, уже ставшим призрачными в свете белой ночи.

— Поздравку там всем! — крикнули ему вслед. Он махнул рукой, не оглядываясь — и пропал в кустах без единого звука.

— Хорош парень, — сказал Гоймир, — я так взял бы его в чету.

— А он к нам и придёт, — ответил Йерикка, — ну не в нашу чету, так в другую, но к нам. Это точно.

— Верно, пожалуй, — согласился Гоймир. — Часом Антон бы не подвёл — и вовсе добро. Так по-завтра с нашими перевидимся.

— Давайте устраиваться спать, — предложил Олег. И спросил Йерикку: — А ты этого Антона не знаешь?

— Откуда, — отозвался рыжий горец. — Он из Старого Квартала, я там и бывал-то редко. Но улицу Невзгляда с храмом я знаю… — Йерикка над чем-то задумался и вдруг сказал — Хотя про храм сказал не он, а я.

* * *

Дождь прекратился и выглянуло солнышко. К великому счастью горцев — весьма мокрой компании, устроившейся в небольшом, густо заросшем лещиной логу. Они грызли орехи, пытаясь спастись от дождя под плащами. Если учесть, что по дну ложка бежал дождевой ручей — сидеть там было вовсе не удобно.

— У меня скоро на ушах поганцы вырастут, — бухтел Мирослав, вытирая от воды свой ЭмПи.

— Дождь-то стал, — раздражённо заметил Краслав, — а коли станешь так же частым уши мыть, как до сегодня — поганцы и без него вырастут.

— У меня от этой погоды голова пухнет, — пробормотал Олег. Йерикка, сидевший рядом, ответил тихонько:

— А у кого-то — безо всякой погоды — живот.

— Что? — быстро и подозрительно спросил Олег.

— Ничего, — Йерикка стянул с плеч плащ и посмотрел в небо. — Отличная погода.

— Это шутка? — не понял Олег.

— Почему, правда. Смотри, солнышко вылезло! — Йерикка потянулся.

— Хитрый ты парень, Эрик, — заметил Олег, вставая на ноги. — Ну что, лезем наверх?

— Наверх и выше, — весело поддержал Йерикка, вставая на ноги. — Эй, обмороженные — за мной!

— И отморозки — следом, — пробормотал Олег.

Все повылезали из ложка. Сперва — осторожно оглядываясь, потом уже совершенно спокойно. Вода почти сразу ушла в песчаную почву, было уже тепло и почти безветренно. Выбравшись на открытое место, мальчишки начали раскладывать на солнце плащи, рубашки, штаны, а на оставшемся пространстве расположились сами, подставив солнцу плечи, спину и лица. Все помалкивали, наслаждаясь теплом.

— Как дальше станем? — лениво спросил Мирослав. — На Тёмное?

— По перву надо одно выяснить — как там наши-то? — возразил Гоймир. — А ты часом купаться нацелился?

— То Тёмное — там купаться? — Мирослав засмеялся. — Глянем.

— Так что выяснять, — подал голос Твердислав, — в Сосенкином Яру они.

— А сходи, — предложил Гоймир. Твердислав откинулся на спину и сделал вид, что умер. — Так-то. Ещё желается кому?

— Да я схожу, — предложил Одрин.

— Сиди, — поднялся на ноги Олег. — Я сбегаю, согреюсь.

Гоймир долгим неприязненным взглядом смерил Олега:

— Чаешь — гривну на шею пожалую?

— Да не чаю, — пожал плечами Олег. — Тебе не всё равно, кто к ним пойдёт? Может, они уже навстречу движутся, если Антон добрался.

— Самому сходить, нет… — Гоймир заколебался, но Олег тряхнул головой:

— Не заблужусь. Что им сказать?

— Да всё обскажи, что у нас с Дружинных Шлемов и было. И про их дела расспроси…

— Хорошо.

Олег пошёл к своему снаряжению. Йерикка поймал его за ковбойку.

— Почему идёшь? — понизил он голос.

— Я же говорю — прогуляюсь, — ответил Олег.

— М? — поднял бровь Йерикка. — Ладно.

— Не пойму, — прищурился Олег, — что ты меня контролируешь?

— Хочу тебя вернуть Бранке в целости, а не фрагментарно.

— Хитрый ты парень, Эрик, — повторил Олег, бросив взгляд на солнце. — Хорошо иметь такого друга. И плохо — врага.

— У меня их нет, — улыбнулся Йерикка, вытягивая ноги.

— Совсем нет? — опустил глаза Олег и смерил Йерикку взглядом. — Врагов?

Йерикка продолжал улыбаться чуточку отстранённой улыбкой. И ответил:

— Живых, — а потом задумчиво сказал: — С тобой пойти, что ли?

— Ага. И отвезти меня в колясочке — пусть агусенька подышит свежим воздухом, — ядовито согласился Олег. — Нет уж. Прогуляюсь. Пока! — и он, повернувшись, весело махнул рукой, зашагал прочь, на ходу поправляя снаряжение.

* * *

Олег шёл через сосняк без дороги, держась по солнцу указанного направления и преследуя одну цель — выйти к веси как можно скорее. Его окружала северная красота — прямоствольные сосны, густая поросль папоротника под ногами, а на редких открытых местах грело солнце и из верескового ковра поднимались гранитные глыбы серого и алого цвета. То и дело попадались ручейки. Высокое бледное небо было безоблачным.

Но Олег давно перестал замечать эту красоту, лишь по временам, когда лес расступался широко, и далеко-далеко на западе сверкало море, мальчишка замедлял шаг. Но и это он делал лишь для того, чтобы пробормотать пару нелестных слов в адрес различимых на этом блеске серых штрихов — кораблей десантной эскадры.

Он перебрался по бревну через широкий бурный ручей. И сразу же встал на колено.

В нескольких шагах, у большой глыбы, похожей на ракету, готовую к старту, лежал ничком человек в форме горного стрелка. В правом виске чернела дыра, залитая свежей кровью. Подальше лежал второй — на спине, с развороченной грудью. Третий, четвёртый и пятый виднелись ещё дальше — что с ними, было неясно, но то, что они мертвы, сомнению не подлежало.

Ироничное уханье совы, раз давшееся совсем рядом, заставило Олега вскочить, вскинув руку:

— Салют!

Парня своих лет, появившегося из-за «ракеты», Олег чуть-чуть помнил по ярмарке — это был Мирослав, правая рука Квитко из племени Снежных Ястребов, как и Рыси, оставшегося зимой без взрослых мужчин. Поднявшегося впереди из вереска рослого немолодого мужчину Олег не знал, цвета его тоже не были знакомы, но он догадался, что это и есть Дрозах, Лис. Стволом вверх Дрозах держал длинную СВД. Подальше появился мужчина с АКМС при подствольнике — тоже Лис, наверное.

— Добрая встреча, приёмыш, — добродушно поздоровался Дрозах. Олег кивнул:

— Чем это вы тут занимались?

— Я иду-от, — пояснил Мирослав. — А они мне навстречу. Но они-то тут уже сидят, одно! Так того — я. А тех — то они.

— Всё ясно, — согласился Олег. — Ну, обошлось, и хорошо.

— Куда как добро! — захохотал Дрозах. — И то добро, что не разминулись лесом! Ладом, пошли вон до тех пёночков, говорить… Й-ой, а что ж воеводы ваши, индо заняты так?

— Опаской живут, а наших голов не чтоб жаль, — подмигнув Олегу, ответил Мирослав. — Да пошли.

Они двинулись по вереску к сосновому борку в сотне шагов от того места, где стояли.

Олег чуть приотстал. Дрозах и неизвестный молчаливый его спутник шли почти рядом. Мирослав вырвался вперёд и шагал уже по опушке, держа на плече американский карабин «кольт» с массивным подствольником.

— Пёночки-то где? — спросил он, повернувшись.

— Глянем, глянем! — откликнулся Дрозах. — Там-то их ровным четыре…

Олег нагнулся — поправить ремни кута — уже у самых сосен.

Когда он выпрямился — перед ним никого не было. И мальчишка не сразу понял, что его спутники… лежат.

Никогда в жизни не было Олегу так страшно. Даже когда их с Богданом захватили в плен. Там всё было понятно, а тут… Тихий сосновый бор светился насквозь, как решето, было солнечно и тепло, но от этого происходящее казалось ещё более жутким и нереальным.

Ближе всех лежал оставшийся безымянным Лис — и Олег мог видеть совершенно отчётливо дырочку от пули точнёхонько между бровей и застывшее на лице спокойное выражение: убитый так и не понял, что с ним произошло. Подальше, уткнувшись лицом в валежину, замер Дрозах. Прядь волос на затылке слиплась от крови — там, очевидно, скрывалось выходное отверстие. И шагах в пятидесяти лежал на спине, разбросав руки и ноги, Мирослав.

— М-мир… — обрывисто окликнул Олег. Его била дрожь; он ощущал на себе внимательный, пристальный взгляд стрелка. И всё-таки пошёл на подламывающихся ногах к Мирославу. Мальчишке казалось, что он идёт, разрывая грудью плотную, упругую паутину… и только пройдя половину расстояния, он понял с беспощадной отчётливостью — это страх.

И ещё — что он на прицеле…

…Один из друзей отца, дядя Витя, был в своё время профессиональным снайпером спецназа ГРУ МО СССР. Олег любил слушать его рассказы. Противник, уложивший, как на стенде мишени, троих горцев, мог быть только очень опасным и опытным врагом. Но он не выстрелил сразу… И сейчас Олегу вспомнились рассказы дяди Вити. «Если не выстрелили сразу, — говорил он, — то мысленно невольно назначаешь рубеж, до которого позволяешь дойти врагу. Что угодно — дерево, куст, труп, камень приметный. Из-за этой привычки я однажды промахнулся и однажды именно благодаря ей уцелел. Первый раз тот, в кого я целился, интуитивно что-то ощутил и успел спастись. Второй раз так же спасся я сам…

…Рубеж! Тело Мирослава!

Зачесался висок. Словно кто-то легко-легко прикасался к нему. Главное — не выдавать чувств. Мне просто страшно. Не дать понять, что догадался, а то он выстрелит раньше.

— Мирослав, — позвал Олег снова.

Ещё два или три шага. Два? Или три?

И сделав третий — последний! — шаг, Олег сжался в комок, бросаясь вниз и в сторону.

Выстрела он не услышал. Но увидел, как, подскочив, повалилась молоденькая сосенка — на уровне его виска. И почти тут же вторая пуля подняла фонтанчик дёрна и палых иголок там, куда упал сначала успевший откатиться за сосну Олег. Третья — навылет прошибла дерево, и Олег увидел в нескольких сантиметрах от лица бело-розовое, похожее на рану в живом теле, отверстие, оплывающее янтарной, пахучей смолой…

Очень медленно и осторожно Олег выглянул у самых корней. Скользнул взглядом по верхушкам сосен — для порядка, там не спрячешься, да и неудобно стрелять с корабельного гиганта… Перевёл дыхание, чувствуя, как пот стекает по спине — холодный, липкий…

В лесу стояла тишина. Молчали даже птицы, напуганные непонятным.

«Интересно, он думает, что убил меня? Если да, то сейчас появится… он не мог не видеть, что нас шло четверо…»

Мальчишка сдунул травинку, мешавшую смотреть… и песком, землёй, кусочками корня брызнуло в глаза! Прежде чем зажмуриться от нестерпимой рези, Олег успел заметить сажень за пятьдесят, в подлеске, редком и невысоком, как и везде в сосняках, мгновенный промельк движения, но выстрелить уже не смог — слёзы лились ручьём.

Проморгавшись, Олег перехватил автомат. Раз этот — на земле, значит, ему несподручно бить в лежащего… или ползущего. Вот и сейчас — целил в голову, а попал в корень. Сосенка эта уже засвеченная, надо место менять.

Тихо, чуть ли не прокапывая перед собой канавку, Олег переполз в сторону и ближе к тем кустам, где видел движение. Снайпер не стрелял; в то, что не заметил, верилось слабо, скорее, понимал, что не попадёт в ползущего и не хотел светиться сам.

Олег, вжавшись в землю, поднёс к глазам бинокль, благодаря покойного гусарского офицера и прикрывая линзы ладонью, чтобы, упаси бог, не дать вспышки. Лёжа совершенно неподвижно, он минут пять рассматривал кусты. Страх ушёл, его сменил азарт охоты — самый настоящий, ещё более острый от того, что сейчас Олег был и охотником и дичью. В сравнении с простой охотой это были овсяная каша без соли на воле — и венгерский гуляш с красным перцем…

Пусто… Нет, он там, там… и сейчас, как Олег, рассматривает сосны в прицел. Может быть, даже видит Олега, но выстрелить не получается — неудобно… вот только Олег-то его не видит!

Быстро вскинув на руке автомат, мальчишка густо ударил по кустам — веером, простреливая каждый шаг примерно на уровне человеческих коленей, пока не кончился сорокапятизарядный пулемётный магазин.

Олег даже не успел его поменять. Длинное тело вывалялось из-за зелени, роняя винтовку; попыталось зацепиться за кусты — и рухнуло мёртво — нога осталась в развилке спружинивших ветвей.

— Попал, — выдохнул Олег, ощущая, как дрожат руки. Сменил магазин на ощупь и повторил: — Попал.

«….а не дуром ли?» — подумал он через секунду. И, достав из-под жилета головную повязку, которую пока не носил, нацепил её спуская глаз с подстреленного, на пятку подтянутой ноги. Медленно выпрямил ногу, поставил на носок…

…Удар пули швырнул ногу в сторону. Олег выпустил очередь в ответ — и пуля вырвала клок кожи из жилета у плеча, с визгом и хлюпаньем ссеклась о металлическую чешую прокладки, ушла в сторону. Мальчишка вжался в землю и чуть повернул голову.

Кута на пятке оказалась распорота. Повязка качалась на ветке куста шагов за десять.

— Ладно… поползём дальше, — процедил Олег.

«Дальше» оказалось ямой под корнями выворотня. Отцепив с пояса кожаную баклажку, Олег осторожно установил её на краю ямы. Потом так же осторожно установил перед ней бинокль, а сам перебрался в другой конец ямы и, прячась за толстым корнем, приподнялся на локте и выставил ствол автомата.

Не шевелились кустик… Заметил, что переполз сюда? Не заметил? Выжидает…

Минуты ползли, как пьяный на четвереньках. Чирикнула птичка, откликнулась ей другая… и сосняк вновь наполнился жизнью. Через прогалину проскакал местный заяц — вообще-то не совсем заяц, но похож, и очень — присел, шарахнулся от трупов.

«А ведь и «он» видит этого зайца!» — удивлённо подумал Олег. — «И заяц этот всё ещё будет жить и прыгать, когда один из нас умрёт… и вот эти муравьи будут суетиться…»

И внезапно мальчику стало до стеклянности ясно, насколько кошмарна ситуация в сравнении с тем, что их окружает: на мирной поляне в самое окончание лета, среди жизни, два человека со звериным упорством выслеживают друг друга, чтобы убить! Нет, звери так не охотятся друг на друга, это могут только люди. Захотелось бросить автомат… и встать, отряхивая джинсы от налипшего влажного песка… и подставить лицо падающим в просветы крон солнечным лучам…

Очень медленно и очень твёрдо между двух сучьев молодой сосенки, росшей среди кустов, выдвинулся винтовочный ствол.

Он был обвешан лентами с искусственными иглами. И, как это бывает в таких случаях, «картинка проявилась» полностью — стало видимым то, чего не замечал раньше. Глухой капюшон-маска с прорезями для глаз — невидимых на расстоянии — скрывал голову за длинной трубой прицела, не дававшего бликов, с козырьком.

«Тише, — приказал себе Олег, обретая неподвижность камня. — Только не спешить. Не смей спешить.»

Белое пламя беззвучно метнулось перед стволом винтовки. Олег увидел, как баклажка, расплёскивая воду, взлетела вверх и упала в песок.

С такого расстояния Олег попал бы даже вслепую. И на этот раз он знал, что не промахнулся — потому что видел, как голова судорожно дёрнулась, а винтовка скользнула вперёд, выпущенная из рук, и повисла ремнём на сучке. Однако Олег не был уверен, что убил. И, если у этого гада был пистолет, не исключено, что сейчас он ещё живой лежит в кустах и готовится перед смертью прикончить хоть ещё одного горца.

Олег выполз из ямы и, перебегая от куста к кусту, выбрался к укрытию снайпера с фланга. Распоротая пятка мешала бежать.

Ещё шагов за десять Олег услышал странный звук — словно дышала, устав от жары, часто и громко, большущая собака. Ступая на носки и держа автомат наизготовку, он обошёл кусты…

…Первое, что увидел — глаза. Серые глаза в прорезях маски, смотревшие бессмысленно-умоляюще, глаза умирающего животного.

Снайпер лежал на спине, выпрямив одну ногу и согнув другую, разбросав руки. Он был одет в мешковатый глухой комбинезон и сапоги, похожие на горские куты — Бранка говорила когда-то, что эту идею данваны украли у славян. На широком ремне висели бинокль, подсумок, нож, большая кобура — но воспользоваться оружием снайпер уже не мог. Олег боялся зря.

Он попал. И попал хорошо.

Три пули прошили грудь справа — от середины к боку. Кровь текла через дыры в комбинезоне и через рот — маска была мокрой, лишь вздувалась кровавым пузырём при каждом вздохе, выталкивавшим новую порцию крови. Левой рукой снайпер то сгребал в кулак землю, то выпускал её…

Олег молча стоял над ним. Азарт исчез, как раньше исчез страх. Нет, мальчишка не раскаивался. Ему было просто грустно и жалко этого дурака, умиравшего в сосновом лесу в такой классный денёк… Он видел, что снайпер невысокий, узкоплечий, и…

…Догадка была настолько страшной, что у Олега перехвалило дыхание. Качнувшись — автомат ударил по колену — он окаменевшими, негнущимися пальцами поднял маску, отлепившуюся с пластырным звуком, на лоб.

Это была девчонка. Красивая светловолосая девчонка на пару лет старше Олега. Ртом у неё шла кровь, и где-то в горле клокотало дыхание, выходившее через простреленную грудь.

— Я-а-а… — бессмысленно сказал Олег, садясь на корточки рядом с ней. — Сейчас, сейчас, погоди… — он полез за пакетом первой помощи, но почти сразу опустил руку. Девушка вдруг оскалилась, глаза запали, по телу прошла судорога — и всё кончилось.

Он не помнил, сколько сидел возле трупа, не двигаясь и даже не мигая, без мыслей и чувств. Потом вяло обшарил карманы комбинезона — они были пусты, лишь из внутреннего выскользнула, умножая боль, цветная фотография, с девчоночьей аккуратностью запаянная в пластик. На фоне какой-то почти строго конической скалы стояли, обнявшись и склонив головы друг к другу, улыбающиеся девчонка (Олег узнал убитую) и мальчишка, одетые ярко и весело. Было видно, что они не позируют — им просто хорошо друг рядом с другом. Сзади было написано — кажется, чёрным карандашом, не данванским линейным алфавитом, а глаголицей: «Встретимся здесь, Машендра!»

— Маша, Мария, — сказал Олег, пряча снимок обратно. — А где-то есть парень, который тебя любит… а я тебя убил, потому что есть девчонка, которая любит меня — меня, кого ты хотела убить… — он говорил, словно мёртвая могла его услышать. Она молчала, и кровь чёрными сгустками высыхала на оскаленных зубах, а по глазам плыли облака.

И тогда Олег обнажил камас и начал рыхлить им песок, разрубая густые переплетения корней…

…Он зарыл убитую на глубину меча — глубже не получалось — и долго строгал камасом найденную деревяшку, пока не получил грубый крест, на котором нацарапал, путаясь в оставшихся чужими знаках: «19 августа 2001 года по счёту Земли я, Олег Марычев, убил тут в перестрелке снайпера по имени Мария, примерно 17 лет. Она сражалась за захватчиков, но мне жаль её. Будь проклята война!» — последнее он добавил в непонятном ему самому порыве.

Ему почему-то казалось важным похоронить именно эту девчонку, а не своих товарищей по оружию… Переставив автомат на одиночный огонь, он выпустил в воздух три пули — салют. Потом какое-то время стоял у свежей могилы. Наверное, он бы многое мог сказать девчонке, окажись она живой. Но она села на этой прогалине со своей снайперкой… Олег посмотрел на винтовку — и увидел на прикладе из пятнистого материала одиннадцать нарисованных мечей. Она села и убила ещё троих. Четвёртый оказался ловчее, монолог выстрелов превратился в диалог, и…

…Приглушённые голоса вывели мальчишку из ступора. Шагах в шестидесяти — вниз по склону, за рощей — говорили по-славянски двое.

Голос одного звучал ужасно-механически. Это был данван.

* * *

Ползком, вжимаясь в опавшую хвою на песке, Олег добрался до начала откоса. И выглянул, прячась за корни сосны, торчавшие из склона, как оголённые нервы…

Двое — один в форме горных стрелков, а второй — в громоздком снаряжении, со шлемом на голове — неспешной, уверенной походкой поднимались по склону, без тропинки, просто так.

— Сработала она или нет? — спросил стрелок. Данван засмеялся — смех звучал естественно:

— Мария? Она не умеет мазать. Сейчас увидишь сам.

— Вроде бы последние выстрелы были из автомата, — сомневался стрелок. Данван поднял плечи:

— У неё бесшумное оружие… Как ты решил действовать дальше?

— Тут всё в порядке, господин зегн, — довольно сказал стрелок. — Бандитов Квитко и Дрозаха мы навели на Сосенкин Яр, сейчас они туда уже добрались, и капкан захлопнулся. Войт — наш человек. Часовых двое, они все устали. Мы их снимем всех одними тесаками. Двести человек у меня наготове. Потом — быстрый марш-бросок, мы прочёсываем лес до Горного Потока, а хангары — из-за реки, и отряд Гоймира в ловушке!

— Неплохо, — ответил данван. Добавил: — Жарко тут у вас. Я не ожидал такого.

— Да, это же ваша первая поездка в наши места, господин зегн… Бывает и жарко.

Олег положил автомат на корень. И замер, услышав слова данвана:

— Сейчас заберём Марию — и быстро к вашим. Должны обернуться до начала операции, три сотни шагов — не расстояние.

«Триста шагов? — Олег обомлел. — А если бы они поспешили и нашли меня в позе скорбящего?.. — даже думать было страшно, но Олег заставил себя собраться. Опасность грозила не ему. Под угрозой были те, кто сейчас отдыхал в веси — совсем недалеко. Он не вполне понимал, как враг сумел устроить ловушку, засаду, откуда столько знал о горцах. Да это и не было важно. За своих друзей Олег готов был умереть… да вот только сейчас требовалось не умирать, а жить и предупредить своих! — Ну, боец, действуй… И без промаха!»

Не спуская глаз с приближающихся врагов, Олег достал из ножен штык-нож. Оставив автомат на земле, выпрямился в рост, отводя руку для броска. Пятнадцать шагов. Должен попасть. Должен.

Данван поднял безликую голову. И подался в сторону — напрасно. Олег и не думал метать штык в эту бронированную статую. Оружие, перевернувшись в воздухе, полетело в стрелка — и тот, сделав движение, словно рукой ловил муху, качнулся и покатился назад. Данван схватился за короткий автомат, висевший на боку — разлапистый, вместо отверстия ствола — узкая щель — но Олег с силой, порождённой ненавистью и отчаяньем, прыгнул с откоса, целя обеими ногами в грудь бронированной смерти, застывшей ниже его.

Тот было пригнулся, но Олег, извернувшись в полёте так, что хрустнули позвонки, всей тяжестью тела, помноженной на скорость падения, рухнул на данвана сверху.

Занятия боксом, вообще спортом на Земле, бесконечные тренировки здесь не прошли даром. Но данван превосходил Олега на несколько порядков. Сбитый с ног, он сумел подставить локоть так, что Олег едва не убил сам себя — ещё чуть, и попал бы на него солнечным, тут бы и амбец. А потом два удара — кулаком в горло и ребром ладони в печень — скрутили мальчишку, будто выжимаемую тряпку. Жизнь ему спас жилет Бранки, но первые мгновения Олег мог только беспомощно наблюдать, как выронивший автомат данван оглянулся в сторону оружия, махнул рукой и неспешно достал длинный, с широким концом нож. Встал на колено, примериваясь — резать. Олег понимал, что надо сопротивляться, драться, хотя бы в сторону откатиться, но внутренности скручивала боль, воздух-то в горло, и то с трудом проходил! Слепая бликующая маска приблизилась…

— Всё, — сказала она.

Паралич внезапно исчез, руки Олега, бешено зашарили по поясу, но меч не вылезал из ножен, да и что от него пользы? Потом он вспомнил, что меч — за плечами, он лежит на мече — и пальцы сомкнулись на камасе. Олег удачно пнул врага в грудь — тот качнулся, сел на три точки, покачал головой:

— Глупо, — и отвёл нож для удара, приподнимаясь.

Тогда Олег, вскрикнув от злости и страха, толкнулся ногами и, крутнувшись на спине, ударил врага справа под мышку. Держа камас обеими руками.

…Когда его перестало рвать — орехами, желчью, водой и кровавыми ошмётками — он, всё ещё сотрясаясь от позывов, подобрался к данвану, словно к опасному зверю и, пошарив под подбородком, стащил с того шлем — удобный, уютный какой-то. Опасливо отложил — но шлем либо не был рассчитан на детонацию, либо, что вернее, детонировал на голове рискнувшего его надеть врага.

У данвана было узкое, бледное лицо с едва заметной россыпью веснушек, прямой нос, чеканный подбородок и крупные зелёные глаза — именно зелёные, как трава. Ярко-рыжие волосы — коротко острижены. На вид данвану было лет 20–25, если их годы совпадают с людскими.

На левый глаз данвана упала сосновая иголка. Олег вздрогнул. Но убитому уже было всё равно.

— Ну? — хрипло спросил Олег. — Всё, это ты в точку попал — всё, только кому, сволочь? Кому?!

Сидеть долго было нельзя. Олег подобрал своё оружие. Триста, шагов, они сказали? Сосенкин Яр? Олег потёр горло, застонал от боли, отдёрнул руку. Потом побежал. Каждый шаг отдавался болью где-то внутри, там ёкало и хлюпало. Закусив губу, Олег старался держать глаза широко открытыми и дышать размеренно. Он надеялся, что боль уйдёт сама собой, как после про пущенного удара на ринге, но она не уходила, и Олег понял, что данван его покалечил.

Но он бежал. Он бежал, потому что вспомнил разом всю свою недлинную прошлую жизнь, и друзей — здешних и тамошних, и книги, над которыми хочется плакать, и деда, которого он не знал, но любил, и Бранку… Неужели он, здоровый лось, не может пробежать триста шагов из-за какой-то дурацкой боли?! Люди делали и большее ради меньшего. Или всё, что он говорил себе — враньё?!.

…На первую группу стрелков — четверых, расположившихся за кустами — Олег выскочил неожиданно для себя и для них. Они слышали, как кто-то бежит, но не обратили внимания, решив, что это свои, — а Олег, опомнившись, врезал в них с нескольких шагов картечью из подствольника и, перепрыгивая через оседающие тела, понимая, что раскрыт, бросился к домам вески, видневшимся шагах в ста… по открытому месту. Бросился, крича сквозь боль, забушевавшую в нём бурей:

— Прос-ни-те-е-есь!!!!

Наперерез ринулись двое — Олег срезал их на бегу очередью. И кусты взорвались огнём.

Споткнувшись, Олег полетел в огородную борозду лицом. Перевернулся, открывая рот.

Голубое небо быстро багровело, и в нём покачивались листья огуречных плетей. На одном из них сидел какой-то жучок, деловито объедавший зелень.

— Вот блин, — изумлённо спросил Олег, переставая видеть, — убили, что ли?

* * *

Сухо пахло тёплым сеном. Но на сеновал-то он как попал; что за фишки? Олег изучал высокие балки, увешанные какими-то сере-зелёными снизками трав. В открытом окне, нахохлившись, сидела большущая, как Гельмут Коля, сова.

— Бабуль, можно к нему? — послышался снизу приглушённо-умоляющий голос Йерикки.

— Спит он, — отозвался непреклонный старушечий скрип. — Иди пока. Проснётся — тогда.

— Да я тихо! Бабуль!

— Иди, я сказала! А то вот лопата-то… Дырок понаделать, так на это вы, мужики, что стар, что млад, лихие, много ума-то не надо, прости Господи душу мою грешную… А я — лечи. Да ещё прячь. То мужика порубленного. Ну там-то хоть в возрасте да в сознании. А тут мальчонка без памяти! Как вчера-то идолы эти глиномордые завели ко мне во двор коней поить — а он возьми да и заблажи там! Хорошо, догадалась ведра уронить… Иди, не доводи до греха!

— Бабуль, ну я ж на полчаса, мы уходим…

— Войт-то увидит…

— Много он одной башкой с кола увидит!

— Тьфу, нехристь! И как вас только земля носит — некрещёных, да…

— Бабуля…

— Не пущу, сказано! Ему сейчас спать — самое дело? Дня через три поднимется — тогда, и увидитесь!..

— Эрик! — радуясь собственному голосу, позвал Олег. Попытался приподняться — закружилась голова, заболело всё тело, в ушах пошёл звон, а перед глазами опустилась красная шторка. Как тогда, после раны, полученной от Гоймира…

Йерикка взлетел на сеновал птицей. Сел рядом, бережно коснулся плеча Олега. Левая рука рыжего горца висела на перевязи из ремня.

— Как ты? — тихо спросил он.

— Нормально, — торопливо ответил Олег. — Погоди, слушай, как там все?

Йерикка широко заулыбался:

— Да как-как… Часовые-то тебя увидели. Бой начался. Да такой, что мы услышали. Атаковали с тыла засаду, ну и не ушёл никто. Хангары сунулись позже, мы их огнём. Там меня в руку и цапнуло… Пустяк, заживает уже.

— Убитые есть?

— У нас — никого. У Квитко один, да у Дрозаха — трое… это если тех, что в лесу убили, не считать. Могло быть хуже. Офицеров ты прикончил?

— Я… Эрик? — нерешительно сказал Олег.

— Ты что? Плохо? — забеспокоился тот.

— Нет… то есть, да, — сбился Олег. — Мне не так плохо… Эрик, я девчонку убил. Снайпера, который наших подкараулил…

— Я видел крест, — ответил Йерикка. — Что ж, всё было честно… насколько вообще это бывает честно с ними. У нас вот тоже…

— Что? — Олег повернул голову. Йерикка медлил. — Говори, раз начал…

— Скажу, — поморщился Йерикка. — Чета Стойгнева погибла. И ещё одна чета, из племени Касатки. Они вместе были.

— Стойгнева? — Олег напрягся. — А как же Яромир? Стойгнев ведь…

— Его брат, — подтвердил Йерикка. — Что Яромир?.. Он ночью ремень от снаряжения в клочки изгрыз, как нам сообщили…

— Как это случилось? — тихо спросил Олег.

— Как… Заманили в засаду на перевале в Моховых Горах. Наших троих и двоих Касаток взяли в плен. Связали, положили на леднике, ну и начали водой поливать, пока они все в лёд не вмёрзли… — Йерикка подумал и добавил так, словно это и было единственно важным: — Никто из них не предал. А тех, кто их казнил, на другой день всех в снег уложили, там же, в горах. Не скучно ребятам будет спать во льду…

— Да… — откликнулся Олег. — А где это я?

— А, — оживился Йерикка, выловил, соломинку и прикусил её, — на сеновале у одной бабки. Ох, ругательница! — он восторженно покачал головой. — Мы ей говорим: «Спрячешь? Раненый…» — ну, ты, по правде сказать, вроде был уже и не раненый, а холодненький, тебе две пули под жилет в бок справа попали, а третья — в левое бедро… Так вот. Она как начала нас крыть! А сама на сеновал ведёт и место показывает. Мы тебе помочь, а она на нас с метёлкой: «Идите отсюда, сама я!».

— Что, я… очень плохой был? — спросил Олег, и Йерикка честно признался:

— Мёртвый ты был, Вольг. Я было попробовал тебя вытащить, да ты уж, наверное, до самого вир-рая добраться успел, я тебя только и смог — не отпустить совсем. А бабуля тебя за двое суток на этот свет перебросила. Не иначе, как у неё в юности Числобог бывал да и передал знания. Она ведь и пули из тебя без ножа вынула!

— Так я двое суток здесь?! — изумился Олег.

— А сколько же? — Иерикка улёгся на сено. — Й-ой, хорошо… Мы тебя навещали всё это время… по-тихому, конечно, мы тут, в лесу, стоим, недалеко.

— Уходите ведь? — тоскливо спросил Олег. — Бросаете, как Богдана? Йерикка, глядя на крышу, кивнул:

— На Тёмное… Ты не рвись, мы пришлём за тобой.

— Странно оставаться, — признался Олег. — Пушки мои где?

— Ты что, правда боишься?

— Боюсь, — вздохнул Олег. — Знаешь, как страшно, когда… вот такой, шевельнуться не можешь…

— Мы же никого с тобой оставить… — начал Йерикка виновато, но Олег его перебил:

— Ладно, это я немного расклеился. Всё будет о'кей. Это на продвинутом международном языке Земли — на американском — значит: хорошо.

— Послушай, Вольг, — Йерикка повернулся на бок, устроил локоть в проминающемся сене, — а о чём ты думал, когда, рванул под огнём через огороды? Только по-честному: о чём? Ведь ты… на смерть побежал!

— О разной фигне, — честно сказал Олег. — А что убьют — я и не подумал. Только когда упал… Понимаешь, лежу, небо красное, а на листке жук сидит. И жрёт этот листок, сволочь! — Олег хрюкнул. Потом задумался и добавил: — Просто офигеть, до чего эта дура старая равнодушна к лучшему из своих творений!

— Ты о природе? — догадался Йерикка.

— О ней, — неохотно ответил Олег. Ему снова захотелось спать. — Никому мы не нужны, кроме самих себя. Я это понял, когда дед умер…

— Да и самим себе, похоже, не очень, — Йерикка сел. — После этого боя посмотрел я… лежат две сотни наших молодых парней. Славян, как ты, как я. В хряпу! — он рубанул воздух рукой: — В месиво нарублены… месиво со свинцом. А мне не противно, не страшно — я радуюсь! Самые свирепые хищники добрей, чем мы, люди.

— Почему, Эрик? — тихо спросил Олег.

— Да потому, что они ничего не хотят, — ответил Йерикка, — ничего, они всегда довольны своей жизнью. А человек всегда недоволен… а как жизнь менять? Наверное — только так… и знаешь, что самое поразительное? — Йерикка сцепил руки на поднятом колене. — Всей этой стрельбой действительно МОЖНО изменить мир к лучшему. Высокая идея — суть не оправдание для пролитой крови, а то, что действительно её оправдывает.

— А данваны? — спросил. Олег.

— Они как раз не хотят ничего менять, — покачал головой Йерикка.

— Знаешь, чего мне хочется? — Олег осторожно пошевелился, ложась удобнее. — Если мы победим — чтобы ты побывал на Земле. Там есть одна такая забегаловка… Я влезу в кроссовки, в тишотку…

— А вдруг это будет зимой? — спросил Йерикка.

— Что? — изумился Олег.

— Ну, вдруг мы победим зимой?

— Да ну тебя! — засмеялся Олег и прикусил губу: — О-оххх…

— Болит?! — забеспокоился Йерикка. Олег улыбнулся:

— Нет… Так, побаливает немного… — он зевнул. — Спать охота… Послушай, Эрик, я тебя попрошу… — он смутился и умолк.

— Ладно, — кивнул тот, привалясь к стене сеновала.

— Что? — удивился Олег.

— Ладно, посижу, пока не задрыхнешь.

— Я же ни словечка…

— Считай, что я прочёл твои мысли. Спи, Вольг. Пушки твои я тут, рядом оставлю. Спи.

Закрыв глаза, Олег уснул почти сразу. Он только услышал ещё, как Йерикка насвистывает грустную песенку.

* * *

На сеновале мальчишка отлёживался ещё двое суток. На Земле такие ранения уложили бы его в постель на месяц, и это считали бы хорошим сроком. Но тут получалось по-другому.

Баба Стеша оказалась до невероятности криклива и ворчлива, но она отлично кормила Олега и лечила непонятными и действенными методами. Однако и она пришла в лёгкое изумление, когда утром третьего дня обнаружила мальчишку у дверей сеновала: всё ещё морщась, он колол дрова.

Баба Стеша вытянула Олега полотенцем по спине и погнала обратно на сеновал, поливая бранью за то, что он вылез наружу. А запихав мальчишку в укрытие, она остановилась в дверях, убрав руки под передник, изумлённо покачала головой:

— Ой народ горцы! Из стали откованы… Тебе бы лежать, малый, слышишь?

— Слышу, — отозвался Олег. — Я себя нормально чувствую!

— Про то и говорю… — непонятно ответила старуха. — Ой, народ… Бог-то, кажись, за вас.

— Говорят: бог-то бог, да и сам не будь плох! — откликнулся: сверху Олег. Баба Стеша фыркнула, как молодая, и ушла в дом.

Лёжа на пахучем сене с руками, заложенными за голову, Олег лениво размышлял «за жизнь». В щели под стрехой пробивались широкие лучи солнечного света. «Погода — как по заказу, — весело отметил Олег, — ребятам сейчас хорошо. Да и мне будет неплохо их догонять. Завтра и уйду…».

От этого решения настроение стало вообще радужным. Сутки, другие — и он вновь со своими… Но тут по какой-то странной прихоти сознания Олег задумался над происходящим вообще. Чудно как-то всё сложилось. Откуда враг узнал столько вещей, которые должны были быть известны партизанам — и больше никому? Место встречи, место лагеря Гоймира, о том, что горцы хотели встретиться в Сосенкином Яру? Вся эта канитель с засадами, окружением, ловушками — её мог затеять лишь знающий человек, посвящённый в дела четы… даже нескольких чёт! Сорвалось-то по чистой случайности! «Благодаря мне,» — весьма гордо заметил Олег, шурша сеном и потягиваясь в нём — всё ещё осторожно, чтобы не вызвать боль. Но рана вроде бы не тревожила… Он снова начал думать о завтрашнем дне — и отвлёк его от этих мыслей разговор.

За стеной.

Олег знал, что стена эта выходит в один из переулков, а тот, в свою очередь, выводит к дороге вдоль реки. Он не раз посматривал от нечего делать на этот переулочек, где в подсохшей за последние дни пыли и в зарослях странных красноватых лопухов рылись куры. Люди тут ходили редко — да, и вообще в Сосенкином Яру их жило куда меньше, чем в Стрелково.

Осторожно шурша сеном, Олег подобрался к стрехе. Оседлал балку. Лёг на неё животом, свёл ноги вместе и приблизил лицо к щели…

…Один из говоривших был офицер — горный стрелок. Он явно нервничал и к своему собеседнику обращался то агрессивно, то заискивающе — первый признак неуверенности в себе. Это было тем более странно, что его собеседник — Олег видел со спины — был подросток, одетый в пятнистый комбинезон, с непокрытой головой, вроде бы без оружия. Но говорил этот парнишка почти командирским тоном:

— А какого чёрта вы ещё от меня хотите? Я один сделал больше, чем все ваши люди вместе взятые. Я глупо и ненужно рисковал. Я занимался не своим делом…

— Ну что тебе это стоило, Тоша? — спросил офицер. — Для тебя это пара пустяков?

— Какие вы говорите глупости! Если вы думаете, что так легко было их выслеживать, а, потом самому себе вывихивать бедро — попробуйте? А тут ещё этот рыжий с глазами, как у ожившего детектора, лжи! Если бы он хоть чуточку меня заподозрил и задал парочку вопросов о своём городе… — мальчишка передёрнул плечами.

— Тоша, ради бога! — офицер даже молитвенно сложил руки. — Ещё раз!

— Нет уж! Я для вас сделал всё! Я за вас всё сделал, я дал вам сведения, а вы проморгали противника, упустили его из рук да ещё и позволили ему начистить вам морду! Работайте сами, а у меня дела! Мне и так устроили разнос за эту экспедицию!

— О, с анОрмондом йорд Виардтой я договорюсь! Тоша, мы, в конце концов, одно лаем!

— Хорошо, ладно, — буркнул парнишка. — Я прогуляюсь на речку, а вы идите, наладьте связь — встретимся потом здесь и всё обсудим.

— Тоша, ты меня спасаешь! — офицер затряс руку мальчишки, тот почти вырвал её и, что-то буркнув неприязненно, повернулся.

Олег ожидал этого. Он узнал парня по голосу, как раз когда офицер назвал его «Тошей». Но передать чувство гнева, гадливости, стыда, непонятной тоски — передать всё это было почти невозможно. Мальчишка, которого они спасли, к которому отнеслись по-человечески-доверчиво, оказался врагом. Человеком, хладнокровно и рассчитанно сдавшим врагу людей, которые о нём искренне позаботились. И лишь чудо спасло шесть десятков бойцов…

Нет, Олег понимал, что на войне возможно всё, чтобы нанести врагу урон, идут в дело самые нечистые методы — особенно на войне партизанской «украдной». Но вот так… глядя в глаза людям… слушая их утешающие слова… не выдав себя ничем — готовить им смерть?! Всё равно что пожать человеку руку, сказать ему: «Будь здоров?» — а, когда он повернётся, ударить ножом в спину.

«И сейчас, — Олег ощутил, как в голове тяжёлыми толчками пульсирует, разрастаясь, злость, — он готовится сделать то же самое. Интересно, как он подкатится на этот раз? Выйдет навстречу с «найденной коровой»? Или просто «случайно попадётся на пути»? И будет смеяться, хлопать наших по рукам, есть с ними, смотреть им в глаза… А потом уйдёт. Чтобы привести тех, кто для него в самом деле «наши». Ну уж нет!»

Вытянув босую ногу, Олег подцепил пальцами ремень автомата и, высунув ствол под стреху, поймал в придел светло-русый затылок. Антон отошёл шагов на тридцать, не больше…

— Стоп, — тихо сказал Олег вслух. И посмотрел в другую сторону.

Офицер ушёл ещё недалеко. Можно снять и его, проблем нет. Но на выстрелы прибегут солдаты, они где-то рядом. Даже если он, Олег, уйдёт, бабе Стеше несдобровать. А приносить смерть в её дом мальчик не хотел.

Он плюхнулся в сено. Отложил автомат и быстро оделся — одежда была застирана от крови и аккуратно починена. Потом достал и положил на ладонь камас.

И вот тут его пробрало! Не страхом, а отвращением к тому, что предстоит сделать. Сцепив зубы, Олег закрыл глаза и переждал наплыв дурноты, похожий на мутную, шумную волну-цунами — он так и представлял эту волну, кадры виденной хроники…

…Война оставалась войной. И даже убитый хобайн, которого Олег заколол в самом начале похода, укладывался в её схему. Он был боец и грозил Олегу тем, что получил сам — смертью. Даже девчонка, застреленная в лесу, всё ещё оставалась «в рамках войны».

Не оставался в них Антон: с одной стороны — безжалостный вражеский разведчик, с другой — мальчишка младше Олега с открытой улыбкой.

«А если рвануть сейчас к нашим? — мелькнула спасительная, казалось, мысль. — Я его опережу, и он явится прямо в наши руки… Да, — добавил Олег, — и убьёт его уже кто-то другой, а не ты. Марычев. Оч-чень просто, а главное — спокойно, ты сможешь даже в сторонку отойти и ушки зажать, и глазки зажмурить… Твоя совесть останется чистой-чистой, как носовой платочек в кармашке. Это же так офигительно важно — иметь чистую совесть! Кто-то — но не ты… И правильно, береги себя, Олежка — у тебя это здорово получается! Вместо того, чтобы извозиться в грязи самому, ты обольёшь ею кого-то другого. Но значит ли это — остаться чистым?!»

Олег услышал чей-то хриплый и злой голос, произносящий матерные ругательства — и не сразу узнал свой собственный.

Замолчав, он сжал в руке, лезвие камаса, чувствуя, как оно нехотя, словно с недоумением, ранит хозяйскую ладонь. Это была физическая боль, и терпеть её оказалось легче, чем мысль о том, что предстояло сделать. Но переложить это ещё на кого-то Олег не мог.

…Больше всего Олег боялся, что офицер заявится первым. Ему не хотелось возиться ещё и с ним. Но Антон не разочаровал Олега. Тот лежал на скате крыши, обращённом во двор, наблюдал из-за конька за приближающимся неспешно хобайном и вёл философский спор с товарищем Достоевским.

«Ну и как же мне поступить? — интересовался Олег у классика. — Вот сейчас слезинки ребёнка будут капать градом. Потоком. Так может, пусть идёт?»

Антон, наверное, выкупался — во всяком случае, волосы его сейчас тёмными от воды и блестели мокро. Он чему-то улыбался и ловко срезал прутом головки цветков у дороги. Очень ловко, точными, молниеносными, совсем не мальчишескими движениями, и Олег мельком подумал ещё, что не хотел бы увидеть в этой руке клинок.

«А потом погибнут наши ребята — с их слезами как быть? И даже не с их, они не заплачут и на костре — но сколько женщин и девчонок страшно завоют в Рысьем Логове? Ведь он слышал это, Олег, слышал — когда женщина воет уже не по-человечески… Или они не в счёт, или как у кочевников — что вижу, о том пою?.. Интересно, что он себе представляет, ссекая цветы? Думает ли он, что можно умереть здесь, на тихой и тёплой летней улице? Думает ли он, что вообще можно умереть?!»

Пропустив Антона, Олег съехал к краю крыши. Подумал напоследок: «Сука вы, Фёдор Михайлович, и фарисей!» — и мягко спрыгнул в пыльную траву. Бесшумно, но Антон почти сразу обернулся — и рука его скользнула в карман на бедре.

Вообще-то Олег такого ждал. Небольшой пистолет упал под стенку, и Олег, оттолкнув Антона к стене, выпрямился. Перекосив лицо, Антон придерживал вывихнутое запястье, вжимаясь в стену.

— Здравствуй, Тоша, — тихо сказал Олег. — Узнал? Значит, церковь-то недалеко?

Антон побледнел. Олег достал из ножен камас — и Антон перевёл глаза на него. И вдруг попросил:

— Не надо, — голос его дрогнул. — Пожалуйста, не надо. Я не хочу… умирать.

— Неужели ты думаешь, что кто-то хочет? — Олег приближался к нему неспешно, покачивая камасом. Он не хотел пугать. Скорей медлил, потому что не хотел убивать…

Антон всё понял. Он опустил опухающее запястье и ещё сильнее притиснулся к брёвнам. Он больше ни о чём не просил, ничего не говорил, а просто смотрел на камас, беспомощно следя за всеми его движениями в руке Олега.

— Я бы дорого дал, — чтобы вас не слышать, — Олег внезапно охрип. — Сколько тебе лет, Антон?

Сухие губы дрогнули. Глаза Антона внезапно ожили, глянули в лицо Олегу с какой-то сумасшедшей надеждой.

— Дв-в-венад-дцать… — он не сразу справился с губами.

«За что мне это?» — подумал Олег. И услышал свой голос:

— Тут просто нет другого выхода, Антон. Если бы я был один… я бы скорее умер. Но нас восемнадцать человек. И у всех кто-нибудь есть… кто ждёт. И у меня. Это будет не очень больно. Я… обещаю.

— Не надо, — глаза Антона сделались вновь стеклянными, обречёнными, но губы ещё жили, одни — во всём существе, и шептали какие-то глупости: — Я никому не скажу… честное слово — я убегу…

До Антона оставалось два шага.

— Закрой глаза, — попросил Олег.

…Камас, войдя точно в горло, сел в брёвна — Олег бил уже поставленным на взрослого ударом… Он смотрел только в лицо Антона, но через оружие ощутил, как судорога сотрясла умирающее тело. На лезвие почти ничего не вытекло — камас рассёк не артерии, а гортань и позвоночник. Олег одержал своё слово. Едва ли убитый успел осознать что-то из того, что почувствовали его нервы. Глаза подёрнулись пылью, рот открылся уже сам собой, и из него выплыл маслянистый, густой кровавый пузырь. Лопнул с еле слышным «пок», и струйки крови потекли на подбородок, закапали на комбинезон и лезвие…

Олег качнул камас и вырвал его. Антон уютно и неспешно сел в траву у стены. Уткнулся подбородком в грудь, и волосы мокрыми прядями упали на лоб. Кровь больше не капала.

«Он спит, — сказал себе Олег, вытирая клинок. — Всё нормально, он спит. А мне пора идти. Надо уходить сейчас. Всё нормально.»

Он лгал себе. Ничего не было нормально. Ничего уже не могло теперь быть нормальным… Ничего.

* * *

Странно, но чету Олег нашёл не на Тёмном. Он прошёл какие-то две версты, никуда не сворачивая и почти ничего не видя, — лишь затем, чтобы попасть в объятья Холода и Святомира — Гоймир послал их посмотреть, кто там прётся, как кабан через заросли.

Олег даже не удивился. Кажется, он отвечал на приветствия, хлопки и поздравления. Кажется, даже смеялся. Он не спросил, почему чета здесь. И хоть как-то живо отреагировал лишь на вопрос Гоймира:

— Одно Антона не повстречал? Ну так, того…

— Да я помню, — сказал Олег, — что я, дурак, что ли? Видел, — Гоймир и Йерикка переглянулись, а Олег поспешил сказать: — Всё нормально. Я его убил. Без проблем.

Потом он снова куда-то пошёл, и, когда Йерикка, нагнав его, схватил за плечо, Олег его ударил, и Йерикка не увернулся, а лишь перехватил друга за руки, удерживая от падения в чёрный колодец, который называется обмороком…

…Все давно уже спали в наспех разбитом лагере, кроме часовых, костерка да Олега и Йерикки. Собственно, Олег рад был бы уснуть, но Йерикка, сидя рядом, костерил себя и просил прощения, хотя Олег не понимал — за что?..

— …дубина! Кровь Перунова, ну он же мне сразу показался подозрительным, так кто мне мешал его «пощупать»! Нет, поверил! Он же нас просто на дурачков взял — в каком мало-мальски крупном городе на юге нет улицы Невзгляда и Старого Квартала?! Ну и дурак же я! Надо было мне догадаться и самому его прикончить….

— Эрик, — тихо позвал Олег.

— Что? — сразу откликнулся тот, нагнувшись.

— Не говори ничего больше, я спать хочу, хватит, — попросил Олег.

— Конечно, — поспешно согласился Йерикка.

— Эрик, — снова позвал Олег, и рыжий горец почувствовал, как ладонь друга — холодная и мокрая от пота — коснулась его руки.

— Что? — снова отозвался тот.

— Пожалуйста, — голос Олега сорвался, — не уходи. Мне страшно. Мне ОЧЕНЬ страшно.

— Я буду здесь, — Йерикка твёрдо повторил: — Я буду здесь, ты спи.

— Ты не уйдёшь? Ты будешь скотиной, если уедешь, Эрик, я умру от страха…

— Я всегда буду с тобой… — Йерикка помедлил и закончил: — Друг.

— Хорошо, — удовлетворённо вздохнул Олег. — Хорошо.

* * *

— Никогда не думал, что папоротник может быть таким вкусным, — заметил Олег, копаясь палочкой в золе.

— На безрыбье и рак — рыбу… то есть, рыба, — Йерикка, растянувшись на охапке вереска, покрытой плащом, ловко поправлял разболтавшуюся накладку на пистолете. Ветер свистел над оврагом; день был холодный и солнечный. Но тут, в затишье, оказалось тепло и спокойно. Горцы лежали или сипели — кто лениво переговаривался, кто спал, кто чистил оружие, кто пёк в небольших бездымных костерках корни орляка, кто перебивал голод черникой. Поохотиться не успели, трофейные сухие пайки Гоймир открывать не разрешил.

— Самое прикольное лето в моей жизни, — со вздохом признался Олег, добыв наконец-то корешок и вытирая его о плащ. Йерикка искоса посмотрел на него, словно оценивая сказанное, и с интересом спросил:

— Слушай, а ты понимаешь, что тебя могут убить? Мы же играем в «кто хитрее» и вовсе не обязательно останемся самыми хитрыми.

— Если постоянно думать о том, что тебя могут убить, то сдвинешься раньше, чем это случится, — возразил Олег. Йерикка подумал и согласился:

— И то верно.

Он хотел ещё что-то добавить, но сверху бесшумно спрыгнул Резан.

— Гоймир, — не садясь, мотнул он головой, — выжлоки по-за полверсты.

Все разговоры разом угасли. На Резана смотрели семнадцать пар глаз. Гоймир чуть-чуть выдвинул из ножен зловеще замерцавший клинок меча:

— Числом? — задумчиво спросил он.

— Полста, — ответил Резан. — По ручейку стоят. Но близким ещё стрелки, так что…

— Так что без огня возьмём, — заключил Морок. — Так ли, князь? В мечи их!

— Й-ой-а, — лениво начал Гоймир, — я-то разом молчу одно…

— Да будет! — возбуждённо перебил Гостимир. — Промнемся, Гоймирко, а? — он вскочил, выхватывая меч — и сверкающий нимб засиял вокруг замершего на расставленных ногах мальчика. Горцы вскакивали один за другим, возбуждённо обнажая мечи:

— Рысь!

— Рысь да победа!

— Скукой скучаем!

— Кровь-от им пустить!

— Да и свою погреть!

— До боя!

— Князь, твоё слово!

— Всей докуки — плюнуть и растереть!

Гоймир ещё колебался, хотя отчётливо было видно, что его самого дико тянет в бой. Хор голосов совершенно определённо уговаривал его атаковать. Конечно, Гоймир был князь-воеводой, но он оставался мальчишкой по возрасту и горцем по рождению — а значит, ему хотелось подраться!

— Тишком! — слегка повысил он голос. Тишком, слово моё! Морок, угомонись! Твердиславко, не горлань, твердь треснет! Добро! Довольно, за-ради Сварожичей! Мирослав, смолкни концом! Кому-от ножнами по хребту?! — установилась относительная тишина, все ждали, опустив мечи. — Добро, возьмём их в мечи. Да тихо! — он снова повысил голос, видя, что все вокруг готовы опять завопить, теперь уже — ликующе. — Йерикка, сам-восемь поведёшь ручьём. Глубоко ли, Резан?

— Вершков десяток, за голенище не плеснёшь, — ответил тот.

— Добро… Я с остатними сзади зайду. Как ворон трижды каркнет — то на место вышли. Как лис-то — тявкнет — разом до боя. Йерикка, до лошадей выжлоков не пустишь. Пошли!

…Олег ещё раз проверил, как ходит в ножнах меч. Йерикка, стоявший на колене впереди него, неотрывно смотрел через ветви кустов на вражеский лагерь. Остальные горцы расположились справа и слева — большинство тоже рассматривали врага, некоторые, как и Олег, проверяли клинки.

Хангары выбрали удачное место для водопоя, но очень неудачное — для лагеря. Кусты подходили слишком близко к берегам. Некоторые поили или купали лошадей, кое-кто вроде бы стоял на часах, но большинство сидели на сёдлах, валялись на плащах, спали, разговаривали или правили клинки. При несхожести персонажей Олег удивился тому, как хангарский лагерь похож на лагерь горцев в овраге — и подумал с холодком, что Йерикка был прав: напасть могли и на них. Кто ловчее…

У хангаров запели — протяжно, под занудливый аккомпанемент какого-то инструмента. Несколько голосов подхватили. «Один палка, два струна — я хозяин вся страна,» — подумал Олег. И услышал троекратное карканье с той стороны. Йерикка, поднеся ладони ко рту, тоже каркнул три раза. Вокруг, зловеще шипя, поползла из ножен сталь. Олег обнажил свой меч и устроил его клинком на плече.

Хангары весело перекликались. Кое-кто ловил рыбу в ручье, над большим костром кипела вода в закопчённом котле.

«Йа, йа, йа-п-п, йа-п-п!» — затявкала лисица в кустарнике на том берегу. И тут же Олег был оглушён — таким диким, тошнотворным воплем рвануло вокруг:

— Р-р-рысь! Ай-йа!

— Рысь!

— Дажьбог!

— В мечи! Руби выжлоков!

— Ай-йа!

С визгом и воплями горцы перелетали через кусты — волосы и плащи по воздуху, орущие рты, убийственные высверки стали. В туче брызг, не переставая улюлюкать и выть, они мчались через ручей.

На берегу всё замерло на миг. Потом послышался непонятный рыдающий крик — в нём отчётливо звучал ужас.

Всё смешалось. Кто-то бросился к лошадям, кто-то, оцепенев, замер на месте, кто-то рванулся к кустам, кто-то — к оружию.

Олег поотстал — от неожиданности — и видел, как горцы рубят поводья и схватываются с хангарами. Глухой лязг стали, крики и призывы смешались в воздухе. Несколько кочевников с саблями наголо рванулись через ручей. Но на их пути встали Данок и Холод; хангаров было аж семеро, мальчишки пятились, отбиваясь обеими руками.

Все сомнения и вообще мысли исчезли. Олег завопил:

— Иду, ребята, держись! — и бросился к сражающимся по воде.

Очень вовремя. Левая рука Данока повисла, его ранил быстрый, как ртутный шарик, хангар, ловко орудовавший клинком, украшенным драгоценными камнями. Холод отбивался, как мог, но с двумя руками сражаться за три было трудно: Олег увидел белое лицо горца с несколькими капельками пота над закушенной верхней губой, прищуренные глаза…

Навстречу Олегу бросились двое. Они бежали так, словно тот был каким-то неодушевлённым препятствием на пути к жизни — с безумными лицами, ощерив зубы.

«Нападут сразу с двух сторон — хана,» — отметил Олег и, буквально в шаге от левого, когда тот уже заносил саблю, отпрыгнул в сторону, одновременно нанеся удар мечом, за который держался обеими руками, по животу врага, не успевшего отреагировать на исчезновение противника. Рубящий удар с оттягом — клинок на себя.

Послышался лёгкий треск. Хангара подбросило, он переломился в поясе, расставив руки — глаза расширились и сделались изумлёнными. Второй, вильнув, проскочил мимо Олега, не останавливаясь — бросил товарища.

Пинком повалив всё ещё державшегося на ногах раненого, Олег ринулся за бегущим, видя обтянутую мокрым халатом спину и ощущая омерзительный запах никогда не мытого тела. Олег бежал намного быстрее, занося меч. Очевидно поняв, что уйти не удастся, хангар на бегу повернулся, вскинув в отчаянной попытке защититься саблю. Если бы он не потерял головы, он мог бы ранить Олега в живот или пах — мальчишка не остановился сам и не остановил рубящего мясницкого удара сверху вниз. Брызнул сноп искр; лезвие сабли переломилось с деревянным треском. По лицу хангара из рассечённого лба потекла кровь, он вскинул руки, крича по-славянски:

— Не руби! Нет, нет!

Меч взлетел без задержки — ни мольба, ни вытянутые руки его не остановили. Хангар прижал ладони к лицу — тяжёлое лезвие отсекло ему левую кисть, срубило три пальца с куском правой ладони и раскроило череп, завязнув в нижней челюсти. Ощущая тяжёлый судорожный позыв на рвоту, Олег, словно топор из полена, вырвал меч из черепа, разбрызгивая мозг — убитый повалился на спину.

— Вольг! Помощь! — резанул уши вопль Холода. Чтоб горец звал на помощь?!

Но было отчего. Один хангар лежал ничком в воде, из-под него плыли бурые струи, но оставшиеся четверо наседали на Холода, крутившего в левой руке — камас выронил — кистень. Данок за его спиной стоял, навалившись на меч — его рвало кровью.

— Иду! — выстрелил Олег. Он пробежал мимо первого хангара, сваленного им — тот был ещё жив и, опершись на локоть, широко зевал. Подбегая, Олег, сам не зная, почему, крикнул хангарам: — Обернитесь, сражайтесь, сволочи!

К нему развернулся тот быстрый, что ранил Данока. Олег чуть не погиб сразу — извернувшись, едва отбил саблю над самым плечом, отскочил, пригибаясь, перехватил меч обеими руками, кляня себя за то, что так и не научился толком владеть камасом.

Хангар наступал, рубя легко и быстро, но несколько однообразно — справа вверху, слева внизу, слева вверху, справа внизу. Но в этой монотонности крылась ловушка — совершенно неожиданно вместо нижнего левого удара хангар выбросил саблю в грудь Олегу в фехтовальном выпаде. Славянина он бы убил, но Олег, ахнув, на автопилоте взял третью круговую защиту, отшвырнув саблю врага вправо. Хангар тут же попытался рубануть Олега по внутренней стороне бедра — тут бы и конец, но спасла такая же автоматическая вторая защита.

Хангар поменял тактику. Он опять гипнотизировал парными ударами — по ногам, сверху, по ногам, сверху… Кажется, что руки у него были сделаны из стали — да и сабля легче меча. Впору было самому звать на помощь; Олег спокойно понял, что его, скорее всего, убьют. Блин, если бы у меча был острый конец!!!

Лицо хангара вдруг окаменело, он грудью подался вперёд и, сделав два шага на прямых ногах, махнул саблей нелепо и повалился в воду. Приподнялся, пытаясь достать ещё Олега саблей по ногам, с искажённого лица капала вода — и ткнулся в ручей уже окончательно, бессильно вытянув руки. В спине у него торчал рукояткой вбок чекан; Данок, всё ещё опираясь на меч, тяжело сплёвывал. Олег вскинул кулак с мечом — Данок болезненно осклабился…

Основную опасность представлял именно этот. Оставшихся троих Холод теснил, как детишек с палками. Один встал на колено, зажимая рану в правом бедре, и Холод, не глядя, смахнул ему голову.

— Иду! — повторил Олег, перехватывая саблю одного из уцелевших мечом. Холод бросил на него короткий, полный благодарности взгляд. Выдохнул в три приёма:

— Бла… го… тебе…

— Ага, — ответил Олег. Его новый противник — совсем молодой, безусый — еле отмахивался саблей, в глазах стыла обречённость. Но он не пытался бежать или просить пощады, поэтому Олег убил его одним ударом в шею.

Последний хангар пятился. Олег и Холод нацелили на него мечи, Данок подошёл тоже.

— Бросай саблю, — сказал Олег, не заботясь, чтобы его поняли. Хангар очевидно понял — вскинул саблю оборонительным жестом. Олег выбросил меч ему в пах, и тут же Холод полоснул хангара поперёк груди. Из распахнувшейся грудной клетки выплеснулась волна крови, хангар рухнул в воду.

— На берег, — Данок вновь склюнул кровь. Холод поддержал его:

— Тебе одно на берег! Под кустами сядь, а то…

— То драться будут, а я часом сидеть?! — воспротивился было Данок. Холод бросил:

— Так ино — всё сидеть станут, а ты — лежать. Иди-то! — проводив взглядов Данока, озабоченно сказал: — Плечо что, сапогом ему в грудину достали… — и уже на берегу спросил: — Что кричал? Что оглянуться звал?

— Не хотел бить в спину, — ответил Олег. Холод хлопнул его по плечу:

— Добро!..

…Драка уже фактически закончилась. Большинство хангаров так и не успело добраться до оружия — лежали тут и там вповалку, и кровь пятнала песок, и в ручье тоже плыла кровь… Покачивались вонзившиеся в берег сабли — как невиданная стальная трава, взошедшая у воды. Трое из четверых последних, прижатые к опушке, бросили оружие и упали на колени. Самый последний, тяжело дыша, привалился к дереву, обвёл горцев тоскливым и затравленным взглядом, процедил:

— Белий сабак! — и слепо прыгнул вперёд, прямо на мечи, тут же отбросившие его к дереву…

… — Пленные нам ни на чём, — спокойно сказал Гоймир. Скользнул взглядом по лицам тех, кто подошёл. Задержал глаза на Олеге, но ладонь Йерикки коснулась плеча, и Гоймир мотнул головой: — Кто сведёт?

Яромир сделал шаг вперёд. На его мече длинными подтёками стыла кровь. Отставив вооружённую руку, он несколько раз пошевелил кистью, выбирая себе жертву.

Олегу всегда было противно смотреть на такие вещи. Шевельнув плечом, он выбрался из толпы и, встав к ней спиной, начал методичными движениями чистить меч.

За спиной раздался свист, окончившийся влажным чавканьем. Горцы коротко прокричали; Олег сосредоточился на том месте меча, где переломившаяся сабля хангара оставила неглубокую, но всё-таки зазубрину. Но отключиться до конца, конечно, не получилось — звук повторился снова, и снова — восторженный крик… А потом — умоляющий высокий голос:

— Нет, нет, не рубить… нет… ради богов… я плохо не делал, не дела-ал!!!

Олег обернулся против своей воли. Просил, стоя на коленях, мальчишка-хангар. Яромир, расставив ноги в забрызганных кровью кутах, замер над ним, движениями руки намечая место для удара. Лицо у Яромира было жутким, словно суровый лик Права. Двоих других он обезглавил точными, сильными ударами. Яромир, у которого недавно погиб брат…

«Не делал, — молча ответил Олег на слова хангара. — Может, ты и не делал ничего плохого. Мы тебя сегодня впервые увидели, как и ты нас. Никаких счётов нет между нами и не может быть. Но мы влезли в это на разных сторонах, и это был наш выбор — мой, твой, Яромира, твоих друзей, моих друзей. Никто ни в чём не виноват, но за свой выбор надо отвечать, прости.»

Казалось, хангар услышал, услышал то, что не говорил вслух Олег, потому что он умолк и хотел закрыть лицо руками… но не успел. Яромиг взмахнул мечом — и хангар боком свалился наземь. Яромир носком оттолкнул отрубленную голову.

Олег отвернулся. Широко шагая, пошёл к тому, которого ранил в живот — ему показалось, что хангар шевелится.

Да, тот был жив, хотя и лежал уже неподвижно, отчётливо следя за приближающимся Олегом. Без страха, скорей — с усталой болью. Глядя бесстрастными глазами в лицо мальчику, он сказал без малейшего акцента:

— Добей меня. Вы хорошо убиваете.

— Я бы хотел этого не уметь, — ответил Олег. Он хотел ещё добавить, что не горцы начали эту войну… но какой смысл был спорить с умирающим о правде — своей у каждого?..

Меч, пройдя сквозь позвоночник, скрипнул о гальку на дне ручья.

Выдернув оружие, Олег долго смотрел, как вода смывает с меча кровь, и та уплывает бледнеющими, истончающимися струями… Больше всего в эти минуты ему хотелось проснуться у себя в комнате, сощурить глаза на солнечный луч, танцующий на подоконнике, дотянуться до отложенной вечером фантастической книжки, в которой всё правильно и ясно, со страниц если и льётся кровь, то яркая и не страшная, как краска…

Но за свой выбор надо отвечать, и отвечают не только мёртвые — те, кто побеждает и остаётся жить, отвечают тоже.

Он досуга вытер меч о рукав рубашки и убрал оружие в ножны — лезвие скользнуло туда с лёгким, удовлетворённым шипением, словно насытившись боем и кровью. А на берегу почему-то стало очень тихо и, когда Олег обернулся, то увидел, что все стоят неподвижно — лишь четверо ребят, медленно шагая, несут кого-то на плаще. Разжатая рука расслабленно чертила по песку вялыми пальцами.

— Кто?! — спросил Олег, подбегая. Ему что-то ответили, но он не услышал: не было нужды. На плаще несли Воибора. Кто-то положил меч ему поперёк ног и закрыл лицо повязкой. Рубящий удар сабли пришёлся слева по рёбрам — наверное, в момент замаха — прорубил их и достал сердце…

— Так то, — виновато сказал Твердислав. — Мы-то и поделать ничего не поспели, Гоймир, Родом клянусь! Он по горячке гнал одного, замахнулся… а выжлок и рубани на повороте. Его-то мы срубили, — добавил он так, словно это могло что-то исправить,

Опустив плащ на песок, мальчишки молча закинули его краями труп и угрюмо шагнули в стороны…

Интерлюдия: «Поговори со мной, трава!» Поговори со мной, трава! Скажи, откуда взять мне силы? Меня ведь тоже так косили, Что отлетала голова… Скажи, подружка, как дела? Какие снятся сердцу дали? Меня ведь тоже поджигали, И я, как ты, сгорал дотла… Откуда силы-то взялись? Казалось — нет нас, только пепел… Но мы из этих смертных петель Как птица Феникс, вознеслись! Шепни мне нежные слова… Нас ждут и праздники, и будни… Я снова молод, весел, буен! Поговори со мной, трава! [9] вернуться

9

Солдатская песня.

* * *

Смерть Воибора обрушилась на отряд, как удар сверхзвуковой ракеты. Никто ничего не ждёт и даже не слышит — и вдруг взрыв, падают люди, оставшиеся в живых в ужасе, непонимающе озираются… а через секунду слышат гул летящей ракет, и до них постепенно доходит, что произошло.

Если честно, Олег даже не ожидал, что это так подействует на горцев. Он сам ощущал что-то вроде тупой боли, какая бывает в заживающей ране… или при виде чужой беды, когда понимаешь, как всё страшно и дико, но понимаешь умом, а душа вообще-то молчит… Почему-то, когда убили Тверда, он забылся быстро. Может быть — потому что никто не видел, как он умер, и можно было уверить себя, что он не погиб в бою, а просто… ну, как люди умирают, и не так уж редко, горько, но естественно. А Воибор погиб на их глазах. Погиб в бою, от вражеской сабли, и друзья видели, как он упал…

Тело Воибора несли долго. Нельзя же было хоронить его на месте боя, куда неизбежно явятся враги…

…Чета вернулась к западному берегу Тёмного, где Горный Поток вновь вытекал из озера, разделяясь на два рукава, чтобы через два десятка вёрст влиться в Ан-Марья. Озеро от моря отделяли поросшие лесом холмы и невысокие скалы, в которых горцы прятались с тех пор как вырвались из ловушки в Сосенкином Яру. Квитко увёл своих Снежных Ястребов на восточный берег, Лисы Дрозаха, выбрав нового воеводу, двинулись куда-то севернее. Изредка включая трофейную рацию, Гоймир смог определить, что в Оленьей Долине действует чета старого знакомца Олега Вийдана из Орлов. На севере, в Кровавых Горах, сражались Белые Волки Ратислава, князя-воеводы немногочисленного местного племени. Чуть южнее, по Смеющейся, гулял Хайнц Хассе — как объяснили Олегу, доброволец с Земли (при мысли о том, что он тут всё-таки не один, становилось как-то спокойнее, хоть это и глупо.) Об остальных — весьма многочисленных — четах из эфира ничего выловить не удалось. Но успехи «украдного войска», судя по всему, были велики — восточнее Длинной Долины данванские рабы почти не пробирались, слишком занятые погоней за неуловимыми врагами…

…Лагерь четы располагался в пещере — в одной из скал примерно на высоте десяти саженей. К площадке перед пещерой вела узкая тропка, почти полностью скрытая кустами остролиста и каменной ивы — местного растения, не попадавшегося на Земле. Тропку для вящей безопасности подминировали, а с другой стороны скалы выдолбили ступеньки, по которым — с некоторым, правда, риском — можно было спуститься на речной берег, скрытый от взглядов сверху каменным козырьком; из-за этого казалось, что река вплотную подступает к подножью скалы.

В полном молчании все поднялись на площадку и, положив на камни тело Воибора, встали вокруг, опустив головы. Те, на ком были лёгкие шлемы, сняли их; стояла гнетущая тишина, только чирикали в кустах привыкшие к людям пичуги.

Глядя на белое, спокойное лицо Воибора, запрокинутое к небу, Олег пытался что-нибудь вспомнить об убитом. Что-нибудь… что-нибудь… И не мог вспомнить ничего конкретного. Обычный парень, не хуже и не лучше других. Не храбрей, не трусливей. Не певун, как Гостимир. Не такой жёсткий, как Гоймир, не такой умный, как Йерикка, не такой талантливый, как Одрин… А ведь есть у него семья, какие-то интересы были, и девчонка осталась, и она ждёт — значит, была какая-то жизнь! Интересная для Воибора. Неужели была лишь затем, чтобы сейчас Олег не мог даже ничего вспомнить о нём?!

И вот при мысли об этом Олега настигли боль и злость. Настоящие боль и злость! Какая, на фиг, разница, как жил Воибор!? Те, кому надо, об этом помнят. А для него, Олега Марычева. Вольга Марыча из племени Рыси, важно, что Воибор был его соратником. Соратником — в любом случае, защищавшим в этих горах свою родину. И те, кто его убил, заслуживают ответа — смерти!

Он вспомнил Антона, зарезанного им три дня назад. И — странно — не ощутил больше ни жалости, ни раскаянья. Словно нагнулся, жалея над убитым тобою человеком, а с его лица упала маска, и ты увидел злобную харю уводня.

«Нет, нет, нет, — в не до конца ему самому понятном ожесточении повторял Олег, — я не хочу больше этих мыслей о жалости, о раскаяньи… Во всём я был прав! Во всём! Их надо убивать, не жалея, убивать, как можно больше, всегда, везде… Клянусь тебе, Воибор — я их буду убивать! Я понял, я понял — это война, на ней не жалеют никого, кроме своих, не сочувствуют никому, кроме своих!..»

— Носы-то выше, — вдруг послышался голос Гоймира. — Пал друг наш, то верно. Так или стать бою без павших? Или стать войне без крови? Живы часом — одно думать нам о жизни, о живых. А павшим — будь слава вечная и продолжение в Верье бесконечной, неразрывной. Будь так!..

…В скалах нашли подходящую выемку и отнесли тело к ней, положив на плащ, разостланный на мечах. Установив мечи над выемкой, четверо ребят потянули их в стороны, одновременно наклоняя — и Воибор медленно и плавно соскользнул вниз, в своё последнее пристанище. Пронзительно и жутко завывали, плакали два рожка-кувикла. А потом, когда начали возводить над могилой холм из камней, Гостимир закрыл глаза и звонким, чистым голосом затянул:

— Славны преданья веками стояли! Славная память славным героям, Павшим за Верью, за веру славянства — Славная память и веки, как часом!..

Олег увидел, что Ревок поменялся оружием с погибшим… «Наверное, она была друзьями, — подумал мальчик, — как мы с Эриком или Богданом…» Он вспомнил Богдана и улыбнулся вдруг при мысли, что тот сейчас в относительном спокойствии, у надёжных людей…

На камни могилы каждый положил веточку белого вереска. И Гоймир торжественно произнёс:

— Так не опоганят твоего тела враги наши, Воибор. Так не забудется могила твоя. Будь к нам в обрат из вир-рая — ждёт тебя племя… У кого есть слово?

Говорить, собственно, было нечего. Только когда все уже уходили. Ревок прикоснулся ладонью к камням и очень тихо сказал:

— Спи, Воиборко…

Он очень крепился, но всё-таки заплакал, и никто не сказал ему ни слова, когда он, обогнав всех и низко опустив голову, почти побежал к пещере.

Оттуда он не выходил до темноты. А остальные, словно сговорившись, старались не входить внутрь без крайней необходимости.

* * *

Олег лежал на плоской, прогретой солнцем скале над озером, поставив подбородок на руки и вытянувшись так, чтобы не потерять ни капли тепла — редкой вещи здешним летом. Одежду и оружие он положил рядом — так, чтобы в любой момент дотянуться до своих пушек. Впрочем, никакой опасности поблизости и в отдалении не наблюдалось. День был тихим, солнечным и тёплым.

Олега клонило в сон. Он лениво наблюдал за ребятами на берегу, по временам поднимая голову. Но делать это становилось всё более лень, и наконец он уткнулся носом в сложенные руки, почти уснув — во всяком случае, провалился в вялый, приятный полусон, расслабив все мышцы. Это было здорово — валяться на солнышке и по возможности ни о чём не думать. Оказывается, можно устать до такой степени, что единственным желанием будет не утруждать мозги. Недостойное, нелепое желание — мозги и даны для того, чтобы их утруждать… а вот поди.

«Ну, это просто стыдно, — вяло ворочались мысли в голове Олега, инертно валявшегося на скале, — что за скотство — лень даже думать!» Он попытался на чём-то сосредоточиться и… проснулся.

Вздохнув, мальчик перевернулся на спину. Сказал в пространство, в чистое, огромное небо над ним:

— Классно тут загорать. Не сгоришь.

Ему, соответственно, никто не ответил. Народ внизу спал, как только что спал сам Олег, только вот на верхотуру никто не забрался. Лень было, наверное…

Мальчишка потянулся, завывая во весь голос и растопырив пальцы. Потом вновь перевернулся на живот и, улёгшись поближе к краю, стал смотреть вниз.

Кажется, он опять уснул, потому что обнаружилось, что рядом сидит, скрестив ноги, Йерикка. Он читал, положив на загорелые коленки растрёпанную книжку с лохматыми жёлтыми страницами.

— Что читаешь? — спросил Олег, сглотнув неприятный привкус от сна на солнцепёке. Йерикка поднял взгляд от листов:

— Библию.

— Че-го?! — Олег, смотревший из-за плеча, повернулся на бок и замер, приподнявшись на локте и таращась, как на чудо. — Библию-у?!

— Её самую-у, — подтвердил Йерикка. — А че-го?!

— И охота? — поинтересовался Олег, не обратив внимания на поддразнивание, — Это же чушь.

— Уверен? — Иерикка перевернул несколько страниц и прочёл нараспев: — «Что пользы, братия моя, если кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, А кто-нибудь из вас скажет им: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе…» Соборное послание святого апостола Иакова, глава 2,14–17. Что теперь скажешь?

— Да ну… — махнул рукой Олег. — То же самое можно было оказать проще, красивее и короче.

— Например? — с интересом спросил Йерикка, не закрывая книжку.

— Например?.. — и Олег выпалил: — Кто бездействует — того нет!

Разница между замысловатой образностью восточной мудрости и чеканным, коротким афоризмом была до такой степени разительна, что Йерикка изумлённо хлопнул глазами. Потом протянул:

— А-а… Пословица народа моей матери? С тобой становится опасно спорить.

— Бездарная книжонка, — упрямо сказал Олег. — Писали её явно в разное время люди, свихнувшиеся на религиозном фанатизме. Я её, между прочим, ещё на Земле читал. А тут читал «Слово Однорукого»— вот это вещь!

— Васу тусимтонс Динамас ханти Мэну, кам сатэм Карс курвис сам йугам,

— с удовольствием процитировал Йерикка и перевёл прозой: — Лучше в любой момент умереть человеком, чем вечно жить скотом… А ты знаешь, что данваны объявили эту книгу запрещённой к распространению в цивилизованном обществе из-за «натуралистичной жестокости»?

Олег сделал неприличный жест средним пальцем правой руки — Йерикка понял и засмеялся. Потом добавил:

— А Библию почитать всё-таки полезно.

— Да читай-читай, я не мешаю.

— Можно?

— Можно, — разрешил Олег.

— Спасибо, — Йерикка стукнулся лбом в камень. Когда поднял голову — то оказалось, что он улыбается. Встав одним гибким движением, он подошёл к краю и уселся, спустив ноги с обрыва — Олег дёрнул плечами:

— Смотреть на тебя страшно…

— Я часто думаю, что тут было до нас, — вдруг сказал Йерикка, не поворачиваясь.

— Ты о чём? — Олег лёг на живот, подперев голову руками и покачивая ногами в воздухе.

— О тех ребятах, которые были тогда, давно и совсем давно. Понимаешь?

— Ага, — Олег в самом деле понял. — А что ты думаешь?

— Ну-у… Вот например — они тут отдыхали?

— А что? — Олег пожал плечами. — Местечко классное, почему нет? Снимали доспехи — и в воду. А потом загорали на пляже. Или здесь, — он хлопнул по камню, — на скале.

— И верили в то, что победят… — задумчиво дополнил Йерикка. — Как верим и мы, так?

— Наверное, — согласился Олег. Йерикка повернулся, чуть нагнувшись назад:

— А если бы, Вольг, — тихо сказал он, — им показали бы, что вся их борьба — проигранное дело? Если бы им показали поля у Чёрных Ручьёв и сказали: «Вот ваша победа!»?

— Они не поверили бы, — решительно ответил Олег.

— Ну… а если бы их убедить? Что они сделали бы? Может, просто разбежались кто куда? Всё равно ведь нечего защищать… Как ты думаешь?

— Мой дед был в сто раз отважней меня, — ответил Олег. — А я не сбежал бы, даже узнай точно, что мы проиграем нашу войну. Просто потому, что не хочу… — Олег задумался и с лёгким удивлением продолжал: — Знаешь, я не хочу, чтобы эти гады хвастались, что взяли нас голыми руками. Там, на Земле, нас, русских, сплошь и рядом вот так берут на голубом глазу, на одной наглости. А тут — не хочу.

— Да, — согласился Йерикка, — настоящее поражение — это не гибель, а сдача. Я сейчас подумал — сколько было тех, кто сражался до последнего, даже когда ясно было, что всё проиграно!

— И они всегда побеждали, — дополнил Олег, — даже когда погибали…

— Смотри-ка! — Йерикка вдруг отложил Библию и поднялся в рост, приложив обе ладони к бровям, — Гоймир вернулся!

— Где? — Олег тоже вскочил. Гоймир вчера ещё ушёл на встречу с Квитко. — Э, а он на один. Кто это с ним?

— По-моему, Бойко, — неуверенно откликнулся Йерикка. — Ржут чего-то…

— Пошли, посмотрим? — предложил Олег, натягивая порядком обветшавшие от стирок трусы. Йерикка сделал то же, и они быстро сбежали по крутизне прямо навстречу неспешно идущим к лагерю Гоймиру и Бойко, который немедленно загорланил:

— Й-ой, а добро живёте! Лежи лежмя на солнышке…

— Вы что, хуже? — спросил Йерикка, обнявшись с ним. Гоймир почему-то заржал так, что Олег с испугом посмотрел на него. Тот ржать не перестал. Он задыхался и охал, потом попятился и сел на камень, продолжая икать и квакать.

— Описаешься, дружище. — Йерикка погладил Гоймира по голове. Тот завизжал. Тогда рыжий горец поглядел на Олега и торжественно-грустно сказал: — Ясно. Тяжкое бремя ответственности сломало его психику. Такова наша высокая дорога, великий долг солдата перед…

— Хватит, — поморщился Олег.

— Понял, — согласился Йерикка. — Бойко, мы ждём объяснений. Что вы сотворили с нашим князем, изверги? Мы вам его нормальным давали.

— Квитко женился, — неожиданно совершенно чётко ответил Гоймир. И снова захохотал.

— Прекрати, наконец, — предостерёг Йерикка, — ребята в лагере подумают, что это орёт коллективная Желя!

— Скорей сирин кричит, — со знанием дела поправил Бойко.

— Ты, сирин, — угрожающе сказал Олег, — колись, родной. Кто женился? Квитко? А на ком, на волчице, или на Дуньке Кулаковой[10]? Или… э… на ком-нибудь из, так сказать, вас? Мать моя в кедах, неужели правда?! Ну интим! А целовались без трусов?! А как это — когда в попку?! Ну скажи, скажи, я прям горю от нетерпения… протии-и-и-и-ивны-ы-ый… — он потянулся к шарахнувшемуся в испуге Бойко губами «трубочкой».

— Не… на… до… — стонал Гоймир, — од… но… дыхнуть… не… мо… гу…

— Полить его водичкой, что ли? — Йерикка тряхнул Гоймира. — Й-ой-й-ой, очнись, а?

— Добро. Лады. — Гоймир перестал хохотать и сел, сложив руки на коленях. Потом вскочил: — Одно часом пойду, упрежу наших. А ты-то скажи им, скажи! — бросил он Бойко уже через плечо.

Йерикка и Олег, как по команде, повернулись к тому…

…Оказалось, что Квитко со своими развернулся вовсю возле веси Панково, рядом с которой квартировал. В Панково разместили склады горючего, при этом без церемоний потеснив саму весь — махом снесли полдюжины домов и повесили на всякий случай семью, решившую не выселяться. Склады охраняли хангары, на небольшую площадку за околицей базировались три вельбота.

Ночью Квитко явился в Панково прямо к войту и имел с ним длительную, солидную беседу. Результатом беседы стало то, что рано утром через день в Панково влетели пять убранных лентами и колокольчиками троек. Молчаливый и важный жених сидел в первой, закинув ноги кожаной полостью — местных штанов найти не удалось на всех, а лесовик в перетянутых ремнями горских кутах и свободных горских же штанах выглядел по меньшей мере странно. Из дома войт под руки, с причитаниями и иконами, вывели его среднюю, и весь свадебный поезд помчался вроде как в Каменный Увал, где располагалась лучшая на всю Древесную Крепость церковь. Сам войт, уже полупьяный, в сопровождении родни тоже не первой трезвости попёрся в гарнизон — упрашивать тамошних почтить свадьбу присутствием и построением гарнизона в почётный караул. Хангарами командовал данванский офицер, которому стукнуло в голову посмотреть обряд и заодно сплотиться с местными, чтобы загладить впечатление от репрессий. Он согласился почти сразу и с хангарскими старшими явился в дом, где гуляли вовсю.

вернуться

10

Жаргонное название онанизма.

Через три часа появились тройки. В двух из них экипажи едва не выпадали наружу, потому что в кузовах, высунув задрапированные лентами стволы в пропилы задних бортов, стояли «утёс» и АГС, заряженный картечными гранатами. Квитко с «невестой», успевший переодеть штаны, а с ними четверо парней прошествовали в дом, тройки развернулись… и парадный конный строй хангаров почти весь полёг под разрывными пулями и картечью, а на аэродром и склады полетели фугасы «шмелей». Квитко, войдя в дом с невестой под ручку, с ходу врезал из автоматического «маузера» по дорогим гостям, и они влипли физиономиями в миски с квашеной капустой.

Короче говоря, всё дело провернули с наглым изяществом, на одном дыхании. Но самое-то интересно, оказывается, ещё было впереди! Дочка войта за время короткой поездки просто-напросто влюбилась в Квитко. Он, по собственному признанию — тоже. На пути к счастью легли препятствия шекспировского масштаба: поп в местной церкви отказался венчать «безбожника»; при всём своём уважении к горцам войт считал, что о замужестве дочке думать пока рано, а о замужестве за горцем — думать рано всегда.

Опять-таки в полном соответствии, с Шекспиром влюблённые решили не «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы». Оксана, как и большинство славянок, готова было за любовь босой ходить по углям. Квитко вполне соответствовал тому типу горца, о котором говорилось: «Никогда не станет делать то, что ему говорят, но всегда выполнит то, что скажет сам.» Короче говоря, пока суд да дело, Квитко украл девчонку, и они повенчались вокруг ракитового куста — тут это, как успел убедиться Олег, было не фигуральным выражением, а натуральным старинным обрядом — и Оксана ушла в чету…

…Похохотали здорово. Но потом Йерикка посерьёзнел и сказал:

— Это было редкостно неосторожно. Я не об операции, а о женитьбе. Мы не должны отталкивать от себя местное население…

— Кровь Перунова, ты одно в одно говоришь, стать горожане! — скривился Бойко: — Прости на слове, Вольг… В Панково-т побулгачат и под сапог положат… Й-ой, а что вы нагишом — купались, так?

— Загорали, — махнул рукой Олег и ощутил вдруг, что в тени довольно прохладно. Он взял себя за плечи: — Мотаем отсюда! Тут хреновато… Пошли с нами, отдохнёшь.

— А то у нас-то берег не тот, — отмахнулся Бойко. — В обрат стану.

— Эй, а ты чего, собственно припёрся? — окликнул его Олег уже в спину.

— Безделко, — откликнулся Бойко. Олег и Йерикка переглянулись. Олег повторил:

— Безделко, — и оба засмеялись. — Пошли одеваться, всё равно отдых рухнул с дуба.

Они неспешно зашагали обратно по крутой тропке.

— Блин, сюда бежали — не замечал! — Олег неловко скакнул, наступив на острый камень. Йерикка спокойно сделал то же, перенёс на эту ногу полный вес и подмигнул Олегу. — Ну да, как же, как же! — завёл глаза тот и, споткнувшись, чуть не упал, а потом запрыгал на одной ноге, стиснув ушибленные пальцы другой и шипя: — Ай-я! У-у, на фиг, как больно… Ну вот, до крови. А если идти?

— Иди, иди, — Йерикка подтолкнул друга, — шагай, а то без нас всё решат!

— Что решат? — изумился Олег, ставя ногу на камень и разглядывая её.

— То, зачем Гоймир так спешил в лагерь, Вольг, — загадочно и спокойно сказал Йерикка.

* * *

Чета дружно сидела возле своего князя-воеводы на озёрном берегу. Почти никто не позаботился толком одеться, зато каждый автоматически положил рядом «пушку». Гоймир, встав на камень, ораторствовал, как древний князь:

— Одно бока пролёживаем мы — Родом клянусь, а враги наши насмешки нам строят! Того хуже беда — не замечают нас! Что последним делом мы сделали? Что свершили? В горах две недели-то назад обоз пожгли — так-то! Другое что — то мы себя спасали или гривны на медь меняли… То ли по то мы сюда шли, чтоб лагерем на красивом бережку стать, да и лечь брюхом кверху; чтоб и в вир-рае бездельников видать было?! То ли по то, чтоб одно гордостью гордиться — ползком проползли вражьим исподом, ровно змеюка… да и не уклюнули ни разу?! Я, князь-воевода племени, так слово скажу: успехи братьев наших… сердце мне жгут и завистью полнят! Драться надо! Вихорем по вражьей земле пройтись, Куллой промчаться, след чёрный по-заду проложив!

— Он в ударе, — углом рта шепнул Олег Йерикке. Тот кивнул, продолжая играть в «ножички» метательным ножом. Казалось, Йерикка не слушает, но Олег готов был поклясться на полном собрании сочинений Киплинга, что рыжий слышит всё — от и до. — Интересно, что предложит?

Гоймир тем временем закончил с лирикой.

— Одно оженился Квитко, — он переждал взрыв смеха и добавил: — А я предлагаю так — похороны заделаем.

— Чьи-то? — спросил Краслав.

— А твои, — отозвался Гостимир, и незамысловатая шутка вызвала новый смех. Гоймир поднял руку, задрапировался в плащ и стал до судорог похож на иллюстрацию к учебнику истории 5 класса, глава «Древний Рим».

— Покойней! — призвал он. — Похороны невинно убиенных зверями-горцами человеческих жертв!

— Каков слог! — восхищённо сказал Гостимир. — Бояне — ей-пра!

Гоймир тоже еле сдержал улыбку. Олег давно его не видел таким. А он продолжал:

— Похороны со сбором широкого народа, друзей наших из лесовиков и всех, кого собрать успеем… Вняли?

— Туман, — возразил Резан. — Разгони-от.

— Так, — кивнул Гоймир. — Завидки меня взяли, не укроюсь. Бойко рассказал кой-что, — посланец Квитко взмахнул ножкой дикой утки, которую обгладывал, — мол, в Каменном Увале склады стоят. Сотни две стрелков, с сотню выжлоков. Вот там-то и схоронят нас. Добровольцы до гробов есть ли?

— А как свет свят! — вскочил Холод. — Я ж понял! Гоймирко, то моё место! А вы-то дошли?!

Горцы зашумели, вскакивая. Идея Гоймира, неясная в деталях, действительно дошла до них в общих чертах.

— Я понимаю, Гоймир, — Олег встал, — что ты меня с удовольствием похоронил бы на самом деле…

— Угадал, — процедил Гоймир, глядя срезу потемневшими глазами.

— Ну вот, можешь и правда воображать, что хоронишь меня.

— Для тебя у меня вот что яма-выгребуха сыскалась бы, ясно?

Олег не ответил — Йерикка незаметно всадил в него локоть…

…О таких делах говорится: «Наглость — второе счастье.»

Ранним утром конца августа, солнечным и тихим, но прохладным на околице Каменного Увала появилась похоронная процессия, шедшая, надо думать, издалека. Под торжественное и стройное пение более трёхсот человек входили в весь со скорбными и значительными лицами. Слышно было, как рыдают женщины. Дети с испуганными глазёнками цеплялись за матерей или сидели на плечах отцов. Впереди всех в полной красе шествовал величавый, могучий священник с окладистой седой бородой и вздетым на неё золотым крестом. Размахивая паникадилом, он густым, мощным басом выводил: «Спаси Господи люди твоея!» От всей процессии веяло патриархально-величественным духом народности, смирения и почвенности.

Над головами плыли семнадцать гробов, в которых возлежали покойники.

Патруль стрелков, попавшийся на околице, спешился и обнажил головы, за что был вознаграждён благословением батюшки, а хор с новой силой грянул песнопение. Но навстречу уже спешил командир гарнизона — подбежав, он спросил скорее растерянно, чем сердито:

— Что это значит? Кто вы такие?

— Сыне! — прогудел поп. — Не препятствуй нам — в горести нашей! — вершить святой обряд над этими юношами, невинно павшими от рук безбожников, налетевших третьего дни на наше Крапищево… — и заревел: — О-о-о-отче на-а-аш… иже еси на не-бе-си-и!!!

Офицер, смешавшись, отступил и перекрестился. Он знал, что церковь в Каменном Увале — самая большая и почитаемая на всю долину, поэтому перекрестился и указал рукой:

— Проходите, святой отец. Не препятствую… Благословите!

— Благославляю, сыне! — и священник двинулся дальше, за ним — и вся процессия.

Если бы офицер не склонялся под благословение, он бы заметил, что при движении руки священника под распахнувшейся рясой сверкнули две гранаты, висевшие на армейском поясе. Не заметил этого и сам священник, но шедший сбоку белобрысый и тонколицый — словно с иконы — мальчишка, державший хоругвь со страдальческим ликом, заголосил тонко и неразборчиво, но достаточно ясно для идущего рядом попа:

— Де-еду-деду гранаты спрячь что на по-оясе вися-ат!..

Священник зыркнул вниз, помянул чёрта и ловким движением скрыл неподобающие сану предметы.

Гробы, сопровождаемые безутешными родственниками, среди которых почему-то было полно крепких мужчин, вплыли в церковь и были расставлены на возвышении строгим рядом. Местный священник готовился к отпеванию. В передний ряд с постными лицами набились православные офицеры гарнизона, спешащие выразить пропагандистское сочувствие…

…Олег и в самом деле почти уже умирал. Он лёг неудачно, и рукоять автоматного затвора врезалась ему в спину у левой лопатки — сейчас это походило на тупой нож, казалось, этот чёртов затвор уже пророс до сердца. Но покойники, как правило, не шевелятся, и Олег, мысленно подвывая в голос, молчал и не двигался. Весь его вид говорил, что бедный мальчик скончался в ужасных муках, оставшихся на его лице и после смерти.

Он вслушался в гулкие слова молитвы, звучащие где-то рядом. Стало жутко. Казалось, что сейчас он уже не сможет пошевелиться, даже если и захочет, не сможет открыть рот, когда начнут забивать крышку… Усилием воли он заставил себя успокоиться. «На свадьбе, конечно, было веселей», — подумал он, продолжая вслушиваться. Сейчас… сейчас…

— …Подаждь, Господи, оставление грехов всем прежде отошедшим в вере и надежди воскресения отцем, братиям и сёстрам нашим и сотвори им вечную память… вечную память… вечную память…

…Ничего более жуткого и представить себе было нельзя. Белые покровы гробов отлетели с шелестом и хрустом, и в руках садящихся трупов зловеще сверкнуло оружие. Кое-кто шарахнулся к выходу, но скопившиеся там «родственники и друзья» уже нацелили свои стволы.

— Стой! — резко скомандовал Гоймир, соскакивая на пол с ППШ в руках. — Кто дрягнись — пулю промеж глаз!

Несколько шустрых, мальчишек пробежали вдоль строя, обезоруживая офицеров, которых сразу скрутили и побросали, как поленья, в угол церкви. Гоймир уже распоряжался:

— Пулемёт — на колокольню! Мужики, окружай склады, начнёте, как нас заслышите, одно передом не влезать! Резан, бери Гостимира, Данока, Одрина, Твердислава — караулы по околице сведите! Сквозь алтарь выходим! Батюшка, — обратился Гоймар к местному священнику, чудом сумевшему сохранить спокойствие, — то против религии вашей, но часом и дальше служите. Боле никому не казать носа наружу! Вперёд!

Молча — только запалённое дыхание, взволнованное, сдержанное, только шорох подошв по камню коридора, потом — по земле — горцы и лесовики выскакивали за церковь и быстро разбегались в стороны. Охрана бдительно следила за округой, но и предположить не могла, что враг уже внутри обороны!

— Вольг, — Гоймир махнул Олегу рукой, и тот подбежал, обогнав остальных: — Те антенны-то видишь? Там связь их.

— Понял, — кивнул Олег. — Возьму Морока и Холода.

— Тебя подождём, — предупредил Гоймир. Олег сделал рукой знак братьям, снова оставившим свой ТКБ в лагере, и они втроём рванули через широкую улицу.

Бежали клином, Олег ощущал уже хорошо знакомое смешанное со страхом острое волнение, от которого все чувства становятся похожими на вытащенные из ножен клинки. Это не обессиливающий страх, это нечто другое, и даже мысль, что в тебя могут ударить из окна автоматной очередью, не пугает, а подбадривает…

— Окно! — резко выкрикнул Холод. Олег увидел то, о чём крикнул горец, уже позже своего выстрела из подствольника, сделанного на бегу — как открывается окно, но в руках у стрелка, выглядывающего наружу, не винтовка, а бритва… Тромблон влетел в это окно над плечом солдата, и тот успел проводить гранату недоумённым взглядом. Так он и выпал из окна — не успев повернуть голову обратно.

Олег ещё успел услышать, как загрохотал сзади крупнокалиберный пулемёт — и перестал воспринимать то, что не касалось «его» боя.

На крыльцо выскочили сразу двое — глупо, плечо в плечо, и Морок почти в упор выстрелил в одного, тот, словно поскользнувшись, рухнул на ступеньки, но второй успел юркнуть обратно… «Плохая вещь для нашей войны — самозарядка,» — мелькнула у Олега холодная мысль, и он влупил в закрывшуюся дверь очередью в надежде, что там коридор, а не поворот. Не попал, кажется.

— Холод? — Олег рухнул на корточки перед окном, впечатался в стену спиной и сжал в руках автомат, словно ступеньку. Холод влетел в окно в кувырке. Морок взлетал на крыльцо, Олег крикнул ему по какому-то мгновенному наитию: «Ложись!» — к счастью, тот не думал, а просто скатился по ступенькам, и дверь с треском распахнулась под ударами пуль изнутри от неё со свистом, как кинжалы, бросаемые сильной рукой, летела длинная щепа. Мальчишка, не поднимаясь, бросил в коридор ручную гранату, метнулся следом за разрывом, стреляя так часто, как мог нажимать на спуск. Олег вскочил, опёрся левой на подоконник и легко перелетел в комнату. Холод внутри отбивался прикладом РПК от штыка.

— Влево! — крикнул Олег, и горец припал к полу, а Олег выстрелил во врага, тот, переломившись в поясе, рухнул к двери, изо рта хлынула кровь. В коридоре стреляли, бешено и густо, потом сразу перестали. Холод обезумевшими глазами посмотрел на Олега, тот показал успокаивающе ладонь. И действительно, внутрь, споткнувшись о труп, шагнул Морок.

— Я так на их кухне все банки побил, — сообщил он. Из левого плеча у него текла кровь, пропитывая рубашку.

— Достало, братишка? — спросил Холод. Морок поморщился:

— Краем.

Это он преуменьшил. Пуля засела где-то внутри и, судя по всему, повредила сустав. В земном госпитале могло дело кончиться ампутацией, но Олег уже убедился прочно, что тут ранения куда менее опасны — организмы горцев были могучими, да и бальзамы помогали лучше земных лекарств. Однако, сейчас Морок при малейшей попытке двинуть плечом терял сознание.

— Сиди здесь, — приказал Олег, — из тебя боец сейчас так себе, а у нас не напряг… Холод, пошли!

— Разом, — тот как раз затягивал повязку на плече брата. — Пошли!

Они проскочили коридором в комнату, выходившую окнами не параллельную улицу. Вообще-то Олег хотел бежать на помощь остальным, но тут в улицу с визгом и улюлюканьем влетели два десятка хангаров.

— Эти откуда? — сквозь зубы процедил Олег. И тут же улица утонула в пыли, криках, хрипе лошадей, хангары слетали с сёдел, кто-то спиной проломил плетень… — А это откуда?!

— Это с колокольни, — со злой усмешкой сообщил Холод. Пулемёт работал ровно и точно в опытных руках стрелка. Но хангары — их осталось человек 8-10 — спешившись, быстро втянулись в мёртвые зоны и начали перестрелку с колокольней. У одного была снайперская винтовка, он побежал к углу.

— Сто-ять, — приказал Олег и выстрелил в него одиночным. Снайпер подломился и рухнул на спину. Холод тут же пустил в дело пулемёт. Мёртвые для колокольни зоны простреливались из окон дома. Двое хангаров, гремя доспехами, успели сигануть в сад напротив, но Олег покосил их очередью на уровне пояса…

— Пошли. — Холод осмотрелся, — нет никого.

Они выскочили через окна. Олег чертыхнулся:

— Только бы на колокольне нас за чужих не приняли…

Опасения были обоснованными. На войне люди не так уж редко убивают своих — причём нередко тогда, когда и спутать-то вроде бы невозможно. Но на этот раз мальчишки вполне благополучно перебежали улицу и прыгнули через плетень в сад. Олег наткнулся на лежащие в крыжовнике тела, довольно пробормотал:

— Ага…

— Ягоды доспели, — сообщил Холод, на ходу срывая зелёные с желтоватыми прожилками и коричневыми хвостиками ягодки. Олег усмехнулся:

— Правду говорят, что горцы ворюги. Сад-то чужой.

— Так дам часом тебе! На, — Холод протянул Олегу несколько ягод.

…Гоймир малость не подрасчитал со своими силами. Оставив с собой слишком мало людей, он не смог толком атаковать — едва-едва получалось сдерживать активно рвущегося из окружения врага. Но тут примчался со своими Резан — правда, без Святомира, тому пулемётной очередью прошило обе ноги. Хангарн, чтоб их дубом прихлопнуло, оказались расквартированы не в веси, а в шатрах за околицей… Потом возникли Олег и Холод, и почти тут же рвануло так, что задрожала земля, а дальше уже рвалось, горело, визжало и свистело без перерыва — небольшая охрана складов, лишённая поддержки гарнизона, полностью погибла в бою с местными, после чего лесовики начали погром. «Утёс» Хмура с вышки поджёг на аэродроме все три вельбота и мягкий резервуар с горючим. Вскоре уже все вместе навалились на блокированный гарнизон — и не прошло много времени, как два десятка стрелков, подняв руки вверх, уже выходили к воротам.

— Что с ними делать? — спросил Йерикка, пришлёпывая к своему «дегтярю» похожий на консервную банку магазин на шестьдесят три заряда.

— Диво слышать такое от тебя, — ответил Гоймир хмуро.

— Ну уж нет, — решительно сказал Йерикка, — ты погляди на них!

Пленные в самом деле имели весьма жалкий вид. Даже не пытались скрыть страх, с ужасом они глядели на горских воинов и лесовиков, окруживших их со всех сторон.

— Расстрелять, — жёстко приказал Гоймир. Горцы запереглядывались. Резан с равнодушным лицом поднял пулемёт. Стрелки молча сбивались в кучу, глядя уже не на врагов, а на пулемёт Резана. Но молчали — не верили в происходящее, что ли? Или уж скорей поняли, что ничего не поможет…

Резан стрелял без предупреждения — в упор, не целясь, но точно. Когда его «дегтярев» выплюнул последнюю гильзу и умолк, он поднял ствол к небу и флегматично поменял магазин.

— Лесовики говорят — под церквой со взмятения большой склад заложили, — Гоймир отвернулся к своим. — Разобрать надо будет. Что лишку потянет — в обрат схороним, не нам, так ещё кому пойдёт.

— Дело, — поддержал Резан, — а то скудаемся боеприпасами-то… Да, у нас часом поранили двоих. Святомиру ноги прошило, а Одрина осколком в пах пометило.

— Трое раненых, — возразил. Олег. — Морок в плечо ранен. Не так удачно, как у Квитко получилось.

На него посмотрели враждебно.

— Против Квитко была всего сотня, — оказал Йерикка.

— А у нас — два ста, — добавил Гоймир.

— Да выжлоки, — напомнил Резан.

— Да вельботы, — заключил Хмур, спустившийся с вышки колокольни.

— Запиши их на свой личный счёт, — язвительно предложил Олег. Хмур кивнул:

— А то… Меж делом, Гоймир, офицеров в церкве побило. Снаряд со склада в двери влетел, так угадал в них.

Гоймир выругался. А Йерикка серьёзно добавил:

— Да, бога нет…

…Под церковью и в самом деле находился большой склад — похоже было, что над ним-то церковь и построили. Низкое сухое помещение, выложенное каменными блоками, оказалось забито ящиками, в которых были разные разности почти сплошь советского производства. Не оказалось, к сожалению, тромблонов и выстрелов к «грому» и ТКБ, но остального — навалом. Оставалось жалеть, что невозможно распихать по крошнам всё, хотя горцы и делали такие героические попытки.

Олег, запасшийся патронами к «калашникову» и нагану, а ещё — ручными гранатами, бродил по складу. Может быть, именно поэтому ему и попалась на глаза снайперская винтовка. В промасленном чехле, надёжно укрытая слоем смазки, загустевшим до консистенции сала, она стояла между ящиками с превратившимися в однородную массу сухарями. Это оказалась не СВД, а древняя, как мир, снайперская модификация старушки-«мосинки», на которую заботливо установили прицел ПС01. Винтовкой пользовались — на приклад чей-то нож нанёс почерневшие от грязи, но хорошо различимые хрестоматийные зарубки: двадцать две штуки. Тут же лежали пачки серебряноголовых бронебойных патронов.

Олег подумал. Взвесил винтовку в руке. И забросил её за плечо.

* * *

Налёт на склады вызвал неожиданно замедленную реакцию противника.

Но лишь потому, что одновременно в дельте Смеющейся партизаны подожгли пирсы и взорвали танкер с горючим, использовав ракеты «малютка». Ещё кто-то взорвал три только что настланные дороги у истоков Смеющейся и сжёг колонну, а невесть откуда взявшийся Горд, слетев со Светлых Гор, как волчья стая, расстрелял на аэродроме восемь вельботов и заходивший на посадку фрегат — такого успеха у партизан ещё не было. На закуску Горд уничтожил радиолокационную станцию и ушёл через те же горы, где благополучно потерялся снова и для своих, и для чужих. События эти происходили на севере Древесной Крепости и попытка поймать Гоймира на юге окончилась тем же, чем попытка поймать Квитко — на юге. Ничем, проще говоря…

…Рана в пах у Одрина была не опасной, но очень болезненной. Его накачали какими-то отварами, и он постоянно находился то ли в коме, то ли в состоянии устойчивого дебилизма, когда все потребности исчерпывались жидким питанием. Святомир страдал не от боли, а от невозможности двигаться. Он было пробовал ковылять, но Йерикка наорал на него и пригрозил «усыпить, как Одрина, если будешь ещё прыгать на простреленных ногах!» Мороку извлекли пулю, но сустав слушался плохо, и мальчишка, потеряв почти всю жизнерадостность, в основном сидел над озером, кидая в воду камешки и терпеливо ожидая, когда организм справится с раной.

Четыре дня прошли, как выразился Йерикка, «в напряжённом безделье». Горные стрелки в количестве не полезном для здоровья рыскали в округе. Зачастую — так близко, что, должно быть, видели пещеру, но не могли подумать, что туда ведёт тропинка — наткнуться на неё можно было только случайно. А уж подняться незамеченными…

И всё-таки эти дни стали для горцев мучением. Каждый убивал время, как мог. Йерикка читал Библию, то и дело штудируя её вслух, за что его обещали избить. Гоймир изучал карту. Олег возился со снайперкой. Гостимир сочинял музыку. Если точно было известно, что поблизости никого нет, все пели, сражались на мечах и чеканах, до одури купались в холодной воде или загорали — благо, солнце, решив взять реванш за дождливые дни, шпарило вовсю. Ну и конечно, особенно по вечерам, вспоминали все какие-то истории о своей прошлой жизни, без конца расспрашивали Олега о Земле, делились планами на будущее и разговаривали о девчонках.

В этих разговорах Олег участия не принимал. Гоймир демонстративно набрасывал на голову плащ и лежал совершенно неподвижного, но Олег готов был присягнуть, что он не спит — и становилось стыдно. Вдвойне стыдно от того, что никакого раскаянья Олег не испытывал, а при мысли о Бранке его снова и снова охватывала самая эгоистичная радость…

…В эти дни Олег ещё ближе сошёлся с Йериккой. Рыжий горец нравился ему во всех отношениях. С ним было интересно говорить на любые темы. Хотя иногда он говорил такие вещи, что Олег мог только открыть рот и с опаской посмотреть на друга — не спятил ли он?! Он мог по памяти часами читать разных местных авторов — и прозу, и стихи, а на четвёртый вечер, разговорившись, рассказал Олегу о том, что агентура данванов давным-давно проникла почти во все правительства и корпорации Земли.

— С чего ты взял? — ошарашенно спросил Олег. Нет, он и сам видел, как прочны оказались связи между двумя мирами, но такое безапелляционное заявление… — У нас, конечно, дерьма хватает, но так уж…

— История в картинках для детей… Самодостаточный, мир… — непонятно и зло прокомментировал Йерикка, глядя в проём входа на светлое небо северной ночи: мальчишки лежали носами на свежий воздух, подстелив плащи. — Ладно, слушай… Как я понял — и даже не столько из твоих рассказов — у вас, как и у нас на юге, изо всех сил насаждается цивилизация потребления. То есть, некая космополитическая верхушка насильственно сдерживает развитие человечества, тратя гигантские денежные суммы на оттачивание отточенного, улучшение великолепного. А делается это потому, что выход человечества за пределы Земли губителен для власти, тех, кто эту власть имеет… а заодно имеет и вас. Причём так, что большинство и не замечает… Я в одной нашей оппозиционной газете видел «портрет современной цивилизации» — телевизор вместо башки, огромное брюхо и гигантский пенис… — Йерикка хмыкнул. — Вот ты восхищался проектами Одрина, его картинами… Помнишь, ты мне рассказывал про старые журналы, которые любил рассматривать? Грандиозные проекты городов на морском дне, орбитальных станций, лунных баз… А вместо этого — «грандиозные проекты» всё новых и новых телешоу, миксеров, стиральных машин, пылесосов и кухонных комбайнов… Был у вас на Земле такой профессор-бельгиец, Зенон Бак. Он говорил так… — Йерикка прикрыл глаза, словно видя перед собой страницу: — Вместо того, чтобы тратить столько денег, усилий и времени на индустрию развлечений, профессиональный спорт, надо больше заниматься созданием возможностей для интеллектуального развития детей. Но несмотря на активные выступления учёных-технологов, как бы стихийные кампании, умело инспирируемые и направляемые политиканами, блокируют идеи и указания тех, кто более дальновиден и даёт мудрые советы… В 1957 году запустили вы ваш первый спутник. Дальше что? Через десять лет побывали на своём спутнике — Луна, кажется? А потом? Учитывая скорость развития человечества и растущий её темп, было бы предположить, что ещё через десять лет вы освоите всю свою систему. Или хотя бы на ближайшие планеты — Марс с Венерой — переберётесь. А на самом деле? Несколько десятилетий прошло, а вы и на Луне не закрепились. Странновато так. Суммы на освоение космоса у вас идут смехотворные, иначе не скажешь. Зато гигантские — отпускаются на «бытовые технологии» все под лозунгом «заботы о человеке». Автомобили с навигационным оборудованием, телевизоры с суперплоским экраном… Как там Стругацкие писали — создание индивидуальных квартир для муравьёв?.. Если вдуматься, всё это человеку не нужно, это вредные излишества. Ещё больше денег сжирает чудовище — индустрия развлечений, из-за которой «человек разумный» превратился в «человека развлекаемого». Он даже развлекаться сам не желает — ему нужно, чтобы его развлекали! И ему для этого массу возможностей предоставляют… Самоуважение, отвага, честь, воля к борьбе — всё это смыто половодьем бредятины, оккультизма… Вместо истории — фальсификация. Вместо прогнозирования будущего — «озарения» и «откровения». На щит поднимается проблема, экологии решающаяся как дважды два благодаря всё тому же выходу человека в космос. У человека настойчиво отбивают желание знать, узнавать — все силы на это бросают! Литература из учителя и наставника «превратилась в филиал «фабрики грёз». Со всех высоких трибун в открытую или исподволь убеждают людей, что мы бессильны, что есть «крыша», «потолок», выше которого не подняться. Программы планирования семьи, распределения ресурсов служат всё той же цели — подчинить человечество, превратить его в покорное, сытое, равнодушное, лишённое мужества стадо, все интересы которого ограничиваются едой, выпивкой, несложной работой, обилием развлечений и потрахом. Человечество разворачивают внутрь самого себя. И создаётся впечатление, что кто-то очень хочет запечатать его, как помидор в банке, на отдельных планетах…

— На двух, — уточнил Олег. Йерикка странным голосом спросил:

— Ты думаешь? А если на десятках планет живут наши братья? До скольких миров успели добраться арии? Только ли на Землю ведёт коридор из Мира? А машины, позволявшие в начале XX века переноситься меж звёзд? Ими пользовались русские и нацисты Германии — сколько миров посетили они?

— Ты думаешь?.. — Олега охватила сладкая жуть, когда он представил себе, что могут означать олова Йерикки. А тот твёрдо ответил:

— Уверен. И кто-то не жалеет сил и средств, чтобы мы никогда не встретились, чтобы сварились всмятку в собственном соку, каждый — в своём мирке, не поднимая глаз к звёздам… Что-либо другое, малейший рывок в небо — крах власти наших врагов. Постоянно воздействуя на запертого в просторах одного мира человека средствами массовой информации, новейшими технологиями, от которых на Земле просто негде укрыться, запугав людей всеми мыслимыми и немыслимыми бедами до полной потери здоровых инстинктов, они могут легко управлять народами. Такой путь — это путь в рабство. В тупик, из которого не выйти. Нанести врагам тотальное поражение можно было бы, вырвавшись в космос, став вровень с ними, сбросив контроль. Набрать силу, вернуться и ударить. За всё, за всех… За отупленные поколения, за детей, превращённых в недоумков этими монстрами, за десятки тысяч нерожденных, за оплёванную историю, за всех погибших… — Йерикка задохнулся, и Олег с жалостью и ужасов увидел, что он плачет. Плачет без слёз. — Я люблю Мир, Вольг. Я люблю его весь, не только горы. Я люблю его людей, я люблю звёзды над ним. Ты любишь Землю. Ужасно терять то, что любишь — знать, что теряешь — и не иметь силы помешать. Это чудовищное ощущение, оно ломает тебя, как непосильный груз… Я иногда вижу сон, Вольг. Хороший и жестокий. Что на Мир пришли наши братья. В сто раз более сильные, чем мы или вы. Пришли, чтобы помочь. И мы выжгли вою плесень, которой данваны затянули нашу жизнь. А вокруг всё стало, как на картинах Одрина… Но это лишь сон, — добавил Йерикка. — А наяву мне кажется, что данваны везде. Везде… Ты видел в Вересковой Долине компьютеры?

— Конечно, — кивнул Олег.

— А знаешь, почему к ним нет игровых программ?.. Потому что это суррогат реальности. Эти штуки лишают человека ориентации, умения чего-либо добиваться. Они отнимают желание действовать в реальном мире. В опасном и суровом. Выныриваешь из компьютерного мира — и тут же с ужасом ныряешь обратно. Туда, где ты самый сильный без усилий, самый умный без ума, самый храбрый без отваги… Мы — мир воли и стали. То, что от него уцелело на этой планете. Нам не нужны пластиковые миры. А для данванов это — предел хлева, в который следует загнать нас. Пустая, молчаливая планета, обслуживаемая автоматами, миллионы домов, в каждом из которых — переставший отличать реальность от вымысла человек. Ни любви. Ни ненависти. Ни стремлений. Это вариант для Земли, для твоего мира. А нас они просто уничтожат физически или сольют с хангарами. Есть такая программа… Ежели человеку дать чего он захочеть — хлебца там, отрубей пареных — то и будеть это, значить, не человек, а ангел… — словно процитировал Йерикка полузнакомые Олегу слова. Но тому было не до цитат. Он спросил:

— Откуда ты так хорошо знаешь Землю, Эрик?

— Много читал про неё, — усмехнулся Йерикка. — Да и очень похожи наши миры.

— Эрик, — Олег задержал дыхание. — Кто такие данваны? Они выглядят как люди. Или это маска?

— Нет, — словно нехотя отозвался рыжий горец. — Не маска. Они и в самом деле почти как люди. Даже без «почти». Я знаю двух парней — знал, вернее — и девчонку, у которых отцы были данванами, а матери — славянки. И знаю парня, у которого было наоборот. Его отец был славянином, а мать — данванкой.

— Это Чужой? — по какому-то наитию спросил Олег. И раньше, чем Йерикка открыл рот, понял — угадал!

— Да, — коротко ответил Йерикка. — Подумал и добавил: — Ты очень опасный человек, Вольг. Далеко не все способны, родившись на Мире, к тому, что у тебя получается после неполных трёх месяцев жизни здесь.

— Что у меня получается? — искренне спросил с удивлением Олег.

— Да так… — те стал отвечать Йерикка, заговорил вновь о данванах: — Иногда я думаю, что Невзгляд — никакая не планета. Просто спутник наблюдения… А их родина — где-то неизвестно где. Может быть, они тоже потомки ариев, которым никто не мешал в развитии и которые решили избежать конкуренции… Я не знаю, кто они и не хочу знать. Я знаю лишь, что они — зло. И с ними надо бороться, пока дышишь. Просто ради самоуважения. Или ради Верьи, как говорят горцы, Йерикка перевернулся на живот и, устроив подбородок на кулаках, задумчиво уставился на озеро. Олег подобрался поближе, сел, подогнув ноги вбок и опершись плечом на выступ стены. В такие минуты ему очень хотелось знать, о чём думает друг.

«Ни о чём хорошем.»

— Что ты сказал? — удивился Олег.

— Я? — отозвался Йерикка. — Ничего… Знаешь, у меня в школе была собака. Горский волкодав. Мне его подарил отец… А потом его сбил грузовик. Это было первое живое существо, которое мне пришлось хоронить.

— А у меня никогда не было собаки, — признался Олег. — Тебе было жалко его?

— Очень, — признался Йерикка. — Я так ревел… Здесь я редко плакал. Крук не одобряет слёз.

— А ему-то что? — удивился Олег.

— Ну, он же мой дед…

— А, да… — кивнул Олег. И вдруг до него дошло то, чего он раньше не понимал: — А… вот так фишка, вы с Гоймиром двоюродные?!

— Братаны, — удивился Йерикка. — А что? В племени все так и так родня. Об этом легко забывают — кто кому кто.

— Я заметил, — тихо согласился Олег. Йерикка внимательно посмотрел на него. И кивнул:

— Да. Это легко заметить.

— Ну вот, я ещё и братьев поссорил, — сделал вывод Олег.

— Поссорил? — Йерикка негромко засмеялся. — Да ничего подобного! Думаешь, я часто поддерживай тебя, потому что мы в ссоре, и я хочу ему досадить?! Нет, я не такой дурак, чтобы из чистой вредности поддерживать того, кто неправ. Ты просто очень хороший командир, Олег.

— Я?! — поразился Олег. — Ну это бред…

— А вот и нет, — возразил Йерикка. — Я знаю, что говорю. Ты этого сам, может, ещё не понял. Но ты потенциальный командир. Если мы тут уцелеем и ты вернёшься домой, то быстро это поймёшь.

— При чём здесь это? — Олег чувствовал себя сбитым с толку.

— Смотри! — вместо ответа выдохнул Йерикка, ещё плотнее прижимаясь к камням. Олег, молниеносно цапнув автомат, распластался рядом:

— Куда? — он зашарил взглядом по камням.

— Никуда, — Йерикка расслабился. — Вот это я и имел в виду.

— Пошёл ты! — Олег перевёл дух и сел, отставив оружие: — Экс-пе-ри-мен-та-тор! Балдафон хренов, — добавил он с некоторым возмущением и даже каким-то изумлением, Йерикка удивлённо переспросил:

— Как-как?

— Балдафон, — повторил Олег. Йерикка засмеялся, а Олег вдруг поинтересовался: — Слушай, Эрик. Мне иногда кажется, что ты какой-то… короче, вроде члена какого-нибудь тайного Совета Светлых Сил или что-то вроде. Может, правда?

— Спой-ка лучше, — попросил Йерикка. — Ты давно не пел.

— Олег вздохнул и не стал отказываться, вспомнив один текстик…

— Живёт живучий парень Барри, не вылезая из седла. По горло он богат долгами, но если спросишь: «Как дела?». Поглаживая пистолет сквозь зубы процедит небрежно: «Пока ещё законов нет, то только на него надежда.» Он кручен-верчен, бит о камни, но всё в порядке с головой. Ведь он живучий парень, Барри: глоток воды — и вновь живой! Он, если на нападут на след, коня по гриве треплет нежно: «Погоня, брат. Законов нет — и только на тебя надежда.» Ваш дом горит — черно от гари, и тщетны вопли к небесам: При чём тут бог?! Зовите Барри, который счёты сводит сам! Сухим выходит он из бед, хоть не всегда суха одежда. Пока в законах проку нет — у всех лишь на него надежда! Да, на руку он скор с врагами, а другу — словно талисман. Таков живучий парень Барри — полна душа и пуст карман. Он вовремя найдёт ответ, коль свару заведёт невежда, — Пока в стране законов нет, то только на себя надежда! [11] вернуться

11

Стихи В. Высоцкого.

— Только на себя надежда, — повторил Йерикка. — Высоцкий?

— Он самый, — подтвердил Олег. — И ещё…

— Тихо! — Йерикка приподнялся на локтях, его лицо сделалось остервенелым. — Проклятье!

— Это что, опять шутка? — тревожно опросил Олег.

— Как бы не последняя, — резко ответил Йерикка. — Кто-то нас выследил. Смотри!

* * *

Не меньше трёхсот горных стрелков, примерно столько же хангаров и человек тридцать хобайнов в тяжёлой броне при поддержке трёх орудий обложили убежище четы. Видно было, как перемещаются поодаль пригнувшиеся фигурки, и чей-то яростный голос ревел в усилитель:

— Сдавайтесь, сволочи! Или вызываем вельботы и хороним вас в этой норе!

— А то вам по-ровному ноги переломать… — процедил добрый совет Резан.

В глубине площадки, около пещеры, можно было передвигаться без опаски — скала доминировала над местностью, Гоймир точно выбрал лагерь. Сейчас он совершенно спокойно готовил отход. Раненых и тяжёлое оружие предстояло опустить на тросах. Олег вызвался прикрывать отход, с ним дружно вызвались все остальные, но он выбрал Резана, Яромира, Хмура и Твердислава. Прочие поспешно спускали на речной берег грузы.

Выждав какое-то время, Олег сознательно пошёл на резкое обострение отношений — он разрядил подствольник в сторону кричавшего и, похоже, попал. Тот заткнулся, а вот позиции противника взорвались, как Везувий. Больше полутысячи бойцов поливали огнём при поддержке трёх скорострелок меньше двух десятков мальчишек, прижатых к обрыву — беспроигрышный вариант.

Это был настоящий бой. Олег почти сразу оглох от разрывов, и от страха его удерживала лишь мысль, что каждая секунд, которую они сражаются, даёт эту самую секунду друзьям, чтобы уйти.

В атаку были брошены хангары — спешенные и обкурившиеся травы до полного атрофирования страха. Около десятка выжлоков прорвались на тропку, невзирая на огонь.

Все они погибли от взрывов мин, заодно обрушивших тропу. Груда щебня и глины, выросшая у подножия скалы, была окрашена кровью и перемешана с частями тел, стонали засыпанные…

… — Пойдут хобайны — не устоим, — прохрипел Резан в ухо Олегу. В глаза пулемётчику текла кровь, он был ранен осколками гранита, выбитыми взрывом. — Цепкие, что тебе пауки, задавят нас, а там-то ещё не все слезли!

— Йо-ой, мама! Йо-ой, родная! Йо-ой, боль-но! — надрывался Твердислав. — Больно!

— Молчком! Молчком, слышишь?! — вопил в ответ Яромир, бинтуя ему развороченное бедро, весь в крови сам, как мясник на бойне. — Вольг, как будем?!

— Спускайте его нахрен! Йерикку сюда! — крикнул Олег. Яромира уволокли, подбежал Йерикка с пулемётом.

— Без меня не катит? — весело спросил он. Олег не ответил — хангары снова накатывались, стрелки били гранатами из помповых надствольников, а следом уже уверенной, тяжёлой побежкой передвигались группки хобайнов.

— Огнемёты, — вытянул руку Хмур. — Штуку сюда положат — гореть нам…

— Отсеките их! — скомандовал Олег Йерикке и Резану. Два «дегтярева» подали голос одновременно. Хобайны залегли, словно растворились среди камней и кустов, а пулемёты резанули по хангарам…

…Граната из гранатомёта разорвалась рядом с Олегом, настолько близко, что конусом ушедшие вверх и в стороны осколки его не задели, но зато взрывная волна подняла его и шмякнула в стену пещеры. Яромир, наблюдавший за тылом, вдруг начал орать и стрелять, к нему бросился Хмур — оказалось, что горные стрелки лезут по откосу. Йерикка принял решение отступать…

…Исчезновение горцев привело командовавшего операцией данванского офицера в состояние, близкое к помешательству. Пятна крови на камнях показывали, что среди бандитов есть раненые или убитые. Но куда они делись — а с ними ещё полтора десятка живых и здоровых с грузом! — было не более объяснимо, чем христианское триединство господне. Лишь через три часа горные стрелки случайно наткнулись на спуск к речному берегу.

Данван никогда не охотился на местных кроликов. И не знал, что этот зверёк, как и его земной собрат, никогда не живёт в норе, не проделав запасной выход — а то и два…

…Имея пятерых раненых, Гоймяр просто не мог уйти далеко. Чета вброд перебралась на поросший березняком островок и засела там, ожидая худшего. Но, кроме пары вельботов, проскользнувших над рекой, ничего опасного или даже просто подозрительного не появилось.

Олег пришёл в себя оттого, что Йерикка положил ему на лоб мокрую тряпку.

— За-ачем?? — простонал он, садясь. И тут же снова застонал — уже без слов, показалось, что в оба виска сразу вогнали тупые колья, и голова сей час лопнет. — Мы ушли? Что со мной? Ой, как больно-о…

— Ушли, — спокойно ответил Йерикка. Сидя рядом, он чистил пулемёт. — А у тебя контузия. Пройдёт.

Придерживая голову рукой, словно опасаясь, что она оторвётся, Олег осмотрелся. И сказал с отвращением:

— Местечко так себе.

* * *

Надо сказать, что Олег выразился слабовато. Местечко оказалось очень поганым. Горцы просидели на островке двое суток, питаясь мокрыми остатками сухих пайков и пойманной в реке рыбой — в основном, форелью — которую приходилось жрать сырьём, так как разводить огонь было опасно, вельботы барражировали вокруг слишком часто. Вкус сырой рыбы, казалось Олегу, будет преследовать его до конца дней… и временами возникало ощущение, что этот конец чем скорее наступит, тем лучше.

Из раненых больше всего беспокоил Святомир. Раны его были не опасны, но двигался он по-прежнему как кролик с перебитыми задними лапами. Сильнее остальных страдал от своей беспомощности сам мальчишка — ему казалось, что он связывает чету, хотя остальные все наперебой и убеждали: мол, всё равно надо пересидеть!

Но Олег видел, что Гоймир недоволен задержкой вообще. По его мнению, была она просто бездельем — в то время, как остальные партизаны воевали вовсю и весьма успешно. Судя по радиоперехватам, данваны перебрасывали в горы добавочные силы — и не маленькие. Это было похоже на жест отчаянья. Стремясь уничтожить горцев любой ценой, всемогущие правители Мира становились смешны. Почти двухсоттысячная армия с мощными средствами усиления, гоняющаяся едва за двадцатью пятью тысячами не ахти вооружённых партизан — такая армия вызывала уже не страх, а смех и презрение. Тем более, что даже трупы врагов попадали в руки данванов крайне редко, чаще же горцы наносили обидный удар — и растворялись в окружающем мире прежде, чем их настигала вся нешуточная мощь данванов. Из неудач «взмятения» были сделаны неплохие уроки… Операция, казавшаяся прогулкой, втянула в себя вдвое больше солдат, чем предполагалось, а результаты?! Пройти дальше Длинной Долины оказалось не возможным. До пяти тысяч горцев и лесовиков взорвали почти все ущелья, заняли перевалы и дороги — и с методичным хладнокровием отбивали все атаки. За их спиной была Горная Страна, снабжавшая защитников всем необходимым, а войска данванов снабжались плохо — тыловые коммуникации рвались, как нити. Огромное количество войск приходилось держать на их охране, причём это всё равно плохо помогало, так как поддержка местного населения обеспечивала скрытность и быстроту действий… Приходилось начинать утюжить горские города — крепости, чего первоначально хотели избежать…

…Все эти события проходили мимо четы Гоймира, и это никого не радовало. Поэтому, когда вечером третьих, суток Гоймир заговорил о том, что надо идти на полночь, к озеру Текучему, его поддержали все. Гостимир предложил сплавиться по реке, а там пешком, но от этого всех удержала простая мысль: ночи такие же светлые, как дни… До Текучего пришлось добираться пешком. А на озере Гоймира неожиданно стукнула мысль — навести порядок!

Это оказалось сложнее, чем предполагалось. Провонявшие потом рубахи, драные плащи и куртки, окаменевшее нижнее бельё и по месяцу немытые волосы способны были привести в отчаянье самых стойких. Немного смешно было видеть, как отважные юные рубаки слоняются вдоль берега, ища место для постирушек, или со стенаниями орудуют иголкой, вонзая её по большей части себе в пальцы. Но посмеивался Олег лишь до того момента, когда, обнаружил, что его собственные носки приобрели стойкость бумерангов. Плавки сделались задумчивыми и разорвались в шагу. Ковбойка утратила первоначальный цвет, джинсы поблёскивали экзотическими оттенками металлика от въевшейся грязи…

А деньки по-прежнему стояли, как по заказу. Горцы уверяли, что такая погода в последних числах лета — в порядке вещей, и предыдущие дожди были исключением. Но Олег видел только это лето — и исключением казались ему именно эти дни — тёплые, прозрачные, тихие и солнечные.

Озеро Текучее лежало во впадине, окружённой скалами, поросшими могучими соснами — со всех сторон, кроме небольшого галечного пляжика, полого уходившего в прозрачную, чистейшую воду. Напротив пляжика падал с высоты рассеянный водопад — в озеро вливалась маленькая речушка. А к самому пляжику подступали дубки. Почти одновременно с четой Гоймира на берегах появилось ещё несколько отрядов — оставалось лишь разворачивать их в менее романтичные места. Пакостить озеро постирушкой было прямо-таки кощунством. К счастью, неподалёку протекал ручей…

…Когда мальчишка вырывается из ада — веселье, остроумие, юность просто-таки фонтаном прут из него, вышибая любые пробки сдержанности. Он не думает, что спасся от смерти — точнее, не знает, что думает об этом. Я жив — а раз я жив, значит, не умру никогда. И кто сказал, что я не герой?! Конечно, жаль погибших — но я-то жив!

К первому вечеру на озере чета привела себя в порядок. Конечно, весьма относительно — матери пришли бы в ужас, попробуй кто-нибудь доказать им, что этот очень иррегулярный отряд состоит из их сыновей.

Олег как раз выкручивал свои носки, когда его отвлёк от этого полезного занятия задорный свист. Он вскинул голову — прямо над ним на скале стоял и смотрел вниз Богдан.

Несколько секунд Олег просто моргал глазами. Потом заорал:

— Братва! Бог дал нам Богдана! Вернулся!

Богдан спрыгнул вниз и, приземлившись прямо перед Олегом, обнял его. Со всех стороне приветственными возгласами бежали остальные, но мальчишка успел шепнуть:

— То тебе… — и сунуть в руку Олегу свёрнутый листок бумаги…

…Это было письмо от Бранки. Богдан привёз их несколько и сейчас весело рассказывал, как нашли его приехавшие с восхода запоздавшие к общему веселью воины, передали письма, как он искал чету по следам… Но его рассказ мало занимал Олега. Лёжа на песке подальше от общего шума, он вчитывался в скоропись глаголицы. Да, скоро нужно будет куда-то идти, стрелять, что-то взрывать, но сейчас — да простится мне. К чёрту. Есть я — и Бранка, до неё можно дотронуться, она живая и пахнущая солнцем и горькой травой с пустошей. Бранка есть, и не нужно отбиваться от накатывающего временами страха, что говоришь со своим воображением…

«Тяжко ждать. Легче самому дело делать. Лечу к тебе мыслью, песней лечу к тебе — где ты, как ты, любый мой?! Одно не тронет тебя Морана. Я так хочу! Хожу на стену, в туманы гляжу — осень горами шагает — где ты, солнце моё?! Не уходи уходом, слова не сказав — вернись, в глаза мне взгляни хоть мельком, промельком, мигом единым сыта буду — где ты, жизнь моя, Вольг?!»

Смаргивая слёзы с ресниц, шмыгая носом и не стесняясь этого, Олег снова и снова вчитывался в поспешные, набегающие друг на друга — не на бумаге, СМЫСЛОМ! — строки-зов. И шептал что-то, веря — Бранка его слышит.

Не может не слышать!!!

Интерлюдия: «Эхо любви» Покроется небо пылинками звёзд, И выгнутся ветви упруго. Тебя я услышу за тысячи вёрст, Мы — эхо, Мы — эхо, Мы — долгое эхо друг друга. И мне до тебя, где бы я не была, Дотронуться сердцем не трудно. Опять нас любовь за собой позвала, Мы — нежность, Мы — нежность, Мы — вечная нежность друг друга. И даже в краю наползающей тьмы, За гранью смертельного круга, Я знаю — с тобой не расстанемся мы. Мы — память, Мы — память, Мы — звёздная память друг друга… [12] * * *

В блаженном состоянии Олег вернулся в лагерь. Большинство читали принесённые Богданом письма, сам он спал, завернувшись в плащ — устал. Навстречу Олегу попался Йерикка, чинивший оковку на ножнах меча, и Олег обратился к нему с бездельным вопросом:

— А где Гоймир?

— Не знаю, — поднял Йерикка спокойные глаза. — Да тут где-нибудь. Ему-то не от кого получать письма.

Хорошее настроение Олега испарилось. Мысленно он плюнул. Да чтоб они провалились, эти горцы с их гипертрофированной гордостью! Почему он должен чувствовать себя, словно… словно совестливый барон рядом с парнем, девчонку которого он выбрал для права, первой ночи?!

— Н-н-н-ну, козёл… — процедил он и выдохнул: — Всё, блин!

— Сто-ой! — Йерикка очень вовремя перехватил его за пояс. — Пр, жеребчик! Куда рванул, можно спросить?

— Сейчас найду Гоймира, — нарочито медленно, чтобы голос звучал спокойно, ответил Олег, — и снесу ему башку. Или пусть он мне снесёт. У меня терпелка не из стали, меня эта тень отца Гамлета задолбала, если честно — это, блин, плюнуть нельзя, чтобы в него не попасть! И мне положить на то, что он князь, если он даже проиграть достойно не умеет!

— Ха, какие речи! — не потерял хладнокровия и ироничности Йерикка. — Прямо дуэль Пушкина с Дантесом!

Он рассчитывал, что Олег задаст обычный вопрос: «Откуда ты это знаешь?» — но землянин рванулся, и усаживать его силой означало нарваться на драку. Драться Йерикка не боялся, но и не хотел, а если отпустить Олега — он вполне может в таком состоянии найти Гоймира и без предупреждений начать и кончить разговор ударом меча по шее. Йерикка знал одну скверную сторону войны — она прививает любовь к простым выходам… и это не всегда хорошо.

Но проблема решилась сама собой — Гоймир появился, и на его лице не было ни скорби, ни тоски. Больше того, он потрясал связкой огромных рубин и вопил:

— Там-то, ручьём ниже, та-акенная рыба гульмя гуляет!

— А вот Горда-то нету, — откликнулся Резан, — то-то он бы распорядился! — и, переждав смех, спросил: — Чем притянул?

— Так руками! — Гоймир шлёпнул добычу на песок.

— А то, — согласился кто-то: — «Й-ой, плечо-от мне вправьте, браты, хотел показать, какую прошлым днём поймал, да вот вывернул!»

— Так гляньте пойдите, — не обиделся Гоймир, поднимая свои куты с песка.

Йерикка увидел, как пальцы Олега медленно разжались на рукояти меча, и лицо его приобрело обычное выражение. И рыжий горец в который раз уже подумал, что зря не воспрепятствовал Олегу присоединиться к чете..

…Около костра Олег рассказывал про конкурс пирогов, который девчонки устраивали в апреле в школе.

— …последнее место?!» «— Да вот, — говорит, — неудача.» «— Ты что, даже пирог испечь не смогла?!» «— Почему, — отвечает, — испекла как не фиг делать!» «— А сама пробовала?» «Заставили…» — и, переждав смех, вдруг спросил: — Я вот не пойму. Нас — хорошо ещё если двадцать пять тысяч. Их — двести. С техникой. Я воюю и не врубаюсь, почему они нас с маху не сомнут?

— Ну, это как раз просто, — Йерикка, обхватив колени руками и привалившись к сухому древесному стволу, бездумно рассматривал огонь. — Ты на тура ведь ещё не охотился?

— Бог миловал, — ответил Олег.

— А я охотился. Он всадника с конём через себя бросает. Рога — как мои руки в размахе, а я охотился, и было мне тринадцать лет. Но со мной были собаки… Тур вылетел на меня саженей за десять, и была бы то моя последняя охота, только он и половины расстояния не прошёл. Собачки осадили, он завертелся, рогами бил… В одиночку он бы любого из моих псов затоптал. А так — даже задеть никого не мог. Но и они его свалить не могли. Ничья, понимаешь? Тут я и вогнал рогатину ему под лопатку…

вернуться

12

Стихи Р. Рождественского.

— Тур — это данваны, — определил Олег. — Собаки — мы. А где охотник с рогатиной?

Вместо ответа Йерикка поднялся и бесшумно пошёл в сторону скал. Его провожали, недоумёнными взглядами.

…Гоймир сидел на камне над озером, невидимый со стороны костра. Он шевельнул плечом, давая понять, что слышит Йерикку, но не обернулся, даже когда тот начал беззаботно:

— Я вот подумал…

— Не надо говорить, — глухо сказал Гоймир. — Не надо…

* * *

Противотанковые мины походили на зелёные консервные банки очень большого размера — в таких бывает селёдка.

— Когда я ставлю мины, — Олег ловко надрезал камасом квадрат земли и аккуратно отвернул его, как крышку люка, — я себя чувствую Санта-Клаусом,

— То тот, что в трубу печную с гранатомётом прыгает да «хо-хо-хо!» криком кричит? — с интересом спросил Краслав, державший в руках ПТМ, готовую к установке. — То я книжку с картинками видел.

— В трубу-то он прыгает, — возразил Ревок, — да, сдаётся мне, без гранатомёта…

— Так на что в трубу? — присев, Краслав уложил мину в приготовленную Олегом ямку. — Верно говорю, то и есть данванский воин из военной книжки.

— Нет, он, по-моему, подарки детям носит, — неуверенно оспорил Ревок. Олег, всё это время наблюдавший за ними круглыми глазами, тяжело вздохнул и приказал:

— Закапывайте…

…Когда мины были заложены и аккуратно засыпаны землёй с куртки, а потом — прикрыты дёрном, Олег безбоязненно похлопал ловушки сверху ладонью и, махнув рукой, двинулся назад, к лагерю, а горцы неспешно зашагали через лес в противоположную сторону, просто прогуливаясь. Они шли и негромко разговаривали о девчонках, ждущих в Рысьем Логове, пересказывали, друг другу письма, недавно полученные — за исключением, конечно, самых сокровенных мест, предназначенных только для двоих.

И успели только почувствовать, как что-то тяжёлое обрушилось им на головы сверху…

…Уже сутки вся чета перечитывала письма снова и снова. Не было слышно ни шума, ни споров, ни даже разговора на повышенных тонах. Все разнеженно улыбались миру, обращались друг к другу исключительно изысканно, а Гоймир плюнул на всё и большую часть суток проспал.

Йерркка, Богдан и недавно вернувшийся Олег только что выкупались и сохли на пляжике. Олег думал, закрыв глаза ладонью. Богдан, лёжа на животе, смотрел на него влюблёнными глазами. Йерикка лениво развивал свою концепцию ведения войны с данванами — вопреки обыкновению, его никто не слушал.

Гостимир, сидевший неподалёку с гуслями, напевал лирическо-приключенческое, и Олег сквозь дрёму удивлялся, до чего странно звучат знакомые по отцовским записям строки, которым аккомпанируют на этом инструменте…

— Был развесёлый, розовый восход И плыл корабль навстречу передрягам, И юнга вышел в первый свой поход Под флибустьерским черепастым флагом. Наклонившись к воде, парусами шурша, Бриг трёхмачтовый лёг в развороте. А у юнги от счастья качалась душа — Как пеньковые ванты на гроте… [13]

— Гостимир оборвал пение и спросил: — Вольг, а то что — «флибустьерский»?

— Это морских разбойников так называли, — лениво пробубнил Олег, — ну, типа морских анласов, про которых вы говорили…

— А бриг — это корабль? — уточнил слушавший песню Реван. — Такой, что коч да снек?

— Больше, — припомнил Олег когда-то любимого Крапивина с его воспеванием парусного флота. — Здоровенный, двухмачтовый… А грот — вторая от носа мачта… а ванты — это верёвки на мачтах… — голос Олеге угас, и Гостимир запел снова:

— И душу нежную под грубой робой пряча, Суровый шкипер дал ему совет: «Будь джентельменом, если есть удача, А без удачи — джентельменов нет.»

Олег лениво подумал, что сейчас его спросят, а что такое «джентельмен», но вопроса не последовало…

— И плавал бриг туда, куда хотел, Встречался — с кем судьба его сводила, Ломая кости вёслам каравелл, Когда до абордажа доходило… Был однажды богатой добычи делёж, И пираты бесились и выли. Юнга вдруг побледнел и схватился за нож, Потому что его обделили. Стояла девушка, не прячась и не плача, И юнга вспомнил шкиперский завет: Мы — джентельмены, если есть удача, А нет удачи — джентельменов нет. И видел он, что капитан молчал, Не пробуя сдержать кровавой свары, И ран глубоких он не замечал, И наносил ответные удары. Только ей показалось, что с юнгой беда, А другого она не хотела, — Перекинулась за борт. И скрыла вода, золотистое, смуглое тело. И прямо в грудь себе, пиратов озадачив, Он разрядил тяжёлый пистолет. Он был последний джентельмен удачи, — Конец удачам — джентельменов нет…

— Что-то мы слишком расслабились! — явно с усилием встрепенулся Йерикка. Олег со стоном откинул руки в стороны, с наслаждением потянулся и, приоткрыв один глаз, сказал:

— Спокойно, рыжий. Знаешь анекдот?

— Меня всегда бесит этот вопрос, — фыркнул Йерикка. — Ну что на это можно ответить?! Рассказывай.

— На птичнике меняют петуха, — возвестил Олег. — Старого — в отставку…

— В варево, — уточнил Богдан.

— В отставку, — Олег строго взглянул на него. — А новый вылез на трибуну…

— Петух? — изумлённо спросил Йерикка.

— Это анекдот, — уже с лёгким раздражением пояснил Олег. — Я могу и дальше спать.

— Да нет, давай уж, раз начал. Петух вылез на трибуну… — напомнил Йерикка.

— …и обещает полное сексуальное удовлетворение всем курам птичника. Ну, там кудахтанье, хлопанье крыльями… А после этого митинга старый отозвал новичка в сторону и говорит ему тихо: «Ты, Петь, не надрывайся. Их тут до хрена, сдохнешь ведь…» Молодой ему: «А иди ты!» Проходит неделя. Сначала все куры обслужены, потом утки, гусыни, индюшки… Старый петух забеспокоился: «Перетрудится, дурачок, ведь точно сдохнет!» — ну и пошёл его вразумлять, молодого. Подходит к птичнику, видит — на дороге в пыли лежит молодой, крылья разбросал, клюв раскрыт, глаза закачены… Старый к нему бросился: «Я ж тебе говорил, Петя, эх, как же ты…» А молодой на него покосился краем глаз а, кончиком крыла шевельнул и говорит еле слышно: «Уйди, старый дурак. Ты же мне всех ворон распугаешь.»

Богдан весело рассмеялся. Йерикка тоже захохотал — резко, взрывчато, потом спросил:

— Ага, значит, мы здесь вроде того молодого петуха… А если вместо ворон спустится коршун?

— Ну, мы-то не петухи, — подытожил Олег и вновь закрыл глаза ладонью: — Ладно, каникулы продолжаются…

вернуться

13

Стихи В. Высоцкого.

Богдан — он как раз сел — поднялся на ноги. Приложил ладони к бровям, чуточку привстал на цыпочки:

— Лодка озером гребёт, — сообщил он. — Вольг, бинокль возьму?

— Бери, — Олег сел. Он тоже видел лодку. Йерикка свистнул, вокруг зашевелились прочие отдыхающие.

— Мальчишка, гребёт! — раздался звонкий голос Богдана. — Скоро так!

Гребец в самом деле наддавал. Рвал одним веслом, стоя, и разогнал свою посудину так, что выбросился на песок. Это и вправду был мальчишка из прибрежной веси. Он тяжело дышал, рубашка промокла от пота.

— Двоих ваших… — глотая слова, обратился он к замершим горцам. — Там… в лесу… недалеко….

— Коршун, — отчётливо сказал в тишине Йерикка.

* * *

Если бы это помогло, Краслав разбил бы себе голову о борт грузовика, в котором их везли к побережью. Но и он, и Ревок лежали на грязном дне неподвижно и молча, лицами вниз. Скрутили их профессионально, рваться было бесполезно, грозить или ругаться — смешно.

В кузове было двое хобайнов. Они сидели у заднего борта, поглядывая на дорогу, то пустынную, то внезапно заполнявшуюся техникой. Ни с пленными, ни друг с другом они не говорили, отчего возникало жуткое ощущение, что конвоиры и не живые вовсе.

Плен — самое страшное, что может случиться с человеком на войне. Плен — это отрицание человеческой личности в ещё большей степени, чем смерть, потому что смерть меньше унижает человека; недаром сказали предки: «Одно лучше смерть на поле, чем жить позором в неволе!» Плен страшен даже у благородного противника, который «за столы-то велит сажать, а сажать-то не слугой, не из милости — а сажать-то велит, как брата родного!»

А если ты в руках у настоящего врага?

Вольг с Богданом попадали в плен. И ребята из других чёт — тоже. Кого-то выручили, как тех же Вольга и Богдана. Но большинство были убиты и замучены.

Плен чаще всего — не свидетельство трусости. Но от этого не легче. А при мысли о том, что ждёт впереди, становилось так тошнотно, что хотелось вцепиться зубами в гладкий пол и грызть его.

Ехали долго. Вечно мучиться нельзя, и мальчишки уснули, а разбудили их лишь когда развязали ноги и приказали встать. Грузовик был неподвижен.

Их вытолкнули на подъездную дорогу, спускавшуюся в прибрежную котловину с практически отвесными стенами — насыпь, по которой вела вниз дорога, была единственным пологим местом.

— Гляди, — Ревок толкнул Краслава локтем в бок. Но тот уже сам увидел сбоку от дороги виселицу, на которой за левую ногу был подвешен голый человек. Как раз когда мальчишек подняли на ноги, по телу висящего волной прошли судороги, и он вытолкнул струю смешанной с ошмётками внутренностей крови в большое болото кровавой грязи под виселицей, поблёскивавшее жирно и маслянисто.

Край котловины обтягивала поблёскивающая нить проволоки, натянутой на высоте человеческого роста — от неё до самой земли стояла мерцающая лиловая стена. Внизу, на дне, друг против друга выстроились шесть бараков — два поменьше, один совсем маленький, три больших. На четырёх вышках по краям котловины — тоже внизу — виднелись прожектора и счетверённые установки.

Грузовик ждали четверо хангаров — в лёгких кожаных доспехах и с винтовками наперевес. Они заученно приветствовали хобайнов, один из которых сказал:

— Кум йар зегн ан Ольвитц йорд Ратта, — и кивнул в сторону бараков. Старший из хангаров, указав стволом туда же, отозвался:

— Энер ава земис, герета. Вир зоу вирдинг.

— Кам зиннен найва най дарга байн! — тон хобайна стал резким, угрожающим. — Тардинг виспер ту бинни айни форвостен! Диз айна стод!

Хангар несколько раз поклонился, скрипя оружейной кожей. Мальчишки переглянулись. Они достаточно хорошо знали язык данванов, чтобы понять — их ведут к какому-то анОльвитцу, который находится в бараках, и конвоировать будут хангары, но хобайн предупредил, что вечером завтра приедут его начальники, и с пленными — добычей хобайнов! — ничего не должно случиться. Уже хорошо. Время — это всегда, спасение… А надежду нельзя терять до последнего мига.

Их провели совсем рядом с виселицей. Ревок отвернулся, а Краслав, всмотревшись в чёрное лицо висящего, шепнул:

— То не наш, — и получил удар прикладом в спину. Горец обернулся, ожёг взглядом того, кто ударил. Хангар завизжал по-своему, замахнулся прикладом, но старший удержал его, сказал, несколько слов, и все кочевники покатались от хохота. Краслав презрительно сплюнул: — Нечисть…

Старший хангар, повернувшись к остальным, ударил пальцами правой руки о ладонь левой, вызвав ещё один взрыв хохота. Ревок, вертевший в это время связанными руками, признал, процедив:

— Умеючи вязали…

…Предки нынешних славян Мира называли данванов «безликими». Название употреблялось и сейчас, хотя давно уже всё знали — у пришельцев с неба есть лица, и вполне обычные. АнОльвитц йорд Ратта ничем не отличался от своих соплеменников — рослый, бледнолицый, с большими зелёными глазами на узком лице с прямым носом, рыжий и слегка веснушчатый. Но это только с первого взгляда. Чем ближе подходили мальчишки с конвоем, тем острее чувствовали: этот человек — сумасшедший. От ясного понимания этого хотелось закричать — так воет собака, когда в доме покойник.

Старший из хангаров заговорил с данваном на своём языке. На анОльвитце не было шлема, но выяснилось — он и понимает и говорит не только по-хангарски, но и по-славянски. Выслушав своего раба, он кивнул, почему-то сожалеюще смерил мальчишек взглядом и заговорил с Ревком:

— Теперь ты понял, что заниматься бандитизмом глупо? Обязательно поймаем. И посадим сюда.

Ревок пожал плечами:

— Так старший брат у меня есть.

— А мы и его посадим и поймаем, — ответил анОльвитц, заложив руки за спину.

— Так и младший брат у меня есть, — спокойно ответил Ревок. АнОльвитц дёрнул углом узкого рта:

— Поймаем и посадим и его.

— Да там-то и я, будет час, сбегу, — улыбнулся Ревок. И чуть не упал — ладонь данвана хлестнула его по лицу, разбив губы. Но удержался на ногах, не закричал и ответил спокойно, только чуть косноязычно: — А теэ-от и беать стаэт неуда.

— В барак, — махнул рукой анОльвитц, повернулся и зашагал прочь…

…В бараке не было пола — просто железный домик, поставленный на почву. Но, когда Краслав попытался копнуть, ямка сразу заполнилась водой.

— Срам Кощеев, — подвёл он итог и уселся в угол, сложив руки на коленях. Ревок какое-то время кружил по камере, исследуя её, потом уселся рядом:

— Как станем?

— А посидим тут, дверь выпнем да и уйдём уходом, — серьёзно ответил Краслав. — По-меж делом — глянь, глазок там.

Действительно, в двери был широкий, с экран телевизора, глазок, позволявший видеть, всё внутри. Как раз когда мальчишки на этот глазок посмотрели, в нём возникла мрачная рожа охранника, обозрела камеру и исчезла. Горцы переглянулись, и Ревок, поняв, что им обоим одновременно вспомнились рассказы Вольга, поднялся:

— А то похохочем…

…Через какое-то время охранник доложил анОльвитцу, что славянские щенки каждый раз, когда он, выполняя долг, заглядывает в камеру, просто умирают со смеху, даже по полу катаются. Так в лагере себя ещё никто не вёл, и анОльвитц поспешил в барак.

Реакция на его появление в глазке выразилась в визге, икоте и судорожных телодвижениях. АнОльвитц в сопровождении двух хангаров ворвался внутрь. Он с удовольствием разорвал бы маленьких негодяев в клочья, но завтра должны были явиться за ними. Кроме того, СЕГОДНЯ вечером намечался небольшой праздник с несколькими командирами ночевавшей неподалёку колонны — и портить себе настроение не хотелось. АнОльвитц убрался — напоследок заглянув в глазок и вызвав ещё один приступ смеха…

…Да, рассказы Вольга не пропали даром. Изнутри глазок был жирно обведён грязным квадратом. Ниже той же грязью было тщательно выписано совместно припомненными буквами латиницы: коротко и убойно:

SAMSUNG

* * *

Вечерело, когда на подъездной дороге появились шестнадцать молодых парней в форме горных стрелков. Они шагали по обеим сторонам дороги, провожая похабными замечаниями любое проносившееся транспортное средство, появлявшееся навстречу или догонявшее их. Грязная форма, драная и попалённая, раздрызганные ботинки, угрюмо-бесшабашные лица, сбродное оружие — всё говорило о том, что ребятки долго уже бултыхались в дерьме, чудом из него выбрались и сейчас стремятся отдохнуть…

…Когда Йерикка предложил это, Гоймир задумался и возразил:

— Молоды.

— У горных стрелков молодых полно, — ответил Йерикка. — Прорвёмся.

Тогда Гоймир согласился и послал в одну из весок за трофейным барахлом.

Вроде бы и в самом деле сошло. Хангары у входа подтянулись и заозирались. В негласной «табели о рангах» данвансних войск они стояли на последнем месте.

Ребята остановились шагах в пятнадцати и тут же устало поплюхались на обочины, нарочно отворачивая лица. Кто-то завалился на спину, кто-то начал переобуваться, кто-то глотал воду из фляжки… Йерикка, Олег и Гоймир пошли на пропускной пункт.

В таком напряге Олег давненько не был. И удивлялся, как спокойны его спутники — в полной уверенности, что сейчас именно по нему определят подлог, что он не выдержит…

— Тут есть данваны? — Йерикка обратился к старшему хангару. — Срочно и любые.

— Гаспадин анОльвитц йорд Ратта, — ткнул хангар в бараки, — но у них там ивыстыреча…

— Не важно, — поморщился Йерикка и пошёл мимо так, словно хангарами тут и не пахло.

Вот тут началось слегка наперекосяк. Очевидно, те получили строжайшее указание никого не пускать, потому что хангар почти умоляюще сказал, заступая дорогу:

— Бамаги… бамаги, документы покажите…

«Абзац», — подумал. Олег, невольно оглядываясь на дорогу, по которой как раз пёрла колонна грузовиков с солдатами.

И вот тогда-то Олег и оценил Йерикку в полной мере. Рыжий горец повёл себя с потрясающим хладнокровием и пониманием обстановки — им можно было только любоваться. Сперва он застыл, словно не понимая, кто ему заступил дорогу и что это, собственно, значит?! Потом он сбычился и набрал воздуху в лёгкие — этого было достаточно, чтобы хангар посторонился, но, раздражённый недосыпанием, усталостью и человеческой тупостью командир горных стрелков выхватил из кармана блокнот и заорал, пересыпая рёв матерной бранью:

— Ты, ублюдок, б…я, видишь этот блокнот?! Я, б…я, сейчас тебя заставлю его в зубы взять и к этому вашему анОльвитцу раком, раком, на х…, ползти! Мы, б…я, за этим блокнотом… А ну-ка!..

Йерикка зашагал дальше. Гоймир и Олег, всё это время стоявшие с устало-непроницаемыми лицами, двинулись следом.

— Что там? — спросил Гоймир, когда они отошли шагов сорок, имея в виду блокнот.

— Мои записи, — спокойно ответил Йерикка. — А ведь чуть не влипли… До чего поганое место!

Олег был о ним согласен на все сто. Пахло сыростью и — слабо, но ощутимо — гнилой кровью и нечистотами. Котловина напоминала декорацию к фильму о концлагере, но для декорации она была слишком реальной.

— Так, начинаем, — Йерикка достал из-под куртки свой «парабеллум» с кустарным глушителем. Такой же был на «нагане» Олега, а Гоймир позаимствовал второй «парабеллум» у Святомира. — Вольг, вышки… Куда? — это относилось к хангару, появившемуся из-за штабного барака. «Тв!» — выплюнул «парабеллум», и хангар грохнулся наземь. — А мы внутрь.

Он и Гоймир взбежали на крыльцо — изнутри, когда Йерикка распахнул дверь, донеслись сдержанный, но весёлый шум, позвякиванье… а потом всё разом стихло.

Дальнейшее, происходившее внутри, Олега не интересовало. До вышек с того места, где он стоял, было шагов по восемьдесят — предел для нагана. Олег всмотрелся — все четверо на вышках смотрели на подъездную дорогу, где торчали остальные горцы. Ну и хорошо.

Мальчик положил массивный надульник «глушака» на сгиб руки, поёрзал. Он знал, что надо действовать быстро, но эта неспешность помогала ему успокоиться.

«Тв! Тв!» Двое на вышках, находившихся дальше от дороги, вскинулись, поражённые в головы, и сползли внутрь своих коробов. Олег повернулся, подул в ствол, снова устроил его на предплечье.

«Тв!» Но четвёртый обернулся примерно в эту секунду — и, увидев, как падает предпоследний, сел. Наверное, даже не осознанно, а от страха — это его спасло.

Олег оценил всё моментально. К скорострелке эта мразь не подберётся. Но может начать стрелять из автомата и всполошить охрану в бараках. Или даже тех, кто проезжает по дороге…

Додумал он всё это, уже привалившись спиной к одной из холодных стальных опор вышки. Мальчишка смотрел вверх, держа «наган» обеими руками у щеки.

Хангар наверху не двигался. Но сейчас он очухается — и…

…— Файле! — резко крикнул Олег, вспомнив одно из двух десятков выученных при помощи Йерикки данванских слов военного обихода. Грохнуло наверху упавшее на доски тело — хангар выполнил приказ автоматически, даже не поняв, кто приказал падать.

«Тв! Тв! Тв! Тв!» Олег выпустил сквозь пол все четыре оставшихся пули. Раздался какой-то странный звук, стук… а потом через две из четырёх дырок закапала кровь.

— Упс, — Олег вздохнул и огляделся. Горцы, перерезавшие охрану, уже мчались в лагерь по спуску. — Парни! — он поспешил им навстречу. — Давайте к охране. Всех, кто там есть — перерезать, и чтоб без стрельбы. Потом выпускайте пленных, но тоже тихо!

Поднявшись на крыльцо штаба, он потянул на себя дверь. Та открылась с явным трудом, да и не удивительно. Изнутри к ней был пришпилен под левую лопатку брошенным камасом данванский офицер.

— Неплохо, — «заценил» Олег, оглядывая разгром. Йерикка сидел за столом и кушал какой-то салатик из не забрызганной мозгами миски. Валялись ещё три данванских трупа. — Я там распорядился… Не понял?!

— От то и я! — воинственно подтвердил Гоймир. Он стоял, опираясь на стол, рядом с третьим живым в этой комнате. Больше того — живым этим был горец, в котором Олег узнал Морозко из четы Святобора. — Ты мне отвечай стать кровь Перунова, каким ветром ты тут?! Да что молчишь, одно рыба?!

— Я в плену, — еле слышно ответил, мальчишка.

— Й-ой, Род и навьи наши! — застонал Гоймир. — Часом уж и не в плену ты! Ну да хоть разумное слово слышу…

— Гоймир, — так же тихо сказал Морозко, — по-завтра об вечер тут будут со штаба фронта…

— Какого фронта? — поднял голову Йерикка. Олег, присев, подцепил кусок красной рыбы, кинул в рот.

— Нашего…

— О, против нас уже открыт фронт?! — оживился Йерикка. — Поздравляю, нас признал враг.

— А то — когда будут тут? — заинтересовался Гоймир. — Й-ой, Морозко, да ты голову-то вздень! Так сильно били, что ль? Ну и ушло всё, сгинуло, на воле ты…

Морозко то ли всхлипнул, то ли усмехнулся, но головы так и не поднял, лишь сказал:

— По-завтра об вечер, говорил уж…

— Би-или, — протянул Йерикка. — Сволочи…

По ступенькам простучали шаги и, упираясь ладонями в косяки, внутрь всунулся Яромир — весёлый, как на величанье:

— Тут вот оно… — начал он. — Й-ой, то себе! А что спразнуем?!

— Ты что-то хотел сказать, — напомнил Йерикка.

— Да…Тут вот оно. По-первых, нашли мы Краслава да Ревка, часом отмыкать не стали…

— ?! — изумился Гоймир.

— Так что ржут, как кони! — обиженно ответил Яромир, отпихивая локтем АК103. — Холод там в глазок глянул, а они-то легли посмехом!

— Пойду посмотри, — Йерикка встал. Яромир махнул рукой:

— Годи, годи, вот ещё дело-то, вот оно…

— Третьим разом твердишь — забыть боишься?! — рявкнул Гоймир. — То ли кто из выжлоков бегу задал?!

— Скажешь! — возмутился Яромир. — Тут в закуте двое наших. Тёрн из четы Вийдана — ну, помнишь того Орла, что о прошлое лето плечо Мирославу порубил? И Ростислав из четы… Й-ой, Морозко?! А, Гостислав из четы Святобора. Глянутся так, то меня на жалость взяло — попусту мы выжлоков быстро свели. А прочие пленные — из здешних лесовиков.

— Я взгляну, — встал Олег, подхватив ещё ломать холодного мяса.

— Кличь сюда прочих, — сказал ему вслед Гоймир…

…— Й-ой, новым-новая передача! — завопил Ревок, тыча в глазок. — Смотри, Краславко! Вот то прозванием: «Лицо в стене»!

Йерикка открыл камеру и, войдя, безошибочно развернулся лицом к двери, которую толкнул ногой. Хмыкнул:

— И долго вы этих бедняг так мучили?

— А сутки считай, — Ревок вскочил и, раскинув руки, шагнул к Йерикке. — Ждали-жда…

Йерикка посадил его наземь коротким, точным ударом «под ложечку». Краслав вскочил, крикнул изумлённо:

— Ты что?!

— Как попались в плен, дурачьё?! — резко выкрикнул Йерикка, беря его за плечи, и подтягивая ближе. — Думаешь, я следы не умею читать?! Болтали, шли друг рядом с другом — гор-р-рцы! Вон! — он пнул проскочившего мимо Краслава. — Хохмачи недоделанные! — подняв Ревка, Йерикка выволок его наружу, как куклу, послал вслед за Краславом, рявкнул: — Ищите оружие?

Он сам не знал, с чего так разошёлся. Нет, он был зол на самом деле, но вовсе не так сильно! Прислонившись затылком и лопатками к стене, Йерикка сквозь зубы цедил холодный вечерний воздух с явным привкусом дождя. Да, дождя. Висевшее над горизонтом солнце скрыли тучи, они ползли всё дальше, дальше по небу, наползая на Око Ночи… и где-то на северо-западе уже штриховал мир холодный ливень.

— Всё, — сказал Йерикка. Не о дожде. Он сам не знал, о чём — но настроение из пакостного вдруг стало тревожным…

…Он увидел Олега. Тот шёл, словно слепой, ведя рукой по стенке барака. Потом поднял голову — Йерикке бросились в лицо его глаза — недоумённые глаза, человека, ничего не понимающего в жизни.

— Эрик? — опросил Олег, словно не веря тому, что видит.

— Как там наши? Живы? — спросил рыжий горец. Олег секунд десять смотрел на него, потом заторможено ответил:

— Живы… Знаешь… там, в этих баранах… трупы гниют… и черви в них… а живые — тут же… и гнилая кровь… — Олег поднял ладони к лицу. — Так пахнет…

— Это война, — не подумав, ответил Йерикка. Олег вскрикнул:

— Война?! Этих людей забивали насмерть! Даже не казнили, как вы пленных, а забивали какими-то палками! Резали, как скот, выпускали кровь и оставляли лежать там, в этой крови! Как это может быть?! — недоумевающе и тонко вскрикнул он.

Йерикка обнял друга и прижал к себе.

— Тихо, тихо… — зашептал он. — Это правда, это не война, они не воины, они убийцы… но из боя нельзя уходить, потому что воины — МЫ. Мы уже не можем всё это бросить, как бы страшно не было…

— Да мне не страшно, — Олег не отрывал лицо от плеча Йерикки, и слова звучали глухо, — мне ничуть не страшно… Я не по-ни-ма-ю, как такое можно делать?! Они люди — или нет?!

Олега трясло. И Йерикка… успокоился. Тоскуешь и боишься, когда думаешь о себе… А когда беспокоишься за другого — беспокойство и страх за себя уходят. Другое дело, что не все могут ощущать это беспокойство за других….

— Ладно, — грубовато сказал Йерикка, — пойдём.

Олег поднял лицо. Не плакал он. Но на его щеке вдруг появилась капля. Поползла вниз, на подбородок.

— Дождь, — сказал Олег. И сморгнул: — Смотри, дождь начался.

* * *

Почти все горцы собрались у штабного барака. Ревок и Краслав отмахивались от шуток и тычков, хохотали счастливо, очевидно так и не поняв до конца, что спаслись от смерти. Всё произошло, как и должно было произойти. Как в былине. Наши успели вовремя. Как надо!

Тёрн и Гостислав выглядели не столь радужно. Нет, они тоже радовались и даже улыбались, и хлопали в ответ по плечам ребят, и целовались с ними. Но вид у них был… Ясно, что они оголодали и предельно измотаны пленом, да ещё и отчётливо видно — избиты неоднократно и жестоко. Оба мальчика были бледны, глаза, провалились, волосы висели грязными космами.

Морозко почему-то сидел на земле, широко расставив ноги и свесив голову. Он совершенно не реагировал на вопросы, разговоры, толчки… Пока на это как-то не обращали внимания, настроение у всех оказалось приподнятое, и разошедшийся дождь не очень мешал, не казался противным и нудным.

Гоймир с остальными, пока Йерикка и Олег ходили по лагерю, заминировал штаб и вышки. Так сказать, подарок намечающимся гостям. Как говорил Олег, в таких случаях чувствуешь себя Санта-Клаусом…

— Лады, прыгаем отсюда! — Гоймир тоже смеялся. Он толкнул в плечо сидевшего на земле Морозко. — Да вставай же! Всё, уходим! — он повернулся к остальным. — Одрин, где лесовики!

— Уходят, оружие разобрали со склада, — ответил художник.

— Добро… «Пленных», — он усмехнулся, — под стражей ведём. Хорош веселья, уходим отсюда!

— Морозко, вставай ты, — Резан тронул сидящего мальчишку за плечо, — будет тебе, вольно дырку просиживать!

Тот даже не пошевелился. Почти все уже пошли к дороге, но Тёрн, Гостислав, Олег, Гоймир и Йерикка всё ещё стояли возле Морозко.

— Верно, что отбили, — озабоченно определил Гоймир. — Тёрн, помоги ему.

Ни Тёрн, ни Гостислав даже не пошевелились…

— Тёрн! Гостислав! — рявкнул Гоймир, видя, что Морозко, как и прежде сидит на земле, совершенно безучастно глядя перед собой, а ребята не спешат ему помочь. — Вы иль вовсе сдурели в плену-то?! Помогите ему, уходим!

Красивое лицо Тёрна перекосилось, он сплюнул и пробормотал:

— Я к тому говну и за все богатства Оземовы не коснусь…

— Что-о-о?! — взревел Гоймир. — Да ты не ополоумел ли, Орёл?!. — но Гостислав тихо сказал:

— А не кричи, князь-воевода. Веры можешь не давать, да только правда Тернова. Так сталось, что Морозко-то — перемёт, перескок. Вот оно то.

* * *

На пляже перед озером остались только освобождённые пленные, Гоймир, Йерикка и Олег. Послушать, конечно, хотелось всем, но Гостислав, которому Тёрн предложил рассказывать, замялся и, умоляюще глядя на Гоймира, попросил:

— Ты скажи им, князь-воевода, уйдут пусть. И обиды не держат. Нет мочи… нет мочи при всех-то говорить про то.

Его голос звучал так, что все, не дожидаясь слов Гоймира, один за другим потянулись куда-то в стороны — молча и почему-то не глядя друг на друга. Йерикка не двинулся с места — посвистывая, он шлифовал затвор своего «дегтяря» промасленной тряпочкой — и никто ему ничего не сказал. Олег наоборот — было пошёл, но тут вдруг подал голос Морозко, сидевший на плоском камне с подтянутыми к подбородку коленями. Он был без плата, но не жаловался ни не холод, ни на сильный ветер с озера, словно ему уже было всё равно:

— Пусть землянин останется, — очень тихо попросил он, глядя на свои ноги.

Олег остановился — удивился и даже испугался. Глядел во все глаза на Морозко, а тот, поднял голову, взглянул в ответ, и в его глазах увидел Олег такое, что сел обратно.

— Заступников ищешь? — зло спросил Гоймир. Он стоял, расставив ноги и уперев в песок между них меч в ножнах. — Ступай со всеми, Вольг.

— А вот хрен тебе, — мгновенно отреагировал Олег, — мы сейчас не в бою, и положил я на твои приказы с прибором.

Гоймир резко повернулся к нему, но тут Йерикка перестал свистеть и сказал спокойно, продолжая полировать затвор:

— Вообще-то Прав велел, чтобы человека считали невиновным, пока не докажут его вину. То общий закон.

— А мы в поле, а не в городе! — огрызнулся Гоймир. — Мы воинским судом судимся!

— Ну и что? — пожал плечами Йерикка. — Судья есть, видоки есть, обвиняемый есть, должен быть хоть один защитник…

— Тебе и быть, — решил Гоймир. Йерикка улыбнулся:

— Я? Ну нет. Я тут просто на камешке сижу. А защитником пусть будет Олег.

Он назвал Олега его настоящим именем, а не тем, которое дали в племени. Словно напоминал, что тот — землянин. Кому? Гоймиру? Или самому Олегу?

Гоймир то ли зашипел, то ли ругнулся сквозь зубы, но повернулся к Тёрну и Гостиславу, сидевшим плечо в плечо на песке, на одном плаще — орлёнок и рысёнок, дети племён, разделённых кровной враждой в дни мира…

— Как станете?

Гостислав кивнул. Тёрн сказал:

— Вольг? А пускай его… Ты починай, Гостиславко, не тяни…Мутно и так.

— Часом… — Гостислав запустил пальцы в густые волосы, подёргал их, потом выпрямился и заговорил: странным, механически-безжизненным голосом, Олег сперва удивился. Но потом сообразил: парню так просто легче было говорить — отстранившись от себя самого. Уж слишком омерзительно было всё, им сказанное…

— Из одной четы Тёрн да Морозко. Я — из другой, и племя моё другое. А попались мы одним днём. Я — так по дурости, от своих отбился, ночь в стогу ночевал… там и цапнули меня, сонного. Восемь дён тому. Тёрн… сам говорить станешь? — обратился он к другу. Тот махнул рукой. — Добро… Напал ваш Святобор на грузовики промеж Кровавых и Смеющейся. Граната склоном выше разорвалась, их и столкнуло камнями-то — разом в лапы выжлокам, и отбить их не поспели… А перевиделись мы трое уж тут, в лагере, чтоб его Кощей уволок. Били нас — это ясным делом, и крепко били, и плевали в нас, как в грязь… — он коснулся еле поджившего грубого шрама на скуле. — И не спросом били, а так — одно веселили себя. По обычаю, скажем, своему. Ну от ваших на ярманках да по лесным тропкам мне крепче бывало. Потом били в лагере, а за главного тут зегн анОльвитц йорд Ратта, то его ты, Гоймир, приколол-свёл, да и не добро сотворил…

— Й-ой?! — Гоймир явно удивился.

— А потом станет — разуметь будешь, что так… Держали в лагере и лесовиков — кого за вину, кого за взгляд, кого за собачий лад… Нас наособицу охраняли… Вы уж не сбивайте, и без того мерзко… — Олег заметил, что Йерикка с совершенно отсутствующим видом перешёл к разборке дисков, но был уверен — рыжий горец слышит больше, чем Гоймир и он, Олег, вместе взятые. А Гостислав продолжал: — Ум-то тому анОльвитцу Кощей обсел. Я так мыслю — сами же и данваны его рядом терпеть не могли, то и поставили душегубкой водить… Стража — выжлоки хангарские. Сам лагерь видели вы. Уходом уйти… — Гостислав поморщился. — Там, краем, обок дороги, виселица стояла. На ту виселицу беглых и вешали, да не за шею, а за ноги. На сутки, на двое — иной и по трое висел, а всё умереть не мог. Глаза лопнут, кровь ими идёт, носом идёт, ртом, ушами… Так мы первым же днём ушли… честью — пробовали уйти, уразумели, что место не для людей. Уйти ушли, а из ямины не выбрались. Волоком нас волокли обратом, да и в комнату к анОльвитцу, как тряпьё, швырком швырнули. Взялись током пытать. Одного жарят, двоих остальных выжлоки из угла в угол гоняют, что шары для гулы — добрая игра вышла! Мы тем часом держались, пока мочь была. Сволок тот аж дважды передых брал, пока мы в крови валялись — упарились бить… Уж не упомню, сколь били — а только гордости не стало, принялись мы криком кричать. Я и закричал первым. Что там кричал — тож не упомню… Не ведал, что так это больно — ток, одно пламя ледяное, и по коже, и внутри… А тут разом анОльвитц музыку включил. Нас урабатывают, а он-то за столом сиднем расселся, ест и как на скомраший погляд смотрит. И с того раза почал он нас переламывать, как пруты. Вторым днём то же угощение нам поставил — ток да дыба. Да и говорит: «А тут вам не фронт. Фронтовики с вами работать не умеют. Я-то вас научу по-собачьи тявкать.» И верно — подойдёт, торкнет пистолет в лоб-от и смехом смеётся: «А ну, погавкай?» Раз! Курок спустит, а ствол-то пустой. Шутил весело. Но видно — зло его ело, мы-то молчком… а то и кричим, заходимся, но без слов, или ругнёй… По третий день я левым глазом считай ослеп, Морозко — понемел, мыком одно говорил, без слов. Тёрн прямей всех был, — Гостислав посмотрел, на друга, тот покраснел и дёрнул плечами: — Как свечереет, он песни петь принимался, басни говорить… А в ночь плакал, думал — не слышим.

— Больно страшно было, — признался Тёрн. — Я словом говорил — выручат нас, а сам-то мыслью не верил, думал — умучают ведь… — В бараке холод, сырость, вонь… — Гостислав переглотнул и пояснил беспощадно: — Как пытать станут, так отовсюду течёт… А мыться — швырком в барак запхнут да на полу водой со льдом отливают… Ну и до отхожего места нас, ясен день, не водили. А ночами лесовиков пытали — мы и слышали, стенки-то в палец-от да и близким-близко. От нас ему не сведения были нужны, сведения что — поломать он нас возмечтал! Ну и четвёртым днём по ночь он нас не в барак вернул, а велел посреди лагеря в землю зарыть, по шею зарыть, и выжлоки на нас мочились… К утру были мы никакие. Откопали нас по свету, как солнышко от окоёма вверх пошло. И до бани — с тёплой водой баня, мы с Морозко часом только не растеклись от удовольствия, а Тёрн-то на скамью сел да и сбледнел, говорит: «Вот то самое страшное с нами почнётся.»

— Я угадал, — явно через силу сказал Тёрн. — Только веры себе не давал, боялся той веры. Ты говори, Гостиславко, говори… рассказывай ребятам…

— По след того поволокли нас к выжлокам в их берлогу вонючую — и чего мылись? Выжлоки-от толпой вкруг, ржут, как кони, криком кричат, в нас тычут. Часом дошло до меня, что с нами станет. Я в драку — мыслил, пусть хоть убьют… Где там, какие из нас тем временем бойцы… Так я всё одно первому хлебало на сторону свернул, а другого-т коленом в хозяйство приласкал — ему тем вечером никакой радости, мыслю, не было…Там у них лежаки такие — кровати, что ли? — в два ряда, один над другим, спинки высокие… Так меня — животом на ту спинку, перегнули надвое, ноги — к ножкам, руки — к спинке, на шею — петлю и к верхней кровати, да не удавку, чтоб не задавился случаем чего… Тёрна — тоже напротив, лицо в лицо…

Олег почувствовал, что у него пересохло во рту, а дыхание обжигает носоглотку, как при сильной температуре. Мальчику было плохо. Гоймир стоял с каменным лицом, лишь глаза из синих стали чёрными от гнева. Йерикка вдруг мягко сказал:

— Хватит, Гостиславко. Всё ясно…

— Нет, слушайте, — так же механически возразил Гостислав. — Я одно главного не сказал разом… Я тем часом глаза закрыл. Нет, не со страху — мне не хотелось на Тёрна смотреть.

— Я так же, — добавил Тёрн.

— Думалось — будет больно. Да только разом почти сознания лишился. Опамятовался, как мне зубы разжимать начали. А Тёрна ещё… — он закусил губу, потом облизал её, закончил через силу: — То ясно. Он уж и тоже без сознания был… Я зубы-то стиснул, выжлоки побились да и отступились. Отвязали нас, волоком в барак сволокли… Потом и Морозко притащили, он-то лёг на живот, и всё. Так-то и лежал. Утром уж пришёл сам анОльвитц. И от порога кличет нас троих, а за ним те нечисти лыбятся. Зовёт, а зовёт нас женскими именами. Я в него плюнул. Тёрн — тот и не отозвался. А Морозко… встал и пошёл.

Морозко уткнулся лицом в ладони. В наступившей тишине шуршал дождь, и слышно было, как мальчишка плачет.

— Одно сперва мы его так просто… жалели. И как сказал нам анОльвитц на следующем допросе, что переметнулся Морозко — веры не дали, а что к нам больше не приводили — так мы думали: умучили. АнОльвитц нас прежним обычаем — что ни день, пытал, а ночами выжлоки радовались. Да только им нас, что ни ночь, скручивать приходилось, и на имена те мы не отзывались. А разом перед тот вечер, что вы пришли, Тёрн сумел в барак стекло принести. Как нас улицей тащили с допроса — увидал да и наступил, что оно в ногу вошло, а в бараке достал. И мне-то говорит: «Будем?» Я размыслил и в ответ: «Будем.» И сговорились, что вот этой-то ночью, прежде чем потащат нас к выжлокам, жилы на шее перережем… Так тут — вы…

— Так, — словно черту подвёл Гоймир. — Морозко, ты говори.

Казалось, что тот давно ждал этого приказа. Он оторвал голову от ладоней и заговорил — голос был тусклым, как дождь.

— То неправда, что Тёрн поперёд нас догадался. Я с изначала того и боялся. Заставлял себя: «Не мысли про то!» — а всё равно… Как увидал, что привязывают ребят-то, так я… я обделался. Прямо там. Выжлоки-то всё это меня с пола слизать заставили, меня сорвало, так они и это… заставили…

— Что то «заставили»?! — заорал Гоймир. — Что то «заставили»?! Силком зубы растиснули, да и влили?!

— Н-н-нет…

— Так то ты сам, сам лизал, ты, с-с-с…

— Гоймир, дослушать надо. Спокойно, — услышал Олег свой собственный голос. И — с неменьшим удивлением! — голос Гоймира:

— Добро. Конечно. Добро.

— Дальше в баню толкнули, вымыться велели. А по… после — стать… стать… — Морозко потрогал горло рукой: — Я стал.

— А точно как? — сухо спросил Гоймир. — стал? Одно поставили?

— Стал, — как зачарованный, сказал Морозко.

— Ясен свет. Дальше? — кивнул Гоймир.

— Я мыслил… верил — сознания лишусь, и ладно… Да нет. Первым один, там — второй, третий меня снасильничали. А четвёртый-то встал передом и… Гоймир, мочи нет, мочи нет, Гоймир…

— Князь, — поправил Гоймир. И завершил жёстко: — Встал, да и велел тебе рот открыть. Ну, ты?

— Открыл… Дальше… ушли они… Я там-то лежал, пришёл анОльвитц. Верно он спервоначала видел, что боюсь я. Встал в дверях и говорил, говорил… Я и поклонился.

— Чем? — хрипло спросил Гоймир.

— Жить с ним. С ним одним. То не так страшно было…

— Точнее, — Гоймир покачал головой: — Я бы тебя и пожалел. Грязь то, но не переметчество. А говорил, ли ты анОльвитцу тайные вещи — сколько в четах людей, да кто воеводы, да кто бойрами в племени и другое? — Морозко снова опустил голову: — Ответ держи!

— Что знал — то сказал, — Морозко снова заплакал: — Он грозил — вернёт к выжлокам…

— Ну и довольно, — с облегчением прервал его Гоймир: — Что солнышко ясно в небе, то и допрос наш, — и добавил не зло, а презрительно: — Сука ты, не сучонок, ей-пра. Как там они тебя кликали? Вот ты она и есть — подстилка, и не в том соль-то, что снасильничали тебя. Девка ты продажная.

— Прекрати его унижать, — хмуро, но решительно сказал Олег. Гоймир повернулся к нему:

— То ль жалкуешь?!

— Жалею, — твёрдо ответил Олег. — Презираю… и жалею. И вот не знал, что горцы упавших топчут.

— Так как станем? — крикнул Гоймир. — Так как — простим его?! Пусть и дале в одной чете… вон, с Тёрном войну воюет, оружие носит?! Знал он, кого в защитники выпросить!

— Прекрати, — вмешался Йерикка. — Вольг прав.

— Ты следом его простить просишь?! — спросил Гоймир.

— Не предлагаю, — парировал Йерикка, — и Вольг, по-моему, тоже не предлагает. Но унижать нельзя.

— Так он сам, сам — хуже некуда!..

— Тем более, — непреклонно ответил Йерикка и вернулся к пулемёту.

— Так как — простим? — уже спокойнее поинтересовался у Олега Гоймир.

Олег посмотрел на Морозко. Ему было очень жаль этого мальчишку. Искренне жаль. До глубины души. Но простить его?.. Олег знал совершенно точно, что скорее бы умер, чем превратился в добровольную подстилку. И понимал, что Морозко — больше не воин. И не человек. Он обломок, исковерканный, ненадёжный обломок, который больше не выпрямить… Такова была безжалостная логика Мира, войны и правды, которой живёт воин. Не придуманная правда томов законов, а правда Верьи и Рода, говорившая, что жить человек может, Если он человек. А не потому что.

Морозко поднял голову и встретился глазами со взглядом Олега. В глазах землянина читалась жалость. Но она была холодная, как здешний дождь. Такая же грустная и обрекающая. Как приговор строгого, но справедливого судьи. Как взгляд Права. Как единый для всех закон, не учитывающий обстоятельств и слабостей. Как война — как сама война, на которой предателей убивают.

Левой рукой Олег достал камас и бросил его к ногам Морозко. Тот спустил ноги с камня:

— Благо тебе…

Гоймир показал рукой — Тёрн и Гостислав поднялись и молча пошли прочь, не оглядываясь. Морозко поднял камас. Посмотрел на всех по очереди:

— Ребята, ничего вы…

— Молчать все станут, — хмуро, но твёрдо пообещал Гоймир. — То для тебя честь не по чести, да только есть у тебя и родители, и братья младшие… Умрёшь — и всё концом пойдёт. Весь ужас с позором. Скорее, Морозко. Не тяни дело.

— Да. Йерикка, Вольг — благо вам. Княже, прощай.

С этими словами Морозко вогнал камас себе в живот. И повернул.

Он застыл, держа рукоять обеими руками и чуть пригнувшись. Странно, но ни боли, ни страха не отразилось на его лице. Он ещё раз толкнул, камас, содрогнувшись всем телом и тихо кашлянув. Глаза стали спокойными и сонными, ноги Морозко подломились, он сел и осторожно привалился спиной к камню. Потом дёрнул камас из себя, подался за ним… и обмяк совсем. Оружие, выпав из его руки, бесшумно упало на песок.

Олег заставил себя подойти, взять камас и, тщательно вытерев его, опустить в ножны. Вздохнул. Гоймир молчал. А Йерикка, поднявшись и закинув вычищенный пулемёт за плечо воронкой ствола вверх, негромко прочёл:

— Но в этой жизни каждый день и час Становятся убийцами мальчишки. Пускай победа оправдает нас — Но это слишком, мужики. Но это — слишком…

— Так что?! — почти враждебно спросил Гоймир.

— Ничего, — ответил Йерикка. — Это Звенислав Гордятич.

«Его любимый писатель», — отметил Олег. Машинально.

За фоном звучавшего в мозгу немого крика.

* * *

Морозко похоронили, как хоронили всех погибших — в могиле над водами Текучего, над водопадом. Шёл дождь, и не верилось, что два дня назад тут было веселье, и читали письма от девчонок… Тёрн и Гостислав ушли, ничего не дожидаясь — и, если добрые пожелания способны охранять и защищать, то их в пути не возьмут даже авиабомбы…

В эту ночь Олег не мог уснуть. Он пытался. Странно это — пытаться уснуть. Всё равно, что пытаться дышать. Раньше он просто ложился и сам не понимал, как наступает сон. И задумывался о том, что такое сон, не больше, чем что такое дыхание.

А вот теперь он не мог уснуть. Он хотел уснуть, он заставлял себя спать — и не мог.

То, что произошло, не укладывалось ни в рамки гуманизма, ни в рамки жестокости. Хотелось закутать голову плащом, заползти в угол и больше никогда не двигаться. Иначе завтра снова надо будет куда-то идти, что-то делать и вообще жить. Олег поймал себя на дикой мысли, что завидует Морозко. Его больше нет, и нет для него ни страшных мыслей, ни непроглядной беспросветности…

Подошёл Йерикка и сел рядом:

— Не спишь?

— Да и ты, я вижу, тоже, — Олег, лежавший на животе, повернулся на спину. — Думаешь?

— Угу. А ты?

— А я пытаюсь не думать. Плохо получается… — Олег тоже сел. — Жаль, что этот анОльвитц мёртв.

Очевидно, сказанное удивило даже Йерикку, потому что он спросил, покосившись на Олега:

— Это почему ещё?

— Я бы убил его, будь он жив… Йерикка, что будет дальше?

— Ничего хорошего. Кончились наши каникулы.

Йерикка умолк и молчал долго. Очень долго. Наверное, часа два молчал, сидя рядом с молчащим Олегом. Ночь кончалась, и озеро было подёрнуто рябью от ударов бесчисленных капель.

Поднялся Гоймир. Подошёл к выходу, долго смотрел вокруг, потом подставил ладони под струйку воды, стекавшую с карниза над входом в грот, умылся. И, повернувшись, резко скомандовал:

— Подъём!

Олег почти обрадовался команде. Показалось ему, или правда, но, кажется, многие тоже не спали.

— Кончилась ночь, — сказал Олег, вскидывая на плечо автомат.

— Кончилась? — непонятно спросил Йерикка…

…Через какое-то время две цепочки горцев уже уходили прочь от берега озера — по тропинкам, не оглядываясь.

…Богдан вышагивал за Олегом. Он был непривычно угрюм и задумчив, и в конце концов Олег, не выдержав, обратился к нему, стараясь говорить бодро:

— Чего такой мрачный?

Богдан ответил не сразу и не очень охотно:

— Да рассказал мне всё Гостислав-то, друзья ведь мы с ним…

— Испугался? — понимающе, без насмешки, спросил Олег. Богдан возмущённо дёрнул плечами:

— А вот сейчас! Одно тошно… То ж такие трусы! Как резали мы их в бараке, охрану-то, двое не то трое проснулись — да никто и рта не раскрыл, своих упредить. Лежали молчком, не то думали, что, коли молчат, так мы их не тронем, тряслись трясучкой… А случись их сила — тут они одно зверьё делаются…

Богдан ещё что-то хотел сказать, но только махнул рукой, и Олег хлопнул его по плечу.

Чета тут же остановилась, словно это был сигнал. На самом-то деле Гоймир как раз вскинул руку, и все сразу присели, разворачиваясь стволами в стороны.

Никого не было. Лишь откуда-то спереди взлетели, тяжело взмахивая крыльями, несколько воронов. Один сел на верхушку сосны, скосил на людей блестящий чёрный глаз и, подняв перья на шее и голове, хрипло каркнул:

— Кр-рок… рэк…

— Что там? — Олег подбежал на секунду раньше Йерикки. И ответа в сущности уже не ждал. В сыром воздухе густо пахло уже остывшей кровью, кислятиной выстрелов — тем, что указывает на окончившийся ожесточённый бой.

Гоймир и не ответил. Он напряжённо всматривался сквозь ветви в широкую прогалину, похожую на коридор, где вместо стен — подлесок.

— Йерикка, — хриплым, своим голосом попросил он, — да скажи мне, что то всё скаж уводневый…

— Это на самом деле, — Йерикка встал с колена. — Пошли, надо убрать… это.

* * *

Бывает так, что судьба начинает наносить человеку удар за ударом, без передышки, без пощады. И, если он падает, судьба затаптывает его в грязь.

Говорить, что человек должен держаться любой ценой — легко.

А вот не упасть — трудно…

…Такого никто из ребят ещё не видел.

Очевидно, чету поймали в ловушку. То ли зная заранее, где она пойдёт, то ли на какую-то приманку. Во всяком случае, огневой мешок был подготовлен загодя, прогалина пристреляна, а кусты переплетены колючей проволокой, укрытой листвой. Проклятья, рыдания, крики повисли над страшным местом — мальчишки узнавали ребят из племени Снежных Ястребов, своих побратимов, родных по крови, друзей, которых помнили, сколько себя. Казалось, что легче было бы самому лежать в сырой траве, чем стоять над трупами и смотреть на них — ещё недавно живых, весёлых, о чём-то мечтавших… И непереносимой была мысль, что, пока они отдыхали у озера, на этой прогалине погибали их соратники, казалось, можно услышать стоны, бессвязные команды, призывы о помощи — всё, что сопровождает такую засаду…

Прогалина была истоптана, залита кровью и усыпана гильзами. Горцы, конечно, отстреливались, но чужую кровь нашим только в одном месте. В засаде сидело человек пятнадцать, и подставились они отлично. По следам было ясно, что чета Квитко — а это была именно чета Квитко — отстреливаясь и унося двух или трёх раненых, ушла по прогалине, бросив трупы, и противник их преследовал. Рыси достаточно хорошо представляли себе, как это было: группа бойцов, тащащая товарищей, лупит во все стороны очередями с искажёнными тоской и яростью лицами, а почти невидимый враг, следуя за ними через кусты, жалит, жалит, жалит, и ещё кто-то падает, и кто-то истошно кричит, раненый… Сколько раз они сами вот так преследовали врага, играя с ним, добивая последних за сажень, за шаг от спасения…

Нашли шестерых убитых, всех — опознали. Богдан, братан Кетика, Домко и Добрила лежали прямо на прогалине — их, очевидно, срезало тут же, Добрила ещё улыбался. Одрин висел на проволоке, запутавшись в ней — наверное, метнулся в сторону и врезался в заграждение. Внутренности из распоротого живота свисали с колючек чёрной от загустевшей крови студенистой массой, из спины торчал перебитый позвоночник и выпирали выбитые рёбра, вокруг пролома в затылке вязко подрагивало желе мозга. Судя по всему, в него ещё стреляли уже после того, как он умер.

Подальше лежал Родан. Его взорвали гранатой — наверное, когда он прикрывал остальных. Судя по следам, он — уже с развороченным пахом и оторванными по бедра ногами — ещё прополз, мучаясь и истекая кровью, сажени четыре, словно стараясь уползти от смерти, пока кто-то не прошил его очередью крест-накрест, словно зачёркивая.

Войко сидел у дерева возле самого выхода с прогалины. Кажется, он был ранен в живот и правое бедро, но умер не от этого. Руки мальчишки оказались скручены за деревом, а отрезанная голова стояла у него между. раскинутых ног. Рот был забит землёй, глаза уже выклевали скорые на дело вороны…

— Восемьдесят пять… — услышал Олег шёпот Йерикки. Одними губами переспросил:

— Что?..

— Им на шестерых было восемьдесят пять.

— Засада, — с трудом сказал Олег и пошевелил, носком ногу Бойко. — Помнишь, как он приходил к нам на озеро?

Йерикка не ответил. Он махнул Гоймиру:

— Князь! А ведь бой был недавно!

Гоймир повернулся всем телом, словно волк. Улыбнулся, но глаза были безжизненными, и показалось, что улыбается труп.

… — Говорят: врага в слезах не потопишь.

В ответ на слова Богдана Олег молча кивнул. Йерикка угадал точно. Огрызаясь и отплёвываясь огнём, Квитко со своими выбрался на каменную осыпь, поросшую соснами, за которыми и залегли его ребята — отстреливаясь уже просто потому, что бросать оружие было невозможно. В них били снизу — противник залёг гораздо более удобно, за каменными глыбами, у него оказались два данванских пулемёта, стрелявших сплошной массой мелких игл, а Квитко бросил всё тяжёлое оружие. Десятка полтора хобайнов — в полной форме, в глухих шлемах — не давали горцам даже менять место.

Однако они увлеклись, и Гоймир занял позицию шагах в восьмидесяти за спинами нападавших. Трудно передать это чувство, если не испытывал его сам: когда видишь врага, когда ненавидишь его всей душой, когда можешь его убить — и главное, ЗНАЕШЬ, что убьёшь. Это даже не наслаждение. Это опьянение, эйфория! Видеть пятнистую широченную спину, плечи, подёргивающиеся от выстрелов — и знать, что всё это сейчас будет тобой уничтожено, превращено в безопасную груду мяса… Месть! Неотвратимая и беспощадная, стократ более сладкая от того, что она настигает врага в момент его торжества…

Гонцы выбрали себе цели. И, когда все они застыли, готовые стрелять, Гоймир прокричал полубезумным голосом, в котором смешались ярость и слёзы:

— Рысь! Бей!

Но все уже стреляли, все начали стрелять ещё до крика «бей!» Видно было, как кто-то из хобайнов падает сразу, кто-то вскакивает, стреляет и падает всё равно, а кто-то корчится, пришитый раскалённым металлом к камням, захлёбывается кровью и умирает тоже, и кто-то бежит — и падает, падает, падает!!!

Олег, кажется, кричал. Кажется, плакал от радости, видя, как падает тот, в кого он целился, а другой ползёт, машет в воздухе обрубком правой руки, брызжущим кровью, и пули находят его и приколачивают к стволу сосны, как раскалённые гвозди… Потом Олег встал, всё ещё стреляя с одной руки — веером, просто на малейшее шевеление среди камней, но Йерикка, опомнившийся первым, резко проорал:

— Прекратить огонь! — и тот начал стихать. Не сразу, до многих медленно доходило… Горцы спешили вниз, и мальчишеские лица — с налитыми кровью глазами, белогубые, с раздутыми ноздрями — казались нечеловеческими, и Краслав, чей двоюродный брат остался лежать не прогалине внизу, улыбаясь в мокрое небо, с перекошенным лицом метался среди вражеских трупов, дёргал их, переворачивал, встряхивал и плачуще восклицал:

— Й-ой! Да как то?!. Всех! Ни единого!.. Да хоть да один!.. Й-ой! Да что то всех?!. Единого мне!.. Единого!.. — и швырял в убитых камнями, а потом рухнул наземь и зарыдал с визгом…

— Так то, в домовину их! — рявкнул Гоймир, стреляя в небо. — Так то, в домовину, и часом и поперёд! Так то!

* * *

Когда Рыси увидели Снежных Ястребов, Йерикка шепнул вслух то, что подумал, но не посмел сказать Олег:

— Кровь Перунова… они разгромлены!

Да. Чета Квитко была разгромлена, и дело тут не в количестве убитых. Дух боевой дух четы переломился, как перекалённый меч при слишком сильном ударе врага. Это виделось сразу, с первого же взгляда. Неожиданное нападение, гибель товарищей, безнадёжное бегство, окружение — всё это превратило чету Квитко в кучку растерянных и усталых существ.

Ещё один из ребят, брат обезглавленного Войко, погиб во время перестрелки, ему снесло череп. Другой был ранен в голову и позвоночник и, похоже, смертельно. Тяжело ранены были ещё двое, в том числе — сам Квитко, а из оставшихся восьми не зацепило только одного.

Квитко лежал на вересковой подстилке. При виде подходящих к нему друзей он приподнялся на локтях и криво улыбнулся. Свежие бинты показывали места ранений — в правый бок, в правую ногу на середине голени. Сидевший рядом с воеводой красивый мальчишка вскочил — и Гоймир тихо выругался, а Олег заулыбался: это оказалась коротко остриженная девчонка. Небрежным движением маленькой руки, грязной и исцарапанной, она поправила на бедре ППС.

— Оксана, — Квитко переглотнул, — то Гоймир, князь-воевода Рысей, да Вольг, он с Земли…

— Здрава будь, — Гоймир пожал ладонь девушки, а Олег, снова улыбнувшись, галантно сказал:

— Рад видеть у постели нашего друга такую красивую девушку. Если ты и дальше останешься с ним, то он поднимется на ноги вдвое быстрее.

Лесовичку тоже ни разу не зацепило. Она вновь уселась и занялась своими продранными кутами. Гоймир показал на неё глазами, но Квитко покачал головой. Гоймир кивнул:

— Добро… Как дальше станешь?

— Я… — лицо Квитко вдруг перекосилось, но явно не от боли в ранах. А вот… — заговорил он спокойно, пряча за каждым словом выворачивающую душу боль. — Так ты и сам видишь — не стало у меня и половины четы… а те, кто полегли, они друзья мне были… — подошёл Йерикка, опёрся на пулемёт, просто стоял и слушал. — Нет у меня мочи и этих тем же побытом — как дрова в костёр!

— Как дальше станешь? — терпеливо повторил Гоймир.

— На полночь пойду, в Кровавые Горы, — тихо, но решительно ответил Квитко. И посмотрел с вызовом, словно ждал — станут отговаривать.

— Вольному по воле, — ответил Гоймир.

— Так мыслишь, верно, что бросаю я вас…

— Не то говоришь, — Гоймир коснулся плеча Квитко. — Не думаю так. Да ты дорогой не напорись, дойди, коль решил.

— Гоймир, ты пойми…

— Не надо, — покачал головой Гоймир.

И тогда Квитко заплакал. Просто вдруг скривился и зарыдал. Это был до такой степени нелепо и почти страшно, что ребята окаменели. Оксана захлопотала вокруг парня, а Олег вдруг понял, какое бессилие, какую боль надо ощущать, чтобы вот так разрыдаться. Смотреть на это было нельзя.

— Пошли, ребята, — смущённо сказал он. Гоймир согласился:

— Пошли, пошли… — но Квитко окликнул их:

— Повремените… Как с Видоком? Йерикка, смотрел ли его?

— Да, — рыжий горец кивнул.

— Как с ним? — Квитко пытался во что бы что ни стало остаться воеводой, и это его желание следовало уважать.

— День, максимум — два, и он умрёт, — хладнокровно доложил Йерикка. — Его уже сейчас, считай, нет. По-моему, его надо убрать.

Вот тут на Йерикку уставились все сразу. Квитко подался вперёд и вверх, закусил губу:

— Что говоришь?! Как можешь?!

— Я сказал, что его надо убрать, — Йерикка резко побледнел. — Я говорю тебе, что он умрёт много — через два дня. Сейчас он в коме, он на кромке, ему совершенно всё равно. А вам его тащить — ещё и двух тяжёлых — тоже.

— Й-ой-ой… — Квитко унял обратно на вереск и закрыл лицо дрожащей рукой.

— Князь? — хмуро спросил Йерикка. Гоймир понял, о чём спрашивает друг и, кивнув, ткнул пальцем туда, где лежал Видок. — Сейчас.

Он повернулся и пошёл в ту сторону. Несколько секунд Олег смотрел ему в спину, на шевелящийся локоть руки, которой Йерикка расстёгивал потёртую большую кобуру своего «парабеллума». Потом бросился следом, обогнал и встал на пути:

— Ты… что?! Ты спятил?!

— Пусти, — Йерикка не стал ждать, обошёл его. Олег схватил друга за плечо:

— Да стой же ты!

— Сделай это сам, — не оборачиваясь, сказал Йерикка. Олег отдёрнул, руку, словно обжёгся:

— Я?!

Йерикка передёрнул плечами и пошёл дальше. А Олег — за ним, хотя делать этого не стоило, он понимал.

Видок лежал один. Собственно, ему было всё равно — где, как, с кем, сколько. Его голова была замотана бинтами, насквозь промокшими кровью, глаза смотрели в небо, и на них падали капли дождя, скатывались, как по стеклу. Редкое и неглубокое дыхание ясно говорило о коме.

— Эрик, может, ты попробуешь помочь? — умоляюще попросил Олег, понимая, что говорит глупость, что, если бы Йерикка мог бы помочь — помог давно…

— Уйди! — тихо, но с осатанелой яростью выдохнул Йерикка, становясь рядом на колено. Олег остался, обхватив себя за плечи, чтобы успокоить озноб. Йерикка левой рукой закрыл глаза Видока, потом выдохнул и, приставив пистолет ко лбу лежащего, нажал спуск.

Олег успел отвернуться.

* * *

Они не вернулись на ту прогалину, где лежали тела убитых. Даже Краслав не настаивал на том, что братана нужно похоронить. Наверное, это было трусостью, но все понимали, что над трупами уже поработали вороны и лисы — смотреть никому не хотелось.

Чета Гоймира ушла на Каменный Увал.

Веси не было.

…Они издалека поняли, что произошло. В лесу пахло бедой — мокрым, нехотя горящим деревом. Пожаров в такую погоду не бывает, и лишь человеку под силу разжечь костёр — но дело тут было не в костре…

…Очевидно, Каменный Увал сожгли уже давно, потому что уже почти нигде ничего не горело. Чёрные, обугленные остовы домов гнилыми зубами торчали из земли, истекая мокрым, вялым дымом. Колокольня над церковью стояла покосившаяся, с вырванным взрывом боком.

Кто здесь побывал — становилось ясно уже на околице, куда, спеша, спустились горцы. В размешанной в грязь земле с травой валялись окурки и отпечатались следы широких колёс, а рядом — множество конских копыт…

…Очевидно, весь окружили ночью и атаковали сразу со всех сторон. Хотя слово «атаковали» слабо к этому подходит. «Напали» — точнее. Они подожгли дома кольцом и, оставив за пылающей линией кордоны, ворвались внутрь, в центр. Несомненно, кое-где оказали сопротивление, но слишком слабое и разрозненное. Те дома, в которых забаррикадировались защитники, поджигали тоже. Из остальных людей выгоняли и убивали во дворах — или убивали в домах. Бессмысленность и жестокость убийства становились ещё более яркими и страшными, когда выяснилось, что расстреливали скотину в хлевах, кур, уток…

Как потерянные, ходили горцы по страшному пепелищу, пытаясь найти живых, окликая людей и растаскивая, где это было возможно, брёвна — лишь затем, чтобы найти обгорелые останки.

На центральной площади, у церкви, стояла П-образная виселица. На груди повешенных священника и войта болтались одинаковые таблички: «Предатель», — гласили буквы глаголицы. К левому столбу был приколот официально отпечатанный лист с номером приказа и строчками линейного письма: «В связи с бандитскими действиями горских славянских отрядов, а также поддержкой, которую оказывает им местное население, местность от побережья Ан-Марья до Светлых Гор будет санирована в недельный срок.»

…Йерикка, Олег и Богдан держались вместе. Богдан плакал в открытую и просил, чтобы из веси скорее ушли. Йерикка, казалось, что-то ищет. Олег просто ходил и часто сплёвывал кислую слюну, а потом — широко зевал. Его вырвало в начале, когда, они сунулись в дом, где всю семью — от седого, как лунь, старика до грудного младенца — порубили саблями на кухне. Олег успел завернуть в чуланчик, никто ничего не заметил, но сейчас желудок крутило спазмами, а горло жгло…

…Около будки, оскалив зубы, лежал здоровенный кудлаш, пробитый очередью. Босые ноги маленького мальчика, пытавшегося спрятаться в будку, под защиту пса, были залиты кровью — будку прошили навылет, походя…

…Колодец, почти доверху наполненный окровавленными раздетыми трупами. На срубе — следы сабель, кто-то рубил руки людей, цеплявшихся за край, туда их бросали ещё живыми…

…Превращённый в бойню хлев, груды сизых кишок и недоумевающие глаза всё ещё живой коровы, стоящей в собственных внутренностях…

…Распятая на обеденном столе восьмилетняя девочка — в руки и широко раскинутые ноги вбиты подковные гвозди. Очевидно, она была на редкость живуча, потому что в конце концов ей вбили между ног кол из затёсанной ножки стола…

…Ряд других кольев — во дворе — с насаженными на них головами, тут же обезглавленные тела: старуха, овца, молодая женщина, двое мальчиков лет 10–12, крохотная девочка…

…Торчащий из земли ряд обгоревших черепов — кого-то закопали по шею, полили горючим и сожгли…

…За хлевом — просто вал из тридцати либо сорока расстрелянных людей, лежащих друг на друге…

…Котёнок со свёрнутой шеей, голова мучительно смотрит за спину. Рядом — почти надвое разрубленная саблей пятилетняя девочка. «А у нас кошка вчера окотилась. Один котёнок весь беленький, а остальные четверо все серые…»

…Скрюченные в судорогах тела удавленных на воротах — подросток с отрубленными половыми органами и его собака, ремни конской упряжи захлёстнуты на шеях…

…Над остатками костра — зажаренные на листах железа неузнаваемые трупы, тут же — колода со спущенной, сгустившейся кровью, отстоявшейся уже плазмой…

…Телега, в оглобли которой впряжены шесть девушек. Они лежат в мокрой пыли, плечи и спины вздулись от ударов кнутом, ноги в крови. Кто-то катался, а потом, когда наразвлекался, просто перерезал всем горло…

…Выгребная яма с сорванной крышкой, в ней плавают утопленники…

…Кто-то из горцев нашёл на развалинах дома щенка с обожжёнными задними лапками. Завернув плачущего кутёнка в плащ, парень шёл по улице, плакал и выкрикивал в небо, плачущее вместе с ним:

— Что ж то?! Где ж боги?! Что ж то?! Что?! Да ответьте мне, боги!..

… Ободранные, в струпьях засохшей крови, скрюченные тела — и тут же снятая с них кожа, вытянутые на палки внутренности…

…Превращённая в плаху колода для рубки мяса, горка голов рядом, руки, ноги я остатки четвертованных тел…

…Просто трупы на улице — этим повезло, их срезали очередями…

…Пепелище, из которого торчат, словно чёрные сухие ветки, обуглившиеся человеческие руки со скрюченными пальцами…

…Несколько девочек, посаженных животами на колья плетня…

…Трупы с вырезанными позвоночниками…

…Трупы с распоротыми животами, в которые кто-то оправлялся…

…Трупы изнасилованных мальчиков — изрубленные саблями…

…Трупы, трупы, трупы…

— Йерикка, Эрик, — кусая губы, спросил Олег, — за что же это?

Они стояли во дворе дома. Около расщеплённой пулями стены лежали тела старика, старухи и двух мужчин. По всему двору валялись ошмётки ещё нескольких, совершенно уже неузнаваемых, тел. Отрубленная коровья голова, вся в сосульках крови, безумными глазами взирала на мир с воротного столба.

— Весь помогала нам, — угрюмо ответил Йерикка.

— Выходит, их убили мы?! — сипло и тонко спросил Богдан. — Так стало?

— Посмотри, — Йерикка повёл вокруг ладонью, — вот это — Рысье Логово.

Богдан огляделся, словно увидел всё заново. И побелел — представил. Потом — кивнул.

Олег увёл младшего друга со двора. Йерикка стоял, пощёлкивая ногтем по кобуре пистолета. Стоял, смотрел, запоминал… Коровья туша, лежавшая у дверей хлева со вспоротым брюхом, вдруг зашевелилась, заколыхалась, и из неё выбрался человек.

Это был старик, ярко-алый и голый. Борода, усы, волосы слиплись от крови. Несколько секунд он стоял, качаясь и поводя стеклянными глазами. Потом увидел неподвижного Йерикку. Рыжеволосый горец смотрел на старика, и тот двинулся к мальчишке, странно приседая. В алой маске прорезалась чёрная щель:

— Зачем вы пришли? — каркнул голос. — Зачем пришли, кто вас звал?! Мы тихо жили. Мы мирно жили. Зачем пришли?! Из-за вас это! Из-за…

Подхватив камень с земли, он заковылял к Иерикке, булькая и сипя. Горец спокойно смотрел на него, на то, как текут по щекам, превращаясь в капли крови, слёзы, на то, как прыгает кровавый колтун бороды… Когда старику оставалось сделать два шага, и он замахнулся, Йерикка выхватил «парабеллум» и выстрелил от бедра, не поднимая руки.

— Тихо жили. Мирно жили, — задумчиво сказал Йерикка. И добавил совсем по-другому, с ожесточённой, тяжёлой злобой: — По законам божьим!

— Ты что тут?!. — во двор вбежал Олег, следом — Богдан, оба с автоматами наперевес. — Чего палишь?!

Они не заметили старика. Тот совершенно не выбивался из окружающей картины.

— Салют, — криво усмехнулся Йерикка. Олег глядел, на него непонимающе. — Очередной салют человеческому смирению… — и забормотал, словно молился: — «…и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…» Кого же из нас сделали за шестьдесят всего лет…

Лицо Олега стало в с тревоженным. Он осторожно спросил:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

И тогда Йерикка захохотал. Он смеялся искренне и весело, глядя на друзей, таращащихся на него, и смеялся снова, покачиваясь, а потом спросил, всё ещё хихикая:

— Ты сам-то понял, что спросил?! «Ты хорошо себя чувствуешь?»! — передразнил он Олега. — Да великолепно! Приятная погода, приятное место… Ты мне лучше скажи, глупый землянин, можно ли остановить ненависть, не отвечая на зло — злом и милосердно простив ЭТО?!

* * *

Гоймир не отдал никакого приказа. Ребята собрались у виселицы на площади, все была взбудоражены, все орали, и каждый орал своё. Кто-то — что надо уходить отсюда, как ушёл Квитко. Кто-то — что он лично хрена уйдёт, не отыскав тех, кто всё это учинил. Кто-то просто сбивчиво пересказывал увиденное, словно другие не видели того же. Тогда Гоймир криком установил тишину и предложил говорить по очереди. Сразу же закричал Хмур:

— Уходить часом! До гор, как Квитко… как чета его…

— Четы Квитко больше нет, — возразил Йерикка.

— Как то нет?! — вскинулся Данок. — Верно Хмур говорит, уходом уходить, отдохнуть — сколь сделали…

— Молчком будь, брат, — оборвал его Резан. — Йерикка прав, Квитко побили. Сам он от боя отошёл — отрезанный ломоть делу нашему. Я так за то, чтоб тут драться!

— Без ума ты! — крикнул Холод. — Без ума, Родом клянусь! Как драться станем?! Писано — вычистят тут всё окоём, как метлой пройдут! Пожгут всё, а кто и уцелеет — нас возненавидит люто, недели не простоим!

— Так, — поддержал брата Морок.

— Так разом сколь сможем драться надо! — закричал Одрин. — Не неделю — так день единый, а там как будет, то и пусть!

— Верно! — взмахнул мечом Краслав. — Месть мстить! Кто Белой Девки боится — у печи сиднем сидеть стало!

— Никто не боится, — возразил Твердислав. — Тут за другое — не без ума ли сгинем? Что сделать успеем?

— Хоть малость! — ответил Мирослав. — Мы было рвали погань тут, как тряпку гнилую. Все видели — бьём мы их! Так и дальше станем!

— Налётом побеждали, — отмахнулся Ревок. — А часом они в разум вошли. Пожмут нас тиском к Светлым Горам — то ли сведут всех, то ли и так уйти понудят.

— То может, — Святомир поглаживал щенка, уснувшего у него на руках, — но про то мы им не один зуб вышибем, всё труднее станется родину нашу грызть. В разум не возьму — как можно от борьбы отречься?

— Не мажь, — возразил, покачав головой, Рван, — никто не отрекается. Прошлым — не мы ли в горы уходили, как подожмёт?

— Верно, — кивнул Яромир.

— Это ты мажешь, — возразил Олег. — Ребята, вы ещё вот о чём подумайте — ведь это мы местных в войну втянули! Поймите — уйдём, нет, а их всё равно убивать будут! Мы должны остаться и хоть попытаться помочь, хоть попробовать!

— За лесовиков шею подставлять? — фыркнул Гостимир.

— Так не за лесовиков! — вскочил Богдан. — Не за лесовиков! За землю нашу, за тем ведь шли сюда! Драться надо, пока силы есть! Здесь драться — не за тридевять земель!

— Всё, тихо-т, — Гоймир тоже поднялся и опёрся на меч, поставленный меж ног. — Все слово сказали? Восемь уходить не хотят. Девять — уходом мыслят. Княжий голос по Верье за два тянет — так ли?

— Так…

— Так…

— Верно то…

— Говори, князь…

— Так…

— Точно…

— Ну и слушайте меня, — он развернул, достав из крошна, листок из блокнота. — Часом вы весью ходили, а я рацию Гостимирову слушал. Вот то и записал — мнится мне, что непрестанно передают. Вот… «Всем, всем, всем в пределах слышимости. Говорит Стрелково. Руеня 7 числа, — это по-вчера! — наша весь подверглась нападению карателей. Нападение отбито силами жителей. Войско противника, до четырёх тысяч человек с техникой окружает весь. Понимая, что сопротивляться тщетно, мы решили всё же не оставлять врагу землю дедов и наши дома на разграбление. Встаём всем миром. Отбиться не сможем. Прощайте, братья, помните нас, павших за веру и отечество в бою неравном против нечисти данванской и их выслугов. Слава славянам!» — Гоймир сложил листок и добавил: — И вот то — заново и заново.

О чём думали остальные — Олег, если честно, не догадывался. А перед его мысленным взором, если так можно сказать, промелькнули лица женщин, накрывавших стол для двух десятков голодных парней — как для своих сыновей. Лица — и всё.

— Теперь, — Гоймир оглядел всех, — я свои два голоса кладу за уход в горы. Всё. Идём.

Олег увидел, как Йерикка недоумённо вскинул голову. И хотел сам заорать что-нибудь злое… Но его опередил Гостимир:

— Нет! Нет, Гоймир!

— Веди на Стрелково, Гоймир! — закричал Рван. — Веди, князь!

— Не подмогу братьям! — крикнул Хмур.

— Поможем! — заорал, подбрасывая пулемёт, Ревок. — А поможем!

— Нас всего и есть восемьнадесят! — крикнул Гоймир, вздевая руки. Но в ответ слышалось:

— Веди!

— Стать так!

— Добро — ляжем, не будет нам позора!

— Веди, Гоймир!

— Явный перевес большинством голосов, — удовлетворённо заметил Гоймир и выхватил меч. Взметнул его над головой: — Рысь!..

….Кольцо-коло горцев неслось то в одну сторону, то в другую — в вихре развевающихся плащей. Мечи искрами вспыхивали над головами. «Рысь! Рысь! Рысь! Рысь!» — уже исступлённо выхаркивали мальчишки, убыстряя темп. И вместе со всеми нёсся в кольце Олег. Он и раньше плясал эту пляску — боевую пляску горцев. Но плясал просто так… просто так…

Он вообще многое раньше делал просто так — говорил какие-то слова, в чём-то клялся, кого-то ненавидел, во что-то верил… Смысл, настоящий смысл, всё это начало. Обретать лишь теперь. Оказывается, то, что он просто твердил, как заученные истины — Родина, любовь, братство по оружию, честь — и вправду имеет его, этот смысл. Только он не для повседневного употребления.

* * *

Бабу Стешу сожгли на костре. Очевидно, не слишком старались — черты обугленного лица ещё были различимы. Старая ведунья смотрела пустыми глазницами на пепелище своего дома.

Олег встал на колено возле развалин и соскрёб слой гари с крайнего бревна.

— Не-ет, — протянул он, поднимаясь на ноги, — это они уже зря. Честное слово, они это зря… — он вытер ладонь о другую и, достав меч, коснулся рысьеголовой рукоятью обгоревшей груди старухи.

Сосенкин Яр постигла, та же судьба, что и Каменный Увал, и ещё несколько весок, попавшихся на пути горцев. Весь была вырезана и выжжена с той же бессмысленной и беспощадной жестокостью, что и все остальные. В живых не осталось никого.

— Припасы пропали, — сообщил Резан, вместе с несколькими парнями обшаривавший развалины. Гоймир плюнул. Охота в этих местах просто не могла быть удачной. За прошлые сутки чета ничего не ела, кроме ягод, а это для нормального мальчишки не еда.

— По вечеру консервы доедим, — решил он. — На варево хватит?

— Хватит.

— Да уймётся этот поганый дождь-от?! — раздражённо процедил, подходя, Святомир. Йерикка, проверявший чехол на стволе пуле мета, ответил:

— Ага. Когда снег пойдёт.

— Я часом не слишком шутки понимаю, — ответил Святомир.

— Как и вчера, — добавил Твердислав, — и по жизни.

Святомир посмотрел на него волком, но ничего не сказал. А Гоймир вздохнул, и в голосе его прорвалась усталость:

— Пошли.

Олег подумал — в словах Твердислава ему что-то показалось странным и знакомым. Они успели отшагать полверсты, прежде чем он понял — Твердислав сказал: «По жизни». Слова из прошлого Олега. Из другого мира.

…На этот раз они шли не по тропкам, показанным Володькой, а напрямую, не очень опасаясь — даже скорее желая! — встречи с врагом. Неясно оставалось, везло им, или ещё как, но за двое суток пути не встретился вообще никто, кроме нескольких трупов, хотя выстрелы они слышали часто, а какие-то дымы, размытые дождём, почти непрерывно тянулись по горизонту. Хотя — что значит «какие-то»? С дымами всё было ясно…

Консервы были доедены. Сожрали и какую-то спятившую птицу, попавшуюся на пути, начали посматривать на щенка, который уже сам бежал рядом со Святомиром — но пока больше в шутку. Грибы и прочая съедобность, на которую, вопреки распространённому мнению, щедра северная природа, помогали всё-таки не очень оголодать, хотя Олег засыпал и просыпался с незнакомым ранее сосущим чувством в желудке. Это и был голод — ощущение для Олега совершенно новое, никогда ранее не испытанное.

Спокойная жизнь окончилась вечером третьего дня, когда до Стрелково оставалось совсем немного. Большинство парней уже устроились под кустиками и упросили Гостимира спеть, только Одрин и Рван ещё рыскали где-то по кустам, выискивая жратву.

В том, что запел Гостимир, Олег тут же узнал стихи своего деда — он читал их в книге «Нас не нужно жалеть»…

— Руки по швам! Руки по швам! Дождь моросит, дождь моросит. Девчонок и писем не будет вам. Дождь моросит, дождь моросит. Три дня и три ночи во сне не спишь. Лицо моросит, а глаза глядят. Руки по швам! Перед кем стоишь?! Сухие пайки моросят, лейтенант! Сухие пайки с четырёх сторон! Стой! Кто идёт?!. Дождь моросит!.. Меняю письмо на сухой патрон!.. Эй, лейтенант!.. Лейтенант убит.

— А то самое то, — подвёл итог Ревок, когда песня закончилась. — Ужин наш где?

— Подбегает к Светлым Горам, — хмыкнул Олег. — Кто за ним погонится?

— За чем? — Йерикка, читавший всю ту же Библию, поднял голову.

— За ужином, — пояснил Олег, подстилая часть плаща под себя. — На кой палец я это делаю, всё равно уже промокло всё сквозняком…

— За каким ужином? — не понял Йерикка. Олег вздохнул:

— Попал в вагон для курящих…

— Идут наши-то, — подал голос Яромир.

Но это был только Одрин — и он не шёл, а бежал, причём со всех ног.

— Хангары, выжлоки! — выпалил он, ещё не добежав. — Десятков аж шесть! За полверсты отсюда, тропой едут!

Повскакали сразу все. И Олег отчётливо увидел снова — встало из памяти — следы сабель на трупах и конские копыта, испятнавшие грязь…

…Хангары застряли на тропке по каким-то лишь им известным причинам. Большинство сидели в сёдлах, но двое или трое рыскали вокруг общего строя на своих кривых двоих. При этом все непрестанно сопели, хрюкали, визжали и хрипели — разговаривали, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.

— Это вам за Квитко с его мальчишками, золотые мои, — сообщил Йерикка злорадно, устраивая пулемёт в развилке деревца. «Дегтярь» загремел ровно и чётко, словно выговаривая один дробный слог, а уже через секунду к его скороговорке присоединились остальные стволы.

— Хр-р-ра-а-а-а! Салаван! (Славяне!) — раздался истошный сакраментальный вопль. И сменился нечленораздельными криками, руганью и стонами, которые забивал огонь.

Хангары метнулись врассыпную — самое умное, что можно было сделать в их положении. Кони визжали, рушились с разбегу на мокрую землю, вышвыривая всадников в тяжёлых бесполезных доспехах из сёдел. Кое-кто, не разобравшись, поскакал на огонь — очереди порвали их в клочья. Выбегая на тропу, горцы стреляли вслед спасающимся.

Около сорока трупов осталось лежать на месте с полутора десятками конских туш. Несколько коней ржали, силясь подняться, да и среди «убитых» наверняка были живые. Горцы занялись поисками.

Олег в них не участвовал. Он знал, чем всё это кончится — но больше не жалел, тех кого найдут его друзья.

— Зачем ты снайперку с собой таскаешь? — поинтересовался Йерикка. Вопрос был странным, и Олег, пожав плечами, ничего не ответил. Он действительно ещё ни разу не воспользовался «мосинкой».

Удалось разыскать троих легкораненых. Восьмерых раненых тяжело горцы добили на месте, даже не поднимая с земли. А этих троих, поставив на подгибающиеся ноги, вытащили на середину тропы, и Гоймир подошёл к ним, держа в руке меч, опущенный книзу.

— Так что молчком стоите? — спросил он, зло улыбаясь. — Что не скажете ничего? Хорошо ли гостили по вескам да починкам, добро ли вас хозяева, принимали, чем за постой расплачивались? — концом меча он поднял подбородок пожилого хангара, стоявшего в центре. — По нраву ли земля наша, козлобородый? Полюбилось гулять по ней? Так мы вам честь великую окажем. Навечно часом в ней поселим. Мы не жалуем. У нас земли про всех припасено… А ну, парни, отешите-ка колышки дорогим гостям — чтоб повыше сиделось да подале гляделось!

Несколько мальчишек бросились выполнять приказание. Олег, прислонившись к дереву, грыз сосновую иголку, равнодушно глядя на происходящее. Ещё три месяца назад он пришёл бы в ужас от того, что предстояло увидеть. Неделю назад — достал бы наган и застрелил пленных раньше, чем горцы приготовят колья. Сейчас всё поменялось. Война перечеркнула, все цвета, оставив чёрный и белый — два настоящих цвета, только и существующих в мире. Война стёрла все знаки вопроса, оставив лишь точки. Он взял меч из руки Перуна. Нечего жаловаться и ужасаться.

С тем же равнодушием он смотрел, как его друзья сажают воющих хангаров на колья, как эти колья с раскачивающимися телами поднимают над тропой… А потом над деревьями с воем распустился цветок ракеты.

— Похоже, мы тут задержались, — процедил Йерикка. — Подваливает Кощеево отродье!

— Уходим! — махнул рукой Гоймир, но Олег схватил его за рукав:

— Погоди! Зачем бежать?

— Что хочешь? — сухо и деловито спросил Гоймир.

— Подшибу нескольких, — Олег подбросил на плече снайперку. — Оставь мне вон Ревка с пулемётом. Выжлоки на меня повалят, он их посечёт. Потом побежим — так, чтобы они нас видели. Не может же быть, чтоб им не захотелось нас живыми взять! А вы будете ждать в полуверсте во-он туда. Они как раз выйдут правым краем на ваш огонь.

Несколько секунд Гоймир смотрел в лицо Олега. Потом резко кивнул:

— Добро. Делай.

* * *

Устроившись у корней сосны, Олег разметал и пересыпал опавшие иглы, протирал оптику, вслушивался в то, как Ревок мурлычет в десятке шагов очень знакомое:

— Вправо, влево руль — Правду говорю, в руль…

— и вдруг сразу заткнулся, а Олег увидел далеко впереди мелькающие между деревьями силуэты конных. До них — идущих шагом — было с полверсты.

Вытерев внезапно вспотевшую ладонь о мокрую от дождя штанину, мальчишка взялся за винтовку и, вжав приклад в плечо, припал к удобно закрытому резиновой «гармошкой» четырёхкратному прицела.

Словно одним скачком враги приблизились на две сотни метров. Сперва Олег никого не увидел — качались сосны… Неспешно и плавно он повёл винтовкой — в прицел попало тёмное лицо под плоским шлемом, украшенным пучками перьев. Хангар не боялся — поблизости врага не было, а вдали он не опасен в лесу.

Олег ощутил, что дрожит. Слишком близко было это лицо, слишком спокойным оно выглядело… Но дрожал он не только от этого — на миг пришло ощущение, что он, Олег — бог. Он может помиловать или убить. И с великодушием бога он отвёл винтовку, прицелился в другого хангара… Подумал: «Чёрт с ним, пусть живёт!»— и повёл винтовку дальше… а потом поймал себя на мысли, что просто тянет время, чтобы не убивать ничего не подозревающих живых существ. Он вернул прицел обратно. Задержал дыхание, выбирая холостой ход спуска.

Крах! Не отрывая глаз от прицела, Олег рванул удобный, отогнутый книзу затвор. Крах! Ехавший позади хангар недоумённо вскинул глаза на своего падающего из седла товарища — и свалился тоже, успев судорожно схватиться рукой за левый бок. Крах! Выпустив бунчук, грохнулся на сырую хвою третий, совсем молодой.

— Куда вам деться? Мой выстрел — хлоп! Девятка в сердце, десятка в лоб…

— усмехнулся Олег, вновь передёргивая затвор. — А по-дож-де-ом…

Хангары соскакивали наземь, неловко ложились за деревья. Некоторых можно было подстрелить уже сейчас, но Олег ждал. Их командиры должны понять — впереди только снайпер. Тогда они попытаются смять его натиском. Олег молил всех богов, чтобы у хангаров хватило смелости наступать. Глупо выйдет, если они вот так просто и будут лежать… Мальчишка хихикнул. Вот будет картинка!

Хангары начали подниматься. Стреляя наобум из винтовок — даже не туда, где лежали ребята. Доносились их крики, и вот уже все прыгают в сёдла, гонят коней вверх по склону среди сосен и стреляют на скаку… Пули распевали песенки очень высоко, хотя и густо — Олег мог бы, пожалуй, встать в рост, всё равно не зацепит.

Крах! Богато одетый хангар полетел с седла. Крах! Ещё один — в расшитом халате поверх тусклого мерцания доспехов — улёгся на конскую гриву. Хангары тут же спешились вновь.

Олег перезарядил винтовку. Хангары снова вскакивали в сёдла, и Олег расстрелял по ним вторую обойму, ни разу не промазав и заставив вновь попадать.

— Лечь-встать, лечь-встать, — пробормотал Олег, вставляя третью обойму и дёргая затвор. — Игрушки в детском садике…

«А ведь страшно, наверное, вот так бежать на огонь и знать, что не можешь ответить, — подумал Олег. — Ладно, они там что — опять вскочили?»

На этот раз он дал им подбежать на шестьсот шагов. Крах! Ещё какой-то начальник кувыркнулся через круп коня. Крах! Схватился за живот, роняя своё оружие, упал в папоротник пулемётчик. На таком расстоянии захочешь — не смажешь с прицелом…

Но тут уже следовало опасаться. И винтовка и пулемёт вполне могут достать. «Пусть сделают ещё перебежку, — решил Олег, — только одну. Глупо поймать пулю здесь и сейчас.»

Крах! Свалился пулемётчик. Крах! Ещё один. Хангары скакали вверх по склону, прячась за конскими гривами. Олег поднял ладонь над плечом и махнул в сторону Ревка. Тот хладнокровно выждал момент и нажал спуск РПД.

Он стрелял с трёхсот шагов — для пулемётного кинжального огня это идеальная дистанция. Почти весь первый ряд атакующей конницы был скошен — и всадники и кони. Теперь хангары залегли гарантированно и всё.

— Уходим, — махнул рукой Олег. Ревок почти сожалеюще посмотрел в сторону лежащих и вздохнул так, что Олег услышал:

— Пошли.

Точнее, они поползли — и, проползши саженей тридцать, вскочили на ноги. Их заметили почти сразу. Олег не ошибся — судя по злобному и торжествующему вою, хангары решили взять мальчишек живыми.

— Ой судьба, да по кочкам вразнос поскакала, — выдохнул Ревок, закидывая девятикилограммовый РПД на плечо. — Рванём? Одно догонят — побьют.

— А рванём — отстанут на конях лесом, — логично заметил Олег, и мальчишки побежали в хорошем, но не особо взвинченном темпе. Уже на бегу Олег посоветовал: — Главное — не отрываться. Увидят, что уходим — изрешетят.

Так и бежали они сквозь мокрый лес — двое мальчишек, а в сотне саженей за ними путались в подлеске, но не отставали конные хангары.

Горцы замаскировались так хорошо, что Олег и Ревок фактически выскочили на линию огня и опомнились только после того, как голос Гоймир рявкнул в полусотне шагов впереди:

— На землю-т!

Они ещё не успели упасть, когда раскатисто забухал ТКБ. Он стрелял длинными очередями, навесом, как некий фантастический автоматический миномёт, и гранаты ложились, разрываясь точно в цепи скачущих. Крик боли и ужаса пронёсся над хангарами.

— Железный капут, секретное оружие четвёртого райхсмахта, на необъятных просторах Зуруссии, — пропыхтел Олег, подмигивая Ревку. Тот ничего не понял, но важно кивнул:

— А то.

Огонь автоматического оружия полностью тонул в грохоте разрывов, дым от которых совсем скрыл мечущихся хангаров. Стрельба продолжалась около минуты. Ни единого выстрела в ответ так и не раздалось и, когда повисла звонкая тишина, голос Гоймира, поднявшегося в рост, показался в ней громче разрывов гранат:

— Й-ой засранцы! Поднимайся, кто там часом живой, бить не станем! — и он оскорбительно засмеялся.

Стало слышно, как там, среди взрытой, дымящейся земли, стонут и крича раненые — на разные голоса. Тогда Гоймир сказал:

— Выжлоки не могут умирать молчком. Дорежьте тех, кто пищит. И нам в дорогу!

* * *

Орудия били неподалёку — бум-бум-бум, тишина, бум-бум-бум, тишина, и огонь не казался ни страшным, ни навязчивым. Он стал такой же частью мира, как дождь.

Зажав кутами банку консервов, Богдан распорол её камасом и, подцепив кусок мяса, передал банку Олегу. Тот поступил так же, передал банку Йерикке. Все трое молча, жевали, бездумно глядя перед собой.

Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.

— Жаль, — вдруг сказал Йерикка.

— Что? — осведомился Олег, цепляя из банки ещё кусок мяса.

— Стрелково. Хорошее было место… Где там Резан?

Резан с Даноком и Хмуром свалились на полянку почти сразу после этих слов. К ним, повскакав на ноги, подошли остальные. Вытерев грязную ладонь о штанину, Резан молча достал блокнот с карандашом. Подумал и сказал:

— Вот так… Весь разрушили вполовину. Тут, тут и тут дома часом ещё горят. Завалы на улицах видно, рвы…

— Вот то, — Данок добавил несколько штрихов к плану.

— Верно… Шесть орудий — больших — стреляют во-от с этого места. Враги в лесу, на открытом месте пусто. У дороги горят броневая машина да грузовики, три числом… Полями, огородами — с дюжину ещё машин и два ста, не меньше, мертвяков. Тут и тут, — он указал на карте, — вельботы погоревшие, уж чем их завалили — не ведаю.

— Пройдём? — деловито спросил Гоймир. Резан скривился, долго молчал, потом сказал:

— Так всё одно боем прорываться станем. Далеко, пробежим полпути — заметят, вот слово.

— Ползком, — предложил Йерикка. — Не пойдёт?

— Можно, — кивнул Резан. Ребята вокруг застонали на разные голоса. Гоймир кивнул:

— Порешили. Значит…

— Тихо! — Яромир вдруг приподнялся. — То что?

Все обернулись в ту сторону, куда он указал. И в полнейшем изумлении увидели, как в сотне шагов от них — в ложбину — въехали три мощных грузовика и остановились колонной. Словно бы чего-то ждали.

Горцы поплюхались в траву. Резан зашептал в ухо Гоймиру:

— А давай тишком экипажи выбьем, погрузимся, да и напропалую… Давай, а?

— А идея-то хорошая, — заметил Йерикка. — Подберёмся, посадим их на клинки и… Давай, а?

Гоймир раздумывал. Грузовики вели себя как-то странно. Из них никто не выходил… да и что им вообще тут понадобилось? Однако план Резана Гоймиру нравился. Юный князь уже готов был согласиться, но тут на подножку, а потом — капот переднего грузовика выбрался и поднял к глазам бинокль парень в головной повязке Рысей!

— Боги! — воскликнул Хмур. — Бодрый!

Не узнать брата он, конечно, не мог. Из второй машины выскочил могучий усач, пошёл, к переднему грузовику, неся на плече ПК…

— И Люгода, — добавил Гоймир, — князь-воевода Косаток… Да то ж наши!

Бодрый опустил бинокль. И Гоймир, встав на колено, негромко свистнул. Люгода распластался у колеса. Бодрый соскочил за машину. Изо всех кабин тут же выставили стволы.

— Князь? — раздался не очень уверенный голос Бодрого.

— Да уж и нет, коли по встрече судить, — Гоймир встал в рост. Бодрый высунулся из-за капота и расплылся в улыбке:

— Навьи-предки! Тебя-то кой ветром сюда занесло?

— Думается — что и тебя. Мы — витязи по вызову.

— А мы шишевали промеж Лесным Болотищем, Светозарным да Моховыми Горами, услыхали крики о помощи, ну и порешили — промнемся. А уж дорогой Люгода с машинами нас нагнал…

— А ещё восемьнадесят витязей поместите?! — завопил Хмур, вскакивая. — Добро, братишка!

— Здоров будь! — махнул рукой Бодрый. — Что за вопрос? Прыгайте сюда!..

…Водитель — из Касаток — включил зажигание. Олег, сидевший с ним, удобнее устроил на коленях автомат.

— Что это? — спросил, останавливаясь у дверцы, пробегавший к передней машине Йерикка. — Вольг, слышишь?!

Отдалённая, но густая, бешеная стрельба донеслась с востока — похоже, там шёл бой.

— Кажется, кто-то ещё ломится к нашему столу, — весело заметил Олег. Йерикка засмеялся и показал большой палец — нездешний жест, а потом побежал дальше.

— Едем, — сообщил водитель, поправляя около дверцы штатовскую М16 с длинным подствольником…

…Видимо, появление грузовиков оказалось настолько неожиданным, что, пока они мчались, огибая воронки, по ним не сделали ни единого выстрела. Зато, едва они выехали на околицу, как тут же оказались под прицелом дюжины стволов, и грозный голос откуда-то потребовал:

— А ну! Выходи, вашу мать! Кто там?!

— Чего прищурились? — невозмутимо поинтересовался Олег, спрыгивая наземь и потягиваясь: — Своих не признали?

Интерлюдия: «Единственный выход» Не вдоль по речке, не по лесам — Вдали от родных огней — Ты выбрал эту дорогу сам, Тебе и идти по ней. Лежит дорога — твой рай и ад, Исток твой и твой исход. И должен ты повернуть назад Или идти вперёд. Твоя дорога и коротка, И жизни длинней она, Но вот не слишком ли высока Ошибки любой цена? И ты уже отказаться рад От тяжких своих забот. Но, если ты повернёшь назад, Кто же пойдёт вперёд? Хватаешь небо горячим ртом — Ступени вперёд круты, — Другие это поймут потом, И всё же сначала — ты. Так каждый шаг перемерь стократ И снова проверь расчёт. Ведь если ты не придёшь назад, Кто же пойдёт вперёд?!. [14] * * *

Нельзя сказать, что осада оказалась для Стрелково подарком.

Воды и запасов продуктов хватало. Были и места, надёжно скрывавшие даже от данванов и их бомб. Нашлось автоматическое оружие и даже миномёты, пара ЗРК, лёгкое орудие-безоткатка. Восемьсот человек населения и вправду дружно встали под ружьё, уже отбили пять атак, нанеся врагу немалый ущерб.

вернуться

14

Стихи Б. Вахнюка.

Но не хватало медикаментов. В боях и во время частых обстрелов погибло около ста человек — в их числе женщины, дети, старики… Больно смотреть было, как рушится налаженная жизнь и сама весь, да и заведомо проигранной была вся оборона.

Впрочем, мысли о сдаче ни у кого не возникло. Стрелковцы хорошо знали, какая судьба постигла жителей весей, «очищенных» данванскими прихвостнями. Все от мала до велика готовы были погибнуть, но врагу не сдаться, и готовность эта была замешана на присущем славянам спокойном, не патетичном мужестве.

Ещё на второй день осады в весь прорвался — тогда кольцо окружения было ещё не столь плотным — со своей четой один из воевод племени Снежных Лисов Стахор. А сегодня — одновременно с Гоймиром, Бодрым и Люгодой — пришёл ещё и Хайнц Хассе с отрядом добровольцев-землян, в основном — профессиональных военных. Вот только русских среди них не оказалось — но Хассе, белокурый ариец с фигурой легкоатлета, когда Олег робко к нему подошёл, сентиментально прослезился, назвал мальчишку «кляйне руссиш зольдат», предложил перейти к нему в отряд, обещая после окончания заварухи доставить на Землю, когда же Олег отказался — обнадёжил его, заявив, что русских в Мире довольно много.

Во всех пяти четах было около 90 бойцов. Их сюда, в Стрелково, собственно, никто не звал, и это уже означало, что они будут драться отчаянно… Да и вооружены они были лучше, чем лесовики.

А это было не лишним! После неудачи первого штурма — точнее, неожиданного нападения — враг сосредоточил под Стрелково до пяти тысяч бойцов при поддержке бронетехники, артиллерии и вельботов, имея более чем пятикратный перевес в живой силе над защитниками… даже если считать тех вместе с грудными детьми, женщинами и стариками.

…Как бы Олег не относился к Гоймиру, но в командирских талантах отказать ему можно было, лишь явно погрешив против истины. Он вытребовал себе и своей чете центральный участок обороны.

На несведущего человека оборона как таковая произвела бы впечатление мощной. Но Гоймир сразу просёк несколько стыков, в которых её линию можно было прорвать. Он создал три манёвренных группы, включив в каждую пулемётчика, гранатомётчика, стрелка-подносчика боеприпасов и снайпера. Впрочем, снайперская винтовка имелась только у Олега — да и в остальных горских четах была ещё только одна — у парня из четы Бодрого, застенчивого мальчишка помладше Олега с нежным, почти девичьим лицом и подходящим именем — Милок. Его Гоймир, беззастенчиво пользуясь княжеской властью, вытребовал себе на время. Третьим снайпером он взял лесовика, которым оказался старый знакомый горцев — Хлопов.

— О! — обрадовался Олег, увидев, что к ним приближается радушный хозяин. Вместо охотничьего ружья у него сейчас был карабин с оптикой — «медведь» калибра 9,3 мм. — Как там ребята?..

…— Вы, наверное, считает нас виноватыми, — сказал Олег, когда охотник закончил говорить о своих сыновьях. Хлопов грустно усмехнулся и вдруг, протянув руку, провёл по волосам Олега:

— Что ты, парень… Вашей вины тут нет.

…Йерикка, Олег, Богдан и Твердислав составляли одну из манёвренных групп. Выяснилось, что ночевать придётся на позициях. Эту новость принёс Йерикка, пройдясь по веси.

— Места нет, — пояснил он, вернувшись. — Вернее, они нашли бы. Но у меня совести не хватило навязываться. Вы бы посмотрели, в каких трущобах они прячутся! — лицо Йерикки ожесточилось, он пробормотал: — Сволочи… Такую красоту…

— Переночуем, не размокнем! — весело сказал Богдан. У Олега вид был не столь радужный, но он тоже был согласен. Твердислав вообще ничего не сказал по этому поводу.

Но им повезло. На околице — за крайними разрушенными домами — обнаружилась просевшая от взрыва клуня. Часть её держалась на прочных досках навеса. Там было мокро и холодно, но хоть сверху не текло.

— Случаем чего и хоронить не беспокойтесь — тут и присыпет, — не терял жизнерадостности Богдан.

— Я одно по обычаю хочу, — возразил Твердислав, и все умолкли, вспомнив тех, кому и не по обычаю могилы не досталось. — Поганца того честью схоронили, — продолжал Твердислав, — а добрые воины без погребения лежать остались…

— Хватит, — мрачно буркнул Йерикка.

В клуне обнаружились остатки ещё крепкой морковки. Все четверо дружно принялись её грызть, отплёвываясь от песка и вслушиваясь — неподалёку кто-то пел под настоящую гитару, Олег сразу узнал её перезвон. Песня была заунывная и протяжная, о том, чего никто на Мире не видел, потому что тут никогда этого не было…

— Там, по зыбучим пескам, Где бродит один джейран, Тюки везёт караван. В тюках — кашгарский план. Тюки везёт караван. А в тюках — кашгарский план… Сам караванщик сидит С длинной чирутой в зубах. Тонкие ноги поджав, Качается на горбах. Тонкие ноги поджав, Качается на горбах… Сам караванщик богат — Богаче нет в мире паши! Только сгубил его план, Да сто сорок две жены. Только сгубил его план, Да сто сорок две жены…

— Что волынка воет, — вздохнул Богдан.

— Про что песня? — поинтересовался Твердислав. — Что то — кашгарский план? Бумаги секретные?

— Кашгар — это у нас на Земле, где-то в Азии, — пояснил Олег, — то ли Тибет, то ли ещё какой Памир…

— Предгорья Тянь-Шаня, — пояснил Йерикка. Олег покосился на него и продолжал:

— А план — это не бумаги, это дурь такая курительная. Травка.

— Так песнь про больного? — разочарованно спросил Твердислав. — Я-то мыслил — про разведчика, ведомца…

— Что-то стрелять перестали, — насторожился Олег. — Слышите?

Точнее было бы спросить «не слышите?» Ни выстрелов, ни разрывов больше не было. Мальчишки недоумённо вслушивались, не понимая, в чём дело. А потом в эту тишину врезался мегафонный голос, аж звенящий от мощных усилителей:

— Гоймир! Гоймир Лискович, князь-воевода Рысей! Есть у вас такой?!

— То что новости?! — изумлённо хлопнул глазами Богдан. Остальные просто ждали в недоумении. А мегафонный голос продолжал:

— Гоймир Лискович, ты меня слышишь?!

Голос Гоймира ответил — слабее, очевидно, он говорил через обычную переноску, которую ему где-то спешно отыскали:

— Я — Гоймир! Кто со мной говорит, нужно что?!

— Не узнаёшь меня?! — голос помедлил и отчеканил со злой радостью: — Я командир Чубатов, щенок! Ты сжёг мою колонну и убил моих ребят на перевале, помнишь?!

Смешок:

— Так ты не сдох, командир, на перевале-от?! Сюда пришёл, чтобы ЗДЕСЬ сдохнуть?!

— Я пришёл сюда, чтобы убить тебя, щенок! Я пообещал тебе, что найду и убью! Ты зря явился в эту весь, из неё тебе уже не сбежать!

— А мне и не по нраву бегать, командир! Я часом в настрое надрать мягкое место и тебе, и всем твоим пугалам в форме!

— Ну нет, щенок! — слышно было, как командир засмеялся. — Вот на этот раз ты погорел! Скоро твою башку прикатят ко мне, слышишь?! Я её привяжу на передок своей машины, чтобы тебе было виднее, когда мы войдём в Рысье Логово и чтобы ты мог сполна полюбоваться, что мы там сделаем!

— Поглядом на собственные уши любуйся — то скорей увидишь, чем мою голову! — смеялся Гоймир. — Но коль уж ты так резво охоч до голов, так я тебе их буду подсылать — жди, только будут это головы твоих бойцов, а подсчитывать я их зачну с первой вашей вылазки! Жду!

— Тебе недолго остались ждать, щенок! И жить — тоже! Готовься подохнуть!

* * *

Как ни странно, утром атаки не последовало. Йерикку и его команду вообще разбудили женщины, притащившие на позицию завтрак.

— То война добрая, — заявил Богдан, поедая копчёное сало с хлебом — на закуску после гречневой каши со здоровенным кусищем свинины. Олег подтвердил согласие мычанием. Йерикка и Твердислав вообще были слишком заняты, чтобы даже мычать.

Ви-и-иу-ум-м… трах! В пятнадцати саженях левее встал чёрный куст разрыва.

— Фугас! — Йерикка поперхнулся, бросил миску и крикнул присевшим женщинам: — Марш отсюда! Началось…

К счастью, артиллеристы противника не засекли людей в клуне — разрыв снаряда, был пристрелочным, остальные ложились в саму весь. На глазах у Олега один из домов разлетелся — словно карточный домик, по которому щёлкнули пальцем — на сотни пылающих обломков. Выглядело это скорее странно, чем страшно. Мальчишка заставил себя отвернуться от деревни и посмотреть вперёд — туда, где проходила линия обороны.

— Да что ж они весь палят, а не завалы да не окопы? — спросил Богдан. Видно было, что ему не по себе. Олег понимал друга. Обстрел унижал. Со снарядом нельзя воевать. Он попадает… куда попадает. И убивает труса и отважного, ветерана и новичка… Он низводит умение воевать до пустого места. До тупого, равнодушного ожидания…

— По веси лупить выгодней, — криво усмехнулся Йерикка. — Там склады, там припасы, укрытия, а главное — там семьи. Удар по ним — удар по боевому духу.

— Мразь нечистая, — процедил Твердислав. Йерикка усмехнулся:

— О, так ты только сейчас это понял?

— Танки, — нарочито спокойным голосом сказал Олег. — Не, я не знаю, как у вас их называют, но по виду — танки… — он лежал на краю ямы, придвинув винтовку. — И пехота, горные стрелки. Три этих танка, человек двести пехоты. Полто… ну, короче, верста.

— Так мыслишь, что и нам дело сыщется? — Богдан вложил в подствольник осколочный тромблон.

— Вам — не знаю, мне — точно, — Олег подтянул винтовку. — Славная будет охота! — дурачась, он тявкнул, и завыл, как волк в осеннюю ночь, но трое горцев совершенно серьёзно подхватили его завывание. Твердислав, вставляя выстрел в ствол РПГ, замурлыкал знакомое:

   — Пусть лают собаки, таков их удел. Восстаньте волками, кто весел и смел! Кто верит в удачу и лютую смерть, Кому бы хотелось в бою умереть!..

По всей линии обороны начался огонь. В ответ затрещали десятки стволов и свистяще взвыло ливневое оружие врага, осыпая позиции защитников потоками металлических сверхскоростных стрелок.

Олега всё это мало интересовало и пугало. Он преспокойно целился, выбирая мишень. К его сожалению выяснилось после первого же выстрела, что «мосинка» при всех её достоинствах (и его — тоже) не предназначена для стрельбы на полтора километра даже с оптикой. А от дальнейших экспериментов его отвлёк голос Твердислава — озабоченный:

— Что творят-то? Вы гляньте!

Плоские, с широченными башнями, утыканные стволами машины — «танки», как окрестил их Олег — почему-то стреляли в землю шагов за полсотни перед собой. В одном месте словно бы прямо из взрытой очередями земли ударил вверх фонтан огня…

— Так мины там, — высказал догадку Богдан. — Ей-пра, ми… Собаки!!!

В самом деле — всмотревшись, можно было различить двух собак. Точно таких, как в Вересковой Долине, большие и мохнатые, прижав уши к головам, они ползли навстречу танкам, распластываясь по земле. На широких спинах висели парные ящики, укреплённые специальной упряжью.

Йерикка, как и Олег, смотревший в бинокль, увидел, что землянин пытается не заплакать. Пулемёты с башен зашлись вновь, одна из собак вскинулась, но продолжала ползти, волоча задние лапы. Человек послал их навстречу страшным машинам — и, верные голосу преданности, они ползли, превозмогая страх, чтобы выполнить долг. Последний долг перед хозяевами на земле…

Второй сноп разрыва обозначил место гибели ещё одного пса. Олег вытер лицо рукавом ковбойки. Йерикка услышал его шёпот:

— Доползи… пёсик…

И пёс — пёс дополз. Олег увидел, как он свалился под левую широкую, шире, чем у земных танков, гусеницу — и отвернулся поспешно. А Йерикка смотрел, как машину всей левой стороной оторвало от земли, гусеница потекла стальной змеёй, полетели вверх какие-то горящие клочья…

В сущности, атака на этом закончилась. Оставшиеся два танка повернули, следом побежала пехота. На позициях защитников заулюлюкали, засвистели, заигогокали от избытка чувств, кое-где возникли обращённые к врагу голые задницы и другие, ещё более нескромные, места…

— То всё? — разочарованно спросил Богдан.

— Погоди, то ли ещё будет… — пообещал Йерикка. А над полем боя уже издевательски звучал голос Гоймира:

— Й-ой, Чубатов! Позоришь меня что? Слово не даёшь что держать? Не стать мне бегом бегать за твоими храбрами, чтоб головы им резать! Пусть хоть две-то трети до нас ногами пройдут! Молчишь что, прихвостень данванский?!

— Зря он это, — мрачно заметил Йерикка. Олег насторожился:

— Ты что-то чувствуешь?

— Та-ак… — Йерикка пожал плечами.

Несколько минут царила почти полная тишина. Потом на опушке начали появляться еле различимые фигурки.

— Они что, головой ударились? — удивился Олег. — Без прикрытия, без артподготовки!

— Стреляй, щенок! — послышался неприкрыто торжествующий мегафонный рёв. — Ну, давай, стреляй! Как-то на это навьи твои посмотрят и что за место тебе определят? К Кощею без возврата — так вы говорите?! Ни одна радуга тебя не выдержит!

Олег недоумённо поднял бинокль. Чубатов как-то странно пугал Гоймира. Души умерших славян для нового воплощения в людях своего племени поднимаются в вир-рай по мосту-радуге. Тем, кто в жизни делал немало зла, помогает идти Прародитель — живое существо, давшее начало племени. Но если человек совершил, запредельное Зло — мост подламывается, и сквозь царство Озема и Сумерлы проваливается преступник законов Права ещё ниже, в безвозвратное царство Кощея… Но…

— Не стреляйте! — закричал ещё кто-то через усилитель. — Никому не стрелять! Никому!

— Они что, крезанулись всем коллективом?! — зарычал Олег. — Как не стрелять?!

— Он прав, — не отрываясь от своего бинокля, ответил, как огрызнулся Йерикка. — Протри стёкла!

А по всей линии обороны уже слышались крики, ругательства и проклятья…

…Горные стрелки — не хангары, славяне, хоть и с юга!!! — наступали цепями, пригнувшись и прикрываясь живым щитом. Перед своим строем они гнали… детей.

Не меньше сотни раздетых догола и буквально чёрных от побоев детей лесовиков — от совсем маленьких до 12-14-летних. Олег напрасно метался прицелом по строю — он не мог найти ни единой фигуры в форме: то разбитое лицо мальчика-подростка, то плачущая маленькая девочка, то девчонка постарше, не сущая на спине младшего братишку… Смотреть на это было невыносимо.

— Ближе пустить — да и гранатами, навесом! — возбуждённо предложил Богдан. Йерикка покачал головой:

— Не успеем… Бросятся, добегут…

— Что ж не ложатся?! — застонал Твердислав с такой мукой, словно его пытали огнём. — Что ж не лягут, глупые?! — и закричал, срывая голос: — Ложитесь! Ложитесь, стрелять нам дайте!

— Ложитесь! Ложитесь! — ревели отовсюду десятки глоток. Пугливо вздрагивая и оглядываясь, живая стена шла.

— Не лягут, — напряжённо сказал Йерикка. — Боятся…

Чувство беспомощности захватило Олега. Беспомощности и гнева, причём тоже беспомощного. В который раз осознал он, что враги не имеют ничего общего не только с кодексами чести воина, но даже просто с обычной человеческой жалостью — данваны исковеркали и перекроили их души, превратив в массу тупых скотов, не утруждающих себя мыслями, и кучку умных подонков, этими скотами управляющую… Управляющую по воле данванов же.

— Обидно… — процедил Олег. — Ах, обидно… Перехитрили…

— Переподлили, — с мучительной улыбкой поправил Йерикка. — Ну что? Пойдём к нашим?

— Станем тут, место гожее, — возразил Твердислав.

— Останемся, — легко согласился Йерикка. — и может… — он помедлил: — Может, влупим, возьмём, как говорится, грех на душу?

Три пары глаз. Таких, словно им предложили мочиться на могилу самого родного человека. Нет, даже не возмущённых — непонимающих.

— Хорошая компания, — с чувством сказал Йерикка. И улыбнулся уже по-настоящему.

И тут загрохотали, не меньше дюжины винтовок.

…Никто ничего не понял.

Наверное, даже не поняли те, кто стрелял. В таких случая за человек решает его совесть.

Просто гром винтовок перекрыл крики, и дети начали падать, побежали, кто куда метнулись, садились, снова кричали — и стало видно, как человек пятнадцать стрелков, повернувшись лицами к своим, стреляют в них почти в упор из винтовок, и падают сами, и стреляют, и падают… И кто-то отчётливо кричит — громко и надрывно:

— В весь бегите! Бегите! Мы не суки! Бегите! Не суки! Слышите?!

— А вот теперь надо быстро, — Йерикка отложил пулемёт и выхватил меч и камас. — Не увлекаться и не жалеть. Пошли.

Олег вскочил, словно его позвали на день рождения к другу, на праздник. Да и было так. За несколько минут в нём успело скопиться столько ненависти к невидимым, безликим существам, что расправу с ними только как праздник и можно было расценить. Из окопов и домов выскакивали горцы и лесовики — с мечами, кистенями, чеканами, рабочими топорами-секирами — и неслись через небольшой остаток поля, отделявший их от стада зверей, волей какой-то злой силы походивших на людей обличьем.

Олег перескочил через мальчишку (лёжа на земле, тот прикрывал собой девчонку), оттолкнул ещё одного (этот завизжал, как животное)… и почти столкнулся со стрелком, который вертел головой. Увидел Олега, открыл рот, и Олег полоснул его прямо по этому рту, срубая всю голову над нижней челюстью.

Стрелки оказались совершенно не готовы ни к стрельбе своих же, ни к бешеной, неудержимой контратаке-рукопашной. Неразбериха мешала встретить врага, огнём, у многих даже штыки примкнуты не были…

Лязгала сталь, люди гвоздили друг друга прикладами, клинками, топорами, катались по земле, пуская в ход руки и зубы, и поразительно яркая кровь текла, смешиваясь с дождём и бледнея, по вытоптанной траве. В мальчишку выстрелили в упор, — промахнулись, а он дотянулся до стрелявшего концом меча, закруглённым, но острым, как бритва, и распахал тому лицо наискось. Рядом катались, вцепившись друг в друга, Гоймир и офицер стрелков, пытаясь пустить в ход — горец камас, а офицер длинный охотничий нож-засапожник с отделанной серебром рукоятью. Олег вогнал свой камас под лопатку офицеру, словно добивая на охоте подранка, и тот съехал с Гоймира… Олег нагнулся, чтобы помочь князю-воеводе встать, — и пуля вырвала, опалив кожу, клок волос слева на голове, а Гоймир, всё ещё лежавший на земле, выстрелил из ТТ — и позади Олега рухнул стрелявший в него… Ребята не сказали ни слова друг другу — их разнесло в разные стороны, как щепки в водовороте.

Уцелевшие стрелки просто-напросто побежали, их никто не преследовал, чтобы не лезть под пули. Гоймир с несколькими своими засел за подорванным танком, куда Рван волоком притащил молодого стрелка, бледного, как смерть. Еле шевеля губами, он повалился на колени, не сводя глаз с горцев.

— Поклон князю, тварь! — Рван пнул схваченного в затылок.

— Оставь его, — Гоймир носком кута поднял голову пленного. Тот что-то лепетал непослушными губами, но Гоймир его прервал: — Смолкни и слушай. Чубатова знаешь ли? — стрелок молчал непонимающе, и Гоймир хлестнул его по щеке крагой: — Чубатова знаешь?! — стрелок закивал: — До него пойдёшь. Скажешь так: мол, пусть сам приходит — головы собирать, а мне возни помногу. Беги!

Гоймир поднял пленного на ноги и толкнул от себя. Тот попятился, упал. Потом вскочил и побежал, издавая пронзительные вопли. Горцы, хохоча, выкрикивали оскорбления и свистели в два пальца…

…Четверо стрелков, уцелевших их тех, что начали стрелять по своим, принесли пятого на куртке. Ноги парня, обутые в тяжёлые ботинки, чертили землю, и Олег без удивления уже различил на подошвах клеймо одной шведской фирмы. Значит, и там выполняют данванские заказы… Стрелок умирал — пули угодили ему в живот, пах и грудь. Положив своего товарища, на раскисшую землю возле развалин, стрелки медленно сняли каски.

Вокруг собрались горцы и лесовики. Все молча слушали, как раненый что-то бормочет, выплёвывая кровь, о доме на окраине, парке и матери… Потом он затих, и молодой стрелок с непонятными Олегу нашивками на рукаве закрыл ему глаза, встав на колено. Задержал ладонь на лице умершего, выпрямился и огляделся. Сказал твёрдо:

— Мы хотим сражаться на вашей стороне. Примите нас…

* * *

Богдан посмотрел на часы. Это были не его часы. Его — механические, которые зимой оставил, уходя сражаться, отец — по за вчерашний день срезало с руки пулей. Часы, сорвавшись, разодрали правую щеку — Богдан как раз целился. После боя Йерикка занимался его щекой, а мальчик, угрюмо посапывая, рассматривал отцовскую «омегу». Так прочитал название на циферблате Вольг — и удивился снова тому, что циферблат сделан под здешний день, который на полчаса короче привычного ему земного… Ровный диск от удара пули превратился в полумесяц, как у нынешнего Ока Ночи…

— Дурак, — сказал Олег, — скажи спасибо, что жив остался. Если бы не часы — получил бы подарочек в переносицу…

Это было правдой. Кроме того, в тот же вечер Богдан снял новые — хорошие — часы с убитого офицера. Они не сходили с руки, и мальчишка отрубил кисть мертвеца камасом, но «омегу» всё равно было жалко…

…До конца смены оставалось ещё полчаса. Богдан молил Сварожичей, чтобы атака не начинались ещё хотя бы час. Тогда ещё полчаса можно будет поспать.

Полчаса — за трое суток. Раньше он никогда не думал, что это так тяжело — не спать. Сейчас за полчаса он готов был отдать руку. Левую. Правая нужна, чтобы стрелять…

Мальчишка встряхнулся и шире открыл глаза. Если бы можно было ходить, стало бы легче. Но ходить было нельзя. Он покосился вбок. Там, на обвалившейся земляной стене, спали Йерикка, Вольг и Твердислав. Дождь бил по открытым лицам, все трое лежали фактически в жидкой грязи, но не просыпались и не двигались. Подальше лежал местный лесовик, а у самой клуни — шестеро горных стрелков врага. Тоже неподвижные. Стрелки спали уже почти двое суток, лесовик — часов шесть. А будут они спать вечно.

Потому что они убиты.

Снова закрылись глаза. Богдан зачерпнул ладонью воды из лужи и выплеснул себе в лицо. Стало чуточку легче. Совсем чуточку. Он всмотрелся в поле. Там столько горелой техники, что они могут подобраться незаметно. Нельзя спать. Надо смотреть. Уже недолго…

За эти трое суток они отбили тридцать семь атак. Вольг утверждал, что тридцать пять. Твердислав — тридцать восемь. Богдан думал, что всё-таки тридцать шесть, но точно не мог сказать. Уверен он был лишь в том, что атаки следовали непрерывно. Остальные соглашались.

Защитники Стрелково потеряли убитыми и выбившими из строя больше двухсот человек. Половину обороняющихся составляли теперь женщины и дети младше горцев, которым в целом везло. У Рысей был убит только один человек — Милок из четы Бодрого. Его застрелил вражеский снайпер; Милок обосновался в одном из подбитых танков и расстреливал офицеров и пулемётчиков наступающего врага, как сидячих птиц, пока его не подбили. Вытащить тело пытались дважды — не вышло. Тогда Вольг, расплевавшись с Йериккой, который запрещал ему «свободную охоту», куда-то умотал и вернулся через четыре часа. «Убил этого», — спокойно сказал он.

Но ранены оказались очень многие. Краслав и Морок выбыли из строя, у остальных воевод тоже по нескольку человек отлёживались в подвалах веси. Богдан вновь посмотрел на спящих. Левая рука Твердислава была обмотана разбухшей от крови тряпкой. Вчера осколок снёс ему часть ладони с безымянным и мизинцем. Твердислав замотал ладонь куском рубахи и подбил танк прежде, чем лишился чувств от боли и потери крови…

Упорство защитников веси, отвечавших руганью на каждое предложение «не продлевать бессмысленное сопротивление, прекратить кровопролитие и сложить оружие» до такой степени пришлось по душе горцам, что у Стахора дружинника, заикнувшегося о прорыве из окружения в горы, избили. При всём при том эти люди засыпали на позициях в перерывах между атаками, по каждому поводу ругались друг с другом, ели пальцами и мочились там, где спали. Страх, брезгливость, стыд, мечты — всё это притупилось и стёрлось.

Но сражаться… О, сражаться они не переставали! Это только и оставалось, и люди с соннными глазами дебилов стреляли, без промаха и ходили в контратаки, снова и снова отбрасывая врага… В веси не было бетонных колпаков, пушек, минных полей и противотанковых комплексов… даже гранат к РПГ почти не осталось! Были только люди. Мужественные, как герои былин, непоколебимые, как воины древности, упорные, как… люди. Этого вполне хватало и те, кто командовал операцией, давно бы отступились от этой проклятой веси, под которой уже легло тысячи полторы солдат… Но их тоже гнал приказ — и они передавали его своим солдатам, которые отказывались ходить в атаки и в тылу у которых приходилось ставить пулемёты…

…— Вольг, просыпайся, — Богдан толкнул землянина и, плюхнувшись в грязь на его месте, уснул раньше, чем понял, куда лёг.

Олег сел, закрыв глаза и покачиваясь. Он уже уснул снова — сидя, — но толчок страха разбудил его.

В серой пелене дождя вдоль позиций двигались какие-то тени. Они нагибались к земле, выпрямлялись, раскачивались… Олег ещё не вполне проснулся и ему вдруг представилось, что это мары плывут над землёй, забирая мёртвых:… Надо было встать, чтобы его не приняли за мертвеца тоже… Подошедшая совсем близко тень сказала голосом Резана:

— Вольг, ты ли?

«Неужели я так изменился?»— подумал мальчик. И ответил:

— Да.

— Они убиты или спят? — Резан (или мара с лицом Резана) наклонился.

— Спят, не забирай их, — Олег прикрыл друзей рукой. — Убирайся прочь.

— Он спит, — сказала вторая мара голосом Гоймира. — То знал я, что не выдержит он, соснёт.

— Смотрит да и спит, — голос Резана. — Зря лаешь, он и не первый… Вольг, проснись!

— Я не сплю, — громко сказал Олег. И… проснулся… Гоймир уже уходил, а Резан смотрел на него, Олега.

— Одно не спи. Часом пойдут наново. Не спи, — Резан тряхнул его за плечо и пошёл дальше.

— Я не сплю, — сказал вслед Олег. — Надо лечь на бруствер и… — он мысленно покачал головой и зашарил по карманам. Шарил долго, закрывая глаза и с усилием их разлепляя. Достал зажигалку и, чиркнув ею, поднёс огонёк к запястью.

Резкая боль проволочной щёткой разом продрала мозги. Застонав, Олег вжал обожжённое место в мокрую грязь. Потом оскалил зубы и длинно, мерзко выругался.

Снаряд попал в окопы сотней саженей правее. Олег пнул Йерикку:

— Вставай.

— Да, — Йерикка сел. Глаза у него были бешеные и красные. Он сплюнул и сказал: — Я тебя убить хотел. Когда ты меня толкнул, я тебя хотел застрелить.

— И без тебя пристрелят. Буди Твердислава.

Йерикка потряс раненого за плечо. Тот молчал и не просыпался. Олег бросил другу зажигалку:

— Держи.

— Радикальное средство, — Йерикка спокойно поднёс язычок пламени к плечу Твердислава, где в прорехе виднелось тело.

Мальчишка хлопнул себя по плечу левой ладонью, зарычал от боли и проснулся. Через повязку опять цедилась кровь.

— Сдохну, — сказал Твердислав, сев. — С-сдохну…

— Пошёл ты, — буднично послал его Олег, пряча зажигалку, перекинутую обратно Йериккой. — Богдана не трогайте, он минут двадцать, как лёг.

Впереди разорвался ещё один снаряд. В пригнувшихся мальчишек ударило грязью, перемешанной со стылой слизью трупных внутренностей.

— Гадость, — Йерикка сбросил сизые петли со спины, — опять в трупешники всадили.

— Лучше в них, чем в нас, — философски ответил Олег. — Твердислав, тебе что снилось?

— Насмехаешься? — криво улыбнулся тот, ставя перед собой гранатную сумку. — О-от, пара выстрелов — и край… Лады. Застрелиться, что ли, а?

— Давай, — буркнул Олег, — только быстрее, вон они идут, помешают… Богдан!

— Повременю, — решил Твердислав, — часом, и так убьют…

— Восемь машин, до пяти сотен пехоты, — уже привычно подсчитал Йерикка. — Вольг, прополку.

— Да вставай ты, скотина! — Олег пнул Богдана в пах и полез наверх со снайперкой. Танковый снаряд ударил в землю перед клуней, резко взлетел вверх снова и на рикошете разорвался над домами околицы.

— Йа! — выкрикнул Йерикка, выгибаясь назад. Бежавший от веси мальчишка закувыркался на земле, взрывая грязь каблуками ботинок.

— Готов, — отметил Твердислав. — Ты что, Йерикка?

— Ранили, — прохрипел тот. — Посмотри…

Твердислав задрал на нём куртку. Осколок угодил точно в шрам раны, полученной Йериккой в начале лета в бою около тела Ломка — и сидел под самой кожей. Твердислав извлёк его пальцами.

— То и добро.

Мальчишка неподалёку всё ещё дёргался, но уже по-неживому. Сверху съехал Олег, поставил винтовку, взял автомат, отщёлкнув предохранитель на автоматический огонь:

— Всё, пошли. Богдан, сука!

— Всё-всё-всё, я уж не сплю, — Богдан сел с закрытыми глазами, взял свой АКМ и кассету с оставшимися выстрелами к подствольнику.

— А глаза закрыты, чтоб не так страшно было, — пояснил Твердислав. — Тридесять восьмая…

— Тридцать шестая, — возразил Олег и был послан у него же перенятым матом:

— Пошёл на…!

— Кусай за…! — буднично ответил он.

— Вельботы! — Йерикка, зашипев от боли, перевернулся на спину и, уперев приклад ДП в землю, начал долбить в пару короткокрылых «корытец», заходивших на удар от солнца. Под плоскими белёсыми брюхами вспухли облачка — и в нескольких местах веси поднялся дым. К вельботам потянулись трассы крупнокалиберных пулемётов, они заходились, но бронированные лохани, быстро маневрируя, дали ещё пуск, а потом, поливая всё и вся из ливневых установок, ушли прочь.

— Ракету бы сейчас! — зло сказал Йерикка и, меняя магазин, повернулся на живот. Куртка у него на спине вымокла от крови. — Ну, идите, идите сюда!

С этим призывом все были согласны. По крайней мере, в бою не засыпаешь.

Горные стрелки были уже шагах в ста пятидесяти. Так близко они ещё никогда не подходили! Два танка горели, но остальные ломились напролом, давя трупы своих же и почти непрерывно стреляя из всего бортового оружия. Пехотинцы группировались за ними.

— Не могу достать! Не могу достать! — орал Олег, поливая ближний танк струями пуль из АК103, словно водой из брандспойта. Отчаянье заставило его разрядить подствольник, но тромблон танковую броню не взял, конечно. — Твердислав, сожги его! Ну же!

— Годи… годи… годи… — Твердислав возил окровавленной рукой по рукояти РПГ7. — Два-то всего счётом и осталось, знаешь ведь…

Бамм! Танковый снаряд, зарывшись в землю, поднял на дыбы здоровенный кусман земли. Олега присыпало (не первый раз за эти дни) и, пока он отрывался (точнее — откапывался, чтобы оторваться), танк с пехотой, группировавшейся за ним, подошёл совсем близко. Он перевалил линию обороны, и было видно, как его жирно блестящие гусеницы выхлёстывают из-под себя ошмётки того, что только-только было живыми людьми.

Пятнадцать саженей. «Тандем» ПГ7ВМ на расстоянии в полтораста саженей пробивает пятидесятисантиметровую броню вместе с добавочной защитой навесного экрана.

— Пригнись! — свистнуло пламя, Олег вжался в землю, успев увидеть, как в солнечной вспышке разлетаются осколками куски брони, штопором свиваются, срываясь с креплений, плитки навесных экранов… — Хвостом в рот, в тык, по голове! Богдан, выстрел, шевелись! Идёт, сука-а!!!

Танк с развороченным у носа правым бортом, изрыгая жидкое пламя и снежно-белую пену, продолжал идти. Оба его пулемёта стреляли. Йерикка стрелял тоже — по пехоте, бегущей следом. Богдан с очень спокойным лицом заряжал лежащий на плече Твердислава РПГ последней гранатой.

— До хрена же было «мух»! — заорал Олег. — Где «мухи»?! «Мухи» где?!

Двое с пулемётами, поливая всё очередями, выбежали из-за танка. Твердислав выстрелил снова — обоих в куски разнесло сорванной бронёй, танк остановился окончательно. Теперь он горел капитально — весь нос был объят жирным пламенем.

— Через низ уйдут, сволочи! — крикнул Йерикка. — В днище люки!

— Это мы читали! — и Олег швырнул под днище танка ребристую «лимонку». — Вот так! Пехота за танком, Эрик!

— Припечёт — сбегут, или зажарятся, — хладнокровно отозвался рыжий горец, — на выбор.

— Ещё один! — закричал Богдан возбуждённо. Все разом повернулись — второй танк шёл к ним через развалины сгоревшего дома, ломая обугленные брёвна, как соломинки и подминая, кроша в пыль саможженый кирпич.

— Мать… — тихо сказал Олег. И пошарил, как во сне, вокруг рукой. — Я говорил — «мухи»…

Огромная, плоская и от того казавшаяся низенькой башня танка была повёрнута. Он бил по веси снова и снова. Танкисты несомненно видели группу мальчишек возле клуни. И так же несомненно поняли, что у тех нет ничего серьёзного.

— Бей по приборам! — Йерикка, положив пулемёт на колено, резанул по броне. Олег присоединился к нему.

— Й-ой! — Богдан сложился пополам и скатился вниз, в яму клуни. — О-о… — мальчишка зажимал правое бедро. Олег бросился выволакивать его. Оставаться в яме было смерти подобно — танк наедет, сделает два оборота… и Богдан никогда не выберется из могилы, о которой шутил несколько дней назад только погребён он будет заживо. Олег тащил Богдана, тот, стиснув зубы, помогал руками и ногой, но они срывались… Йерикка, лёжа на краю ямы, стрелял вновь и вновь…

— Уходи! — закричал Олег. — Уходи, раздавят! Уходи нахрен отсюда! — но тот лишь дёргал окровавленной спиной, и Олег понял, что Йерикка никуда не уйдёт, и закричал отчаянно, умоляюще: — Эрик, дурак, живи! Уходи! Живи, скотина!

«Да-да-да-да!» — соглашался «дегтярь», но Йерикка не слушал свой пулемёт, он лежал наверху и стрелял, стрелял в приближающуюся броневую махину. Олег видел, как он сменил диск — спокойно, ловко — дёрнул затвор и снова ударил огнём.

Олег взвалил Богдана — рывком! — на плечи и, застонав от напряжения, взобрался наверх. Тут же упал — не от тяжести, стоять было опасно.

— Глянь… — захрипел Богдан. Лицо его исказилось.

Сбоку от танка появился Твердислав. Он встал в рост и движением всего тела бросил на корму связку из трёх РКГЗ. Мелькнуло тугое, скатанное в яркий ком пламя взрыва, Твердислав дёрнулся, чтобы броситься в сторону, но правая сторона, танка толкнула его, подминая, как манекен…

— Я-а-а-а!.. — бессмысленно и страшно завыл Олег, хватаясь за автомат. Гусеницы танка повернулись, выхлестнув что-то влажное, яркое — и машина застыла. Олег бросился к ней, но Йерикка успел раньше. Он ударил прикладом в висок полезшего из носового люка механика и, едва распахнулся люк на башне, бросил туда гранату.

Твердислав полз в сторону, запрокинув белое с зеленью лицо, и Олег подбежал к нему, чтобы помочь встать. Твердислав двигался, мотая головой, как собака с перебитым хребтом, и следом за ним тянулось что-то мокро-грязное, а сам мальчишка казался слишком… слишком…

Слишком коротким.

Олег остановился, как вкопанный. И сглотнул удушливый ком.

Твердислав казался короче, потому что это мокрое и грязное было остатком его ног, размолотых до самых бёдер. Кое-где сквозь грязь весело били ручейки крови.

— Вольг, — глаза Твердислава были спокойными, он облизнул губы, — добей меня. Скорее. Часом не больно мне, но вот станет больно…

— Нет-нет-нет… — попятился Олег, мотая головой. Это было трусливо и даже подло, но то, о чём просил Твердислав, было выше его сил!

Твердислав открыл рот и закричал, колотясь затылком о землю. Вместе с кровью потекла, бурая жижа… Прибежавший Йерикка оттолкнул Олега и, выхватив меч, ударил им сверху вниз в горло кричащего мальчика, а потом, обернувшись, хлестнул Олега по щеке:

— Ты что, спятил?! Ты…

— Ре-бя-та-а-а-а!!!

* * *

Сразу пятеро стрелков выскочили из-за горящего танка, как черти из адской подворотни. Они предпочли не гореть и не бежать, а атаковать растерявшихся горцев. У Богдана заел автомат. Выстрелами из «вальтера» он свалил одного, но тут же был вновь вынужден укрыться в родной клуне и звать на помощь старших мальчишек.

Олег нажал на спуск подствольника, забыв, что он разряжен. Йерикка поступил умнее — бросил во врагов гранату и сам рванул вперёд, строча из пулемёта; навстречу ему выскочили двое. Высоченный стрелок ударил по «дегтярю» ногой и замахнулся на горца штыком. Олег вскинул свой автомат, чтобы срезать врага, но на него сбоку прыгнул второй — с ножом в руке. Сбитый ударом тела, Олег рухнул наземь.

Упав, он перекатился через плечо и, оказавшись на четвереньках, поймал руку противника с ножом, пнул его в колено и швырнул через себя — нож полетел в грязь. Олег навалился сверху на упавшего, ничком врага и, хрипя от ненависти, всем весом своего тела и злости вдавил его лицо в жижу на земле — и держал до тех пор, пока тщетно пытавшийся сбросить мальчишку стрелок, не перестал дёргаться.

Йерикка, сидя на корточках, стирал грязь с пулемёта. Его противник лежал на спине, лоб заливало синюшное пятно, глаза были закачены под веки.

Дым от горящих танков мешал смотреть, но, судя по звукам, атака захлебнулась. Олег, ругаясь, извлёк Богдана из ямы и перевязал сильно кровоточащую, но не опасную рану в бедре. Йерикка, стоя над телом Твердислава, медленно сказал:

— Он погиб, как герой, бедняга… Два танка сегодня. Спас нас всех…

— Похороним его? — спросил Олег. Спать не хотелось, но мальчишка знал по опыту — сейчас схлынет напряжение, и…

— Пожалуй, — Йерикка кивнул на снарядную воронку неподалёку.

Олег поднял убитого друга. Друга? Нет, пожалуй. Своими друзьями в чете он мог назвать Йерикку, Богдана… ну, ещё — Гостимира. Просто этот парень был один из них. Может, и не друг. Но боевой товарищ, погибший своём посту.

Твердислав был легче, чем при жизни, хотя с мертвецами вообще-то наоборот. Олег бережно опустил его в воронку, не замечая, что пачкается в крови. Закинул, лицо убитого остатками его плаща. И кутами начал сгребать землю в воронку.

— Погоди, — подошёл Йерикка с лопатой, бог весть где взятой, — я быстрее.

Он ещё не успел закончить свою работу, когда из веси прибежал мальчишка — он тащил котелок тушёного с овощами мяса, а за плечами — аж четыре одноразовых американских М72А2. Бухнув всё это добро наземь, он сообщил:

— Принёс, вот.

— Где ты раньше был?! — вдруг взорвался Олег, сжимая кулаки. — На десять минут раньше, и… а теперь — видишь?! — он в осатанении ткнул в сторону засыпанной воронки. — Там мой друг лежит! Он танк гранатами взорвал! Гранатами, потому что траханых РПГ…

— Будет, что он-то виной? — угрюмо спросил Богдан. — Есть станем лучше… Да и ты садись, — обратился он к хмурому парнишке.

Одних лет с Богданом — но мельче, босой, в куртке на голое тело, висевшей мешком, и подвёрнутых штанах, мальчишка был голоден, если судить по тому, как он ел. Горцы же снова начали засыпать, но по всей линии опять зашумело, залязгало — начиналась атака, и не с кем Олегу было спорить, какая по счёту…

— Так, — Йерикка прикрыл кастрюлю трофейной каской, — потом доедим… Молодые люди, дым меня раздражает, предлагаю выдвинуться за эти горящие гробы.

— Принято единогласно, — Олег вытер ладони о траву и подхватил все четыре РПГ.

Они перебежали под прикрытием дыма саженей на двадцать вперёд и залегли среди перепаханной земли рядом с тремя лесовиками. Олег только теперь заметил, что мальчишка попёрся следом за ними — он нёс «архар» убитого Твердислава, обоймы рассовал в глубокие карманы куртки.

— Шёл бы ты к родным, домой, — уже беззлобно посоветовал Олег, раздвигая трубы РПГ для стрельбы.

— Я из Панкова, — мальчишка нахмурился сильнее прежнего, потом с каким-то вызовом взглянул на Олега: — Сообразил, городской?

— Въехал, — пожал плечами Олег. Собственно, ему было плевать — в веси, возможность погибнуть была не меньше, а то, что мальчишка решил умереть с оружием в руках, не заслуживало ничего, кроме одобрения.

На этот раз Олег опоздал со снайперкой — пока пробирались на новую позицию, враг оказался уже на дальности действительного огня из автоматов.

— Две танка, ещё две машины, две скорострелки, двести сажен! — выкрикнул Богдан.

— Подпустим на семьдесят, — решил Йерикка.

Олег выпустил навесом по пехоте два тромблона. Один из лесовиков молча сунулся лицом в приклад своего карабина — пуля угодила ему в левое ухо. Одна из машин, объезжая широкую воронку, подставила бок — Богдан выстрелил почти мгновенно из РПГ и со смехом отбросил использованный выстрел; машина загорелась, пехотинцы-десантники посыпались через люки…

— Беречь для танков! — предупредил Йерикка. Но один танк уже горел — его подожгли откуда-то слева. Сперва загрохотал АГС, его поддержал второй, но тут же пара вельботов, вырвавшись откуда-то из-за деревьев, начала утюжить позиции.

— Сволочи! Ах, сволочи! — застонал Йерикка, перекосишись. Олег его вполне понимал. Вельботы безнаказанно и красиво ходили над позициями — когда же они ушли, то АГС больше не подавали голоса.

Потом всё начало куда-то подниматься, взлетать — и рухнуло…

…Олег очнулся оттого, что его кто-то целовал и при этом зачем-то бил кулаком в грудь. Мальчишка открыл глаза — и увидел над собой Богдана. Тот заулыбался и что-то сказал, но Олег не понял, что. Его стошнило. Отплёвываясь, он попытался сесть, но Богдан придавил его к земле:

— Лежи, что ты!

Только теперь до Олега дошло, что бой идёт, и вообще, наверное, прошла минута, а то и меньше. И ещё — что Богдан делал ему искусственное дыхание

— Жив? — раздался голос Йерикки. Олег приподнял голову. Йерикка стрелял из-за выброшенной взрывом земли. Рядом с ним отстреливался лесовик. В паре шагов — мальчишка. Второго лесовика не было видно.

— Живой он! — весело откликнулся Богдан, хватая автомат. — Ты лежи, лежи одно, — он коснулся плеча Олега, и бросился к остальным.

— Танк, танк! — заорал лесовик, хватая РПГ. Олег повернулся на бок, нашарил автомат, сменил почти опустошённый магазин и пополз вперёд.

Танк был саженей за двадцать. Ещё ближе двигалась лёгкая машина, возле неё бежали и стреляли солдаты, Олег видел их лица, нашивки на форме и даже цвет глаз. Лесовик выстрелил из РПГ, но танк шёл… и лесовик встал на колено, подхватывая вторую «трубу», а потом — упал, упало то, что выше пояса, срезанное очередью пулемёта. Олег достал из мешанины посечённых кишок склизкую трубу и выстрелил в танк. Одновременно Богдан выстрелил во вторую машину и поджёг её. Олег тоже попал, но танк шёл, хотя пушка его молчала, и из дыры в маске валил дым. Зато пулемёты захлёбывались, и гусеницы мощно взрывали землю, гипнотизируя Олега — он хорошо помнил, как они обходятся с живым человеком и сейчас чувствовал, что готов бежать, ноги напряглись против воли. Вскочить и бежать. Бежать, бежать, пока не стихнет за спиной этот тупой, мощный лязг, заполнивший собой весь мир! На месте остаться помогло трезвое понимание — стоит оторваться от земли, и он будет тут же убит.

Мальчишка скручивал каким-то тросом три противотанковые гранаты и брикет тротила — с трудом удерживая на весу четырехкилограммовую связку. Олег не сразу понял, зачем он это делает. Понял, лишь когда взглянул в лицо паренька — упрямое, злое, с чёрными на белом пятнами веснушек, но в то же время вдохновенное. Поняв же, заорал:

— Дай сюда! Я поползу! — но мальчишка, вывернулся почти из самых рук, больно звезданул Олега босой пяткой в глаз и выкатился из-за земляного холма. Полежал, перевернулся на живот и быстро, ловко пополз, вжимаясь в землю.

— Стой! — Олег рванулся за ним, но Йерикка дёрнул его назад:

— Прикроем его!

В самом деле — пехотинцы сообразили, что к чему. Но три ствола размели мальчишке дорогу. Он на секунду задержался у подбитой машины, поправляя свою связку, махнул рукой горцам и пополз дальше.

— Он же не сможет её кинуть, то тяжко, — прошептал Богдан.

— Он не станет её кидать, — тихо ответил Йерикка.

— То как? — расширил глаза Богдан. Вместо ответа Йерикка обнял его за плечо и, помедлив, сказал:

— Смотри, горец, как надо умирать.

Мальчишка поднялся в рост в шести шагах перед носом танка. Видно было, как пули прошили его насквозь, а потом он упал под гусеницы, вскинув над головой руки со связкой, ударившей по броне.

Олег, Йерикка и Богдан видели, как мальчишку разодрало в куски гусеницей… а потом сверкнуло пламя — ослепительно-магниевое, не гранатное. Подброшенная сдетонировавшей боеукладкой, башня танка взлетела и закувыркалась прочь, вращаясь, как тарелочка-фрисби…

— Имя-то его как? — спросил. Богдан. — Как имя-то его?!

И тогда Олег оказал слова, которые десятки раз слышал на Земле, но не воспринимал всерьёз — они были далёкими, эти слова, они не имели отношения к его, Олега, повседневности… а сейчас вдруг придвинулись, дохнув в лицо сталью, гарью и кровью, сделавшись близкими… Олег сказал:

— Имя твоё неизвестно, подвиг твой бессмертен… Что ещё тебе, Богдан?

Интерлюдия: «Вальс Гемоглобин» Из серых наших стен, из затхлых рубежей нет выхода, кроме как Сквозь дырочки от звёзд, пробоины от снов, туда, где на пергаментном листе зари Пикирующих птиц, серебряных стрижей печальная хроника Записана шутя, летучею строкой, бегущею строкой, поющей изнутри. Так где же он есть, затерянный наш град? Мы не были вовсе там. Но только наплевать, что мимо, то — пыль, а главное — не спать в тот самый миг, когда Придёт пора шагать весёлою тропой полковника Фосетта, Нелепый этот вальс росой на башмаках нести с собой в затерянные города. Мы как тени — где-то между сном и явью, и строка наша чиста. Мы живём от надежды до надежды, как солдаты — от привала до креста. Как расплавленная магма, дышащая небом, рвётся из глубин, Катится по нашим венам Вальс Гемоглобин. Так сколько ж нам лет, так кто из нас кто — мы так и не поняли… Но странный сей аккорд, раскрытый, как ладонь, сквозь дырочки от снов всё ж разглядеть смогли — Так вслушайся в него — возможно, это он качался над Японией, Когда последний смертник запускал мотор над телом скальпированной своей земли. Ведь если ты — дурак, то это навсегда, не выдумаешь заново Ни детского сна, ни пары гранат, ни солнышка, склоняющегося к воде, Так где ж ты, серый волк — последняя звезда созвездия Иванова? У чёрного хребта ни пули, ни креста — лишь слёзы, замерзающие в бороде. А серый волк зажат в кольце собак, он рвётся, клочья шкуры оставляя на снегу, Кричит: «Держись, царевич, им меня не взять, держись, Ванёк! Я отобьюсь и прибегу. Нас будет ждать драккар на рейде и янтарный пирс Валгаллы, светел и неколебим, — Но только через танец на снегу, багровый Вальс Гемоглобин». Ты можешь жить вскользь, ты можешь жить влёт, на касты всех людей деля, Мол, этот вот — крут, а этот вот — нет, а этот, мол — так, ни то и ни сё. Но я увидел вальс в твоих глазах — и нет опаснее свидетеля, Надёжнее свидетеля, чем я, который видел вальс в глазах твоих и понял всё. Не бойся — я смолчу, останусь навсегда Египетским ребусом, Но только, возвращаясь в сотый раз домой, засунувши в компостер разовый билет, Возьми и оглянись — ты видишь? Серый волк несётся за троллейбусом, А значит — ты в строю, тебя ведёт вальс весёлою тропой, как прежде — след в след. Рвись — не рвись, но он не пустит тебя, проси — не проси. Звёздною фрезой распилена планета вдоль по оси. Нам теперь узнать бы только, на какой из двух половин Будет наша остановка — Вальс Гемоглобин.  [15] вернуться

15

Стихи О. Медведева

* * *

— Я всё равно пойду.

Йерикка молча смотрел в глаза Олега. Землянин выглядел, как оживший мертвец, поднявшийся из могилы ради одного-единственного дела. А у Йерикки просто не было сил спорить. Силы все уходили на то, чтобы быть чуточку бодрее остальных. Да и дела были скверными, — мягко сказано. Во время атаки вельботов погиб Бодрый, лично лежавший за АГС. Хмур, узнав о гибели брата, ушёл, сел над его телом и никому не давал не то что хоронить, но и просто к нему приблизиться. А тут ещё этот придурок решил идти и вытащить Милка. Как будто то, что валяется вокруг без числа и погребения, не было ещё недавно людьми! Полверсты через поле, то, что атака может начаться вот-вот, собственная усталость — всё это не трогало Олега. Похоже, он и не слышал, что ему твердил Йерикка — глядел, себе куда-то в землю отсутствующими глазами, иногда вытирал, рукавом мокрое от дождя лицо, развозя по нему грязь. А потом сказал — как припечатал:

— Я всё равно пойду.

Йерикка плюнул с досады:

— Иди, — разрешил он. — Иди, может, там тебя уже ждут.

— Один с топором и двое с носилками, — оказал Олег. Улыбка, которой Йерикка уже долго не видел на лице друга, и странные слова удивили рыжего:

— Что? — спросил он.

— Это у нас в школе так говорили, — пояснил Олег. — «Иди-иди, тебя там уже ждут. Один с топором и двое с носилками.»…

…Ни автомат, ни меч, ни даже камас Олег с собой не взял. Вообще ничего, кроме револьвера. Всё остальное помешало бы проползти полверсты. Была глубокая ночь — не стемнело ничуть, но атаки, прекратились. Как надолго — никто не взялся бы сказать, но про себя Олег решил, что в случае чего отсидится в какой-нибудь «коробке».

Сейчас он полз в грязи среди трупов. Кое-где было чисто, но в большинстве мест убитые лежали валом. Четырёх, а то и девятидневной давности — и свеженькие. В давнишних уже вовсю хозяйничали черви, чувствуя себя, как дома. А погибшие недавно походили друг на друга, как две капли воды — той воды, что, казалось, вместе с кровью смыла с них и жизнь…

Олег переползал через них так же равнодушно, как через канавы или бугорки. Он в сущности никогда не боялся трупов. А тут, на войне, перестал испытывать к ним какое-либо вообще чувство. Смерть выключала человека из жизни, превращала его в… камень, в деревяшку, имевшую вид человека, но не более. Во что-то столько же далёкое от человеческого мира, как эти вещи. Жаль только, что нельзя прихватить у убитых врагов оружие…

…Танк, в котором сидел Милок, был взорван собакой-смертником. Экипаж, очевидно, сумел спастись, но кругом лежали трупы пехотинцев. Олег подполз к носу и облегчённо поднялся на ноги. Тут его было видно лишь со стороны своих.

На броне танка кое-где собралась прозрачная дождевая вода. Мальчик плеснул её себе в лицо, стукнул кулаков по металлу — он отозвался коротким мягким стуком. Монолит… Олег заглянул в открытый люк механика — никого. Упёршись ладонями в края, Олег полез внутрь.

Он раньше был в танке — когда воинская часть устраивала для школьников «день открытых дверей». Сейчас его поразил контраст между утилитарной теснотой Т-80 и почти роскошью этой машины. Но ни кондиционеры, ни мягкие кресла, ни красивая обивка не спасли танк от гибели.

Через внутренний люк он просунулся в башню. И сразу же увидел Милка.

Оба башенных люка были открыты, внутри — светло. Милок лежал на ребристом полу, свернувшись калачиком и уткнув лицо в колени. Одной рукой он всё ещё сжимал винтовку, другую выкинул над головой. Светлые волосы слева почернели — пуля попала над бровью, Олег видел серое, точно пеплом присыпанное лицо.

Мальчишка не знал, зачем припёрся сюда. Милка он знал не лучше и не хуже, чем полторы сотни других мальчишек племени. Может быть, это был всего лишь протест — неприятие беспамятства, поражающего людей на воине…

Убитого легче всего было бы через нижний люк, но его заклинило взрывом. Олег потащил горца через люк механика, попутно думая, как волочь его через поле.

Он уже выбрался наружу сам и наполовину выволок труп, когда услышал хрипловатый, но спокойный и уверенный голос:

— Бог помощь, сосед. Ты чего дохлятину ворочаешь?

Холодея, Олег обернулся.

И умер, умер сразу, умер на месте.

Потому что они стояли за танком — так, чтобы их нельзя было достать со стороны веси. Оба казались грозными, из-за тяжёлых жилетов о наплечниками и круглых шлемов, не касок, скрывавших почти всю голову. Широколицый мужчина с ливневым пулемётом — он говорил — был старше, с усталым и надёжно-уверенным лицом. Второй — года на четыре постарше Олега — держал мальчишку под прицелом автомата, его лицо выражало нервозность и азарт. Новичок. Хобайны. Раньше их тут не было — встало Стрелково поперёк горла, лучших своих прихвостней данваны сюда бросили… Эти мысли вихрем пронеслись в голове Олега, как уже не имеющие к нему отношения. Если даже он успеет (а он не успеет!) выхватить револьвер — выстрелить ему не дадут. И Олег прислонился спиной к холодному, мокрому танковому носу. Странно, непреодолимо захотелось спать. Он зевнул, получилось судорожно…

Старший непонятно посмотрел на мальчика, на полувыпавший из люка труп. Спросил вдруг:

— Брат? Или товарищ?

— Любовник, — зло ответил Олег. (На злость силы ещё оставались, удивительно!). — Стреляй, хватит болтать, — и добавил; — Сволочь, охвостье данванское…

— Он ещё лается! — возмутился молодой. — Шлёпнуть его и делу конец… — он двинул стволом автомата с узкой щелью формировки потока, нажал клавишу спуска (и Олег умер второй раз…), но старший его остановил:

— Погоди… Горец ты? — спросил он Олега.

— Я с Земли, — с вызовом сказал Олег. — Слышали про такую?

— А он? — хобайн кивнул на Милка.

— Горец.

— Значит, друг… Давай, тащи его. И ползи отсюда.

Молодой хотел что-то сказать, но потом пожал плечами и промолчал. Олег внимательно посмотрел на хобайна, сказал:

— Врага надо убивать там, где встретишь. Это закон.

— Славу свою добывай в бою, — ответил хобайн. — Это тоже закон. Зачем убивать безоружного?

— Это за вас другие делают, — не отвёл глаз Олег.

Потом он повернулся и потянул на себя Милка. Он всё ещё ждал выстрелов.

Но они не прозвучали.

* * *

— Хобайны? — спросил Гоймир задумчиво. — И наряжены полно?

— Да, — кивнул Олег. С усилием поднял голову после кивка.

Гоймир покусал кожу краги. Глаза у него закрывались, словно железные шторы без противовеса.

— Так то значит — брать весь готовятся, — сказал он. — Одно — как? И нам что быть? Вон, — он кивнул на Ревка и Яромира, сидевших неподалёку. Они замерли, привалившись к каменной стене, вытянув ноги и безучастно глядя перед собой, — то видел? Часом спать можно, а они-то не спят. Нет мочи уснуть. А кто ещё разное несёт, с места на место безделком бегает, патроны перебирает… Другие уж так уснули, что огнём жгли — мычат, а не проснутся! Всем часом выспаться нужно, хоть часов шесть. Так не дадут они нам те часы!

— Дураки будут, если дадут, — подтвердил Олег. А Йерикка вдруг сказал задумчиво:

— Я боюсь, что они не только не дураки, но ещё и умнее, чем мы думаем.

— Ясни, — сказал Люгода. На забинтованной голове Касатки оставались открытыми лишь рот и глаза, Люгода громко дышал.

— Они знают, что мы не спим пятые сутки. Шесть часов, чтобы выспаться, они нам не дадут. А вот час-полтора, чтоб ЗАСНУТЬ — дадут вполне. И проснёмся мы в плену… или в вир-рае. А что до хобайнов — так их данваны с вельботов прямо в весь высадят, как они с Медведями тогда поступили.

— Нельзя давать ребятам спать, — Олег чувствовал, что едва ворочает языком.

— Так ты и сам спишь одно, — безо всякого укора оказал Гоймир. — Мы все засыпаем. А если кто и нет — тот на малое дело не годен, куда воевать… Хоть четыре-то часа, пусть, и не шесть! — он выругался и ударил по грязи кулаком.

— Ну что же, выход один, — Йерикка встал, подпираясь пулемётов. — Пусть спят ребята, сколько можно. А мы потом разбудим тех, кого получится.

— Хороший выход, — Олег встал тоже. — Пошли бродить. На ходу я пока ещё не спал.

Они с Йериккой отошли шагов сто, и рыжий горец сказал, кладя руку на плечо Олега:

— Ты крепкий. Я бы не поверил, хотя Крук мне рассказывал, что твой дед тоже всех удивлял… Но ложился бы ты спать. Ты не воевода…

— Ты тоже, — улыбнулся Олег…

…Ударившись лбом в стену, Олег проснулся и потёр ушибленное место, пробормотав:

— Впредь не зарекаться…

Весь дрыхла. Кто где мог и уже часа два. Если и будет атака, то только сейчас…

Шесть больших вельботов шли к деревне под прикрытием двух более мелких, ощетинившихся стволами машин. Олег тупо смотрел на них — силуэты, плывущие через дождь. «Вот,» — бухнула мысль, мальчик перехватил автомат удобнее, сел у плетня и уснул…

…Йерикка сумел собрать полсотни человек. Горцев среди них не было ни одного — женщины и дети лесовиков, которые всё-таки худо-бедно спали. Он рассчитывал расстрелять вельботы, когда они зависнут для выброски десанта по канатам. И никак не ожидал, что большие машины с ювелирной точностью сядут прямо в улицы!

Рыжий горец понял, что это — смерть. Люди, казавшиеся неловкими из-за брони и снаряжения, побежали в улицы быстро и ловко. На редкие выстрелы они отвечали лавиной огня из ливневого оружия, ракетных ружей и дробовиков, снаряжённых гранатной картечью — таких «стволов» у обычных данванских рабов не было. Причём огонь был такой плотности, что можно было подавить вражескую группу, а не одинокое ружьё. На спящих хобайны не обращали ни малейшего внимания — или просто не могли отличить их от убитых, хотя вряд ли; на лицах Йерика различал маски тепловых сканеров.

Он застрелил троих. И видел, как убили ещё стольких же. Но за этих шестерых убитых врагов отдали жизни тридцать семь лесовиков. Женщин и детей. С оставшимся — их было не более десятка — Йерикка отступил к импровизированной больнице, где находились раненые.

Тут он получил неожиданную помощь. Человек пятнадцать раненых, превозмогая боль, взялись за оружие, среди них был и Морок. Пробовал встать Краслав, но его сил хватило лишь доползти до порога, где он и остался лежать, задыхаясь от бессильных слёз.

Кольцо наступающих сжималось. Йерикка никому не молился. Он только проверил, выведено ли наружу кольцо закреплённой под курткой и рубахой гранаты. Внуку старого князя и сыну казнённого данванами подпольщика нельзя попадать в руки врага живым. Когда припрёт — он выдернет это кольцо.

И, может быть, через несколько лет в племени Рыси — далеко отсюда — родится мальчик, который вырастет похожим на него, Йерикку.

Он очень хотел в это верить.

Но подлая память, которую он обрёл, живя в лживом и безжалостном городе, подсовывала коварные строки…

А время уходит… Куда? Может — в вир-рай, Где звёзд свет колюч? А может быть — просто Идёт в никуда? И мы — в никуда… Не по звёздному мосту, Который — над нами В лохмотьях туч. Не в вечную жизнь, А для вечного тлена. Не в звёздную высь, А просто — под землю, Не чтобы вернуться — А так вот, навечно. Могилы сомкнутся, И в Верью нет веры…

— Замолчи, — прошипел он, прогоняя голос, и повёл стволом, выцеливая первую расплывчатую фигуру врага.

Пусть — не похожий. Пусть. Лишь бы родился. Родится — значит, племя останется жить. Ради этого стоило умереть.

* * *

Олег не хотел просыпаться. Он не желал возвращаться в шумный, грохочущий мир, в эту войну, в эту смерть. Он спал — и спать было прекраснее всего, что он знал в жизни.

Мешал только Голос. Он бился в клетках сонного мозга, как рёв тревожной сирены. Он кричал и звал.

«Вставай! Да вставай же, подонок, мразь, трус! Надо драться! Ты слышишь — идёт бой! Встань, мальчишка, ничтожество! Это предательство — спать! Предательство — спать!»

«Отстань, — отбивался Олег, — я хочу спать, и я не желаю, чтобы мне указывали, что делать! Я…»

«Настоящий Олег — это я! — кричал голос. — Я, а не тупая, ленивая, ничтожная скотина, кусок мяса, который дрыхнет, пока убивают его сородичей! И я, Олег Марычев, не позволю тебе валяться и храпеть!!!»

Огненная боль рванула тело слева под ключицей — словно впился в него клыками какой-то зверь.

Рысь, например.

Олег открыл глаза…

…Хорошо, что он не пошевелился. Широкие спины шестерых хобайнов, согнутые около остатков стены, видны были шагах в десяти. Хобайнн возились с чем-то, похожим на лёгкое орудие… и Олег услышал команду:

— Выжечь их!

«Хорошо, что автомат не забрали.»

Он поднял оружие, прицелился в крайнего левого и вогнал весь магазин, тридцать 7,62-миллиметровых бронебойных, жал, по дуге — до крайнего правого, прямо в широкие маскировочные спины…

…Йерикка сделал своё дело. Он со своей инвалидной командой, бабами и детьми задержал десант почти на три часа, и хобайнов ждала даже не неожиданность, а нечто страшное. Они оказались в ловушках — невозможно было определить, откуда начнёт стрелять очередной проснувшийся. Некоторым показалось, что встают мёртвые — а что ещё думать, когда лежащее в грязи, перепачканное кровью тело вдруг поднимается и открывает огонь. Рассеянные по веске хобайны вынуждены были вести бой мелкими группами в окружении. В ответ на их требования подкреплений к Стрелково пошли машины и пехота — применять артиллерию и вельботы теперь, когда, бой стал похож на слоёный пирог, было опасно.

Десант, который должен был принести почти бескровную победу, сыграл на руку защитникам Стрелкова…

…— Сволочи, я спать хочу, — бормотал Олег, — сейчас вас всех кончу и досплю!

Под его словами подписался бы любой из защитников. Сейчас они стреляли даже не в данванских слуг, а в тех, кто-таки не дал им выспаться как следует. При малейшем затишье бойцы вновь начинали дремать.

— То добрый выстрел! — похвалил Богдан, когда танк, выпустив снаряд, прямым попаданием накрыл пулемётный расчёт хобайнов. — Часом хоть целуй их — до того красно они своих шерстят!

Богдан, Олег и кто-то из местных пацанов держали оборону в развалинах вечевого подворья. Танковый снаряд разорвался на обрезе стены, осыпав обороняющихся щебнем. Мальчишка, стрелявший из окна, грохнулся вниз, но тут же сел и потряс головой:

— Ух!

— Жив? — окликнул его Богдан.

— Так что мне сделается? Я откуда только не падал, не то что с окна! — возбуждённо почти кричал мальчишка. — С дерева падал сто раз, с лошади — двести, под танк падал…

— Под танк?! — изумился Богдан, меняя магазин.

— А то, — кивнул мальчишка, — танк до сих пор во-он там за околицей ржавеет!

— То как? — недоверчиво спросил Богдан.

— Ну я ж под него с гранатой падал, — пожал плечами мальчишка и засмеялся вслед Богдану.

Танковый люк откинулся, из него показалась голова танкиста. Он опасливо поворачивался, смотрел вокруг.

Крах! Танкист дёрнулся и сполз обратно. Олег перезарядил винтовку, процедил:

— Ну, идите сюда!

Танк, похоже, определился. Но, не прошёл он и пары саженей, как из подвального окна, на треть засыпанного щебнем, выдвинулся ухват, в котором — очень удобно! — лежала противотанковая мина. Ухват опустился точно под накатывающуюся гусеницу…

Рррах! Гусеница «потекла». Разворачиваясь, словно мамонт-подранок, танк кормой въехал в одни развалины, носом — в другие. Пушка, угрожающе качнувшись, начала разворачиваться. В тот же момент мальчишка, содрав с себя куртку, ткнул её в ствол и, пропихнув ударом автомата подальше, скатился в сторону, крикнув:

— Ложись!

Вместо обычного гудящего выстрела танка раздался настоящий взрыв. Олег оторвал голову от щебня. Ствол орудия был разворочен «цветочком». Из открытого башенного люка валил дым.

Мальчишка сел и, сплюнув, сказал:

— Вот так вот.

А Олег, перевернувшись на спину, захохотал.

— У… ух… ватом, — стонал он, колотя кулаком по щебню и повизгивая. — Ухватом и ку-ку-ку…

— Лет шесть ещё протяну, — с важным видом сказал мальчишка, — жениться успею, ты только подольше кукуй.

— Курткой! — выпалил Олег. — Ухватом и курткой! Танк подбил! О-о, мне нравится эта война!

— Вольг! — Богдан ткнул в сторону развалин наискось: — Гляди! Уходят!

Правильней было сказать «убегают». Группа хобайнов пересекала развалины.

— Поняли, что они тут не в кассу, — довольно сказал Олег. — Ну уж нет, без базара, я вас не отпущу…

Крах! Бежавший первым дёрнулся и, ткнувшись головой в стену, рухнул на землю. Олег выстрелил в последнего — тот, раскинув руки, повалился тоже. Но остальные, похоже, засекли, откуда стреляют.

— Стерегись! — прокричал Богдан. Струя радужного пламени — высокотемпературной плазмы — врезалась в развалины немного в стороне, резко запахло испаряющимся камнем. Вторая струя ударила ближе, но Богдан ответил очередью, пробив висящий за плечами одного из хобайнов накопитель — и часть улицы утонула в нестерпимой яркости вспышке. Мальчишки выскочили, из развалин на параллельную улицу, где горящая машина, словно раненый зверь, ворочалась среди руин. Очевидно, погиб экипаж, а управление заклинило. Неподалёку кучей лежали восемь или десять лесовиков.

Олег приложился и выстрелом из подствольника разул машину на вторую гусеницу. Потом, подбежав к корме замершего чудовища, постучал прикладом в бронедверцу:

— Есть кто живой? Выходи, болезные, по счёту три не выйдете — сожжём в Попенгаген! Раз!..

Дверца распахнулась, наружу вылетели две автоматических винтовки, показались двое стрелков. Один из них бормотал:

— Не стреляйте, не стреляйте…

Второй вылез неловко, уже держа руки поднятыми. Олег схватил его за шиворот, бросил к стене:

— Давай, скотина!

Богдан пнул первого в бедро, потом — ниже пояса, крикнул:

— По-внутри — кидай стволы!

Из машины вылетели ещё несколько винтовок, один за другим вылезли четверо стрелков. Мальчишка-лесовик, уже заглянувший в башню, доложил:

— Тут мёртвые… Эй, ты! — он ткнул одного из стрелков в спину, — Снимай куртку, живо!

— Сейчас, сейчас… — заторопился тот. — Вы только не стреляйте, не стреляйте…

— Хорошая куртка. Барахло у вас хорошее. А сами вы — хорошее барахло, — скаламбурил мальчишка, влезая в куртку. Солдат кивал и улыбался, словно паренёк говорил на иностранном языке, и стрелок боялся его обидеть, сказав что-то не то в ответ. Олег с отвращением смотрел на пленных, которым их ужас не давал даже стоять прямо, они гнулись, приседали, корчились, словно нестерпимо хотели в туалет. Славяне, такие же славяне, как горцы, той же крови, почти с тем же языком… Как изуродовали их душу надменные и всесильные господа со звёзд — не оставив ни гордости, ни веры, ни чести — только простейшие животные инстинкты, над которыми доминирует главный — страх за свою бесценную жизнь.

— Отойди, — потребовал Олег, двинув стволом автомата. Мальчишка послушно отошёл. — Лицом к стене, быстро! — крикнул Олег. — Быстро! — никто не повернулся, стрелки обезумевшим, глазами смотрели на автомат.

Олег прошил их одной очередью. Четверо упали сразу, один — попятился к стене и сполз наземь по ней. Шестой удержался на ногах, но Богдан, подойдя к нему, вложил в ухо ствол «вальтера» и, сказав «бам!», нажал спуск.

— Тебя как зовут? — спросил Олег у спокойно наблюдавшего за этим мальчишки. Тот вдруг засмеялся:

— Не узнали?! Нет, честно не узнали?!

— Не-е… — удивился Богдан. А Олег, всмотревшись в лицо лесовика, сказал уверенно, удивляясь, как он не сообразил раньше:

— Володька! Вот чёрт! Ну, Богдан-то тебя не узнал, он тебя и не видел, но я, я-то! Жив?! Молодчина!

А про себя подумал, что здорово изменился их проводник…

Интерлюдия: «Легенда» Среда связок в горле комом теснится крик. Но настала пора, и тут уж кричи не кричи. Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, Как, шатаясь, бойцы о траву вытирали мечи. И как хлопало крыльями чёрное племя ворон, Как смеялось небо — а потом прикусило язык. И дрожала рука у того, кто остался жив, И внезапно в вечность вдруг превратился миг И горел погребальным костром закат, И волками смотрели звёзды из облаков, Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь, И как спали вповалку живые, не видя снов. А жизнь — только слово. Есть лишь любовь и есть смерть. Эй, а кто будет петь, если все будут спать? Смерть стоит того, чтобы жить, А любовь стоит того, чтобы ждать. [16]

— У нас убит один, у Бодрого…

— У Святослава.

— Да, у Святослава — трое. То будет живых семнадцать и шестнадцать… У Стахора осталось одинадесять, у Хассе…

— Хассе убит вечор, в его место Джефри Рендалл…

— Так… у Джефри — четырнадесять, у Люгоды — двенадесять… Счётных семьдесят человек, — Гоймир потёр переносицу. — Хвала Дажьбогу, думал я — станет мене живых-то…

Йерикка, до сих пор не считавший, хмыкнул:

— Й-ой, зато из девятисот почти лесовиков цело дай бог две с половиной сотни, да и те все… — он махнул рукой.

Они сидели в комнатке, образованной рухнувшим на две уцелевшие стены полом чердака. Пахло дерьмом, мокрой землёй, гарью и кровью. Вот уже как семь часов противник не давал о себе знать, только постреливал. Уцелевшие хобайны стянулись к центру веси и окопались в развалинах. Горные стрелки сидели на окраине. Основные силы обороняющихся сосредоточилась у «больницы».

— Патронов хватает, — сообщил Резан, — а вот гранат — что ручных, что тромблонов, что выстрелов к гранатомётам — тех не стало считай. — Прорываться станем, — вздохнул Гоймир, — князей, воевод, да бойров прежде на вече сведём… Вольг-то где?

Едва он это спросил, как Олег спрыгнул сверху, устоял на ногах и засмеялся. Богдан и Володька уселись на краю стены, свесив ноги.

— Гони своих оружничих, — мотнул головой Гоймир. Олег щёлкнул пальцами — младшие мальчишки переглянулись, хихикнули и исчезли. Олег посмотрел им вслед и начал деловито:

— В общем, так. В сторону гор можно рвать, особенно если мы врежем в одну сторону, а женщины с детьми пойдут туда. Гостимир рацию слушал — подошли Горд и Вийдан, и ещё кто-то. Они встретят и прикроют. Горда я видел сам. Он всё так же воняет рыбой.

— Не шутковать можешь? — покривился Гоймир.

— Могу, — согласился Олег. — Вопрос в том, кто будет тем идиотом, который останется прикрывать? Лично я не намерен никому уступать этой чести.

— Позитивная оценка своих умственных способностей, — согласился Йерикка.

— Так что, — Гоймир кивнул, — мы и станем. Семьдесят бойцов с ручками хватит. А как уйдут люди, так и мы пойдём. Кто куда. Собираем наших-то. Говорить станем…

вернуться

16

Стихи В. Цоя.

… — Я не уйду!

— Куда ты денешься.

— Я сказал — не уйду!

— Скажу — и уйдёшь.

Володька стоял перед Олегом, сжав кулаки и сверкая глазами. Землянин совершенно хладнокровно чистил автомат. Богдан, полулежавший неподалёку, в разговор вообще не вступал.

— Что ты меня гонишь? — голос Володьки стал жалобным. — Раньше был хорош…

— Ты и сейчас неплох. Но ты мальчишка. Тебе ещё жить и жить. Я тебе сколько накуковал? Четыре — как минимум. А я куковать умею.

— А Богдан? Вольг, ты не шути, пожалуйста! Понимаешь, я воевать хочу, — голос из просто жалобного сделался умоляющим, — я им, гадам, мстить хочу за… — он махнул ладонью под глазами: — Олег, пожалуйста!

— Володька, я тебе сейчас влуплю…

— …и оставишь?! — с надеждой хлопнул намокшими глазами мальчишка.

— …и отдам под конвой. Всё. Разговор закончен. Иди.

— Вольг, ну же…Богдан.

— Богдан — родич, воин племени.

— А ты?! — завопил Володька.

— Я — местьник. — сурово ответил Олег. И добавил жёстко: — И я твой командир. Ты сам это сказал. И я приказываю тебе уходить.

— С бабами и сопляками, — горько сказал Володька, поправляя на плече ППС.

— Уходят и бойцы, — непреклонно возразил Олег.

— Я всё равно буду драться, — тихо, но решительно сказал Володька. — Я в горах останусь, один останусь, если не разрешат!

— Владислав, — тщательно выговорил имя мальчика. Олег и, взяв его за плечи, поставил между колен, — парень, пойми ты. Я тебя понимаю, не думай, но пойми и ты меня. Тут, — он ткнул себе под ноги, — не будет никакой победы. Ничего такого, про что станут былины складывать. Мы дадим вам уйти и уйдём тоже. А тебе ещё достанется повоевать. Поживи. Найди себе девчонку, поцелуйся с ней! — Олег встряхнул мальчика. — Чёрт, с ними можно не только целоваться, я тебе точно говорю! А потом можешь воевать снова.

«Я говорю, как взрослый с ребёнком! Вон и Богдан пялится,» — смущённо подумал Олег. И отстранил мальчика:

— Ну, Владислав, давай. Иди и не вздумай обмануть командира. Бойцы так не поступают.

Мальчишка подался к Олегу и, крепко его обняв, почти побежал прочь, оставив землянина посмеивающимся, смущённым и недоумевающим.

— Братишку бы мне такого, — сказал Олег наконец, поворачиваясь к Богдану. Тот сидел, надутый: — Э-эй, ты что, ревнуешь?!

— Что выдумал, клянусь тупиком Перуновым! — хмуро ответил Богдан, не глядя на Олега и пиная ногой мусор.

— Богдан, — ласково сказал Олег, — ты дурак.

* * *

«21 руеня. В школе уже три недели идут занятия, а тут всё осень никак не наступит, все деревья зелёные… Это — я?!?!??»

Мысль, мелькнувшая в голове Олега, была полна недоумением и ужасом. Он поднял руку, чтобы ударить по воде и уничтожить этот кошмар, но тут же с усмешкой опустил её. Похоже, он превращается в дикаря, который старается уничтожить то, что его пугает — и считает, что этим исчерпывается дело. Олег вновь всмотрелся в отражение.

Резко выступившие скулы… чётко очерченный подбородок… тёмные губы в ещё более тёмных трещинах… загорелая, обветренная кожа… холодный, усталый взгляд покрасневших глаз… волосы — сосульками неразличимого цвета, отросшие, спутанные… (Олег достал из-под жилета подарок Бранки, помедлил и, расправив, стянул пряди надо лбом, чтобы не мешали глазам.) Человек в заводи выглядел усталым и даже больным — но одновременно опасным. Ещё в мае Олег не поверил бы в себя — такого.

Он выспался, но усталость не прошла. Она лишь стала незаметной. Хронической. И это было опасно. Такая усталость накапливается и убивает… или сводит с ума…

…Они вырвались из веси и сразу же разошлись в стороны. Просто чтобы запутать следы, ещё не решив, кто что будет делать дальше. Чета Гоймира забилась в какой-то овраг и проспала там почти четырнадцать часов. Первое, что они ощутили, проснувшись — боль от ран и дикий голод. Кое-кто просто не смог сдвинуться с места. Остальные, не дожидаясь команд, разошлись вокруг в поисках жратвы…

…Поднявшись на ноги, Олег вброд перешёл ручей. Дождь не переставал, мальчишка давно забыл, что такое сухие одежда и обувь, да это его и не слишком волновало. Он был жив — это уже очень много. Как тут говорят: «В бою побывать — цену жизни узнать.» Правильно…

На полянке между сосен и здешних деревьев, похожих на маленькие ели, но с тонкими листьями вместо иголок, росли собранные в шары мелкие бело-зелёные цветы на ножках высотой в полметра. Олег узнал черемшу и упал на колено, доставая камас. Разрыхлив землю вокруг нескольких кустиков, мальчишка выдернул их, отсёк небольшие луковички, очистил остриём и начал с хрустом жевать, посматривая по сторонам и морщась от скрипящей не зубах земли. Из близких кустов на него смотрела, мигая большущими глазами, мавка — улыбалась, и взгляд её был безмятежен; оборванный и грязный человек, от которого пахло смертью, её не пугал и не удивлял. Самое любопытное и доброжелательное создание здешних лесов…

Сейчас, когда голод начал отступать, Олег вспомнил сам прорыв — и замер, неровно дыша и глядя мимо… мимо всего на свете…

…Они ударили единым кулаком и проломили окружение почти сразу — с грохотом, стрельбой, криками; так, что казалось — не семьдесят, а семьсот человек прорываются наружу. Скорей всего, враг так и подумал. Шесть или семь большегрузных машин, набитых взрывчаткой, попались им в руки посреди всего этого хаоса — на них уходили дальше, и Олег, если честно, по сю пору не понимал, как они не взорвались в бушевавшем вокруг море огня, когда неслись через вражеские тылы, лёжа поверх ящиков со взрывчаткой и стреляя во все стороны.

В какой-то момент Йерикка вырвал из рук Олега готовый к стрельбе «шмель» и, вскочив, выпустил термобарическую капсулу — проследив её полёт, Олег увидел корытообразные тени вельботов, которые в тот же миг закрыл шар объёмного взрыва, а потом Йерикка заорал:

— Попал! Хоть на земле одного кончил!

Они бросили грузовики и подожгли их в трёх верстах от веси, в самом лесу. Тут их нагнали хангары. Отбиваясь, чета уходила в лес, заставив врага гоняться за своей тенью… и в конце концов — оторвалась, но ещё долго потом в бешеном темпе уходила по лесам, будто задавшись целью загнать себя насмерть…

Странно, но, когда они спали в овражке, Олег увидел сон. Первый за огромное количество дней. Наверное — за минуту-другую до пробуждения, когда организм отдохнул. Странный сон.

Он видел актовый зал своей школы в Тамбове. Зал выглядел так, словно в нём только что закончился вечер — горел софит над пустой сценой с оставленными инструментами, рисовались в полумраке ряды столов. Олег помнил этот вечер — перед самым отъездом на Эльдорадо, помнил, как готовили его и как он проходил.

Он вошёл в зал по какому-то делу — не тамошний, а здешний — с оружием, в грязной, порванной одежде, с мечом за плечами, как будто так и нужно. Сперва ему показалось, что внутри никого нет. Олег прошёл вдоль столов и увидел за крайним, возле самой сцены, где свет софита был достаточно ярким, двух человек. Он подошёл ближе — и узнал Вадима и Юрку Юрасова, одетых в военную форму: мешковатые маскхалаты, перетянутые ремнями. Мальчишки обернулись на подошедшего Олега. Странные у них были лица — печальные, спокойные и строгие.

Олег ничего не спрашивал. Он просто стоял и смотрел, и первым заговорил Вадим:

— Куда ты ушёл? — ясным голосом, мягко улыбаясь, спросил он. — Я тебя искал, и родители твои. Вот, до начала августа искали.

— И бросили? — поинтересовался Олег. Юрка негромко сказал Вадиму:

— Он же ничего не знает…

— Мы не бросили, — покачал головой Вадим. — Просто война началась.

— Какая? С кем? — непонимающе заморгал Олег. Юрка удивился:

— А то ты не знаешь?

— Я думал… это только здесь, — смешался Олег. Юрка вздохнул:

— Уже нет… — а Вадим пожал плечами:

— Так что не до тебя стало, извини… Почти вся Россия в развалинах. Да и остальной мир тоже… Мы с ребятами в неразберихе по-наглому пролезли в добровольческую дивизию ВДВ.

— Пролезли, ну и что? — хмуро спросил Юрка. — Я и повоевать не успел…

— Были неверные данные, — пояснил Вадим. — Нас сбросили прямо на вражеские позиции, половина ребят погибла ещё в воздухе. Юрка тоже. Его даже и не нашли… Маме написали, что без вести, но мы-то знаем, что он убит.

— А ты? — холодея, спросил Олег. — А ты?!

Вадим молча улыбался. Вместо него ответил Юрка:

— А он получил бы если не Героя России, то уж «Заслуги» с мечами — точно. Он ведь приземлился прямо на капэ врага; перебил охрану, взял в плен генерала и захватил бумаги. Но уже когда доставил, всё к нашим — пуля из снайперки прямо в затылок… Он упал в траншею уже мёртвый.

— А мама? Отец? — еле ворочая языком, спросил Олег.

И — к счастью — проснулся.

* * *

Олег вернулся в импровизированный лагерь в самом разгаре обсуждения. Горел под унылым дождём небольшой трескучий костерок, на нём жарились тушка косули и грибы. Лежали на листьях лопуха водянистые ягоды, клубни саранки, корни рогоза, черемша — Олег, ни слова не говоря, выгрузил свою, присел рядом со всеми.

— Переждать, отдохнуть дня четыре — и уходить, — говорил Резан. — Отдохнуть непременно — перераненые у нас все, усталые, Йерикка не даст соврать:

Йерикка кивнул. Краслав — ещё совсем слабый — оскалился:

— Мы не кинем сражаться! Ты струсил!

— Нет, — холодно возразил Резан. — Я был за то, чтоб идти к Стрелково. Но часом мы бойцы никакие. Сгинем и всё.

— Хочешь, чтоб поломались мы, как Квитко?! — крикнул Крааслав. — Ты про то сам говорил!

— Не шуми, — миролюбиво ответил Резан. — Услышат. Коли чается тебе гибели со славой, так я хочу пожить с пользой.

— То хорошо говорить, раз брат твой, — Краслав ткнул в Данка, чистившего «наган», — целым ходит?

— Т-т-т-т! — помахал рукой Гоймир. — Уймись. Сядь, Славко. Резан?

— Я сказал, — Резан сел и добавил: — Устали мы. Отдохнуть должны. А там и сражаться внове можно.

— Помога где? — вдруг поднял голову Хмур. — Что в городах? Что Земля? Мы бьёмся тут… — он вскочил, стиснув кулаки. — Предали нас, кинули! На Земле нас предали, горожане нас предали — кто мы им, горцы, дикие люди! Одно подохнем тут из-за-про сволока этого, чтоб их Кощей…

Олег внутренне сжался и беспокойно посмотрел по сторонам. Наверное, ни разу за эти месяцы он не думал всерьёз, что вокруг чужие люди. И вот…

Но он поспешил. Резан махнул рукой. Йерикка длинно присвистнул с насмешливым лицом. Гоймир поморщился:

— Сядь, что ты бредом-то бредить…

— Бредом?! Так где добровольцы их?! Где укрепа?!

— Где укрепа, Хмур? — спросил Гоймир в ответ. — Да вон, горло Вольгу перережь, так станет укрепа перед тобой, что лист перед травой…

— Да то не мне его резать стать, а тебе! — крикнул Хмур. — То не мою пару он поимел и в свою перевернул при всём честном народе — твою! А тебе всё улыбки… князь!

Олег почувствовал, как заныло то место, куда пометил его когда-то меч Гоймира. Мальчик взялся за рукоять своего меча, но его опередил Гостимир:

— Заткнись! — меч бояна сверкнул под дождём. — То дело их — Гоймира да Вольга, но за свою сестру я перед Ладой встану, перед коном её и рядом!

— Мечи?! Так что! — Хмур выхватил свой клинок, сталь ударилась о сталь, лица мальчишек озверели… и в ту же секунду оба меча, описав в воздухе свистящие дуги, отлетели в стороны, схватившиеся едва удержались на ногах, а между ними возник Йерикка. Рыжий горец был безоружен и улыбался. Голос его звучал твёрдо, но мирно:

— Тихо. Тихо, тихо, тихо, вы что это? Вы на войне, а в это время ни с кем, кроме врага, клинков не скрещивают — так сказал Прав, то закон Рода. Но мы ждём извинений.

— Виниться?! Мне?! За что?! — выкрикнул Хмур запальчиво. Ни он, ни Гостимир не убрали оружия. Краем глаза Олег заметил, что Гоймир держится за рукоять камаса, и пальцы у него белые.

И нет сомнений, в кого он до боли хочет метнуть камас.

— За оскорбления, нанесённые Гоймиру, Вольгу, Гостимиру и Бранке. За то, что плёл ты тут о предательстве — извиняться не надо, это просто чушь. Так мы ждём, Хмур.

Злость и бессмысленность волной схлынули с лица Хмура. Он кивнул:

— Добро… Вину мою простить прошу. От всего сердца прошу. Стыдно мне.

— Гостимир, ты первым обнажил оружие, — повернулся к нему Йерикка. Тот убрал меч и с готовностью сказал:

— Прошу простить меня.

— Мы часом не решили, как будем, — Гоймир убрал руку с камаса, в его лицо постепенно возвращались краски.

— А на мой глаз — решили, — возразил Резан. — Часом мы не чета, а семьнадесят тяжёлым больных, про себя в первую голову опасных. Останемся — погромят нас. Лишь за нами станут охотиться, иных-то чёт в Древесной Крепости нету часом.

— И полагаю, что весей тоже не осталось, — добавил Йерикка.

— Ты тоже голос за уход кладёшь? — спросил Гоймир. Йерикка поднял ладонь:

— Дождь. Усталость. Раны. За столько времени отдать врагу только одну долину — это победа. Предлагаю уходить за Моховые Горы, к Тенистому озеру.

— Туда?! — воскликнул Холод. — То ж болотные равнины, а озером — мертвецкая…

— Хоть тихо там, — возразил Йерикка. — Уйдём, неделю пересидим и вернёмся. Дадим бой вместе с остальными нашими на перевалах Светлых Гор, наши туда ушли. Гоймир, ты пойми, Резан прав. Мы не сможем сражаться. Почти все больны от усталости, я за свои слова отвечаю. Раны заживают хуже, раздражительными все стали, спят плохо…

— Оплевал нас вконец, — усмехнулся Рван.

— Да нет, это просто логичное завершение слишком долгого периода боевой активности, — парировал Йерикка. — Ещё немного — и пойдут необратимые изменения в организмах. Данваны нас голыми руками возьмут и даже убивать не станут — раздадут по своим больницам, как экспонаты. Мне не улыбается до конца дней — своих рыть окопы детским совочком, кричать «пух-пух» с палкой в руках и обращаться к посетителям с криком: «Бросай оружие, гад!»

— Умеешь ты говорить красно, — кисло признал Гоймир. Посмотрел, вокруг признался: — Й-ой, тошно-то уходить уходом?

— А кому радостно? — спросил Резан. — Вольг, чего молчишь, как неродной?

— Мне вот что скажите, — медленно спросил Олег, — у вас снег когда начинается?

Все уставились на него. Потом Йерикка медленно — так же, как Олег — заявил:

— Э-э-э… а ведь точно. Это он в корень. Ещё месяц — и тут на сажень будет.

— Как станет, — возразил Одрин, — три-то года назад листопад покончился, грудень вовсю заступал, а плюс пятнадцать стояло — и ни снежинки.

— Три года назад — не знаю, — объявил Олег, — но уж давайте снег предположим в обычное время. До тех пор желательно дожить, поэтому и я предлагаю уносить ноги. Не будем опускаться до тривиальных обвинений в трусости, — он не удержался от укола; Йерикка изумлённо покачал головой, услышав ввёрнутое могучее словечко «тривиальный», совершенно убойно звучавшее в такой обстановке, — трусов среди нас нет по определению. Идиотов — больше, чем я предполагал. Когда мы выходили из Рысьего Логова — думал что только я да Эрик, теперь вижу — ошибся. Но трусов нет… Буду говорить о себе. Я плохо сплю. Мне снятся унылые кошмары. Я похудел килограмм на пять. По-вашему — это треть пуда. Наконец, я просто хочу высушиться. Я две недели хожу в мокром барахле. Конечно, я уже почти привык и это создаёт определённый колорит. Но в перспективе, если чуточку похолодает — создаст ещё и кучу болезней.

— Ясен день, — кивнул Гостмир. — Просто порешим: кто за то, чтоб тут встать?

— Я! — крикнул Краслав.

— Я, — неожиданно заявил Богдан.

— Ого, — негромко заметил Олег.

— Я, — кивнул Мирослав.

— Даже коли два моих приложатся, — задумчиво подвёл итог Гоймир, — так поровну — пять против двенадесяти. Что же — по-завтра уходим. Коротким путём. А часом поедим, то никогда не вредно.

* * *

Ночью неожиданно появились комары. Обычно они в дождь не донимали. Но сейчас, очевидно, ребята легли спать в их родном доме — кустарнике — и, возмущённые наглым вторжением, комариные четы двинулись на отражение мерзких пришельцев, примерно показав горцам правильность их собственной тактики быстрых и мелких налётов. Мальчишки отбивались до утра — и в конце концов все были в крови, как после тяжёлого и неудачного боя, а комары, трубя победу, отступили.

— Да сколь же им данваны заплатили? — в полном изнеможении простонал Гостимир. А Богдан, к утру окончательно обалдевший, завопил:

— Вон же они обратом летят, да и с факелами!!!

— Бродячие огоньки, успокойся, — заявил Йерикка, всмотревшись. В самом деле — в лесной чаще танцевали — очевидно, над гнилыми пнями — призрачные огни, для них сырая погода, была самое то.

— А то что? — напряжённо спросил Ревок, становясь на колено. — Одно бродячие огоньки?

Гоймир приподнялся посмотреть и тут же, свалив Ревка, плюхнулся обратно, страшным шёпотом выдохнув:

— Стрелки!

Практически без слов горцы рассыпались по краю оврага и приготовили оружие. Вступать в бой никто не хотел — все молили богов, чтобы враги прошли мимо.

Но горные стрелки — они были в каких-то трёхстах шагах! — шли несколькими широкими цепям, живо напомнившими Олегу немцев, прочёсывающих лес в кино про Великую Отечественную. Не оставалось никакой надежды, что они пройдут мимо. Олег видел лицо Гоймира — окаменело-страдающее. Ясно — он казнил себя за то, что разрешил вторую ночёвку в этом овраге, пожалел уставших людей…

— Три ста, не мене, — зло сказал Гоймир. — Так что… Уходить всем. Прикрою я, со мной…

— Я, — вызвался Резан.

— Я, — подал голое Гостимир.

— И я, — добавил Олег, всем своим видом показывая, что готов к любым возражениям. Гоймир кивнул, одновременно поднятой рукой пресекая дальнейшие попытки добровольчества:

— Йерикка, остальных уводи. Идите на закатный полдень, быстрым делом.

Йерикка не стал спорить. Он кивнул и, отдавая приказы жестами, быстро поднял ребят и повёл за собой. Сам он уходил последним — почти все проявляли резкое желание остаться, приходилось их подгонять.

— По крайней мере, я выспался, — нашёл луч света в тёмном царстве Олег. Гостимир напевал:

— А до дому-то родного Пути-то не днями считаны, Считаны-то пути те Жизнями бессчётными, Вымощены пути-то те Костьми храбрых дружинничков…

— Два ста шагов, — оповестил Резан, готовя «дегтярь».

— На сотню подойдут — бьём, — скомандовал Гоймир, удобнее устраивая на выпуклом корне ППШ. — Через тридцать счётов уходи, Гостимир, через других тридцать — Резан, через третьих тридцать — Вольг. Я — остатним, Вольг, ты меня вон с того места прикроешь.

— Так, — откликнулся Резан. Остальные промолчали, лишь Олег, помедлив, сказал вдруг:

— Обидно будет, если сейчас грохнут. Так в девятый класс и не схожу…

— А каким временем не обидно стало бы? — спросил Гостимир, оборвав мурлыканье.

— Да хоть в Стрелково. Там бы я и не допёр, что погибаю.

— Верно, — Гостимир улыбнулся. — Лежал обок меня лесовик. Говорит мне: «Давай зажигалку». Пригнулся я, в крошно — у ноги стояли — полез, слышу: «Жик!» Голову так-то вздел — лежит он, где лежал, а голова-то за сажень катается, осколком, что ножом, сняло. Так мне и не икнулось — убрал зажигалку в обрат, да и «судаев» взял наново.

— Прицеливай, — буднично приказал Гоймир. Олег — хотя и держал в руках автомат — уже по привычке выбрал себе пулемётчика, шедшего в первой цепи почти на левом фланге. — Пали.

Он не крикнул это, он это сказал. Троим бойцам не надо командовать криком.

…Олег был уверен, что попал в двоих. Остальные тоже упали — но, конечно же, в основном, чтобы уберечься от пуль. Мальчишка, стрелял, перебегал, меняя места, снова стрелял, пока не услышал крик Гоймира:

— Беги! Ты ли оглох?! Беги!

Олег вскочил, метнулся по оврагу, на салон, в кусты… Перебегал на пригорок, свистнул, дал очередь, разрядил наудачу подствольник, хотя тромблонов оставалось всего два или три… Снова свистнул…

Гоймир не появлялся.

* * *

— Я уже сто раз говорил и повторю в сто первый! Я орал, стрелял и свистел, пока они не начали подбираться ко мне. Только тогда я побежал. Я едва не попал, к ним в руки.

Олег сидел на поваленной валежине. Он принудил себя говорить спокойно, но то, как блестели его глаза, выдавало волнение. Сидящие и стоящие вокруг горцы слушали.

— Ты видел Гоймира убитым или пленным? — спросил Йерикка. Тут же вскочил сидевший рядом с Олегом Богдан:

— Как смеешь Вольга без вины винить?!

Йерикка поднял брови и сказал серьёзно:

— Я и не думаю его обвинять. Ни в чём, да хранят меня боги.

Он говорил искренне. Но Олег смотрел вокруг — и видел в глазах у многих укор… или понимание. Казалось, ребята считают, что он просто-напросто избавился от своей давней головной боли!

На самом деле ничего такого в глазах горцев не было. Если кто-то и подумал так, то сразу отмёл эти мысли. Свести счёты, пользуясь войной, было даже не подлостью — это непредставимо. Но Олег — уставший, расстроенный раздражённый — ошибся и убедил себя в этой ошибке.

— Так видел? — спросил Йерикка снова. Олег посмотрел на него:

— Нет, — голос его дрогнул. — Я его вообще больше не видел. Я не виноват. Ну, честное слово!

— Так сходится, что он убит, — кивнул Резан. — Не казни себя, Вольг, твоей вины тут нет.

— Мёртвые-то не бегают, так он тебя и не догнал, — мрачно согласился Гостимир.

— А погибнуть, отбивая труп… — Йерикка поморщился. — Это что-то из былины. Благородно, но глупо.

Утешения возымели совершенно обратное действие. Олег кусал губы, чтобы не заорать. Потом вскочил:

— Я его найду! Кто со мной?! — горцы молчали, и Олег крикнул: — Тогда я один!

— Тише! — завопил вдруг Богдан. — Вот, слушайте!

Это было так неожиданно, что все разом умолкли. И услашали свист двигателей вельбота. Все сразу завертели головами, хватаясь за оружие… и голос с неба, усиленный мощными динамиками, заревел:

— Слушать меня, щенки! Ваш князь, — в голосе отчётливо прозвучала издёвка, — сейчас у меня, Чубатова, его старого друга! Живой и — пока что! — невредимый! Я подожду его убивать, и не потому, что я такой добрый, а потому, что я хочу — пусть он испытает то, что испытал я, видя моих людей убитыми! Я знаю, мальчики — вы где-то в лесу! Готовьтесь, этот лес стянет вашей могилой!..

…Впервые за очень долгое время горцы оказались под крышей. Они отыскали избушку охотника. Никого тут не было, но сам домик был цел.

Ни сушиться, ни есть никто не торопился. Ребята были злы. Они злились не на Олега, никакой вины никто за ним не видел — ну не мог же он, в самом деле, один отбить князя? Раздражала наглость врага, говорившего так, словно всё уже решено. Беспокоила судьба Гоймира. Бесила мысль, что, настроившись на отдых, снова придётся воевать. Виноваты во всём были, конечно, данваны. Кто-то предлагал начать погром всех окрестных гарнизонов — просто из чувства протеста. Кто-то настаивал на быстром налёте — узнать, где держат Гоймира и освободить его налётом. Олег вообще молчал — сидел в углу, грыз ногти и рычал на Богдана, пытавшегося его расшевелить. Йерикка в спорах участия не принимал — сидел в другом углу. Ногтей не грыз, но тоже был мрачен. Когда спор перешёл в стадию выкриков «а ты кто такой?!» и толчков в плечи, Йерикка встал и обрушил на стол приклад пулемёта:

— Ти-хо!

Стол крякнул и просел. Наступила недоумённая тишина. Йерикка огляделся вокруг и заговорил:

— Ясно одно. Гоймира надо освободить. Но мне лично ясно и другое — силой мы его не освободим никогда… Т и х о!!! Тихо, я сказал! Не освободим силой — это не значит, что не освободим вообще никак. У меня есть, кое-какие наброски плана — не план, повторяю, а наброски плана! Поэтому завтра я возьму с собой… — Олег поднял голову, — Вольга возьму. И мы пойдём освобождать князя. А вы пойдёте, куда хотите, и задачей вашей будет — не залететь в течение трёх дней. Если мы не появимся — Резан вас поведёт за Моховые Горы. Это сказал я… и я не выношу этот вопрос на обсуждение, я просто приказываю.

Он обвёл холодным взглядом всю чету. И никто не раскрыл рта, чтобы возразить или просто подать реплику…

…Ночью Олег спал плохо. В домике воняло потом, грязью, сырым металлом, кожей, тканью, кровью, ребята стонали во сне, храпели, метались… Но мешало не это. Он просто ждал утра. Ждал, когда можно будет идти. Ждал, натянутый, как струна.

Йерикка сидел за столом, завернувшись в плащ и поставив босые ноги на перекладину внизу. Он что-то чертил на карте. Когда Олег проснулся в четвёртый раз — повернулся к нему и тихо сказал:

— Чего не спишь? Спи… — и Олег в самом деле заснул, а проснулся когда Йерикка тронул его за плечо.

Все ещё спали, только Резан сидел за столом и что-то ел, а Богдан, подтянув колени к подбородку, грустно следил за Олегом — всё ещё надеялся, что тот возьмёт его с собой.

Олег быстро оделся. Одежда просохла и, хотя он понимал, что вымокнет сразу, как только выйдет на улицу, одеваться в сухое было приятно. Йерикка отдавал последние распоряжения Резану, тот кивал:

— Три дня. Нигде не задерживайтесь, ни во что не лезьте… и, если мы не вернёмся, лишнего мига не ждите!

— Продержимся, — пообещал Резан: — Да уж вы… — он поморщился: — Понимаешь?

— Вольг, — услышал тем временем Олег шёпот. Богдан весь вытянулся к нему с надеждой в глазах, зашептал горячо: — Ну возьми меня, Вольг. От сердца прошу…

— Меня самого берёт Эрик, — если честно, Олег был рад, что Богдана с ними не будет. Он не знал, что там придумал Йерикка, но освободить Гоймира представлялось мало возможным. И тянуть с собой на смерть младшего дружка не хотелось.

— Упроси его! — Богдан дёрнул Олега за рукав.

— Тебе что, героем хочется стать? Успокойся, мы все уже герои.

— За что ты так-то, Вольг? — Богдан покраснел. — Я-то…

— Вольг, идём, — позвал Йерикка уже от дверей. Олег встал, коснулся пальцем носа Богдана:

— Извини…

* * *

Они отмахали версты три, не меньше. Задувал ветер, хорошо — в спину. Йерикка шагал так, словно знал — куда, и Олег не выдержал:

— Куда мы прём? Что ты вообще делать-то хочешь, какой у тебя план?!

— По порядку, — Йерикка замедлил шаг и пошёл плечо в плечо с Олегом. — Куда мы идём — я не знаю, но сейчас узнаю… Держи пулемёт, встань вон под те деревья и не болтай. Жди.

Озадаченный Олег подчинился и не только встал, но даже сел, положив свой автомат на колени, а «дегтярь» Йерикки поставив рядом.

Йерикка остался стоять между трёх дубов, росших на одинаковом расстоянии друг от друга. Плащ скрывал его фигуру, слабо освещённую двойным призрачным светом — и солнце, и набиравшее полную силу Око Ночи скрывали тучи, и звёзды еле светили, только бегучий Невзгляд мелькал в белёсой рванине, затянувшей небо.

Кажется, он стоял так долго. Пел свою унылую песенку шуршащий на прогалинах дождь. Олег начал дремать — хорошо, что не уснул вообще, потому что от звука, который издал Йерикка, вполне можно было отдать во сне концы.

— Й-ах-xxxxх!!! — ухнул Йерикка и так ударил в землю правой ногой, что Олегу, подскочившему на месте, почудилось — под ногой откликнулось, словно стоял Йерикка на барабане. Удар повторился. Гулко топая, то нагибаясь к самой земле так, что казалось — он ползёт по ней, то выпрямляясь, словно клинок меча, Йерикка необыкновенно быстро закружился меж трёх дубов, и его плащ летел вокруг, не позволяя Олегу — как тот ни напрягал зрение! — различить друга. Волосы встали дыбом не только на голове — по всей коже Олега. Ему показалось… да нет, не показалось, правда! — что Йерикка меняется, да, меняется, и кружит между деревьями уже что-то другое… Тихо и слаженно запели ветви в кронах деревьев, качаясь и переплетаясь, словно захваченные танцем у их корней… Открыв рот от удивления и страха, Олег услышал голос Йерикки — он то ли пел, то ли завывал ритмично:

— Йохх, ты, сила нездешняя, Сила древняя, кромешная! Да нелюдь болотная, Да нелюдь лесная, Да нелюдь водяная! Да все, сколько есть вас в лесу, Да все, сколько есть вас здесь! Вы, мавки, русалки да лешие, Водяные, болотники, водяницы. Вы подите-тко скоро по лесу, Вы подите-тко скоро по округе, Вы прознайте про то, что спытать хочу, Вы ответьте на спрос, что спросить хочу, Вы придите ко мне, как узнаете, Как ответ для меня спытаете! А и крепкое слово моё, А и крепкое заклятье моё, А кто доброй волей помочь не хошь, Тот мне в деле моем и не надобен! Слушайте, нелюди! Делайте, нелюди!

Страшно, перекатисто ухнуло эхо в ближнем логу, пошло, покатилось куда-то в лесные глубины по овражкам и яругам, заметалось от дерева к дереву… Йерикка замер на одном месте — вновь неподвижно, как каменный. А лес не утих. Наоборот — всё грозней и слаженней шумели, качаясь, деревья — уже не верхушками шумели, а всей массой раскачивались, гнулись, едва не до земли, сбрасывая с треском сухие сучья, заставляя бешено и непонимающе метаться сорвавшихся в неурочный час с гнёзд птиц. Заполошный их грай пугал, будто птицы с высоты видели что-то приближающееся и страшное — ещё незаметное для людей, замерших на дне бушующего лесного океана. А в шуме общем начал формироваться шум отдельный…

Словно кто-то шёл по лесу, как по траве, раздвигая руками столетние сосны на уровне своей груди — так идёт человек заливным лугом.

Лесные силы откликнулись на зов Йерикки.

Олег так и не понял, что это было, откуда пришло и куда ушло. Просто фигуру Йерикки на какое-то время закрыла чёрная непроглядная тень, не имевшая формы и возвышавшаяся над самыми высокими соснами. Потом тень отхлынула — никуда конкретно, растаяла, то ли в воздухе растворилась, то ли всосалась в землю — и Олег увидел Йерикку, стоящего на прежнем месте. Своим обычным голосом рыжий горец окликнул друга:

— Ты чего там прилип? Иди сюда.

— Не-е… — протянул Олег и не узнал собственного голоса. — Ну тебя нафиг, не пойду, — и честно признался: — Я тебя боюсь до поноса.

— Хватит валять дурака, — беззлобно заметил Йерикка. — Идём в Панково.

— Ку-уда?! — Олег поднялся. — Головешки считать?!

— Слушай, — повернулся к нему Йерикка. — Помнишь, я говорил, что отбить Гоймира мы не сможем? И сейчас повторю. А вот сделать так, чтобы его нам отдали — мы сможем. По крайней мере, я на это надеюсь… Если я правильно оценил Чубатова.

— Ты же его никогда не видел, — напомнил Олег удивлённо.

— Не обязательно видеть человека, чтобы определить, каков он. Так вот, Чубатов такой же ненормальный, как и мы. Для него сейчас нас одолеть — дело чести. Но в то же время я готов руку отдать, что мы ему интересны.

— Не понял, — признался Олег. — Мы — интересны?! Да он нас на гамбургеры пустить готов!

— Именно, именно, — глаза Йерикки блестели, как глаза сумасшедшего. — Думаешь, он не убил Гоймира потому, что хочет поиздеваться? Нет, и поэтому тоже, конечно. Но Гоймир ему интересен. И мы. Кроме того, ему тошно на этой войне, он наверняка хороший офицер. Я хочу с ним встретиться и поговорить. А в Панково мы идём, потому что там стоит отряд хангаров.

— Ничего не понял, кроме того, что ты спятил, — убеждённо сказал Олег, — Ну пошли.

— Ты меня перестал бояться? — поинтересовался Йерикка, протягивая руку за пулемётом.

— Такой план мог родить только ты, — пожал плечами Олег.

Йерикка засмеялся:

— Думай, он не убьёт нас сразу, а там что-нибудь придумаем. Знаешь, я терпеть не могу пресных блюд.

— Ты же не любишь воевать? — подколол Олег.

— Не люблю, — подтвердил Йерикка. — Но вот острые ощущения, грешен, не разучился любить даже после всего, что было. Помнишь, я тебе читал этого, как его… Макар… Макаровича, что ли?

— Макаревича? — переспросил Олег. — Помню, а что?

— А то, что я у него и такие строчки помню:

— В бурю лишь крепче руки, И парус поможет, и киль… Гораздо трудней не свихнуться со скуки И выдержать полный штиль!

Слегка удивлённо Олег смотрел на своего друга.

— Похоже, у тебя второе дыхание открылось, — заметил он. — Теперь ты веришь, что мы сможем победить?

— Многие люди оказались лучше, чем я о них думал, — загадочно отозвался Йерикка. Олег засмеялся и хлопнул его по плечу:

— Идём… — и, помявшись, попросил: — А ты не почитаешь ещё стихи? Просто любые?

Йерикка посмотрел понимающе. Кивнул. Подумал несколько секунд…

— Знаешь ли ты, что Земля — Это тоже звезда? Представь — Где-то далеко-далеко Кто-то глядит в небосвод, Где средь флотилий звёзд Тихо Земля плывёт. И говорит: «Взгляни! Как ярко сегодня светит Земля? Переливается вся, Словно из хрусталя! Как там, наверно, светлы Реки, холмы и леса! Как там сверкает роса! Как там мерцают стволы! Как там на узкие листья ракит Вечер сиянье льёт, Как там осока блестит Ночью по краю болот! Как там искрится в лугах Утром жемчужный туман! Как полыхает в лучах Днём голубой океан! Какое, должно быть, чудо — Родиться там, на Земле, Плывущей в просторах неба, Сияющей ярко во мгле!» Веришь ли ты, что рождён На звезде? И что это не сон?

— Это написал ты, — убеждённо сказал Олег. Но Йерикка грустно улыбнулся:

— Не у одного меня был друг, который родился на Земле, Вольг.

* * *

Йерикка не промахнулся. Да, Панково было выжжено умело и беспощадно. И всё-таки среди развалин и пожарищ виднелись два или три целых дома. Возле одного у коновязи стояли кони — хангарские кони.

— Видишь? — шёпот Йерикки защекотал Олегу ухо. — Меня не обманули. И эти выжлоки, конечно, самогон пьянствуют и бесчинства нарушают, — Олег хихикнул, покосился не Йерикку и мигнул — глаза у того были весёлые и сумасшедшие. — Тут я и отыщу гонца к Чубатову. Ну, Вольг, подумай ещё раз.

— О чём? — удивился Олег. Йерикка хлопнул его по плечу.

Похоже, хангары и впрямь гуляли. Снаружи никого не было, а в доме шумели, смеялись и выли песни. Олег пересчитал коней — восемь. «По четверо на каждого», — подумал мальчишка, ощущая не волнение — а азарт.

Они дошли уже практически до дома, когда дверь покосившейся будки на огороде (тут не было тёплых туалетов, как в горских домах) распахнулась и из неё, грозно гремя металлом и затягивая ремень штанов, появился хангар. Постоял и зашагал к дому — точнее, его понесло в наклонном состоянии. Осталось неизвестным, был ли это один из собутыльников или всё-таки часовой, потому что Йерикка совершенно спокойно выждал, когда тот, начисто не желая замечать ребят (или приняв их за свой пьяный бред?), приблизился — а потом нанёс хангару удар кулаком в подбородок.

Голова наёмника дёрнулась, как шарик на верёвочке, послышался отчётливый мокрый треск — и хангар грохнулся наземь. Йерикка переломил ему позвоночник, как сухую веточку.

— Пошли, — позвал рыжий горец, гостеприимным пинком распахивая двери в горницу. Олег шагнул следом, и сразу — чуть в сторону, держа взведённый наган в левой руке.

Внутри пахло блевотиной, самогоном, хангарами и травкой. Йерикка не стал орать или вообще как-то привлекать внимание. В большой комнате стояло несколько столов — очевидно, стащенных сюда со всей веси. За ними, потребляя огненную воду под закусь, сидели семеро козлов, и Йерикка преспокойно опустился за крайний стол, указав Олегу место рядом с собой. Тот сел, но верхом на лавку, поставив на доски столешницы кулак с револьвером. Стол тоже был заблеван, и Олег вдруг ощутил гнев — в любом славянском доме даже стукнуть по столу, с которого ешь, кулаком, считалось оскорблением не только дому, но и богам, и всей Верье!

До хангаров стало доходить, что их компания увеличилась разом на двух незнакомых парней возмутительно славянской наружности. Все уставились на гостей, а двое — потрезвей или наоборот — потянулись за автоматическими винтовками.

— Не надо, — негромко сказал Олег, легонько качнув стволом револьвера и от души надеясь, что его не поймут. Но хангары оставили свои поползновения. Стало очень тихо, и Йерикка, удобно разместившись, заговорил небрежно:

— Можете не волноваться, мы пришли вас не убивать. Мне нужно, чтобы вы убирались вон из веси и сообщили Чубатову, что Йерикка Мечиславич из племени Рыси, братан Гоймира Лисковича, хочет с ним говорить и ждёт его в Панково. Ждать будет ровно сутки и надеется на честность офицера при встрече, — Йерикка поднялся на ноги и, холодно улыбаясь, осмотрел хангаров, застывших за столами: — Вот на этом и остановимся, — ровные голосом сказал он. Повернулся и бесшумно зашагал к дверям. Олег тоже поднялся, держа наган в руке и глядя на врагов внимательно и жёстко. Револьвер и почти приглашающий взгляд мальчишки действовали на всех достаточно отрезвляюще — ясно было, что у него не заржавеет влепить пулю в лоб любому, кто потянется за оружием.

Но кто-то что-то всё-таки пробормотал угрюмо. Пробормотал по-хангарски, Олег не понял и даже внимания не обратил… а вот Йерикка, уже шагавший через порог, обернулся. С улыбкой:

— Зачем же откладывать? — спросил он. — Я здесь и я готов сейчас выслушать всё, что вы собирались мне сказать потом. Ну?!

С последним словом он точно и быстро опустил руку на рукоять меча, плавным движением вытянув лезвие на вершок — не полированное, но с заточенными до нестерпимого лунного блеска кромками.

— Кто хочет мне что-нибудь сказать, грязь?! — чеканил Йерикка, похожий на волка, оскалившегося у входа в своё логово: — Кто может мне что-то сказать — с клинком против клинка — ну?!

Это «ну?!» походило на пощёчину. Но никто не спешил вставать. Хангаров было семеро… и, бросься они разом… но кому-то надо было бросаться первым. Йерикка засмеялся презрительным, холодным смехом — так бы смеялась статуя Ярилы, оживи она:

— У вас нет мужчин! Когда мои предки ходили походами в вашу землю, они не брали с собой воинов — с ними шли дети, которых нужно было научить владеть мечом, и старики, захотевшие поразмять кости! За спинами своих господ вы можете лаять громко, но лицом к лицу о воином — вы трусы и убойный скот!

Раздалось визгливое рычание, и из-за стола подскочил плотный, кривоногий усач. Усы его перевивала золотая нить, в руке сверкнула сабля — слабо изогнутая, длинная, с утяжелённым концом, чьё лезвие было тщательно отбито, но хранило следы многих ударов, принятых на него. Он что-то лаял в лицо Йеркке.

— Хорошо! — меч рыжего горца вылетел из ножен и наклонился от паха остриём в сторону хангара. — Но мне мало тебя одного! Так кто ещё хочет царапнуть меня — ну?!

Драться вдвоём — это, конечно, дело другое, поэтому второй желающий нашёлся сразу — рослый парнишка постарше славян. Рослый для хагнара, конечно, но уже кривоногий. Олег, не говоря ни слова, встал у косяка, держа револьвер наготове — так, чтобы видеть остальных во время драки.

— Обожаю убивать вас, — сообщил Йерикка, качая влево-вправо мечом. — Обожаю сносить ваши глупые, пустые головы, бархынкем хиррыг аггыз хангар, ха!

Он словно бы не замечал, что хангары расходятся — старший остался на месте, держа сабли перед грудью, а младший двигался вбок, держа саблю над плечом. А тот бросился именно усач, из самого что ни на есть неудобного положения… Впрочем, Олег не устал ничего понять — гулко вскрикнула сталь, выбитая сабля вонзилась в стену, молодой хангар ухнул и согнулся пополам от пинка в живот, Йерикка, подпрыгнув, добавил ему в плечо ногой, и тот задом свалил один из столов.

Олег весело захохотал. Йерикка тоже улыбался, стоя с мечом у ноги — в расслабленной, вялой позе.

Усатый вырвал из стены саблю. Ноздри его раздувались, глаза горели — он бросился на Йерикку, не дожидаясь приятеля.

Мальчишка изящным движением отбил саблю в сторону, одновременно поворачиваясь, и влепил хангару пинка. Тот выбежал в дверь — Олег еле успел посторониться, прокомментировав:

— Одиннадцатиметровый… Сидеть! — он поднял револьвер. — Ждите своей очереди.

Йерикка обижал молодого, как маленького ребёнка. Отбил саблю вниз, потом — вверх. выбивая её так, что она вошла в балку, а следом пнул хангара в живот, когда тот не нашёл ничего лучшего, как прыгнуть за оружием.

— Можешь ещё, — великодушно разрешил рыжий горец, — а то у меня давно лапы для ударов ногами не было… Й-ой! Вы вновь с нами?!

Это относилось ко второму — или первому, как считать — наёмнику, который ворвался в дверь, что-то завизжал и метнул в Йерикку табурет. Йерикка пригнулся, в притворном ужасе завопив:

— Мчится на нас Дубыня, выдирает деревья с корнями! Не бей меня! — молнией прянув вверх-вправо, он влепил хангару, ринувшемуся… мимо него, яблоком зажатой в кулаке рукояти в подбородок. Мелькнули ноги, раздался грохот упавшего тела. Такое Олег раньше видел только в голливудских фильмах,

— Считать? — подал он голос.

— Да они слабенькие, — отмахнулся Йерикка, снова вышибая этим движением саблю у молодого хангара. — Й-ой, извини, не заметил тебя… Ну, подбирай… так… иди, иди сюда… опс! Такова уж твоя Доля, — заключил он, когда сабля воткнулась в пол, а хангар схватился за вывернутую кисть.

Олег смеялся, а в душе был полон ожидания. Йерикка их убьёт. Не пожалеет, конечно. Играет, играет, как кот с мышками. Так расчётливо, что мышкам кажется: вот-вот — и спасены…

— Это даже не интересно, — заключил Йерикка. Он больше не улыбался, держа клинок лезвием на ладони — на уровне лица. Усатый тяжело возился на полу. Молодой дышал со всхлипами, бросая на славянина ненавидяще-испуганные взгляды. — Пора кончать… — рыжий горец дождался, пока оба возьмутся за оружие. — Это была Доля… — оба хангара бросились на него с отчаянными, безумными лицами. — А это уже — Рок, закончил он жёстко, глядя в глаза усатому, застывшему буквально вплотную к горцу. Хангар тихо захрипел и подался назад; Йерикка повернул клинок в его солнечном сплетении и спихнул с оружия ногой.

Олег пошарил взглядом и вдруг сообразил, что второй хангар лежит на полу без головы. Как и когда Йерикка успел ударить — Олег не заметил.

— Кто дальше? — Йерикка посмотрел на остальных хангаров, сидевших за столиками, словно статуи.

— И охота вам в такую жару такой фигнёй заниматься? — спросил Олег. — Пошли, Эрик, они теперь нескоро встанут…

— Да нет, теперь-то я хочу договорить, — ответил Йерикка. — По-моему, и они не всё сказали, но я готов выслушать… Ну, можете нападать втроём!

Хангары не двигались.

— Я предпочитаю убивать врагов, но резать скот я тоже умею, поэтому сражайтесь! — крикнул Йерикка. — Ну, трусы?! Иначе — клянусь Дажъбогом! — зарублю вас сидячих и безоружных!

Никто не двинулся с места. Йерикка, презрительно улыбаясь, вытер меч о край плаща и бросил оружие в ножны.

— Ладно, — сказал он, кривя губы, — живите, овцы. И передайте Чубатову, что я его жду. Здесь. Завтра. И пусть он вернёт Гоймира, иначе я начну искать и дорогой навалю горы трупов, причём не пожалею никого. Всё. Идите… овцы.

Хангары начали подниматься с непонятными лицами. Олег успел только понять это напряжение каким-то чутьём… и увернулся от брошенного кружки!

— Не стреляй! — крикнул Йерикка. — Овцы бросились на волков! — он перевернул стол, и сабля одного из хангаров с хрустом завязла, в столешнице. — А ну — стой, мужики! — Йерикка швырнул в двоих, бросившихся следом, скамью, перескочил через них… — А у нас так! — удар ногой в челюсть отправил ещё одного под иконы. — Когда друг гуляет… — Йерикка, перехватил ладонями лезвие сабли, завалил хангара, — …ему не мешай! Держи этого, Вольг, наружу!

В Олега полетел оглушённый хангар. Схватив его за ворот и ткнув револьвер в ухо, Олег крикнул:

— Их четверо! Справишься?!

— Наружу! — заорал Йерикка…

…Олег выволок по ступенькам икающего пленного, звезданул его в висок рукоятью нагана и повернулся — бежать обратно, но изо всех окон дома неожиданно, с лёгким хлопком выбив рамы, плеснуло пламя. — Эрик! — крикнул Олег, но не успел даже испугаться. Дверь настежь распахнулась, внутри пламени образовалась чёрная фигура, и Йерикка спустился по ступенькам. Он улыбался и был цел и невредим.

— Самогона до фига разлили, — сказал он. Олег задумчиво оглядел друга с головы до ног и сообщил:

— А я теперь знаю, на чём держатся все восточные единоборства. На том, что там нет тебя — и маленькие вертлявые люди наивно думают, что умеют драться…

…Ничего съедобного в сожжённой веси не осталось. У хангаров были, конечно, запасы, но они погибли в пламени самогонного пожара. Впрочем, чувство голода стало если и не родным, то вполне терпимым, и ребята устроились в одном из домов.

— Думаешь, придёт? — спросил Олег. Йерикка, сидевший за столом, нервно зевнул, передёрнул плечами и сказал:

— Или пришлёт вельбот. Так и так мы услышим.

— Не пойму всё-таки, как ты хочешь его уговорить отдать Гоймира.

— Не знаю, — честно ответил Йерикка. — Смотри! Снег…

…За окном в самом деле медленными, плавными, большими хлопьями падал на раскисшую землю чистый, белый снег. Он таял, едва соприкоснувшись с грязью, и земля оставалась чёрной и вздыбленной… но в воздухе тихо кружились тысячи невесомых белых снежинок, и при виде их весь мокрый чёрно-серо-зелёный мир войны казался чище и спокойнее…

…— Снег лапами мокрыми по щёкам нашлёпывал. Мчался по ветру, стоял у фонарей. Серый и жёлтый, насквозь промокший, Он в сумерках земли достичь хотел бы поскорей. Всю ночь ветер северный бросал снег по городу — Где-то вдоль улицы, а где-то поперёк. Сугробов охапками засыпав окраины, И лишь к рассвету позднему устал, изнемог. День настал белый и тихий, безветренный. Топорщатся голые деревья и кусты. На каждой травиночке, на веточке тоненькой Нагрузли подмёрзшие снежные пласты. Вокруг всё наполнилось пушистыми хрустами. С морозными скрипами качались провода. В хрустящей снежной тишине, в скрипучем безмолвии Порой так и кажется, что это — навсегда. Снежинками, хлопьями и мелкою крупкою Весь день небо щедрое нас осыпало вновь. Глаза не налюбуются их нежностью хрупкой.

Будто бы возникшей из сказочных снов… — Йерикка промолчал и задумчиво добавил: — Так наступила зима… Мама очень любила читать это стихотворение, когда падал первый снег. Никто бы не подумал, что отец купил её в агентстве… она столько знала и умела… Хай, матта прияс, ку твас арбас йесхатти ту ана васантас?! Йени хима хвалати, вартати ко вартанам — ку спэта васантас?! Ку твас арэма, ку твас аоста? На… на…

— Что это? — спросил Олег, вслушивавшийся в напевные слова. Йерикка закрыл глаза ладонью и глухо ответил:

— Я спрашиваю: мама, где твой мальчик будет искать тебя? Снег вокруг, снег пляшет в воздухе, далеко ушла весна, и ты вместе с ней, твои руки, твоё лицо — их нет, нет… Вот так в общих чертах.

Больше Олег не опрашивал. Он сидел и чувствовал, как мокнут глаза, и почему-то совсем не было стыдно, хотя Йерикка отнял руку от лица — его глаза тоже были мокрыми. «Мама, я вернусь, — отчаянно подумал Олег, — вернусь, я вернусь, ты только дождись меня?»

…Мальчики сидели у окна и молча смотрели, как падает снег. Они ждали вельбот… или человека.

Они ждали конца — и то, каким он будет, зависело от такой непрочной вещи, как человеческая честь.

* * *

В пятнадцати верстах к северу, в палаточном городке. Чубатов тоже смотрел на этот снег, шедший над его лагерем.

Ему было скверно. Час назад в гости к нему явился офицер-психолог бригады, принёс с собой две бутылки самогонки — и остался «посидеть». Чубатов выпил не больше стакана — за компанию. Но психолога это не смутило. Остальное он выжрал сам — и не упал, не уснул, скотина (хотя Чубатов очень надеялся, что этот крысеныш, выпускник особо патронированной данванами школы, свалится под стол и задрыхнет). Но тот упрямо сидел, нёс какую-то несусветную хрень, звонил во все лапти и по временам начинал мерзко икать. Чубатов видел, что психологу страшно. Прошлого психолога фоорда горных стрелков N19, чьё место занял крысёныш, шлёпнули два дня назад прямо возле палатки, надрезным охотничьим жаканом в затылок. Пуля прилетела со склона холма недалеко от лагеря — посланные туда стрелки обнаружили после долгих поисков обстоятельно оборудованную и идеально замаскированную лёжку. Психолог «отличился» при сожжении Каменного Увала, и Чубатов готов был поклясться — пуля прилетела «оттуда».

Но Авдотьев был хотя бы смелым человеком — не откажешь. И отличным стрелком. Нынешний же… Чубатов поморщился. Дело не в молодости. Обоим адъютантам Чубатова было по 18, но один из них вынес контуженного офицера на себе из того страшного ущелья, а второй, трижды раненый пулями горцев, всё-таки поднял месяц назад людей в атаку, заставив партизан отступать в лес… Психолог был трус. Он даже тщательно маскировал офицерские наплечники тщательно разложенным по плечам капюшоном. Можешь не стараться, яростно подумал Чубатов, стоя у затянутого плёнкой-светофильтром окошка, такое говнище, как ты, ни одна пуля не возьмёт. Убивают как раз тех, кто чего-либо стоит. На тебя враг не потратится… но, кажется, потрачусь я, если ты не заткнёшься!!!

— …крах их дикарского мира! И я счастлив, что участвую в этих эпохальных боях, которые решают судьбу последнего не приобщённого к великой цивилизация уголка нашего славянского мира!

«Ты участвуешь, — подумал Чубатов уже с насмешкой, — как же! В эпохальных боях, — офицеру стало гадко. — В эпохальных! Двести тысяч против двадцати с небольшим — горских охотников и лесовиков-землеробов! Эпохальные бои! Скажи кому понимающему — уссутся со смеху! Эпохальные…»

— …недостаточное влияние моральной подготовки. Идея! Солдаты должны воевать за идею! Только идею можно противопоставить врагу, живущему по законам каменного века. После нашей победы мы уничтожим эту заразу, не останавливаясь перед жестокостью, перед кровью…

Чубатов повернулся. Слушать разглагольствования о крови из уст этого гугнивца было смешно и противно. В палатке он воюет лихо. А к себе идти боится, потому что даже сейчас, пьяный, думает о снайпере, который сейчас лежит за камнем или сидит на дереве и ждёт. Просто первого попавшегося на глаза.

А психолог что-то всё нёс и нёс о великом будущем, о совместном процветании всех народов континента под справедливым, мудрым к разумным правлением данванов, о том, как вражеские полчища (от ещё, где же он их увидал — «полчища»?!) скоро поймут бесперспективность борьбы… и было всё это так же бесполезно и тошно, как прокисшая овсяная каша. Поэтому Чубатов прервал его на полуслове:

— А войну эту мы проиграем.

Психолог подавился оставшейся половинкой слова, выпучил глаза, будто перед ним возникла алкогольная галлюцинация. А Чубатов повторил даже с каким-то удовольствием:

— Проиграем.

— Ты… ты… чего? — глаза крысёныша забегали, Чубатов следил за ним со злорадством. — Ты чего… ты меня… проверяешь, что ли?!

— Да ты не зыркай по сторонам, данванов тут нет… Я тебе говорю, что думаю, ты так и прими… — Чубатов хотел добавить «и передай», но удержался.

— Да как же мы можем её проиграть? — психолог медленно приходил в себя.

— Ты лучше мне скажи, как мы её можем выиграть? — прямо спросил Чубатов. — За счёт чего мы её выиграем? 3а счёт техники? Так я тебе как офицер скажу — в этих местах не техникой воюют, а бойцами. А наши бойцы одного хотят — живыми домой добраться. Одними хобайнами воевать будем? И не трещи мне, что у них там, у горцев, беззаконие и дикость. Это у нас — дикость узаконенная. Они там у себя, если подонка видят, то вешают его, а не подводят под его действия психологическую базу для изучения. Если насильник объявляется — они ему хозяйство оборвут, и дело с концом, — скаламбурил Чубатов, — а не условное заключение дают. Если вор отыщется, они ему из племени дорожку покажут — и всё. А вместо законов у них, дураков, совесть. Поэтому и нет ни негодяев, ни насильников, ни воров. Дикая земля, понимаешь? Ты ж как сидел в своём Защеканске, так дальше школы нос и не высовывал, а я где только не был — и я тебе так скажу: если и осталось ещё на Мире места, где люди по-людски живут — так это вот в этих племенах. Ну, может ещё у анласов, да у лесовиков кое-где, куда мы ещё ручки шаловливые не протянули. И будь моя воля — я бы своих сына с женой из вашего цивилизованного рая в эту дикость переправил. Примут без проверки, потому что им Верья велит местью слабому гнушаться.

— Но эти горы — наша земля! — выкрикнул психолог.

— На хрена она тебе?! — рявкнул Чубатов, и крысеныша вжало в спинку кресла. — Ты ж на ней только срал и спал! Ты ж за всю жизнь ни финты не создал — ни ребёнка, ни хлеба, ни машины, ни идеи хоть какой — паршивенькой, но своей! А они — они на этой земле живут. Как люди живут, а не как звери о двух ногах, в каких мы превратились. Вот и бегать нам до снега за этими четами их, а потом будем сидеть на побережье, пока нас в воду не спихнут, или пока данванам не приспичит — они все эти горы с землёй сравняют, и вся недолга! И так и сяк мы тазиком накроемся. Им там, на своём Невзгляде, гордость под горло встала — непременно они хотят, чтоб горцы им поклонились в ножки и ключи от своих городов принесли, вот и гонят нас на убой. Только это им не хангары — это славяне, настоящие славяне, а не название! Так что во… — Чубатов сделал похабный жест, — …во им ключ, и пусть себе вставляют его в… А ты пошёл отсюда, сука! Вон! — Чубатов двинулся на крысеныша, но тот с неожиданной прытью вскочил и вылетел за полог.

Чубатов ещё раз остервенело выругался и пинками вышвырнул следом пустые бутылки. Хотел присесть, но услышал голос адъютанта:

— К вам хангар из Панкова!..

…Выкатившись «на улицу» психолог окинул взглядом окрестности. Со стороны взгляд мог показаться орлино-оценивающим, но двое мальчишек лет по 15, одетых в форму разведчиков-хобайнов, засмеялись, и один из них звонко и презрительно сказал:

— Слизняк.

— Это ты мне?! — грозно вскинулся психолог и услышал спокойный ответ:

— Тебе.

Второй — рыжий, как анласы — выпалил:

— Из-за таких, как ты, наши парни гибнут! Жопу свою подтереть сами не можете — а туда, с горцами воевать! Давай отсюда?

Психолог отвернулся, словно ничего не случилось, и зашагал к своей палатке. На ходу он убыстрялся и отчётливо гнул спину, пока не превратился в скоростной крючок.

— Нажалуется, — с отвращением сказал рыжий.

— Плюнь, — посоветовал друг. — Заботы-то… пошли, сейчас вельбот будет.

…Высоко на склоне поросшего соснами холма, в замаскированной папоротником расщелине камня, лежал совершенно неподвижно одетый в бесформенное многоцветье маскхалата мальчишка. Чуть сощурившись, он наблюдал за лагерем стрелков так внимательно, словно мог различать без бинокля всё, происходящее в версте от него.

Собственно, так оно и было.

Его не очень интересовали частности вроде партизанской войны горских славян и местных лесовиков. Это был лишь кусочек мозаики, которую надо собрать.

ЕГО война началась ещё до Взмятения. И не закончится, даже если погибнут все горцы.

* * *

Йерикка проснулся практически в тот момент, когда Олег увидел хангаров.

Вчетвером они выехали на околицу… на то, что было околицей Панкова. И остановились.

— Проснись… — начал Олег, но обнаружил, что Йерикка уже стоит у окна рядом. — Прокол?

— Непохоже… — Йерикка даже не взял пулемёт.

Один из хангаров спешился, бросил длинные, украшенные перьями и бляшками поводья соседу и, переваливаясь, зашагал по грязи мимо пепелищ. Пройдя шагов сто, он остановился и не очень уверенно прокричал:

— Сюбатыв! Мы от Сюбатыв!

— Эрик, не ходи, — предостерегающе сказал Олег, но рыжий горец повёл плечом с истинно княжеским достоинством и вышел. Олег мысленно плюнул и, подхватив снайперку, прицелился в троих на околице. Если начнут стрелять — он их снимет за пару секунд. Но вот о четвёртом Йерикке придётся заботиться самому: — Да что ж он его закрыл?!

Йерикка в самом деле совершенно спокойно, закрыв при этом директрису, как выражаются военные. Вот подошёл к хангару вплотную… О чём-то говорят. Точно. Йерикка, кажется, кивнул. Идёт обратно, а хангар — к своим! Олег, весь в поту, держал цель на риске прицела. И не опускал винтовку, пока хангары не скрылись из вида.

Йерикка вошёл радостный.

— Как ты там говоришь? Йоу! Договорились о встрече. Завтра, — он плюхнулся на скамью, — ну а где — я найду, я это место знаю. Тут рядом.

— Ты найдёшь? — Олег поставил винтовку рядом. — Что это значит? Ты меня не берёшь?

Йерикка смутился:

— Понимаешь, мы договорились встретиться один на один, и…

— И ты поверил его слову!? — Олег покрутил пальцем у виска. — Можешь разорваться пополам, но я иду с тобой.

— Вольг….

— Я иду с тобой.

…Снег перестал, но было холодно. Непонятно, почему всё ещё тёк ручей, почему лёд не сковал его. Кутаясь в плащи, мальчишки ждали, сидя на холодных камнях, и Олег думал, что жилет Бранки его греет. Правда — греет…

— Уходил бы ты, — тихо сказал Йерикка. Он сидел, поставив меч между ног и утвердив подбородок на ладонях, скрещённых поверх яблока. Олег прислонился спиной к камню, сунул руки под мышки и помотал головой:

— А если он не один придёт?

Йерикка медленно улыбнулся:

— Значит, я ничего не понимаю в людях. Тогда мне всё равно лучше умереть. А он может неправильно понять…

— Ты так увечен в этом Чубатове? — Олег не хотел шевелиться, уж очень было холодно, и он задумчиво рассматривал облачка пара, взрывавшиеся изо рта. — Сам подумай, за что ему нас любить? Вспомнил бы лучше, как мы жгли его колонну. И что он нам обещал!

— Он похож на нас, — тихо сказал Йерикка, — он хочет победить честно. Я уверен, что он не обманет.

— Я всё-таки останусь, — упрямо сказал Олег. И Йерикка больше не возражал — устроился удобнее и перевёл взгляд на медленное течение ручья, на туман, текущий над каменистыми осыпями, среди кустиков вереска…

— Ты часто думаешь о Бранке? — вдруг спросил он, не поворачиваясь.

— Нет, — тихо ответил Олег. — Стараюсь реже. Это всё равно, что мучить самого себя…

— Да… — словно о чём-то своём, откликнулся Йерикка.

— Ты мечтаешь вернуться? — в свою очередь спросил Олег.

Йерикка повернулся наконец. Поднял плечи — то ли пожимая ими, то ли ёжась от сырого холода.

— Я не верю, что мы вернёмся. Вернее… запрещаю себе верить.

Олег привык к тому, что Йерикка может сказать весьма интересную вещь — такую, что останется только взяться за подбородок и промычать: «Да-а…» Поэтому лишь коротко попросил:

— Поясни.

— Да тут всё ясно… Когда я думаю о возвращении, я начинаю беречь себя. Мы же должны идти в каждый бой так, словно он — последний, Вольг. Понимаешь — последний! Бой, в котором не жалеют ни себя, ни врагов… Нас слишком мало, чтобы победить по-другому. Поэтому, — заключил Йерикка, — я для самого себя давно уже мёртв. Тебе не страшно говорить с трупом, Вольг?

— Напугал, — тихо фыркнул Олег и после короткого молчания добавил: — До смерти. Лучше окажи мне, учёный человек из большой яранги — неужели после всего этого мы снова будем восхищаться войной и военными подвигами?

— А ты как думаешь? — вопросом ответил Йерикка.

— Я? — уточнил Олег.

— Ты, ты, — с лёгкой насмешкой подтвердил Йерикка.

— Если бы я знал ответ — я бы не спрашивал.

— Й-ой, какая наглая, неприкрытая фаллософия! — в притворном ужасе и очень тихо возопил Йерикка — Ладно, слушай… Дед во время восстания был знаком — не очень коротко, но был — со Стариновым[17].

— Что, с тем самым?! — в священном ужасе выдохнул Олег, вспомнив рассказы Игоря Степановича. — Он тут был?!

— Бывал, — как ни в чём не бывало, подтвердил Йерикка, в очередной раз потрясая Олега той простотой, с которой он говорил о пребывании на Мире людей, хорошо известных в самых различных кругах Земли и, казалось, никогда её не покидавших. — Сидели они вместе в развалинах одного дома — ну, там, южнее. Дождь лил, под ногами грязь, капает за шиворот… короче, знакомая картинка. Илья Григорьевич бухтит: «Ну вот, голос сорвал на хрен, простыл в этой сырости. И что за жизнь — грязища, сверху льёт, да ещё стреляют… Ну что я, не навоевался, что ли? Да и какой из меня сейчас вояка, мне уже за шестой десяток, спина болит, насморк, голос сорвал, а всё лезу куда-то! Чего мне надо?! Сидел бы дома, и дело с концом, у меня же не китель — иконостас, и пенсия, и уважение… А я всё тут торчу, бойца из себя корчу. Мне что — больше всех надо?! Брошу всё к чертям, домой надо, до…» Тут ракета, сигнал к атаке — бамп! Дед оглянуться не успел — а Ильи Григорьевича рядом уже нет, и только откуда-то спереди: «У-р-р-а-а-а…» — удаляется.

Олег тихо хихикнул. Потом признал:

— Может, и так.

— Забудем, — уже не весело, а спокойно-задумчиво сказал Йерикка. — К счастью… или к сожалению, но забудем и боль, и холод, и дожди, и голод, и ужас, и кровь, и страдания. Только одного никогда не забыть — наших погибших. Они навсегда с нами, они навсегда дружина племени… Будем помнить, пока существуем.

— Эту войну мы выиграем, а… — Олег умолк, обдумывая, как говорить дальше, но Йерикка легко догадался, что он хочет сказать:

— А что будет дальше — я не знаю, — ответил он. — У нас нет будущего. Рано или поздно нас подомнут, и анласов подомнут… или уничтожат. Данваны могут позволить себе ждать. Если бы боги помогли нам, как некогда, нашим предкам — найти Радужную Дорогу…

— Что найти? — насторожился Олег.

— Путь, — коротко ответил Йерикка. Помолчал и всё же добавил — То место, через которое люди уходили с Мира и приходили на Мир. Он где-то есть. Никто не помнит — где, хотя его уже много лет стараются найти и одиночки-романтики, и данваны, и мы.

— Мы — это кто? — быстро спросил Олег.

— Мы — это мы, — отозвался Йерикка. — Тогда, можно было бы попробовать начать с чистого листа. А здесь нас ждёт гибель.

вернуться

17

Илья Григорьевич Старинов (1900–2000 г.г.), полковник в отставке, кандидат технических наук, профессор, кавалер 11 орденов, участник Гражданских войн в России и Испании, Советско-финской и Великой Отечественной, прославленный диверсант и наставник тысяч партизан, минёров и диверсантов.

Они снова умолкли, слушая, как шепчет еле слышно туман, оседая на камешках осыпей и веточках вереска. Это было похоже на еле-еле слышные голоса, в которые трудно не вслушиваться — казалось, в этом шёпоте, в этих голосах, есть слова, неясные и загадочные, то ли зовущие, то ли предупреждающие о чём-то… Олег невольно напрягал слух, пытаясь понять, пока Йерикка не сказал ему мягко:

— Не слушай голос тумана.

— Что? — очнулся Олег. — Почему?

— Можно потерять себя, — пояснил Йерикка.

Олег кивнул. И сказал с неожиданной даже для самого себя тоской:

— Я вот думаю — за что мне Бранка? Я самый обычный… А вдруг всё это ошибка?..

Йерикка вдруг встал и, взяв Олега за плечо, легко оторвал от камня, вздёрнув на ноги. Заглянул в глаза:

— Не смей так даже думать! Не смей, понял?! Тебе в самом деле досталось счастье… больше того, ты его отбил себе, ты заплатил за него кровью! Так оставайся достоин его! Ты не имеешь права думать о плохом! Понял?!. — с силой спросил он. — Может быть, любовь — это последнее, что позволяет тебе оставаться живым человеком!

Он разжал пальцы. Олег, удивлённо глядя на друга, ответил:

— Я не знаю, Эрик, есть ли для любви место здесь…

— Если человек любит — его любви найдётся место и в аду… — Йерикка прислонился к камню спиной.

Олег не знал, что ответить на это. Раньше у него нашлись бы слова. Раньше… раньше он вообще умел думать о многих вещах, не только о войне. Это было давно. Или вообще не было, или умел это кто-то другой, похороненный в горах.

Что он получил взамен потерянного?

Олег не сразу понял, что Йерикка читает стихи…

— Знаешь ли ты, как память В эти часы остра? Стиснутые лесами — Парни сидят у костра. Кто-то сидит притихший. Кто-то поверх голов Смотрит на звёзды выше Глухонемых стволов. Стачивая усталость, Где-то на грани сна, Плакала и металась Тоненькая струна. Пела она всё шире, Чистая, словно снег… Где-то в огромном мире Твой приглушённый смех. Тёплого лета вечер — Нежная голубизна. Милая и беспечная, Выгляни из окна! В небе поймай глазами Блик моего костра. Знаешь ли ты, как память В эти часы остра?

— Эрик, и всё-таки ты пишешь стихи! — не выдержал Олег.

— Я не пишу стихов, — терпеливо ответил Йерикка. — Это Звенислав Гордятич. И те, про зиму, которые я читал в прошлый раз.

— Кто он был? — поинтересовался Олег. — Ты так часто про него говоришь.

— Он был горожанин из столицы. Воевал во время восстания и писал стихи, песни, повести… Это у него был друг с Земли. Некоторые говорят, что Звенислав и сам не раз посещал Землю. Потом, когда восстание подавили, жил в городах. Его запрещали, он всё равно печатался… На него несколько раз нападали «хулиганствующие элементы». И в конце концов — застрелили при ограблении магазина. Обычное дело, Вольг… У меня есть его книги. А эти стихи — из сборника «Правда цвета свинца». Воины часто пишут стихи. Вот и твой дед писал. Он бы гордился тобой.

— Да, — коротко ответил Олег. Йерикка. взглянул в